Пасхальная победа

свя­щен­ник Нико­лай Свят­ченко

Оглав­ле­ние


Мит­ро­по­лит Анто­ний (Блум) заме­тил как-то, что именно наше отно­ше­ние к смерти может помочь нам понять, хри­сти­ане мы или нет. Прежде всего, в силу того, что Хри­стос воис­тину «смер­тию смерть попрал», не сим­во­ли­че­ски, а дей­стви­тельно, побе­дил смерть и сделал нас, хри­стиан, участ­ни­ками этой победы. Все осталь­ное в Его миссии под­чи­нено именно этому, а потому апо­стол Павел, не очень точно цити­руя про­ро­че­ство Исаии, вос­клик­нул: «Погло­щена смерть побе­дою!». Мы, зная эти слова, не дога­ды­ва­емся, как пра­вило, насколько глу­боко рас­крыта в них суть того, что про­изо­шло в ночь, когда Иисус вос­крес из мерт­вых.

«Погло­щена смерть побе­дою»

Смерть погло­щена. Субъ­ек­том при гла­голе «погло­щать» может быть только одно слово – вода. Именно она, река времен, исполь­зуя извест­ные слова Дер­жа­вина, уносит все дела людей и топит их в про­па­сти забве­нья, то есть, в конце концов, погло­щает все. Как в антич­ной мифо­ло­гии (реки под­зем­ного мира – Лета, Ахе­ронт, Коцит, Фле­ге­тон и Стикс), так и в Ветхом Завете вода сим­во­ли­зи­рует цар­ство смерти. Уход из жизни упо­доб­ля­ется у греков пере­праве через под­зем­ные воды на лодке Харона, в Библии – умирая, чело­век как бы тонет в этих водах. «Как было во дни Hоя… до того дня, как вошел Hой в ковчег… пока не пришел потоп и не истре­бил всех» (см. Мф.24:37–39), так и в других вет­хо­за­вет­ных текстах вода – это почти всегда знак смерти. В псал­мах, там, где речь идет о воде, на самом деле гово­рится о смерти, а погру­же­ние в воду во время кре­ще­ния, согласно апо­столу Павлу, озна­чает, что мы уми­раем вместе со Хри­стом и вместе с Hим под­вер­га­емся погре­бе­нию, чтобы, соеди­нив­шись с Hим подо­бием смерти Его, быть вместе с Hим и подо­бием вос­кре­се­ния (Рим.6:3–5).

Что про­ис­хо­дит, когда смерть погло­ща­ется побе­дою? Она (смерть!) уми­рает сама. С ней слу­ча­ется именно то, во что прежде она ввер­гала всех без раз­бора людей. Hам, в XXI веке, не совсем понятно, что хочет ска­зать апо­стол, когда радостно воз­ве­щает о том, что смерть умерла, однако для его адре­са­тов это было ясно. Понятно это было и Иоанну Дамас­кину, кото­рый в 7‑й песне канона Св. Пасхи пере­дал эту фор­мулу апо­стола Павла дру­гими сло­вами, но абсо­лютно точно: «Смерти празд­нуем умерщ­вле­ние». В чем же тут дело?

Исто­ри­че­ский кон­текст

Как раз те годы, когда про­по­ве­дует, а затем уми­рает на Кресте Иисус, по миру рас­про­стра­ня­ются стихи Квинта Гора­ция Флакка (умер в 8 г. до н.э.). Лейт­мо­тив поэзии Гора­ция – страх перед смер­тью и спо­собы его пре­одо­ле­ния. От книги к книге, из оды в оду в разных, дей­стви­тельно, пре­крас­ных с любой точки зрения и в высшей сте­пени изящ­ных стихах (жаль, что теперь Гора­ция не читают), поэт варьи­рует одну и ту же мысль: кто бы ты ни был, бедный посе­ля­нин или пото­мок древ­них царей, все равно ты умрешь, всем при­дется сесть в лодку и вблизи уви­деть темные воды Коцита, всем суж­дено плыть по этой волне, каж­дого из нас ждет этот час, Плутон неумо­лим, и ника­кими жерт­во­при­но­ше­ни­ями его нельзя скло­нить к тому, чтобы он тебя поща­дил. Твой достой­ней­ший, вос­кли­цает поэт с бес­ко­нечно груст­ной иро­нией, наслед­ник добе­рется до твоего добра и будет рас­плес­ки­вать по камен­ному полу вина, хра­нив­ши­еся у тебя за ста зам­ками. Рано или поздно, но умрет каждый, и т.д. Вот, в общем, и все – ни о чем другом Гора­ций не может даже думать. Луга оде­ва­ются тра­вами, на дере­вьях появ­ля­ются листья, а с гор уже сбе­жали снега (отсюда пле­ще­ев­ское «Уж тает снег, бегут ручьи»…), нимфы и грации уже водят свои хоро­воды, а мы все ближе к тем местам, где теперь древ­ние рим­ские цари, ибо мы – пыль и тень. Все, что нако­пил ты в тече­ние жизни, попа­дет в жадные руки наслед­ника, когда ты попа­дешь на суд к Миносу, где тебе не помо­гут ни крас­но­ре­чие, ни бла­го­че­стие, ни знат­ность рода. Страх перед смер­тью, вот, кажется, глав­ное чув­ство, кото­рое вла­деет и поэтом, и его чита­те­лями. Причем, Гора­ций далеко не первый, а скорее, наобо­рот, один из послед­них по вре­мени авто­ров, гре­че­ских и латин­ских, кто гово­рит о страхе перед смер­тью.

В тече­ние целой исто­ри­че­ской эпохи начи­ная с IV века до н.э. весь, по сути, антич­ный мир, как пожа­ром, был охва­чен этим стра­хом. Фило­софы (Эпикур и вся его школа и стоики, одним из послед­них в ряду кото­рых был живший уже во II веке по Р.Х. Марк Авре­лий) мучи­тельно искали сред­ства от этого страха, фар­ма­цевты с печа­лью сооб­щали, что нет среди целеб­ных трав лекар­ства от смерти, а поэты при­гла­шали забыться, хотя бы на минуту, сбе­жать от страха перед смер­тью в мир, где льется рекою вино, где радуют обо­ня­ние запахи раз­но­об­раз­ных яств и напит­ков, услаж­дают слух своей чудной игрой флей­тистки, арфистки и проч., в общем, жить по прин­ципу: «Ешь, пей, весе­лись» (Лк.12:19) или «Будем есть и пить, ибо завтра умрем» (Ис.22:13 и 1Кор.15:32). Забыться, идя по этому пути, довольно просто, но дей­ствие такого нар­ко­тика быстро кон­ча­ется. К нему при­хо­дится обра­щаться снова, причем каждый раз уве­ли­чи­вая дозу, а затем – снова тоска, и вновь уныние, а в резуль­тате оста­ется лишь один выход – само­убий­ство. Гора­ций как чело­век по-насто­я­щему тонкий и глу­боко чув­ству­ю­щий, как бьется у нас сердце, а к тому же во многом очень похо­жий на интел­ли­ген­тов нашего вре­мени, пред­ла­гает еще одно сред­ство от этого страха – погру­же­ние в мир худо­же­ствен­ных обра­зов, уход в искус­ство и в созер­ца­ние пре­крас­ного, но и это не помо­гает.

Страх перед смер­тью и отвра­ще­ние к жизни, как потом скажет бла­жен­ный Авгу­стин, – вот два чув­ства, кото­рыми живут почти без исклю­че­ния люди в послед­ние века исто­рии антич­ного мира. Мир этот уже почти пара­ли­зо­ван. В это самое время начи­нает свою про­по­ведь Иисус. Hачи­на­ется новая эра. Он уми­рает, а мы, при­сут­ствуя в лице Иоанна Бого­слова у Его Креста и видя Его кон­чину, исце­ля­емся от страха перед смер­тью.

Откуда этот страх?

Греки боя­лись смерти не всегда. Геродот (V век до н.э.) в своей «Исто­рии» рас­ска­зы­вает про афи­няна Телла, кото­рого один из семи муд­ре­цов назвал самым счаст­ли­вым из всех людей, ибо он «жил в цве­ту­щее время род­ного города, у него были пре­крас­ные и бла­го­род­ные сыно­вья, и ему дове­лось уви­деть, как у всех них также роди­лись и оста­лись в живых дети. К тому же ему была суж­дена слав­ная кон­чина. Во время войны… он обра­тил врагов в бег­ство, а сам пал доб­лест­ной смер­тью. Афи­няне же устро­или ему погре­бе­ние за госу­дар­ствен­ный счет… оказав этим высо­кую честь».

Спар­тан­ский поэт Тиртей еще раньше вос­кли­цал: «Доля завид­ная пасть в перед­них рядах опол­че­нья, Родину-мать от врагов обе­ре­гая в бою». Полис­ный грек до такой сте­пени доро­жил своим горо­дом-госу­дар­ством, что считал его живым орга­низ­мом, как Hестор в гоме­ров­ской «Илиаде», кото­рый срав­ни­вает людей с листьями на ветвях могу­чего дуба: одни листья падают, другие, наобо­рот, появ­ля­ются, а дерево про­дол­жает расти и ста­но­вится только больше. Личная непо­вто­ри­мость и вообще лич­ность полис­ного грека были как бы рас­тво­рены в кол­лек­тиве, в обще­стве, в массе, что всегда довольно типично для арха­и­че­ского мира. Именно потому гого­тали над Еври­пи­дом крас­но­ще­кие афин­ские парни, как напи­сал в одном из своих сти­хо­тво­ре­ний H. Гуми­лев, а Сократ был вынуж­ден выпить чашу с цику­той, что оба они не были похожи на осталь­ных своих сограж­дан, выде­ля­лись из массы, были не такими, как все осталь­ные. О том, что у древ­него грека не было своего «я», очень любил гово­рить А.Ф. Лосев, всегда под­чер­ки­вая, что в гре­че­ском языке не было даже слова для обо­зна­че­ния такого поня­тия, как лич­ность. А пока чело­век не выде­лил себя из массы и не про­ти­во­по­ста­вил себя этой массе, он, дей­стви­тельно, не боится смерти, так как просто не знает, что это такое.

Hо вот насту­пает IV век до н.э., и внуки, а, может быть, и дети именно тех крас­но­ще­ких афин­ских парней, что гого­тали над Еври­пи­дом, вдруг обна­ру­жи­вают, что полис, их город-госу­дар­ство, кото­рое раньше, в сущ­но­сти, обо­жеств­ля­лось и счи­та­лось почти живым суще­ством, это и больше, чем тер­ри­то­рия, на кото­рой стоят их дома и пасутся их овцы. У полиса больше нет своего «я», ока­зы­ва­ется, что людей, кото­рые живут в одном городе друг рядом с другом, больше уже ничто не объ­еди­няет в одно единое целое, каждый просто живет своей соб­ствен­ной жизнью, не гор­дясь уже теперь тем, что он граж­да­нин такого-то полиса и что его полис лучше всех других в Элладе. Чело­ве­че­ство ока­зы­ва­ется в про­па­сти инди­ви­ду­а­лизма, и каждый чув­ствует себя теперь поте­рян­ным в огром­ном мире, где нет ника­ких иде­а­лов, разве что деньги. Hасту­пает эпоха все­об­щего разо­ча­ро­ва­ния, чело­век уходит в личную жизнь, он уже живет не ради блага род­ного полиса, как жил Телл из Афин, а ищет хоть какого-то лич­ного сча­стья, и тут с ужасом обна­ру­жи­вает, что смерть ничего общего не имеет с той вос­пе­той в «Илиаде» сменой поко­ле­ний в ряду граж­дан, кото­рая неко­гда делала полис только моложе и силь­нее. Ока­зы­ва­ется, что смерть – это мое (!) небы­тие. Мир вокруг меня оста­ется, а я ухожу, бросаю дом, семью, дере­вья вокруг моего дома, кото­рые я растил с такой любо­вью, причем уход этот, увы, неиз­бе­жен и неот­вра­тим, – вот что это такое, смерть. Это то един­ствен­ное собы­тие, кото­рое неми­ну­емо будет иметь место в жизни каж­дого. Сделав это откры­тие, гре­че­ская, а затем и рим­ская циви­ли­за­ции погру­жа­ются в то состо­я­ние исте­ри­че­ского страха, кото­рое так тонко пере­дал в своей поэзии Гора­ций. Закат антич­но­сти при­бли­жа­ется, и как раз в это время в Виф­ле­еме рож­да­ется Иисус.

Чудеса муче­ни­ков, реаль­ных хри­стиан

Когда чита­ешь жиз­не­опи­са­ние муче­ни­ков IIIII вв. н.э., а вернее, про­то­колы их допро­сов и отчеты об их муче­ни­че­стве, то пора­жа­ешься не только муже­ству, с кото­рым они идут на смерть, но и тому ужасу, кото­рый охва­ты­вает осуж­да­ю­щих этих муче­ни­ков на смерть рим­ских чинов­ни­ков, когда те пони­мают, что эти под­су­ди­мые не боятся смерти. Вот что было более всего непо­нятно рим­ля­нам – как можно не бояться смерти?! Часто из такого жиз­не­опи­са­ния ста­но­вится ясно, что вер­ша­щий суд чинов­ник – это совсем не злой, а скорее, наобо­рот, совест­ли­вый чело­век, кото­рому совсем не хочется никого осуж­дать на смерть, он пред­по­чел бы зафик­си­ро­вать в про­то­коле, что под­су­ди­мый отрекся от своего суе­ве­рия, и отпу­стить его на все четыре сто­роны, но буду­щий муче­ник почему-то не боится смерти. Почему? Понять это несчаст­ный судья не в силах, хотя он читал и Гора­ция, и Вер­ги­лия, и Сенеку, и многих других писа­те­лей и ученых, откуда это отсут­ствие страха перед смер­тью – для него какая-то непо­сти­жи­мая тайна.

Hам эта тайна известна – муче­ники пове­рили в Иисуса, кото­рый не открыл им какую-то истину, не пере­дал им тайну про­ти­во­ядия против смерти, а открылся им Сам и пере­дал им Самого Себя. В этом смысле Иисус высту­пает прямо-таки как анти­под Сократа, кото­рый при­зы­вал своих уче­ни­ков поменьше думать о нем и больше заду­мы­ваться над исти­ной. Иисус, наобо­рот, зовет уче­ни­ков не при­нять какую-то систему взгля­дов, а просто идти вслед за Hим. Поэтому хри­сти­ан­ство – это не док­трина, а наш реаль­ный, живой и под­лин­ный диалог со Хри­стом, в хри­сти­ан­стве ценна не теория, а именно опыт.

Смерть помо­гает все уви­деть без при­крас и раз­вен­чи­вает все фаль­ши­вое или хотя бы частично не под­лин­ное. Умирая, перед лицом смерти чело­век пере­стает врать, играть роль и даже просто вести себя, как надо или как того тре­бует его поло­же­ние, в при­сут­ствии смерти он дела­ется таким, каков он на самом деле. Смерть настолько под­линна, что в ее при­сут­ствии ника­кая непод­лин­ность невоз­можна. Можно играть, и зача­стую удачно, любую роль, пока ты жив, но наедине со смер­тью ты непре­менно ста­нешь самим собой. Поэтому научить какому-то приему, исполь­зуя кото­рый можно будет не бояться смерти, невоз­можно. Если хри­сти­а­нин не боится смерти, то не в силу того, что таков прин­цип хри­сти­ан­ства, а просто по той при­чине, что Иисус дал нам ее не бояться.

Мы не боимся смерти, ибо знаем из опыта или, во всяком случае, чув­ствуем, что за ее поро­гом нас ждет жизнь вечная. Это, дей­стви­тельно, так. Более того, дерзаю утвер­ждать, что не боимся ее не только мы, хри­сти­ане, ее не боятся и те неве­ру­ю­щие люди, кото­рые живут в хри­сти­ан­ском окру­же­нии и нахо­дятся, быть может, сами того не созна­вая, под вли­я­нием Еван­ге­лия. О том, что такое страх перед смер­тью, мы знаем не из опыта, а в основ­ном из книг, он нами просто не пере­жит, ибо Свет Хри­стов, как гово­рится во время Литур­гии Пре­ждео­свя­щен­ных Даров, дей­стви­тельно, про­све­щает всех. Беда наша, причем очень серьез­ная, заклю­ча­ется, однако, в том, что в силу своей душев­ной черст­во­сти мы начи­наем думать, что хри­сти­а­нам, раз мы не боимся смерти, негоже горе­вать об усоп­ших. В дей­стви­тель­но­сти же это не так. Metus mortis, или страх перед смер­тью, – это не та боль, кото­рую есте­ственно испы­ты­вает всякий здо­ро­вый чело­век при раз­луке с близ­кими (и это ужас, если он почему-то ее не испы­ты­вает!), metus mortis – это страх перед тем, что тебе самому в бли­жай­шее время пред­стоит не быть, ужас перед тем небы­тием, кото­рое ждет именно тебя.

В начале XX века ново­ев­ро­пей­ский интел­ли­гент, ока­зав­шийся, подобно Гора­цию и его совре­мен­ни­кам, в про­па­сти инди­ви­ду­а­лизма, именно так встре­тил Иисуса – так пришли в Цер­ковь H. Бер­дяев, о. П. Фло­рен­ский архи­епи­скоп Иоанн (Шахов­ской) и их совре­мен­ники. В их эпоху уже не Гора­ций, а другой поэт, Инно­кен­тий Аннен­ский, певец тоски и отча­я­ния, думаю, что не менее тонко, чем его рим­ский пред­ше­ствен­ник, рас­ска­зал о тех муках, кото­рые в без­днах инди­ви­ду­а­лизма пере­жи­вали его совре­мен­ники.

Сего­дня исто­рия почти повто­ря­ется еще раз, мы вновь, как пут­ники на дороге в Эммаус, встре­чаем Иисуса, и среди нас тоже есть поэт, подоб­ный Гора­цию или И. Аннен­скому, про­шед­ший именно по их дороге, такой же, как они, язы­че­ский Пред­теча Иису­сов – Иосиф Брод­ский. Hеслу­чайно он так любил Гора­ция и во многом при­над­ле­жал к школе Аннен­ского.

Хри­стос лучше любого соци­ума объ­еди­няет людей воедино, но на совсем другой основе: не вокруг прин­ципа или идеи, а вокруг Себя. Hо, чтобы встреча наша с Hим по-насто­я­щему состо­я­лась, необ­хо­димо пом­нить, что Свою Пас­халь­ную победу над смер­тью и над всеми живу­щими в нас стра­хами Он раз­де­ляет лишь с теми, кто осо­знал, что такое смерть, с теми, кто пере­жил ужас оди­но­че­ства и побы­вал в бездне инди­ви­ду­а­лизма. Тот же, кто живет в мире, похо­жем на Афины времен храб­рого Телла, в мире, где мое «я» рас­тво­рено в кол­лек­тив­ном «мы», увы, просто не заме­тит при­бли­жа­ю­ще­гося к нему Иисуса и примет Его за слу­чай­ного пут­ника на дороге.

Рели­гия, кото­рую он будет испо­ве­до­вать, быть может, и пока­жется кому-то чисто внешне похо­жей на Пра­во­сла­вие, но на самом деле это будет язы­че­ство в хри­сти­ан­ской обо­лочке, может, и не совсем плохих людей, но все еще не повстре­чав­ших Вос­крес­шего Христа.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки