«Первое чудо». Беседы о браке и семье — протоиерей Андрей Ткачев<br><span class="bg_bpub_book_author">Протоиерей Андрей Ткачев</span>

«Первое чудо». Беседы о браке и семье — протоиерей Андрей Ткачев
Протоиерей Андрей Ткачев

(2 голоса5.0 из 5)

По бла­го­сло­ве­нию Бла­жен­ней­ше­го Мит­ро­по­ли­та Киев­ско­го и всея Укра­и­ны Владимира

Предисловие

Это пред­чув­ствие небы­ва­ло­го сча­стья, избы­ток сил и жела­ние обнять всю все­лен­ную. Это кук­ла на капо­те «Вол­ги» или цвет­ные лен­ты на арен­до­ван­ном лиму­зине, улыб­ки дру­зей, заез­жен­ные тосты и кон­вер­ты в подарок.

Это пер­вые быто­вые слож­но­сти, о кото­рые рис­ку­ет раз­бить­ся любов­ная лод­ка, это слож­ная при­тир­ка людей, пре­вра­тив­ших­ся в «тещ», «зятьев» и «неве­сток».

Это пер­вая тяжесть под серд­цем, пер­вая тош­но­та и пер­вый плод чрева.

Семей­ная жизнь. Это сгу­сток свя­щен­ных про­блем, кото­рые труд­но решать и от кото­рых невоз­мож­но укрыться.

Нет боль­шей тай­ны, чем жизнь семей­ная. И под покро­вом этой тай­ны, слов­но в ноч­ном кро­ва­вом бою, спле­лись в борь­бе гре­хи и доб­ро­де­те­ли. Весь нрав­ствен­ный кли­мат в мире напря­мую зави­сит от того, насколь­ко силь­ны отцы, насколь­ко вер­ны жены, насколь­ко сдер­жа­ны бла­го­ра­зум­ной стро­го­стью дети, насколь­ко оку­та­ны забо­той старики.

На темы, свя­зан­ные с семьей, труд­но гово­рить и о них нель­зя мол­чать. Нель­зя, пото­му что вывет­ри­ва­ние из семей­ной жиз­ни доб­ро­де­те­лей ведет к уми­ра­нию семьи как тако­вой. А уми­ра­ние семьи уже роди­ло и еще родит такие болез­ни, для лече­ния кото­рых у чело­ве­че­ства нет лекарства.

Тема без­дон­на и труд необ­хо­дим. То, что не полу­чи­лось у нас, успеш­но про­дол­жат дру­гие. Мы попро­сту ныря­ем в море, не дер­зая на то, что­бы его выпить.

Итак, мы гово­рим о семье.

Первое чудо

Имя Хри­ста и Его образ неот­де­ли­мы от совер­шен­ных Им чудес. Одно лишь то, что опи­са­но в Еван­ге­лии, пора­жа­ет вооб­ра­же­ние. А ведь это лишь малая часть от цело­го, и если бы писать о том подроб­но, то, думаю, и само­му миру не вме­стить бы напи­сан­ных книг (Ин. 21:25).

Спа­си­тель про­яв­ля­ет Свою власть над сти­хи­я­ми и веще­ством, над миром духов, над болез­ня­ми и смер­тью. Умол­ка­ет ветер, умно­жа­ет­ся хлеб, отбе­га­ют демо­ны, отсту­па­ют болез­ни, ослаб­ля­ет хват­ку смерть. Но все эти чуде­са похо­жи на воен­ные дей­ствия. В тону­щей лод­ке ‒ страх, у слу­ша­ю­ще­го поуче­ния наро­да ‒ голод, сре­ди погре­баль­ной про­цес­сии ‒ плач, сре­ди боль­ных ‒ стра­да­ние и таю­щая надеж­да. Сама жизнь, само пре­бы­ва­ние Без­греш­но­го сре­ди греш­ни­ков и Здо­ро­во­го сре­ди боль­ных долж­ны были вос­при­ни­мать­ся Им как стра­да­ние. Он при­шел, гово­рит Лью­ис, на окку­пи­ро­ван­ную вра­гом зем­лю, и для Него, видя­ще­го тай­ну сер­дец чело­ве­че­ских, наш мир являл собою кар­ти­ну страшную.

Зна­чит, чуде­са толь­ко и воз­мож­ны там, где есть боль и страх? Зна­чит, кро­ме как исце­лить или спа­сти от беды, нет боль­ше спо­со­ба про­явить любовь и милость? Это было бы так, вер­нее, у нас был бы повод думать так, если бы не пер­вое чудо.

Пер­вое чудо про­ис­хо­дит на сва­дьбе. Нет ни боль­ных, ни пла­чу­щих. Нет нико­го, нося­ще­го тра­ур, ведь ина­че брак был бы невоз­мо­жен. Зато есть пение и тан­цы, поздрав­ле­ния и подар­ки. Есть и сле­зы, но это сле­зы радо­сти ‒ сле­зы мате­ри, отца и подружек.

В сво­их суще­ствен­ных чер­тах брач­ная цере­мо­ния и до сего дня мало в чем изме­ни­лась. Моло­дые обме­ни­ва­лись коль­ца­ми, пили общую чашу вина, ста­но­ви­лись на выши­тое поло­тен­це, выслу­ши­ва­ли бла­го­сло­ве­ния, в кото­рых то и дело зву­ча­ли име­на Авра­ама и Сар­ры, Иса­а­ка и Ревек­ки, Иоси­фа и Асе­не­фы. В Иису­со­вы вре­ме­на все это уже было бла­го­сло­вен­ной древностью.

Зна­чит, на зем­ле не все погру­зи­лось во тьму. Зна­чит, не все тело мира покры­лось пят­на­ми про­ка­зы, и на этом теле еще есть участ­ки здо­ро­вой и чистой кожи. Эти здо­ро­вые части жиз­ни свя­за­ны с бра­ком. Кто хочет радо­вать­ся поз­во­ли­тель­ной, чистой, без­греш­ной радо­стью, пусть ищет ее в бла­го­сло­вен­ном супру­же­стве и во всем, что с ним свя­за­но. Хри­стос при­шел на брак, что­бы пока­зать Свое сочув­ствие не толь­ко нашей боли, но и наше­му лико­ва­нию. Впро­чем, не вся­ко­му. Если купец обма­нет поку­па­те­ля ‒ то ли умень­шен­ной гирей, то ли льсти­вы­ми реча­ми ‒ то у куп­ца будет радость, а Хри­стос эту радость с ним раз­де­лить не согла­сит­ся. Если на гла­ди­а­тор­ском поедин­ке часть зала будет при­вет­ство­вать побе­ди­те­ля, а вто­рая часть будет опла­ки­вать про­иг­рав­ше­го, то Хри­стос вряд ли будет скор­беть со скор­бя­щи­ми и радо­вать­ся с радующимися.

Но сва­дьба ‒ это дру­гое дело. Это немнож­ко насто­я­ще­го меда посре­ди горь­ких, как полынь, буд­ней. Это образ люб­ви Бога и чело­ве­ка, это жерт­вен­ность и само­от­да­ча, это чудес­ное пре­вра­ще­ние двух жиз­ней в одну. Обра­за­ми супру­же­ской тай­ны была насы­ще­на речь Исайи, Осии, и еще совсем недав­но Иоанн Кре­сти­тель назы­вал себя дру­гом Жени­ха, под Жени­хом под­ра­зу­ме­вая Само­го Спасителя.

Итак, Он был на бра­ке и ни один мерт­вый еще не вос­крес по Его сло­ву, ни один демон еще не оста­вил мучи­мо­го им чело­ве­ка. Вре­мя чудес ещё не настало.

И вот на празд­ни­ке не хва­ти­ло вина. То ли бед­ны были вра­чу­ю­щи­е­ся, то ли гостей было слиш­ком мно­го, но чаши пиру­ю­щих опу­сте­ли. Пусть луч­ше бы не хва­ти­ло хле­ба. Ведь вино весе­лит серд­це чело­ве­ка (Пс. 103:15), и что же это будет за сва­дьба без весе­лья. Бед­ня­ки во мно­же­стве при­хо­дят на сва­дьбы. Они зна­ют, что сего­дня никто не про­го­нит их. Они пом­нят сло­ва Писа­ния: Дай­те сике­ру поги­ба­ю­ще­му и вино огор­чен­но­му душою; пусть он выпьет и забу­дет бед­ность свою и не вспом­нит боль­ше о сво­ем стра­да­нии (Притч. 31:6, 7). И вдруг такая новость ‒ нет вина!

В это вре­мя ко Хри­сту обра­ща­ет­ся Мать. Он еще не тво­рил чудес, и Она еще не высту­па­ла в роли заступ­ни­цы. Но, вид­но, вре­мя при­шло. Матерь Иису­са гово­рит Ему: вина нет у них. Иисус гово­рит Ей: что Мне и Тебе, Жено? еще не при­шел час Мой (Ин. 2:3, 4).

Один из отцов гово­рит, что это был тот диа­лог, кото­рый дол­жен был про­зву­чать в Эде­ме. Так дол­жен был отве­тить Адам на пред­ло­же­ние жены съесть от запре­щен­но­го дре­ва. «Что Мне и Тебе, Жено? Наше вре­мя еще не при­шло», Хри­стос исправ­ля­ет ошиб­ку пра­от­ца. Он ‒ вто­рой Адам и при­шел испра­вить ошиб­ки пер­во­го. Но тогда, в раю, в сло­вах жены был соблазн на грех, а здесь в сло­вах Мате­ри нет ни гре­ха, ни коры­сти, лишь состра­да­ние. Поэто­му Она про­дол­жа­ет про­сить, уже без слов, толь­ко взгля­дом. А Хри­стос в ответ на Ее прось­бу здесь же на сва­дьбе начи­на­ет Свое слу­же­ние, озна­ме­но­ван­ное оби­ли­ем чудес.

Пер­вое чудо откры­ва­ет харак­тер после­ду­ю­щих. В нем нет ни позы, ни жеста, ни эффект­ных фраз. Нет ниче­го, что так бро­са­ет­ся в гла­за, чего так часто ждут люди и на что они так пад­ки. Ведь дале­ко не вся­кий из нас пони­ма­ет раз­ни­цу меж­ду чудом и фоку­сом, и уж совсем мало кто зна­ет, зачем нуж­но совер­шать вели­кие дела тихо и не напоказ.

Сосу­ды, слу­жа­щие для риту­аль­ных омо­ве­ний, по сло­ву Иису­са напол­ня­ют­ся водой. Затем из них чер­па­ют и несут воду рас­по­ря­ди­те­лю пира. Тот пьёт и тот­час зовет к себе жени­ха, что­бы отру­гать его. Ока­зы­ва­ет­ся, жених ута­ил хоро­шее вино и подал его толь­ко теперь, когда худ­шее уже было выпи­то. Вода в сосу­дах ста­ла вином, и жених ни за что полу­ча­ет выго­вор, но весе­лье про­дол­жа­ет­ся, нико­му нет осо­бо­го дела до того, что Сын Божий начал тво­рить чуде­са. Так испо­кон веков мы, люди, при­выч­но поль­зу­ем­ся непре­стан­ны­ми Божьи­ми чуде­са­ми, не утруж­дая себя мыс­ля­ми о Том, Кто их творит.

Все, навер­ное, были немнож­ко выпив­ши­ми, что для сва­дьбы есте­ствен­но и в чем еще нет гре­ха. Все, конеч­но, обра­до­ва­лись ново­му питью, кото­рое ока­за­лось вкус­нее пер­во­го. Гости про­бо­ва­ли новое вино, при­чмо­ки­ва­ли от удо­воль­ствия и, хит­ро при­щу­рив­шись, гово­ри­ли: «Ай да жених! Такое чуд­ное вино при­нёс в кон­це засто­лья. Хит­рец!» Потом опять заиг­ра­ла музы­ка, и опять нача­лись танцы.

Но уче­ни­ки Хри­сто­вы были трез­вы. Они мало вни­ма­ния уде­ля­ли еде и напит­кам, но зато вни­ма­тель­но сле­ди­ли за Учи­те­лем. Чудо не ускольз­ну­ло от них, и уве­ро­ва­ли в Него уче­ни­ки Его (Ин. 2:11).

Мои­сей пре­вра­щал воду Нила в кровь, чтоб ее не мог­ли пить егип­тяне. Иисус пре­вра­тил воду в вино, что­бы весе­лье на сва­дьбе не угас­ло. А затем, через три года, Он пре­вра­тит вино в Кровь Свою, что­бы нам пить Ее во остав­ле­ние гре­хов. Нако­нец-то при­шел Тот, Кто боль­ше Мои­сея. При­шел Тот, о Кото­ром сам Мои­сей ска­зал: Про­ро­ка из сре­ды тебя, из бра­тьев тво­их, как меня, воз­двиг­нет тебе Гос­подь Бог твой, ‒ Его слу­шай­те (Втор. 18:15).

Отныне чуде­са польют­ся с тем посто­ян­ством, с каким теп­ло и свет льют­ся от солн­ца на землю.

И пер­вое чудо ‒ на сва­дьбе. Не сре­ди про­ка­жен­ных, не сре­ди пла­чу­щих о покой­ни­ке. Это зна­чит, что и в буду­щей жиз­ни Хри­стос не пре­кра­тит чудо­дей­ство­вать. Ему неко­го будет вос­кре­шать, неко­го лечить, Он боль­ше не будет изго­нять из людей демо­нов. Но Он про­дол­жит тво­рить чуде­са, что­бы радо­вать людей, что­бы рай­ское весе­лье не заканчивалось.

Ведь и само Цар­ство Небес­ное в прит­чах Хри­стом изоб­ра­же­но как брач­ный чер­тог, как сва­деб­ное пиршество.

Слова на венчании

Молодым

Во имя Отца и Сына и Свя­то­го Духа.

Чело­ве­ку дано пере­жить мно­гое из того, что пере­жил пра­о­тец Адам. При всей нашей слож­но­сти и непо­хо­же­сти друг на дру­га, люди в глу­бине души про­жи­ва­ют одну и ту же жизнь, нача­ло кото­рой ‒ в Эдем­ском саду. Так, напри­мер, перед вступ­ле­ни­ем в Вели­кий пост мы вспо­ми­на­ем Ада­мо­во изгна­ние, и наше серд­це спо­соб­но пере­жить ту, яко­бы чужую, тра­ге­дию, как свою. Наше серд­це спо­соб­но на «Ада­мов плач».

Когда мы рабо­та­ем, мы вспо­ми­на­ем пове­ле­ние Божие Ада­му воз­де­лы­вать и хра­нить рай­ский сад. Эту двой­ную зада­чу уна­сле­до­ва­ли и мы, будучи обя­зан­ны­ми тру­дить­ся дво­я­ко: над окру­жа­ю­щим миром и над соб­ствен­ным серд­цем. Спра­вед­ли­ва, поэто­му, англий­ская посло­ви­ца «Копа­ясь в зем­ле, поко­пай­ся в себе».

Осо­бен­но долж­ны быть близ­ки вам, доро­гие моло­дые, сло­ва Писа­ния о при­ве­де­нии к Ада­му жены. Он не видел и не знал ее, но когда Бог при­вёл к нему взя­тую от его пло­ти подру­гу, Адам стал про­ро­че­ство­вать. Он узнал в ней само­го себя, вер­нее, часть свою и дал ей имя ‒ жена. В рус­ском язы­ке не чув­ству­ет­ся зву­ко­вая срод­нен­ность имен муж­чи­ны и жен­щи­ны. А в еврей­ском тек­сте муж ‒ «иш», а жена ‒ «иша», т. е. «взя­тая от мужа». Еще Адам постиг, что от него, от его пло­ти и костей, взя­та жена, что теперь чело­век будет остав­лять отца и мать и при­леп­лять­ся к жене, что­бы стать с нею одной пло­тью. Это тем более уди­ви­тель­ные сло­ва, что Ада­ма не рожа­ла жен­щи­на, он не имел плот­ских роди­те­лей и гово­рил, про­ро­че­ство­вал от лица несмет­но­го коли­че­ства буду­ще­го потом­ства, отцом кото­ро­го он себя смут­но ощущал.

Поче­му эти сло­ва долж­ны быть вам близ­ки? Да пото­му, что когда вы нашли друг дру­га сре­ди шум­но­го мно­го­люд­ства, вы почув­ство­ва­ли на вре­мя, что в мире нико­го, кро­ме вас, нет. Слов­но вы ‒ пер­вые люди на зем­ле, как Адам и Ева. И еще вы узна­ли, почув­ство­ва­ли тогда, что встре­ти­ли часть свою, как бы себя само­го, и теперь рас­стать­ся ‒ озна­ча­ет умереть.

Сего­дня ваша копил­ка свя­тых мыс­лей и ощу­ще­ний попол­ня­ет­ся ещё одним дра­го­цен­ным и уни­каль­ным опы­том. Вы вен­ча­е­тесь. Та пер­вая пара, Ада­ми жена его, вен­ча­лись в раю. Тогда в мире не было гре­ха, и весь мир был хра­мом. Нуж­ды в отдель­ных освя­щен­ных зда­ни­ях не было. Вы же ныне вен­ча­е­тесь в Церк­ви, кото­рая есть не что иное, как рай на зем­ле. Это тем более оче­вид­но, что вы, как и пра­от­цы слы­ши­те те же бла­го­сло­ве­ния: Пло­ди­тесь и раз­мно­жай­тесь, и напол­няй­те зем­лю, и обла­дай­те ею (Быт. 1:28). Вам дано сего­дня пере­жить (один раз на всю дол­гую жизнь) то самое рай­ское состо­я­ние, с кото­ро­го нача­лось умно­же­ние людей и чело­ве­че­ская исто­рия. Не забудь­те этого.

Есть, прав­да, одно раз­ли­чие меж­ду вами и пра­ро­ди­те­ля­ми, и раз­ли­чие очень серьез­ное. Это ‒ грех. Пер­вый брак был тогда, когда грех еще не вторг­ся в мир и не начал еще сво­ей губи­тель­ной и раз­ру­ша­ю­щей дея­тель­но­сти. Вы же вен­ча­е­тесь в те вре­ме­на, когда грех срос­ся с чело­ве­ком, стал при­выч­ным и от этой при­выч­ки едва различимым.

Цер­ковь бла­го­слов­ля­ет и освя­ща­ет ваш брак име­нем Иису­со­вым. Он ‒ Иисус Хри­стос ‒ побе­дил и грех, и его след­ствие ‒ смерть. Но что­бы усво­ить пло­ды Хри­сто­вой побе­ды нуж­но мно­го потру­дить­ся. Мало людей хотят жить для Хри­ста и ходить в Его све­те. Отто­го рас­тли­лись нра­вы, рас­ша­та­лись устои и обе­зу­мел чело­век. Оче­вид­ное ста­ло сокры­тым, и толь­ко в хра­ме слух чело­ве­че­ский огла­ша­ет­ся сло­ва­ми Истины.

Хочу напом­нить вам, что в хра­ме мы вен­ча­ем вас не для того, что­бы в сле­ду­ю­щий раз вы при­шли сюда ради Кре­ще­ния пер­вен­ца. Я уже вспо­ми­нал одну англий­скую посло­ви­цу. Вспом­ню и еще одну. В ней гово­рит­ся о тех хри­сти­а­нах, кото­рые быва­ют в церк­ви три­жды в тече­ние жиз­ни, и все три раза они при­хо­дят не на сво­их ногах. Пер­вый раз их при­но­сят кре­стить. Вто­рой раз их при­во­зят вен­чать. И тре­тий раз их или при­но­сят, или при­во­зят отпе­вать. Не будь­те подоб­ны им. Мы вен­ча­ем вас для того, что­бы здесь, на этом месте молитв о вашем бла­го­дат­ном соеди­не­нии в одну плоть, вы быва­ли часто. При­ча­щай­тесь Свя­тых Тайн, молит­вой в хра­ме отме­чай­те день вос­крес­ный, поучай­тесь в законе Гос­под­нем через голос пастырей.

Не в рай, но в мир, кото­рый во зле лежит, мы про­во­дим вас отсю­да через несколь­ко минут! Бог да вра­зу­мит вас, Бог да сохра­нит вас, Бог да умуд­рит вас на вся­кое дело благое!

Перед взо­ром нашим вас двое. Но в Духе Свя­том мы усмат­ри­ва­ем дру­гой счет и дру­гую арифметику.

Вы ‒ один чело­век, одна плоть в Гос­по­де, отныне и навеки!

С дру­гой сто­ро­ны, здесь вас трое: жених, неве­ста и, незри­мо, Гос­подь. Он ска­зал, что где двое или трое собра­ны во имя Мое, там и Я посре­ди них (Мф. 18:20). Он ска­зал, Он и сде­лал. И вот вам на про­ща­нье крат­кая фор­му­ла сча­стья: будь­те здесь, на зем­ле, все­гда вме­сте, и ‒ с Гос­по­дом. А в буду­щей жиз­ни будь­те с Гос­по­дом, но и непре­мен­но вместе.

Аминь.

Родителям молодых

Во имя Отца и Сына и Свя­то­го Духа.

Все вни­ма­ние наше при­ко­ва­но нын­че к этим двум моло­дым людям, соеди­ня­е­мым бла­го­да­тью Божи­ей в одну плоть. Но поз­воль­те ска­зать несколь­ко сло­ви вам, роди­те­лям жени­ха и невесты.

Слож­ные чув­ства сего­дня тес­нят­ся в вашей гру­ди, и стран­ные сле­зы увлаж­ня­ют ваши гла­за. Удив­ле­ния достой­на связь меж­ду гла­зом и серд­цем. Сто­ит бро­сить неосто­рож­ный взгляд в сто­ро­ну запре­щен­ную, как в серд­це заго­ра­ет­ся недоб­рый огонь. Луч­шим при­ме­ром это­го слу­жит нам исто­рия, быв­шая с Дави­дом, исто­рия, о кото­рой напо­ми­на­ет пяти­де­ся­тый пса­лом. И сто­ит серд­цу сжать­ся, тос­кой ли, пока­я­ни­ем ли, как око начи­на­ет сле­зить. Отче­го же вам сего­дня хочет­ся пла­кать? Какие чув­ства сме­ша­лись в вашем сердце?

Это одно­вре­мен­но чув­ства и скор­би, и радо­сти. Вы скор­би­те, посколь­ку дети ваши так неожи­дан­но вырос­ли. Вы навсе­гда про­ща­е­тесь сего­дня с их дет­ством. Сама жизнь, такая хло­пот­ная и насы­щен­ная собы­ти­я­ми, сего­дня кажет­ся вам быст­ро­теч­ной, похо­жей на сон, отле­та­ю­щий от проснув­ше­го­ся чело­ве­ка. «Неуже­ли это мы выда­ем замуж нашу дочь, женим сына? ‒ дума­е­те вы. ‒ Неуже­ли это мы ско­ро ста­нем дедуш­кой и бабуш­кой?» Да, вы. И хотя в душе вы чув­ству­е­те себя таки­ми же моло­ды­ми, как ваши дети, прав­да жиз­ни ско­ро заявит о себе новы­ми забо­та­ми, новы­ми переживаниями.

Вы раду­е­тесь, пото­му что нель­зя не радо­вать­ся, видя сия­ю­щие лица моло­до­же­нов. Нель­зя не радо­вать­ся, при­ка­са­ясь к это­му чуду из чудес и тайне из тайн ‒ люб­ви и бра­ку. У каж­до­го из вас сего­дня день вели­ко­го при­об­ре­те­ния. Тот, кто до сего­дняш­не­го дня имел сына, здесь и сей­час при­об­рел доч­ку. И наобо­рот, кто имел дочь, при­об­рел сына. Про­шу вас, люби­те зятя боль­ше, чем дочь. Люби­те невест­ку боль­ше, чем сына. Слиш­ком часто быва­ет наобо­рот, и мы слы­шим об этом в анек­до­тах, в свод­ках кри­ми­наль­ной хро­ни­ки, в кухон­ных пересудах.

Вашим детям при­дет­ся стро­ить свою жизнь с мело­чей. Поку­да дело будет касать­ся раз­бо­ра кон­вер­тов и подар­ков или поезд­ки в сва­деб­ное путе­ше­ствие, все будет более-менее хоро­шо. Слож­нее будет с забо­та­ми по кухне, с пер­вы­ми покуп­ка­ми, с пла­ни­ров­кой семей­но­го бюд­же­та, с При­ми­ре­ни­ем после неиз­беж­ных раз­мол­вок и обид. Про­шу вас, не мешай­те им. Не мешай­те ‒ озна­ча­ет не ста­рай­тесь помочь. Дай­те им сме­нить белое пла­тье и стро­гий костюм на хала­ты и тапоч­ки. Дай­те им узнать друг дру­га в повсе­днев­ном быту, кото­рый серьез­нее, чем огонь и вода, испы­ты­ва­ет отно­ше­ния. Пусть они все испы­та­ют сами, сами все попро­бу­ют на вкус.

Если дочь при­дет к вам жало­вать­ся на зятя, не слу­шай­те ее. Пусть воз­вра­ща­ет­ся домой и мирит­ся с супру­гом. Если то же сде­ла­ет сын, раз­вер­ни­те его в сто­ро­ну жены. Вы може­те помочь им, в основ­ном, молитвой.

Я не знаю, моли­лись ли вы за сво­их детей, когда они лежа­ли в колы­бе­ли, когда они пошли в шко­лу, когда нача­ли взрос­леть. Я не знаю, чего выпро­си­ли у Бога для них, когда моли­лись. Если моли­лись, то, конеч­но, про­си­ли здо­ро­вья. А вот про­си­ли ли тер­пе­ния, цело­муд­рия, тру­до­лю­бия, креп­кой веры в Гос­по­да, я не знаю. Но как бы то ни было, моли­тесь сей­час. Про­си­те для них у Бога вер­но­сти, тер­пе­ния в невзго­дах, конеч­но, здо­ро­вья, кото­рое так хруп­ко итак желательно.

Вы зна­е­те боль­ше. Но зна­ния эти нако­пи­лись у вас не за один год. Не думай­те, что мож­но быст­ро все­му научить. Не раз­дра­жай­тесь, если не все ваши сове­ты при­ни­ма­ют­ся сра­зу, не все ваши уро­ки лег­ко усва­и­ва­ют­ся. Любовь теми хоро­ша, что уме­ет не исче­зать и даже не умень­шать­ся, видя несо­вер­шен­ства в том, кого любит.

Ваши дети сего­дня нашли свою поло­ви­ну. А вы сего­дня раз­бо­га­те­ли на еще одно­го по-насто­я­ще­му род­но­го, хотя уже совсем взрос­ло­го ребён­ка. Да научит вас Дух Свя­той насто­я­щей люб­ви к сво­им детям ‒ и к тому, что рож­дён вами, и к тому, кото­ро­го вы при­об­ре­ли сегодня.

Аминь.

Друзьям, гостям и родственникам

Во имя Отца и Сына и Свя­то­го Духа.

Доро­гие бра­тья и сест­ры! С весе­лы­ми лица­ми и в празд­нич­ных одеж­дах вы при­шли сего­дня в храм, что­бы раз­де­лить с моло­ды­ми и с их роди­те­ля­ми радость вели­ко­го дня ‒ дня венчания.

Голос жени­ха и неве­сты в Писа­нии обо­зна­ча­ет тор­же­ство жиз­ни и без­греш­ную радость. Наобо­рот, отсут­ствие подоб­ных голо­сов, их исчез­но­ве­ние озна­ча­ет ничто иное, как гибель наро­да или пре­кра­ще­ние обыч­ной жиз­ни по при­чине Божье­го гнева.

Сто­ит ли удив­лять­ся, что брач­ное тор­же­ство вле­чет к себе, поми­мо жени­ха и неве­сты, поми­мо их бли­жай­ших род­ствен­ни­ков, еще мно­гих и многих.

При­дя в храм, вы сто­я­ли на вен­ча­нии впол­обо­ро­та к алта­рю ‒ так, что­бы мож­но было видеть винов­ни­ков тор­же­ства. Это понят­но, но это непра­виль­но. Нуж­но было сто­ять лицом к восто­ку, к свя­ти­ли­щу, и за моло­дых молить­ся. Ваши молит­вы будут им очень нуж­ны. Украсть мож­но, забрав то, что есть. Но мож­но украсть и не дав того, что дол­жен дать. Спро­си­те свою совесть: не укра­ли ли вы сего­дня у моло­дых духов­ную бла­го­дать, не молясь за них в ходе вен­ча­ния, но лишь гла­зея на них? Зачем еще и идти в цер­ковь, если не на молит­ву? Впро­чем, у вас будет еще воз­мож­ность часто и с горя­чим серд­цем молить­ся ‒ как за эту пару, так и за дру­гих людей. Мы же обра­тим с вами вни­ма­ние на следующее.

Не сек­рет, что супру­же­ству, это­му цвет­ку, из рая при­не­сён­но­му на зем­лю, в наши дни угро­жа­ет мно­гое. Семья в наши дни не про­сто стра­да­ет. Семья в наши дни нача­ла исче­зать. На каж­дую пару, сто­я­щую в наши дни под вен­ца­ми, ложит­ся ответ­ствен­ность за буду­щую жизнь и буду­щие поко­ле­ния. Не думай­те, что это лож­ный и неумест­ный пафос. Посмот­ри­те на лица неза­муж­них деву­шек здесь в хра­ме. Раз­ве вы не про­чте­те в гла­зах мно­гих из них слад­кий и болез­нен­ный вопрос: «Гос­по­ди! А я когда?» Пар­ни дума­ют об этом мень­ше. Они мед­лен­нее взрос­ле­ют, доль­ше оста­ют­ся детьми, а вос­пи­тан­ные и залас­кан­ные мате­ря­ми (часто и без отцов) и вовсе риску­ют нико­гда не вырас­ти. Но девуш­ку при­ро­да рань­ше дела­ет умной и вни­ма­тель­ной. Так вот, если мы не будем видеть бра­ки состо­яв­ши­е­ся, бра­ки, выдер­жав­шие напор иску­ше­ний, бра­ки, не поте­ряв­шие, но умно­жив­шие любовь, то что мы уви­дим в гла­зах таких деву­шек через неко­то­рое вре­мя? Мы уви­дим разо­ча­ро­ва­ние или даже отча­я­ние. «Нет насто­я­щей люб­ви, ‒ услы­шим мы. ‒ Нет насто­я­щих семей. Есть при­выч­ка, есть лице­ме­рие, а люб­ви нет». Так гово­рят мно­гие. А если так гово­рят, то да будет извест­но нам, что вслед за про­из­не­се­ни­ем этих слов, чело­век начи­на­ет гре­шить без стра­ха. Начи­на­ет гре­шить не от любо­пыт­ства или от немо­щи, а от отча­я­ния. Раз­ве мы это­го хотим ново­му, сле­ду­ю­ще­му после нас поколению?

Поэто­му я гово­рю, что на каж­дую вен­чан­ную пару будут смот­реть не в оба, но в четы­ре гла­за, и в этих гла­зах будет вопрос: «Оправ­да­ют ли они свое вен­ча­ние? Если да, то и я хочу полю­бить и идти под венец».

Как тяже­ло в огром­ном чело­ве­че­ском море най­ти имен­но свою поло­ви­ну! Имен­но свою, а не чужую! Для меня оче­вид­но, что без осо­бой мило­сти Божи­ей и бла­го­да­ти это невоз­мож­но. И непо­силь­но, быть может, само­му чело­ве­ку вымо­лить это сча­стье для себя, но нуж­на ему молит­вен­ная помощь мамы, отца, дру­зей, духо­вен­ства. Пото­му я гово­рю вам, неза­муж­ним и неже­на­тым: моли­тесь за эту, близ­кую вам пару. Моли­тесь и гово­ри­те: «Боже, сохра­ни их, помо­ги им, бла­го­сло­ви их, и меня не забудь. Дай и мне в свое вре­мя эту радость и это сча­стье ‒ супружество».

И для вас есть у меня сло­во ‒ для тех, кто про­жил в бра­ке уже не один год. Вспом­ни­те себя в те дни, когда вы были жени­хом и неве­стой. Вспом­ни­те все то тай­ное ‒ встре­чи, при­зна­нья, меч­ты ‒ все, извест­ное, кро­ме вас дво­их, лишь Богу, и уми­ли­тесь. Жизнь оже­сто­ча­ет вас: ту све­жую и чистую любовь, что кру­жи­ла вам голо­ву в моло­до­сти, вы изряд­но рас­плес­ка­ли по пути. Так взгля­ни­те же друг на дру­га новы­ми гла­за­ми и возь­ми­тесь за руки, слов­но впер­вые, в день соб­ствен­ной сва­дьбы. Может быть, бла­го­дать, при­шед­шая сего­дня на вен­ча­ю­щу­ю­ся пару, кос­нет­ся сво­им кры­лом и вас. Может быть, чис­ло ново­брач­ных таин­ствен­но допол­нит­ся дру­ги­ми пара­ми, не начи­на­ю­щи­ми, но обнов­ля­ю­щи­ми свя­той супру­же­ский союз.

Нако­нец, и вы, про­жив­шие в бра­ке дол­го, но так и не вен­чав­ши­е­ся. Неуже­ли вы не спро­си­те сего­дня друг дру­га: «А чего это мы с тобой, мать, до сих пор не вен­ча­ны?» ‒ ска­жет муж. «Да вро­де стыд­но уже, дед», ‒ отве­тит жена. А я гово­рю вам ‒ не стыд­но. Не стыд­но идти в храм за молит­вой и бла­го­сло­ве­ни­ем. И не позд­но. Нико­гда не позд­но обвен­чать­ся, тем более, что, поли­вая кор­ни, мы помо­га­ем зазе­ле­неть вет­вям. А вен­чая супру­гов со «ста­жем», мы низ­во­дим бла­го­сло­ве­ние на их детей, а если есть, то и на внуков.

Моло­дая пара радо­стью сво­ей собра­ла нас сюда. Но вы види­те, как радость одних ста­ла поль­зой для мно­гих. И так в Церк­ви все­гда. Гос­подь при­зы­ва­ет одних, но не забы­ва­ет и об осталь­ных, зажи­га­ет одну све­чу, но от ее огня вос­пла­ме­ня­ет мно­гие лам­па­ды. Ему, в Чье три свя­тое имя мы кре­сти­лись, Отцу и Сыну и Свя­то­му Духу, сла­ва отныне и во веки.

Аминь.

Молодым

Во имя Отца и Сына и Свя­то­го Духа. Доро­гие моло­до­же­ны! мы все пони­ма­ем, что ска­зан­ные сего­дня сло­ва дохо­дят до ваше­го слу­ха как бы сквозь вату. Вы еще не вери­те, что все про­ис­хо­дя­щее про­ис­хо­дит имен­но с вами, а не с кем-то дру­гим. Но я знаю, что потом все ска­зан­ное про­явит­ся в вашей памя­ти, слов­но изоб­ра­же­ние на плен­ке. Помо­гут вам и видео­за­пи­си, без кото­рых сего­дня ред­ко обхо­дит­ся вен­ча­ние. Ради это­го буду­ще­го осо­зна­ния ныне ска­зан­ных слов мож­но сей­час гово­рить о вещах важ­ных, пре­дель­но значимых.

Чело­ве­че­ская жизнь напря­мую зави­сит от доб­ро­де­те­ли. Конеч­но, она зави­сит и от денег, и от здо­ро­вья, и от того, насколь­ко мно­го у вас дру­зей, и как креп­ки ваши свя­зи с роди­те­ля­ми и род­ствен­ни­ка­ми. Но это вто­рич­ные фак­то­ры. Пер­вич­ным фак­то­ром явля­ет­ся имен­но доб­ро­де­тель. Под доб­ро­де­те­лью я сей­час имею в виду те нрав­ствен­ные каче­ства, без кото­рых жить нель­зя. Если же их нет, а жизнь про­дол­жа­ет­ся, то это уже не чело­ве­че­ская жизнь, а скот­ская или бесов­ская. Что же это за добродетели?

Это тру­до­лю­бие, тер­пе­ние, вер­ность, воз­дер­жан­ность, посто­ян­ство, бла­го­дар­ность. Этот ряд мож­но про­дол­жать, хотя и не до бес­ко­неч­но­сти. С одной сто­ро­ны, всту­пая в брак, каки­ми-то доб­ро­де­те­ля­ми нуж­но уже обла­дать. Но с дру­гой сто­ро­ны, сам брак спо­соб­ству­ет вос­пи­та­нию в чело­ве­ке всех необ­хо­ди­мых качеств, лишь бы толь­ко чело­век не про­ти­вил­ся это­му вос­пи­та­нию, а, наобо­рот, созна­тель­но в нем участ­во­вал. Семью мож­но назвать тем гнез­дом, в кото­ром душа вырас­та­ет и, слов­но пте­нец, опе­ря­ет­ся для само­сто­я­тель­но­го поле­та, поле­та в Цар­ство Небесное.

Нач­нем с тру­до­лю­бия. Брак не тер­пит лен­тя­ев. Тот, кто жела­ет пре­вра­тить жизнь в цепь непре­рыв­ных удо­воль­ствий, пре­вра­тит ее со вре­ме­нем в цепь непре­рыв­ных стра­да­ний. Непре­мен­но тру­ди­тесь. Ни в коем слу­чае не ешь­те хлеб даром. Кам­нем в гор­ле ста­но­вит­ся даром съе­ден­ный хлеб.

Мит­ро­фан Воро­неж­ский крат­ко гово­рил: «Упо­тре­би труд, хра­ни мер­ность ‒ богат будешь». То есть: тру­дись и даром не трать. Со вре­ме­нем нако­пят­ся избыт­ки, те самые, кото­рые мы зовем богатством.

Вы, конеч­но, хоти­те жить в доволь­стве. Это не греш­но. Но нуж­но знать, как достичь это­го, не насту­пая на совесть. И вот вам совет: не спе­ши­те и нико­му не зави­дуй­те. В свое вре­мя у вас будет все, что нуж­но. И выбу­де­те это ценить, посколь­ку это будет зара­бо­тан­ным бла­гом, а не укра­ден­ным или слу­чай­но найденным.

Завист­ли­вый смот­рит на тех, кто бога­че, что­бы зави­до­вать. Бла­го­че­сти­вый смот­рит на тех, кто бед­нее, что­бы помочь. Слы­ша­ли вы посло­ви­цу: «Не оску­де­ет рука даю­ще­го»? Знай­те, что она «рабо­та­ет» с точ­но­стью физи­че­ско­го зако­на. Чело­век мило­сти­вый, состра­да­тель­ный, любя­щий отде­лять часть зара­бо­тан­ных средств для неиму­щих, будет, непре­мен­но будет бла­го­слов­лен Богом. Вот вам тай­на, для всех откры­тая, но не мно­гим известная.

Для того же, что­бы быть бед­ным, необя­за­тель­но быть лен­тя­ем. Есть еще два спо­со­ба обед­неть. Это воро­вать и рабо­тать в вос­кре­се­нье. Вывод поня­тен? Не бери­те чужо­го, не вно­си­те в свой дом огонь. И обя­за­тель­но чти­те Гос­по­да вдень вос­крес­ный, не зани­май­тесь в этот день тем, чем мож­но занять­ся в буд­ни, тем, что подо­ждет. Это тоже про­сто, но и это ‒ тайна.

О вер­но­сти и цело­муд­рии ска­жу крат­ко. Пусть муж дума­ет: в мире боль­ше нет жен­щин, кро­ме моей жены. Пусть жена дума­ет подоб­ным обра­зом: в мире нет муж­чин, кро­ме мое­го мужа. Слы­ши­те? Не то, что­бы они есть, но моя жена кра­си­вее. Есть, но мой муж доб­рее и умнее. Их про­сто нет. И если нель­зя воро­вать, что­бы не обед­неть, то и блу­дить нель­зя, ибо это тоже воров­ство. Апо­стол Павел гово­рит, что муж себе не хозя­ин, но хозяй­ка ему жена. Точ­но так же и наобо­рот. Это гово­рит­ся о пло­ти. Посколь­ку вы теперь ‒ одна плоть, то муж ‒ хозя­ин пло­ти жены, а она ‒ хозяй­ка пло­ти мужа. Вся­кое обще­ние с иною пло­тью ‒ это воров­ство вели­кое несча­стье. Бог да сохра­нит вас от этого.

Как было бы хоро­шо дожить до вну­ков и пра­вну­ков и суметь ска­зать им: «Кро­ме ваше­го дедуш­ки у меня не было муж­чин; кро­ме вашей бабуш­ки я не знал жен­щин». Слу­шай­те это все, здесь сто­я­щие, пото­му что сло­ва эти ‒ суд для чело­ве­ка и каса­ют­ся всех.

Нуж­но ли гово­рить о том, что брак несов­ме­стим с пьян­ством? Думаю, нет. Всем извест­но, что стон и плач живет там, где посе­ли­лось пьян­ство. Избе­гай­те этой беды. Не ходи­те теми дорож­ка­ми, на кото­рых могут быть норы зелё­но­го змия. И от этой беды Бог да сохра­нит вас.

Если вы теперь столь близ­ки, что одна плоть у вас, то нераз­дель­ны­ми долж­ны быть у вас и труд, и отдых. Нель­зя, что­бы у мужа были свои дру­зья и свои инте­ре­сы, а у жены свои. Мно­гие пере­тас­ки­ва­ют в семей­ную жизнь ста­рые при­выч­ки и инте­ре­сы, пыта­ют­ся отво­е­вать «соб­ствен­ное» про­стран­ство внут­ри бра­ка. Опас­но это. До неко­то­рой сте­пе­ни в

этом есть необ­хо­ди­мость, но если воз­ник­нут кон­флик­ты, то част­ное нуж­но будет при­не­сти в жерт­ву обще­му. Ради семьи нуж­но будет жерт­во­вать лич­ны­ми пристрастиями.

Мы толь­ко нача­ли гово­рить, а мно­гим уже пока­за­лись наши сло­ва и страш­ны­ми, и гроз­ны­ми, и тяже­лы­ми. Так и апо­сто­лы, услы­хав от Гос­по­да об обя­зан­но­стях в бра­ке, о нераз­луч­но­сти и вер­но­сти, ска­за­ли, что луч­ше не женить­ся (Мф. 19:10). Неко­то­рым ‒ тем, кому дано ‒ дей­стви­тель­но луч­ше не женить­ся. Но их мало, и вряд ли есть сре­ди нас сей­час хоть один такой. А всем осталь­ным луч­ше женить­ся, но по люб­ви и с откры­ты­ми гла­за­ми. Чем мы и зани­ма­ем­ся сей­час, как не откры­ти­ем глаз? До позд­ней ночи сего­дня вы буде­те пля­сать и про­из­но­сить тосты. Часто эти тосты будут раз­ли­чать­ся толь­ко оче­рёд­но­стью слов, а касать­ся будут толь­ко сча­стья и здо­ро­вья в их мир­ском понимании.

Мы же здесь бесе­ду­ем о том, что услы­шишь не часто.

Но посколь­ку не в послед­ний раз я гово­рю с вами об этом, посколь­ку вы при­де­те в храм еще не раз и не два, у нас будет воз­мож­ность про­дол­жать бесе­ды о бра­ке с вами, уже не жени­хом и неве­стой, а состо­яв­ши­ми­ся мужем и женой.

Целуй­те друг дру­га, при­ни­май­те поздрав­ле­ния род­ных и иди­те с миром празд­но­вать и веселиться.

Аминь.

Венчание и Святое Писание

Во имя Отца и Сына и Свя­то­го Духа.

Я хочу ска­зать вам сей­час несколь­ко слов о том, как про­пи­та­но Свя­щен­ным Писа­ни­ем наше бого­слу­же­ние, как наши молит­вы и служ­бы цели­ком вырас­та­ют из Библии.

В миру чело­век ‒ это щеп­ка на вол­нах оке­а­на. А в Церк­ви чело­век ‒ малый листо­чек на вет­ке могу­че­го дере­ва. Сам он мал, но он орга­ни­че­ски свя­зан с жиз­нью дере­ва, с его исто­ри­ей. Имен­но поэто­му в служ­бе вен­ча­ния мы слы­шим име­на тех, о ком так ред­ко (горе нам) мы дума­ем в повсе­днев­ной жизни.

В чине обру­че­ния мы два­жды слы­шим об Иса­а­ке и Ревек­ке. Авра­ам не хотел искать жену сво­е­му дол­го­ждан­но­му и обе­то­ван­но­му сыну из жите­лей новой зем­ли ‒ хана­не­ев, сре­ди кото­рых он жил. И вот он посы­ла­ет раба в Месо­по­та­мию, кото­рая назы­ва­ет­ся в тек­сте вен­ча­ния «сре­до­ре­чи­ем», то есть Меж­ду­ре­чьем, за неве­стой. И там, как гово­рит­ся в вен­чаль­ном досле­до­ва­нии, «хода­тай­ством водо­но­ше­ния» была най­де­на неве­ста Иса­а­ку. Это опи­са­но в 24‑й гла­ве Кни­ги Бытия. Зва­ли деви­цу Ревек­ка. Она была род­ствен­ни­цей, а точ­нее, вну­ча­той пле­мян­ни­цей Авра­ама. Вме­сте с дру­ги­ми деви­ца­ми вече­ром она вышла чер­пать воду. Раб Авра­ама помо­лил­ся Богу, гово­ря, что та девуш­ка подой­дет сыну его гос­по­ди­на, кото­рая даст ему напить­ся. Ревек­ка с радо­стью дала напить­ся незна­ком­цу и ска­за­ла: Я ста­ну чер­пать и для вер­блю­дов тво­их, пока не напьют­ся (Быт. 24:19). Она выли­ла воду в пои­ло и вновь побе­жа­ла к колод­цу, и так начер­па­ла для всех верблюдов.

Вот от каких источ­ни­ков пита­ет­ся дере­во свя­то­сти! Раду­шие, готов­ность потру­дить­ся, готов­ность с радо­стью послу­жить даже и незна­ком­цу сде­ла­ли эту девуш­ку мате­рью свя­то­го потом­ства, сде­ла­ли ее неза­бы­ва­е­мой в исто­рии чело­ве­че­ства. В нашем наро­де тоже гово­рят: ищи жену не в хоро­во­де, а в огороде.

Гос­подь сле­дит за дела­ми сынов и доче­рей чело­ве­че­ских, и воз­на­граж­да­ет их сто­ри­цей за искренне сде­лан­ное добро.

Ревек­ка поеха­ла в неиз­вест­ную зем­лю, к неви­дан­но­му ею досе­ле жени­ху ‒ Иса­а­ку, кото­рый в эти дни скор­бел о смер­ти сво­ей мате­ри ‒ Сар­ры. И ввёл ее Иса­ак в шатер Сар­ры, мате­ри сво­ей, и взял Ревек­ку, и она сде­ла­лась ему женою, и он воз­лю­бил ее; и уте­шил­ся Иса­ак в печа­ли по мате­ри сво­ей (Быт. 24:67).

Согла­си­тесь, бра­тья и сест­ры, какая это тро­га­тель­ная исто­рия, при всей сво­ей биб­лей­ской про­сто­те! Если мы не зна­ко­мы с ней, то молит­вы вен­ча­ния, в кото­рых моло­дым выпра­ши­ва­ет­ся такое же бла­го­сло­ве­ние, какое было на гла­вах Иса­а­ка и Ревек­ки, прой­дут мимо наше­го созна­ния. А ведь это неедин­ствен­ное место Писа­ния, кото­рое надо хоро­шо знать. В одном толь­ко чине обру­че­ния мы слы­шим вос­по­ми­на­ние об Иоси­фе в Егип­те, о Дани­и­ле в вави­лон­ском пле­ну, о Фама­ри, о воз­вра­тив­шем­ся блуд­ном сыне, ради кото­ро­го в прит­че отец велел зако­лоть тель­ца. Все эти тек­сты свя­за­ны с оде­ва­ни­ем колец. Ведь и Иосиф полу­чил от фара­о­на пер­стень в знак того, что он почтен выс­шей после само­го фара­о­на вла­стью в Егип­те; и Фамарь обма­ну­ла тестя при помо­щи посо­ха и коль­ца; и пока­яв­ший­ся блуд­ный сын полу­чил, кро­ме сапог и новой одеж­ды, пер­стень на руку. Всё это нуж­но знать. Нуж­но насы­тить свою малень­кую жизнь вели­ки­ми, бес­смерт­ны­ми обра­за­ми биб­лей­ской жиз­ни. Тогда чело­век уко­ре­ня­ет­ся в законе Гос­под­нем и ста­но­вит­ся похо­жим на дере­во, рас­ту­щее при пото­ках вод (Пс. 1:3). Он непре­мен­но при­не­сёт плод во вре­мя свое и лист кото­ро­го не вянет; и во всем, что он ни дела­ет, успе­ет (Пс. 1:3). А ина­че ветер суе­ты раз­ме­та­ет чело­ве­ка, как прах.

Мы не смо­жем рас­ска­зать все, что свя­за­но со свя­щен­ны­ми исто­ри­я­ми в чине вен­ча­ния. Да и вряд ли это необ­хо­ди­мо. Мы дали вам направ­ле­ние дви­же­ния, а даль­ше дви­гай­тесь сами. Читай­те Писа­ние, посе­щай­те храм, моли­тесь вме­сте. Добав­лю толь­ко, что раз уж мы бра­ли повод для бесе­ды из чина обру­че­ния, взгля­ни­те еще раз вни­ма­тель­но на свои обру­чаль­ные кольца.

Поду­май­те о том, что два ваших коль­ца ‒ это два край­них зве­на одной цепи. Цепь золо­тая. Она не вид­на. Вид­ны толь­ко край­ние зве­нья. Ими выпа­я­ны наве­ки. Даже смерть не силь­на вас раз­лу­чить, если вы не поз­во­ли­те гре­ху сде­лать это. Куда бы вы ни пошли или ни поеха­ли, пусть взгляд на коль­цо напом­нит вам о свя­тых узах бра­ка, пусть напом­нит вам о запо­ве­дях, пусть подви­га­ет вас на молитву.

Аминь.

Индивидуализм и коллективизм

Ноги чело­ве­ка креп­ко сто­ят на зем­ле. Труд­но спо­рить с теми, то гово­рит, что чело­век ‒ суще­ство зем­ное. Но голо­ва чело­ве­ка увен­чи­ва­ет пря­мую спи­ну и стре­мит­ся в небо. Нель­зя спо­рить и с теми, кто гово­рит, что у чело­ве­ка небес­ное при­зва­ние. Душа и тело, веч­ность и вре­мя, мощь и сла­бость, вели­чие и ничто­же­ство, взя­тые вме­сте ‒ это чело­век. Но, нача­ло небес­ное и нача­ло зем­ное сме­ша­ны в чело­ве­ке не так орга­нич­но, как сме­ша­ны в тесте мука и вода. «Меж­ду зем­лёй и небом ‒ вой­на», ‒ пел не так дав­но, на рубе­же эпох, моло­дой, ныне уже покой­ный, певец. Внут­ри чело­ве­ка про­ис­хо­дит борь­ба помыс­лов и столк­но­ве­ние вза­и­мо­ис­клю­ча­ю­щих жела­ний. Долг велит одно, серд­це стре­мит­ся к дру­го­му, разум твер­дит о чем-то тре­тьем. А есть еще обсто­я­тель­ства, тра­ди­ции, при­выч­ки. Чело­век ‒ это не стру­на, натя­ну­тая меж­ду Небом и Зем­лей. Ско­рее, это спи­раль нака­ла меж­ду «плю­сом» и «мину­сом».

Если внут­ри отдель­но­го чело­ве­ка идет борь­ба и мира в нем нет, то любое чело­ве­че­ское обще­ство по необ­хо­ди­мо­сти пред­став­ля­ет собой слож­ную систе­му про­ти­во­ве­сов и сдер­жи­ва­ний, при­зван­ных не дать внут­рен­ним про­ти­во­ре­чи­ям нако­пить кри­ти­че­скую мас­су. Чело­ве­че­ство есть некий тле­ю­щий пожар, кото­рый нель­зя поту­шить до кон­ца, и кото­ро­му нель­зя давать разгореться.

Про­ти­во­бор­ству­ю­щих групп очень мно­го. Есть груп­пы клас­си­че­ские, при­сут­ству­ю­щие все­гда, ‒ такие, как бога­тые и бед­ные. Они могут оде­вать­ся по моде и пере­име­но­вы­вать­ся в «соб­ствен­ни­ков» и «наем­ных рабо­чих», что совсем не меня­ет сути. Скры­то враж­ду­ют внут­ри чело­ве­че­ства муж­чи­ны и жен­щи­ны, отцы и дети. Враж­ду­ют осед­лые и коче­вые циви­ли­за­ции. Враж­ду­ют белые и цвет­ные. Враж­ды на поч­ве рели­ги­оз­ной луч­ше не касать­ся мимо­хо­дом. И сре­ди всех этих про­ти­во­ре­чий есть одно, на кото­ром хочет­ся оста­но­вить взгляд более при­сталь­ный. Про­ти­во­ре­чие меж­ду кол­лек­ти­виз­мом и инди­ви­ду­а­лиз­мом будет в сет­ке наше­го прицела.

***

«В наше вре­мя все было по-дру­го­му. Мы соби­ра­лись вме­сте, всклад­чи­ну накры­ва­ли сто­лы, пели, радо­ва­лись жиз­ни. Никто не боял­ся вый­ти вече­ром на ули­цу. Все чув­ство­ва­ли себя, как в одной боль­шой семье. Бед­но, конеч­но, было, вер­нее ‒ скром­но, но очень душев­но, весе­ло». Кто не слы­шал подоб­ных рас­ска­зов из уст тех людей, чья моло­дость при­шлась на после­во­ен­ные годы?

Одес­ские дво­ри­ки, где каж­дый зна­ет все обо всех, ‒ яркий при­мер кол­лек­тив­но­го бытия. Такое бытие осо­бен­но ярко рас­цве­та­ет там, где недав­но была вой­на, где все оди­на­ко­во бед­ны, и где теп­ло боль­шую часть года.

Совсем дру­гое дело ‒ питер­ские ком­му­нал­ки. Это тоже яркий при­мер, но с неки­ми осо­бен­но­стя­ми. Там холод­но, там все бед­ны неоди­на­ко­во. Питер ‒ запад­ный город, город-при­зрак, город-мираж, не дол­ги­ми сто­ле­ти­я­ми раз­рас­тав­ший­ся и погло­щав­ший при­го­ро­ды, а воз­ник­ший сра­зу. Мос­ков­ские сло­бо­ды, квар­та­лы и пере­ул­ки наде­ты на исто­ри­че­ский центр, как бес­чис­лен­ные юбки неко­ло­рит­ную куп­чи­ху. А Питер вырос под линей­ку. В нем кол­лек­тив­ное бытие вынуж­ден­но, но жите­лям его при­ви­та инъ­ек­ция запад­но­го инди­ви­ду­а­лиз­ма. Каж­дый хочет жить изо­ли­ро­ван­но от всех, ибо каж­дый уве­рен в том, что он уни­ка­лен и «пра­во име­ет». Но все живут вме­сте, на малых мет­рах жил­пло­ща­ди, пото­му что нет воз­мож­но­сти разъ­е­хать­ся и замкнуть­ся на «сво­их мет­рах». В таких ульях, рож­ден­ных необ­хо­ди­мо­стью, празд­ни­ки вме­сте не празд­ну­ют, уго­ще­ни­я­ми с пылу-жару не делят­ся, или делят­ся гораз­до реже, чем в одес­ских (тби­лис­ских, мол­дав­ских) дво­ри­ках. Питер ‒ это инди­ви­ду­а­лист запад­но­го образ­ца, живу­щий по при­нуж­де­нию в соци­а­ли­сти­че­ской казар­ме. В таких усло­ви­ях рож­да­ет­ся музы­каль­ный анде­гра­унд, писа­тель­ский талант, пси­хо­ло­ги­че­ская трав­ма, но не здо­ро­вая семья. А имен­но здо­ро­вая семья есть камер­тон здо­ро­во­го кол­лек­ти­виз­ма. Хоро­шая, то есть боль­шая креп­кая семья ‒ это и есть клас­си­че­ский при­мер сов­мест­но­го бытия в люб­ви, и вся­кий здо­ро­вый кол­лек­тив при­бли­жа­ет­ся к тому, что­бы быть назван­ным име­нем «семьи».

***

Инди­ви­ду­а­лизм зву­чит как замкну­тость, без­раз­ли­чие к общем уде­лу, сомне­ние в том, что общее дело вооб­ще воз­мож­но. Меж­ду тем, цен­ност­ным ядром инди­ви­ду­а­лиз­ма явля­ет­ся несво­ди­мость лич­но­сти к части кол­лек­ти­ва, чело­ве­че­ская уни­каль­ность. Чело­ве­ку нуж­но быть наедине со сво­и­ми мыс­ля­ми и тре­во­га­ми, лич­ность осо­зна­ет себя, рас­тет и креп­нет в оди­но­че­стве. Заста­вить чело­ве­ка все два­дцать четы­ре часа в сут­ки быть «на миру» ‒ это пыт­ка. В любом бара­ке люди стре­мят­ся отде­лить кусо­чек «сво­ей» тер­ри­то­рии хотя бы при помо­щи про­сты­ни. Раз­ре­зан­ные на дюжи­ну кус­ков преж­ние бар­ские покои пре­вра­ща­лись в «отдель­ное жилье» при помо­щи фанер­ных перегородок.

Это неис­тре­би­мое жела­ние жить на сво­ем, пусть неболь­шом, про­стран­стве раз­дра­жа­ло стро­и­те­лей соци­а­лиз­ма. Они виде­ли в этом явле­нии ожив­шее мещан­ство и пси­хо­ло­гию, отрав­лен­ную мел­ко­бур­жу­аз­ны­ми виру­са­ми. На самом деле ‒ это про­яв­ле­ние душев­но­го здо­ро­вья, пото­му что чело­век не дол­жен рас­тво­рять­ся в социуме.

Вот мы и похва­ли­ли изо­ли­ро­ван­ное бытие, хотя толь­ко что хва­ли­ли бытие кол­лек­тив­ное. Так при­дет­ся делать посто­ян­но, пото­му что (цити­рую сам себя) любое чело­ве­че­ское обще­ство по необ­хо­ди­мо­сти пред­став­ля­ет собой слож­ную систе­му про­ти­во­ве­сов, при­зван­ных не дать внут­рен­ним про­ти­во­ре­чи­ям нако­пить кри­ти­че­скую мас­су. Ска­жешь: «Инди­ви­ду­а­лизм ‒ пло­хо», ‒ тут же най­дет­ся аргу­мент про­ти­во­по­лож­ный, гово­ря­щий: «Нет, батень­ка. Вот тут и тут у инди­ви­ду­а­лиз­ма есть очень даже непло­хие сто­ро­ны». Поспе­шишь согла­сить­ся и по-рус­ски бро­сишь­ся в про­ти­во­по­лож­ную край­ность: «Ну, да! Конеч­но! Лич­ность сво­бод­на. Кол­лек­ти­визм ‒ тюрь­ма». Но и здесь услы­шишь в ответ: «Кол­лек­ти­визм ‒ не все­гда тюрь­ма, ино­гда совсем наобо­рот», ‒ и прочее.

***

Как любой житель Кие­ва, я часто про­ле­таю над дне­пров­ски­ми вода­ми по спи­нам мостов, будь то мост Мет­ро или мост Мос­ков­ский. Эта­кую слож­ней­шую шту­ку ‒ мост ‒ нико­гда не постро­ишь сила­ми отдель­но­го инди­ви­ду­у­ма. Нуж­на кол­лек­тив­ная рабо­та инже­нер­ной мыс­ли, нуж­ны тща­тель­ные и слож­ные рас­че­ты. Затем ‒ упор­ный и дол­гий кол­лек­тив­ный труд, пре­вра­ща­ю­щий тон­ны желе­за и бето­нов доволь­но изящ­ное соору­же­ние, соеди­ня­ю­щее два бере­га. Хочешь быть после­до­ва­тель­ным инди­ви­ду­а­ли­стом ‒ не сту­пай ногой на любой из мостов, посколь­ку мост ‒ ярчай­шее про­яв­ле­ние кол­лек­тив­но­го тру­да. В мет­ро, кста­ти, тоже не захо­ди. Оно ‒ того же поля яго­да. Вряд ли сто­ит и зажи­гать лам­поч­ку в квар­ти­ре, посколь­ку за любой горя­щей лам­поч­кой скры­ва­ет­ся слож­ней­шая рабо­та элек­тро­стан­ций и нали­чие инфра­струк­ту­ры: линий пере­дач, под­стан­ций, транс­фор­ма­то­ров, и т. п.

Логич­но­му инди­ви­ду­а­ли­сту нет места в мире циви­ли­за­ции. Либо совесть его выго­нит из это­го мира и запре­тит поль­зо­вать­ся бла­га­ми, либо он сми­рит­ся и уме­рит кри­тич­ный пыл по пово­ду люд­ско­го мура­вей­ни­ка. Прав­да, есть тре­тий вари­ант: не логич­но, а поверх­ност­но и обры­воч­но мыс­ля­щий инди­вид, гово­ря­щий одно, посту­па­ю­щий по-дру­го­му и мыс­ля­щий тре­тье. Осмыс­лен­ных шагов от него не жди. А если будешь с ним бесе­до­вать, стой от него шагах в двух, ибо сей не уме­ю­щий мыс­лить гос­по­дин име­ет свой­ство брыз­гать слю­ной при разговоре.

***

Гово­рят: «Бежим отсю­да. Циви­ли­за­ция испор­ти­ла нас. На лоне при­ро­ды мы будем невин­ны и есте­ствен­ны». Какая чушь! Когда Каин Аве­ля убил, какая циви­ли­за­ция его испор­ти­ла? Не циви­ли­за­ция испор­ти­ла чело­ве­ка, а испор­чен­ный чело­век создал соот­вет­ству­ю­щую циви­ли­за­цию. Убе­гая из чад­ных и дым­ных горо­дов, что мы несем с собой, кро­ме рюк­за­ков и тер­мо­сов? Стра­сти свои мы несем, куда бы ни при­шли. Сто­ит пик­ни­ку про­длить­ся неде­лю вме­сто поло­жен­ных суток, и про­явит­ся все, чем кто болен. Оби­ды, ссо­ры, несо­гла­сия по пустя­ко­вым пово­дам… Оставь­те отды­ха­ю­щую груп­пу навсе­гда жить в лесу ‒ и вско­ре про­льет­ся кровь, выде­лит­ся вождь, соста­вят­ся непи­сан­ные зако­ны и пра­ви­ла. Мы будем сви­де­те­ля­ми ожив­ше­го учеб­ни­ка по исто­рии древ­не­го мира. Поэто­му не надо воз­ла­гать свои надеж­ды на воз­врат к про­сто­те, на эко­ло­гию, на «зве­ня­щие кед­ры «и проч. Если уж и бежать куда, то толь­ко в каче­стве насто­я­ще­го мона­ха. Но это дело ред­кое и достой­ное Крас­ной книги.

Мы же вер­нем­ся к кол­лек­ти­виз­му и индивидуализму.

***

Кол­лек­ти­визм свой­ствен тем, кто живет поскром­нее. Своя квар­ти­ра, тем более, свой дом ‒ это пока­за­те­ли хоро­ше­го достат­ка. У нас же деся­ти­ле­ти­я­ми, а может, и сто­ле­ти­я­ми, куль­ти­ви­ро­ва­лось поня­тие «свой угол». После вой­ны, когда люди были рады само­му фак­ту про­дол­жа­ю­щей­ся жиз­ни, кол­лек­ти­визм был орга­ни­чен. Пели, пили, гуля­ли, ели, стро­и­ли, как одна боль­шая семья. Сего­дня уже все не так. Инди­ви­ду­а­ли­сти­че­ское мыш­ле­ние вытес­ни­ло все осталь­ные виды вос­при­я­тия мира. «А мне что с того?» «Поче­му я?» «Это твои проблемы».

Отсю­да и кон­фликт­ность наше­го бытия. В обла­сти созна­ния мы ‒ яркие инди­ви­ду­а­ли­сты. Но денег нет на отдель­ное жилье, поэто­му живем в обще­жи­ти­ях и сни­ма­ем ком­на­ты, и мирим­ся со све­кро­вью на одной кухне, и состав­ля­ем гра­фик убор­ки одно­го сан­уз­ла на восемь душ жиль­цов. Это ‒ стра­да­ние. Что­бы от стра­да­ния изба­вить­ся, нуж­но либо сроч­но раз­бо­га­теть, либо изме­нить сознание.

Быст­ро раз­бо­га­теть вряд ли воз­мож­но, хотя имен­но в эту сто­ро­ну раз­вер­ну­ты напря­жен­ные взгля­ды мил­ли­о­нов. Тем, кому сего­дня два­дцать, лет пят­на­дцать назад дядюш­ка Скрудж изряд­но под­пор­тил моз­ги, мель­кая на телеэкране.

Менять созна­ние ‒ про­цесс тоже непро­стой и неод­но­знач­ный. Луч­ше дви­гать оба эти про­цес­са навстре­чу друг дру­гу. Но нель­зя, нель­зя копи­ро­вать гото­вые стан­дар­ты чужой жиз­ни. То, что кажет­ся есте­ствен­ным в дру­гой сре­де, не может быть лег­ко пере­не­се­но в чуж­дую поч­ву, посколь­ку в сво­ей род­ной поч­ве оно рос­ло столетиями.

Горя­чие голо­вы, для кото­рых все пре­крас­ное живет непре­мен­но за оке­а­ном, пред­ла­га­ют даже лега­ли­зо­вать огне­стрель­ное ору­жие, как яркое про­яв­ле­ние непри­кос­но­вен­но­сти лич­но­сти. Пред­став­ляю себе кри­ми­наль­ную хро­ни­ку при усло­вии, что у каж­дой тещи-све­кру­хи и каж­до­го зятя-невест­ки под подуш­кой револь­вер. Воору­жен­ный чело­век на без­люд­ных про­сто­рах ‒ это нача­ло Аме­ри­ки. Без­оруж­ный чело­век в суе­те мега­по­ли­са ‒ это конец про­цес­са. Нам, нахо­дя­щим­ся в кон­це, нель­зя копи­ро­вать то, что у кого-то было в нача­ле. Мы уже собра­ны в кучу, уже слеп­ле­ны в комок усло­ви­я­ми быта. Нам пред­сто­ит осто­рож­но и любов­но разъ­еди­нять­ся, а не рас­чле­нять­ся и убе­гать друг от дру­га, остав­ляя за собой кро­ва­вый след.

***

«Мы жили ужас­но, пока жили вме­сте. Жена уста­ла быть буфе­ром меж­ду мною и сво­ей мамой. Она непре­стан­но мири­ла нас с тещей, руга­лась с ней из-за меня и со мной из-за нее. Мы ушли на квар­ти­ру. Теперь ходим в гости и даже ску­ча­ем друг по дру­гу. Теща стра­да­ет отто­го, что ред­ко видит внуч­ку. Про­сит нас вер­нуть­ся, но это дело решен­ное. Мы будем жить одни. Будем любить друг дру­га на расстоянии».

Опи­сан­ная ситу­а­ция име­ет мил­ли­о­ны моди­фи­ка­ций и сво­дит­ся к одно­му прин­ци­пу. Истин­ным спа­се­ни­ем явля­ет­ся воз­мож­ность манев­ра. Воз­мож­ность менять ситу­а­цию, а не замы­кать­ся на един­ствен­ном вари­ан­те. Все было бы по-дру­го­му, умей мы любить. Но мы не уме­ем, и семей­ные хро­ни­ки ‒ ярчай­шее тому подтверждение.

***

Маму бро­сил отец. С тех пор «муж­чи­на» и «сво­лочь» для нее сино­ни­мы. Свою един­ствен­ную доч­ку она вос­пи­та­ла со всем жаром оди­но­ко­го серд­ца и, конеч­но, в холод­ной нена­ви­сти к похот­ли­вым живот­ным, нося­щим брю­ки. «Рабо­тай, дочень­ка, и учись. Делай карье­ру. Будь само­до­ста­точ­ной. Будь неза­ви­си­ма от муж­чин. Не дове­ряй им и не влюб­ляй­ся. Родишь себе ребен­ка, когда захо­чешь…». Эти безум­ные речи вез­де­су­щи. Что ждет девоч­ку, вырос­шую у такой мамы?

Она может делать карье­ру и жить с мамой, пока ухо­дя­щий поезд лич­но­го сча­стья не про­сви­стит в послед­ний раз. Она может воз­не­на­ви­деть маму годам к соро­ка за испор­чен­ную жизнь, но любить маму она не пере­ста­нет. На этот сим­би­оз спо­соб­но чело­ве­че­ское серд­це. Так они и будут жить, то зали­ва­ясь сле­за­ми люб­ви на гру­ди друг у дру­га, то шипя и рыча одна дру­гой, что, дескать, «ты мне жизнь испор­ти­ла» ‒ «я тебе всю жизнь отдала».

Не исклю­че­но, что на исхо­де моло­до­сти, на той гра­ни, за кото­рой цве­ток уже без­воз­врат­но пре­вра­ща­ет­ся в гер­ба­рий, доч­ка влю­бит­ся и будет ответ­но люби­ма. О! Бед­ный жених. Он тоже носит брю­ки, он обла­да­ет все­ми суще­ствен­ны­ми при­зна­ка­ми «похот­ли­во­го живот­но­го». «Он при­шел забрать мою девоч­ку, мое сокро­ви­ще!» ‒ будет думать мать. То, что она и воз­мож­ный зять ‒ вра­ги, дело решен­ное. Ее моз­ги жела­ют доче­ри сча­стья, но серд­це не при­вык­ло под­чи­нять­ся моз­гам и живет само­сто­я­тель­ной жизнью.

Допу­стим, брак состо­ял­ся, а жить негде, кро­ме как у тещи. Спи­раль кош­ма­ра рас­кру­чи­ва­ет­ся неумо­ли­мо. Допу­стим, роди­лись дети. «Мама будет нян­чить. У мамы есть опыт. Мама все зна­ет». Их квар­ти­ра обре­че­на стать каме­рой пыток и при­ну­ди­тель­ных пси­хо­ло­ги­че­ских экс­пе­ри­мен­тов на дол­гие годы. Разъ­ез­жать­ся-то с наши­ми зара­бот­ка­ми доступ­но дале­ко не всем. Точ­кой при­ло­же­ния уси­лий ста­нет невин­ный ребе­нок. На нем будут отра­ба­ты­вать­ся раз­ные систе­мы вос­пи­та­ния, ему будут пытать­ся объ­яс­нить, кто его боль­ше любит. Он тоже вырас­тет кале­кой, хотя ни в чем не виноват.

Допу­стим, брак рас­пал­ся. Мужи­чон­ка нын­че хлип­кий пошел. Либо пить нач­нет. Либо тихонь­ко собе­рет в чемо­дан гал­сту­ки, нос­ки и брит­ву и сбе­жит навсе­гда в неиз­вест­ном направ­ле­нии. Оста­нут­ся под одной кры­шей на дол­гие годы три чело­ве­ка, часто ‒ внуч­ка, доч­ка и бабуш­ка. Одна будет вор­чать ста­рую пес­ню о мужи­ках, о том, что она все зара­нее зна­ла. Вто­рая… о вто­рой про­мол­чим. А тре­тья будет нена­ви­деть двух пер­вых и меч­тать побыст­рее сбе­жать из дома. Она либо выско­чит замуж, как толь­ко смо­жет, либо оку­нет­ся в одну из суб­куль­тур, либо… Бед­ная девоч­ка. Бед­ные люди. Бед­ное человечество.

***

Но есть дру­гие при­ме­ры. Мой зна­ко­мый, осе­тин по наци­о­наль­но­сти, женил­ся на рус­ской девуш­ке. При­вез ее на «смот­ри­ны» к бабуш­ке в село. Ста­руш­ка встре­ти­ла вну­ча­тую невест­ку так, буд­то зна­ла ее и очень дол­го жда­ла. «Дочень­ка! Как я рада тебя видеть! Как я дав­но хоте­ла тебя обнять. Мы так счаст­ли­вы, что ты при­шла в нашу семью. Садись, садись рядом со мной, не с той. Какое сча­стье!» И она ниско­леч­ко не вра­ла. Не было фаль­ши в сло­вах ста­рой жен­щи­ны. После­ду­ю­щая жизнь дока­за­ла искрен­ность пер­вой встре­чи. Она в тот день сня­ла с паль­ца пер­стень и оде­ла на руку неве­сте вну­ка, совсем как отец в прит­че о блуд­ном сыне. Это при­мер пове­де­ния здо­ро­вой души, живу­щей в клас­си­че­ской семье. В семье, где жен­щи­на ‒ это жен­щи­на, муж­чи­на ‒ муж­чи­на, дети ‒ дети. Там есть место гре­ху, стра­да­нию, ано­ма­ли­ям. Но мир поня­тий этих людей тверд и клас­си­чен. Когда я гово­рю, что они живут в мире клас­си­че­ской семьи, это озна­ча­ет, что они внут­ренне, мыс­лен­но живут в пра­виль­ной систе­ме коор­ди­нат. В систе­ме, с неко­то­рых пор напрочь отсут­ству­ю­щей у нас.

***

Мы обра­ща­ем свой взгляд на Восток, когда хотим уви­деть семью в ее пра­виль­ном виде ‒ мно­го­люд­ном, подвиж­ном, иерар­хич­ном. Дом при­стра­и­ва­ет­ся к дому, этаж гро­моз­дит­ся на этаж, что­бы всем быть рядом друг с дру­гом. Несколь­ко поко­ле­ний живут пле­чо к пле­чу не толь­ко пото­му, что так лег­че про­кор­мить­ся и выжить. Даже в отсут­ствие войн и труд­ных вре­мен это ‒ спо­соб суще­ство­ва­ния. Воз­мож­но, это иде­аль­ная кар­тин­ка. Тем более иде­аль­ная, что бацил­лы запад­но­го мыш­ле­ния успеш­но раз­мно­жа­ют­ся в моз­гах чело­ве­ка любой наци­о­наль­но­сти. Еще в кон­це XIX века фило­соф К. Леон­тьев счи­тал сред­не­го евро­пей­ца «ору­ди­ем все­мир­но­го раз­ру­ше­ния». Жиз­нен­ные стан­дар­ты, инди­ви­ду­аль­ное само­со­зна­ние ‒ это начин­ка тро­ян­ско­го коня, пода­рен­но­го все­му миру Евро­пой. Поэто­му мы не выужи­ва­ем фак­ты из реаль­но­сти, а рас­смат­ри­ва­ем идеи. Фак­ты же по вку­су мож­но под­би­рать и такие, и сякие. Бла­го, пест­ро­та мира поз­во­ля­ет под­твер­ждать иллю­стра­ци­я­ми любую тео­рию. Но меня инте­ре­су­ет баланс меж­ду инди­ви­ду­аль­ным быти­ем и коллективом.

***

Свою запо­вед­ную, закры­тую от чужих глаз зону чело­ве­ку хочет­ся иметь уже пото­му, что у чело­ве­ка есть стыд. Ван­ная ком­на­та и убор­ная ‒ это необ­хо­ди­мей­шая про­за повсе­днев­ной жиз­ни, даже сплошь состо­я­щей из поэ­зии. С ужа­сом вспо­ми­наю убор­ные в армии, где три-четы­ре «очка» в полу не были отде­ле­ны друг от дру­га ника­ки­ми пере­го­род­ка­ми. Сол­да­ты при­са­жи­ва­лись с сига­ре­та­ми в зубах и газе­та­ми в руках рядом, справ­ля­ли нуж­ду, пере­го­ва­ри­ва­лись. «Бой­цы вспо­ми­на­ли про­шед­шие дни и бит­вы, где жар­ко руби­лись они». Инте­рес­но, что я поль­зо­вал­ся таки­ми «удоб­ства­ми» без вся­кой интел­ли­гент­ской брезг­ли­во­сти, а сей­час вспо­ми­наю об этом с содро­га­ни­ем. Что-то подоб­ное при­хо­ди­лось читать у Ремар­ка. Уни­фор­ма, служ­ба, тем паче, вой­на, застав­ля­ют чело­ве­ка вести себя с живот­ной про­сто­той ‒ про­сто­той, в прин­ци­пе, чело­ве­ку не свой­ствен­ной. Мак­си­маль­ное отвра­ще­ние к войне, читая Ремар­ка, я ощу­щаю при опи­са­нии обе­да в око­пах при неуб­ран­ных тру­пах. Или там, где опи­сы­ва­ет­ся живая оче­редь сол­дат, жду­щих «люб­ви» с пол­ко­вы­ми про­сти­тут­ка­ми перед гене­раль­ным наступ­ле­ни­ем. То есть в тех слу­ча­ях, когда чело­ве­че­ский орга­низм про­дол­жа­ет «жиз­не­дей­ство­вать», а лич­ность уже раз­дав­ле­на или силь­но контужена.

Нель­зя, что­бы на тебя все вре­мя кто-то смот­рел. Кос­мо­нав­ты заве­ши­ва­ют каме­ры наблю­де­ния, утом­лен­ные неусып­ным взгля­дом с Зем­ли. Кста­ти, не имея укром­ных угол­ков, пла­вая в неве­со­мо­сти меся­ца­ми в окру­же­нии одних и тех же физио­но­мий, они ‒ кос­мо­нав­ты ‒ по воз­вра­ще­нии на Зем­лю отка­зы­ва­ют­ся про­хо­дить вме­сте реа­би­ли­та­цию и часто меся­ца­ми не раз­го­ва­ри­ва­ют с това­ри­ща­ми по про­шло­му поле­ту. Доста­ли! Так мучит чело­ве­ка вынуж­ден­ный коллективизм.

Есть гра­ни­ца сты­да, гра­ни­ца «моей» тер­ри­то­рии. И в той же самой армии коте­лок и лож­ка в похо­де долж­ны быть свои. С этой точ­ки зре­ния инте­ре­сен тот факт, что на Запа­де, со всем его инди­ви­ду­а­лиз­мом и пра­ва­ми лич­но­сти, роди­лись идеи закры­то­го и непре­стан­но наблю­да­е­мо­го жило­го про­стран­ства, типа «Дом» или «Стар­ший брат».

Авра­ам ходил перед Богом. Эти «ходят» перед неви­ди­мы­ми над­зи­ра­те­ля­ми. Ходят бук­валь­но, в том чис­ле и в «00». Гра­ни­цы сты­да стер­ты: все, что обыч­но дела­ет­ся тай­но, теперь дела­ет­ся откры­то, но не перед Богом, а перед всем чест­ным наро­дом. Про­ис­хо­дит риту­аль­ное выво­ра­чи­ва­ние лич­но­сти наизнанку.

Вывер­ну­ли, посмот­ре­ли, ниче­го инте­рес­но­го не нашли, выбро­си­ли. Так сво­бо­да, дохо­дя до край­но­сти, пре­вра­ща­ет­ся в свою пол­ную про­ти­во­по­лож­ность. Как по мне, гли­ня­ная хат­ка с жен­ской поло­ви­ной, на кото­рую чужой ‒ не суй­ся, луч­ше «Дома‑2» настоль­ко же, насколь­ко соб­ствен­ный кот­тедж луч­ше концлагеря.

Биб­лия ‒ осно­ва основ и кни­га книг, но поосте­ре­жем­ся внед­рять любую биб­лей­скую нор­му в сего­дняш­нюю жизнь. Моло­до­же­нам в древ­но­сти пред­пи­сы­ва­лось после брач­ной ночи выве­ши­вать про­сты­ни со сле­да­ми утра­чен­ной невин­но­сти. Это был пред­мет гор­до­сти, выстав­лен­ный на все­об­щее обо­зре­ние. У нас теперь такой свя­щен­ной непо­сред­ствен­но­сти нет. Нам стыд­но. Это наша тай­на, не име­ю­щая пра­ва ста­но­вить­ся темой для обсуж­де­ния. Конеч­но, во мно­гих слу­ча­ях пока­зать было бы нече­го. То, что долж­но было кро­вить, откро­ви­ло свое уже мно­го лет назад. Как раз это­го мы не очень сты­дим­ся. Кому какое дело? Нам стыд­но вооб­ще свою физио­ло­гию делать пищей чужих глаз. Из преж­не­го свя­щен­но­го мате­ри­а­лиз­ма, полу­язы­че­ско­го, полу­вет­хо­за­вет­но­го, у нас оста­лись ска­брез­ные шут­ки перед отправ­ле­ни­ем моло­дых в опо­чи­валь­ню, застоль­ный фольк­лор и т. п.

Шум и гам, про­дол­жа­ю­щий­ся несколь­ко дней, тетуш­ки, съе­хав­ши­е­ся невесть отку­да, ‒ восточ­ная сва­дьба на севе­ро-аме­ри­кан­ских широ­тах. Я вспо­ми­наю фильм «Моя боль­шая гре­че­ская сва­дьба». Жизнь гре­ков-эмми­гран­тов пока­за­на гла­за­ми аме­ри­кан­ца. Эти гла­за все вре­мя круг­лые. Слож­ные род­ствен­ные свя­зи, непре­стан­ный гул, вза­им­ная любовь, не исклю­ча­ю­щая вза­им­ных обид и раз­бо­рок ‒ вот он, Восток, живу­щий на Запа­де по ста­рой при­выч­ке. У этих людей что сва­дьба, что похо­ро­ны ‒ все по три дня. Чело­ве­ку дает­ся воз­мож­ность уви­деть несколь­ко поко­ле­ний людей и себя, втис­ну­то­го в эту обой­му. Вот те, кто млад­ше меня. Вот толь­ко недав­но родив­ши­е­ся мла­ден­цы. Вот вет­хие ста­ри­ки, кото­рым мои роди­те­ли целу­ют руку. Мир пред­став­ля­ет­ся теку­щей рекой. Ты видишь и тех, кто появ­ля­ет­ся, и тех, кто готов ухо­дить. Целост­ная кар­ти­на перед тво­и­ми гла­за­ми, тогда как оди­ноч­ка видит лишь свое отра­же­ние в вит­ри­нах и меря­ет огром­ную Все­лен­ную толь­ко сво­им куцым аршином.

Там, где сва­дьба ‒ дол­гий празд­ник мно­гих людей, похо­ро­ны тоже ‒ дол­гая общая боль. Похо­ро­ны тоже собе­рут всех вме­сте, заста­вят гово­рить шепо­том, сидеть у тела, молить­ся, обни­мать­ся со мно­ги­ми в скорб­ном при­вет­ствии. Скорбь, раз­де­лен­ная на всех, ско­ро сме­нит­ся уте­ше­ни­ем ‒ родит­ся чело­век в мир, и семья собе­рет­ся на кре­сти­ны, на новую радость.

Мно­гие поко­ле­ния, живу­щие вме­сте, ‒ это пита­тель­ная сре­да для послу­ша­ния, вза­и­мо­по­мо­щи, несе­ния тягот друг Друга.

На Запа­де сва­дьба скром­ная и похо­ро­ны быст­рые. Ску­по смах­нем сле­зу, посто­им мол­ча, скло­нив голо­ву, у гро­ба. И будем косить­ся на окна: когда же при­е­дет авто­бус с чер­ной полос­кой и уве­зет это отсю­да? Потом поку­ша­ем, выпьем, ска­жем «Цар­ство Небес­ное» и разой­дем­ся. Вот она ‒ чер­но-белая фото­гра­фия нашей гадост­ной дей­стви­тель­но­сти. Изви­ня­ет толь­ко то, что не с нас это нача­лось, и не в наших силах все это быст­ро исправить.

Цер­ковь есть лечеб­ни­ца и учи­ли­ще. Если она не лечит, то никто не выле­чит. Если она не учит, то никто не вра­зу­мит. Мы под­ня­ли в преды­ду­щих стро­ках боль­шую тему. И ска­за­ли лишь малую часть того, что мож­но ска­зать по это­му пово­ду, или по пово­ду тем, близ­ких к поднятым.

Пятая заповедь

Наста­ли Иере­ми­и­ны вре­ме­на. На какую бы тему ни заго­во­рил, рис­ку­ешь сорвать­ся на гроз­ные ноты осуж­де­ния, бес­си­лия перед лицом про­блем и пред­чув­ствия бед, кото­ры­ми пол­ны сло­ва вели­ко­го про­ро­ка. Мы хотим гово­рить о пятой запо­ве­ди. И что же? Горечь ощу­ща­ет язык, собрав­ший­ся гово­рить, и горечь эта силь­ней полыни.

Дети

Десять запо­ве­дей, кото­рые снес Мои­сей с горы на двух камен­ных дос­ках, не дели­лись ров­но на пять и пять. Четы­ре и шесть ‒ так дели­лись запо­ве­ди: пер­вая часть отно­си­лась к Богу, вто­рая ‒ к людям. Вто­рая скри­жаль откры­ва­лась запо­ве­дью о почи­та­нии отца и мате­ри. Запо­ве­ди ‒ это не смесь и не сум­бур. Они логич­ны, после­до­ва­тель­ны, свя­за­ны изнут­ри. Мы можем сме­ло, не боясь оши­бить­ся, думать, что неис­пол­не­ние пятой запо­ве­ди дела­ет невоз­мож­ным испол­не­ние всех осталь­ных, каса­ю­щих­ся общежития.

Кро­во­про­ли­тие, воров­ство, похоть, зависть и все­воз­мож­ная ложь ста­но­вят­ся про­сто неис­тре­би­мы­ми, если мы «пере­ско­чим» через запо­ведь о почи­та­нии роди­те­лей и не дадим ей долж­ной оцен­ки. Меж­ду тем, клас­си­че­ское обще­ство рас­па­лось, отцы и дети пере­ста­ли быть теми, кем быть долж­ны, и толь­ко в силу био­ло­гии про­дол­жа­ют назы­вать­ся преж­ни­ми име­на­ми. А мы не чув­ству­ем опас­но­сти, и назы­ва­ем чер­ное белым, как буд­то про­рок не про­из­нес «горя» на тех, то дела­ет это.

Из всех запо­ве­дей пятая наи­бо­лее нра­вит­ся роди­те­лям. Им кажет­ся, что эти сло­ва обслу­жи­ва­ют их роди­тель­ские инте­ре­сы и сто­ят на стра­же их прав и эго­из­ма. В дей­стви­тель­но­сти это не так. Хотя бы пото­му, что пра­виль­ное испол­не­ние этой запо­ве­ди пред­по­ла­га­ет нагляд­ный при­мер, а, зна­чит, сов­мест­ное про­жи­ва­ние несколь­ких поко­ле­ний. Я, как отец, дол­жен на гла­зах сво­е­го сына про­явить сынов­нее почте­ние к сво­е­му отцу, т.е. дедуш­ке мое­го сына. Послу­ша­ние, ува­же­ние, почте­ние долж­ны быть жиз­нен­ны­ми прин­ци­па­ми, а не высо­кой тео­ри­ей. Хоро­шее дело ‒ на гла­зах у сво­е­го сына мыть ноги, цело­вать руку, отда­вать луч­ший кусок сво­е­му отцу, и, сле­до­ва­тель­но, его дедуш­ке. Это будет луч­шим зало­гом выстра­и­ва­ния в юной душе пра­виль­ной систе­мы цен­но­стей и зало­гом пра­виль­но­го отно­ше­ния к себе на ста­ро­сти. Но для это­го, как мини­мум, нуж­но, что­бы у тво­е­го отца не было вто­рой семьи, что­бы он не бро­сил твою маму с тобой на руках и не стал искать сча­стья с дру­гой жен­щи­ной, в дру­гом месте.

Мно­го ли у нас семей, где три и четы­ре поко­ле­ния живут вбли­зи друг к дру­гу? Мно­го ли семей, где сло­во­со­че­та­ние «вто­рой муж» или «быв­шая жена» явля­ют­ся кош­мар­ны­ми и нереальными?

Итак, из ска­зан­но­го уже ясно, что реаль­ность про­ти­вит­ся, а отнюдь не спо­соб­ству­ет испол­не­нию запо­ве­ди о почи­та­нии роди­те­лей. Пой­дем дальше.

Глав­ные раз­ру­ши­те­ли пятой запо­ве­ди ‒ это не строп­ти­вые дети, а любя­щие роди­те­ли. Это они раз­вра­ща­ют детей, избав­ляя их от домаш­не­го тру­да, сочи­няя для них «вели­кое» буду­щее, лишая их сча­стья вос­пи­ты­вать­ся в кол­лек­ти­ве мно­гих бра­тьев и сестер. Они рожа­ют одно­го, мак­си­мум ‒ двух детей, думая, что умень­ше­ние коли­че­ства рож­ден­ных уве­ли­чит каче­ство вос­пи­та­ния. Они пре­вра­ща­ют детей в домаш­ние «боже­ства» и сами пре­вра­ща­ют­ся в идо­ло­по­клон­ни­ков. Весь жар нерас­тра­чен­ной гор­до­сти и нере­а­ли­зо­ван­ных меч­та­ний такие отцы и мате­ри вкла­ды­ва­ют в «вос­пи­та­ние», кото­рое луч­ше бы назвать погуб­ле­ни­ем или развращением.

Спе­си­вые, изне­жен­ные, залас­кан­ные, при­го­тов­лен­ные для «вели­кой будущ­но­сти», эти малень­кие эго­и­сты жесто­ко разо­ча­ру­ют сво­их роди­те­лей. Те на ста­ро­сти опом­нят­ся и ста­нут, быть может, тре­бо­вать к себе ува­же­ния и почте­ния, соглас­но пятой запо­ве­ди. Но о каких запо­ве­дях мож­но будет вести речь в доме пре­ста­ре­лых или над моги­лой без­вре­мен­но погиб­ше­го посре­ди раз­вра­та моло­до­го человека?

Отец семей­ства дол­жен быть капи­та­ном кораб­ля. Мать и жена ‒ помощ­ни­ком капи­та­на, или боц­ма­ном, хоть и зву­чит это не по-жен­ски. А дети ‒ юнга­ми и мат­ро­са­ми. Их нуж­но сбра­сы­вать, как лож­ных богов, с пье­де­ста­ла и запря­гать в рабо­ту. В чер­ном теле, а не в белом ворот­нич­ке нуж­но дер­жать их. К тру­ду, а не к кар­ман­ным день­гам долж­ны при­вы­кать их руки. Если роди­те­ли это­го делать не будут, то они ‒ раз­ру­ши­те­ли пятой запо­ве­ди, а зна­чит, и уни­что­жи­те­ли всех осталь­ных. Рож­ден­ные ими гор­де­цы и лен­тяи не оста­но­вят­ся на отсут­ствии почте­ния к роди­те­лям. Они нач­нут и красть, и уби­вать, и пре­лю­бо­дей­ство­вать. И неко­му будет ска­зать свя­тую фра­зу из Гого­ля: «Я тебя поро­дил, я тебя и убью».

Клас­си­че­ское, или тра­ди­ци­он­ное, обще­ство рож­де­но пятой запо­ве­дью. Там, где жена послуш­на мужу, а дети ‒ маме; там, где ста­рость в поче­те, а моло­дость в послу­ша­нии, эту запо­ведь зна­ют. Там не увле­ка­ют­ся сует­ным про­грес­сом и не гото­вы из-за откры­тия элек­три­че­ской энер­гии отка­зать­ся от тыся­че­лет­них усто­ев. Сча­стье и про­гресс не толь­ко не явля­ют­ся сино­ни­ма­ми. Они даже не риф­му­ют­ся. Более того, часто про­ти­во­ре­чат друг дру­гу. Вы избра­ли про­гресс? Что ж, готовь­тесь поло­мать всю свою жизнь до самых кор­ней и раз­де­лить судь­бу ста­ру­хи у раз­би­то­го коры­та. Вы стре­ми­тесь к сча­стью? Избе­ри­те в каче­стве ори­ен­ти­ра клас­си­че­ские цен­но­сти и стре­ми­тесь к ним, как бы их не обзы­ва­ли и не обсме­и­ва­ли в газетах.

Все­силь­ный Биби­ков, как сви­де­тель­ству­ют мему­а­ры, не смел при­сесть в при­сут­ствии мамень­ки без ее на то раз­ре­ше­ния. Ина­че щеки «хозя­и­на Кие­ва» были бы отхле­ста­ны неза­мед­ли­тель­но. Мило­ра­до­вич, герой вой­ны 1812-го года, бывал не раз силь­но бит отцом за раз­лич­ные гре­хи. Если в выс­шем обще­стве тако­вы были отно­ше­ния отцов и детей, то что ска­зать или поду­мать о про­сто­на­ро­дье, где и нра­вы стро­же, и вер­ность навы­ку проч­ней? Имен­но такие люди, кото­рые и в гене­раль­ских эпо­ле­тах «съе­да­ли» сми­рен­но отцов­ские и мате­рин­ские поще­чи­ны, постро­и­ли, укре­пи­ли и мно­го­крат­но отсто­я­ли нашу стра­ну. Поко­ле­ние ничтож­ных людей, людей без свя­тынь и цен­но­стей, людей, за неиме­ни­ем иных целей в жиз­ни, слу­жа­щих пло­ду сво­е­го пре­лю­бо­дей­но­го чре­ва, спо­соб­но в счи­тан­ные деся­ти­ле­тия рас­те­рять и раз­ру­шить все, накоп­лен­ное столетиями.

Мы видим себя в евро­пей­ском доме. Да будет извест­но нам, что этот дом ‒ дом пре­ста­ре­лых. Во-пер­вых, пото­му, что Евро­па соста­ри­лась в вой­нах, спо­рах, борь­бе за исти­ну. Как ста­рый чело­век, устав­ший жить и жела­ю­щий отдох­нуть, Евро­па уже не живет, но почи­ва­ет на «заслу­жен­ном» отды­хе. Во-вто­рых, куль­ту­ра Евро­пы ‒ это куль­ту­ра рас­пав­ших­ся семей. Это куль­ту­ра уза­ко­нен­но­го раз­вра­та, где пло­хо не столь­ко то, что раз­врат есть, сколь­ко то, что раз­врат­ни­ча­ют, не крас­нея. Это куль­ту­ра, где юно­ши не име­ют авто­ри­те­тов, а ста­ри­ки ‒ иных целей, кро­ме путе­ше­ствий в теп­лые края.

Евро­пей­цы умуд­ри­лись нару­шить все запо­ве­ди, не нару­шая при­ютом при­ли­чий. Этим-то они и при­вле­ка­тель­ны миру. Назы­вая вой­ну «гума­ни­тар­ной опе­ра­ци­ей», а аборт ‒ «пре­ры­ва­ни­ем бере­мен­но­сти», назы­вая воров­ство «вос­ста­нов­ле­ни­ем спра­вед­ли­во­сти», а раз­врат ‒ «уступ­кой тре­бо­ва­ни­ям орга­низ­ма», они ста­ли цен­тром при­тя­же­ния для всех, кто нена­ви­дит Бога, но любит личи­ну при­ли­чия. Конеч­но, запо­ведь о почте­нии к роди­те­лям не оста­лась нетронутой.

Пен­си­он­ный фонд и соци­аль­ные служ­бы выпол­ня­ют теперь то, что долж­ны выпол­нять по отно­ше­нию к поста­рев­шим роди­те­лям взрос­лые дети. Умыть руки и сбро­сить с себя ответ­ствен­ность ‒ вот глав­ная забо­та совре­мен­но­го чело­ве­ка. И этот чело­век хочет сча­стья? Нуж­но выбрать одно из двух. Либо отка­зать­ся от сча­стья, вести жизнь, кото­рую мы ведем, и ждать огня с неба… Либо изме­нить систе­му цен­но­стей и повер­нуть­ся лицом к про­стым и неза­мет­ным чело­ве­че­ским каче­ствам, состав­ля­ю­щим серд­це­ви­ну нашей зем­ной действительности.

По части веры и куль­ту­ры мы ‒ евро­пей­цы. Наши музы­кан­ты игра­ют и Гайд­на, и Моцар­та. Наши уче­ные ори­ен­ти­ру­ют­ся в мире запад­ных идей стой же сво­бо­дой, с кото­рой хоро­шая хозяй­ка ищет нуж­ную вещь в сво­ем шка­фу. Все, что есть в куль­ту­ре Запа­да, понят­но наше­му серд­цу, ибо мы ‒ христиане.

Но мы не пол­но­стью отда­ны Запа­ду. У наше­го серд­ца есть «восточ­ная каме­ра», а у моз­га есть «восточ­ное полу­ша­рие». Таджик­ская или афган­ская дерев­ня, где гостю не пока­зы­ва­ют лица доче­рей, близ­ка нашей душе. Араб­ская семья, где сын бежит на голос отца, что­бы налить ему чаю или попра­вить подуш­ку, так­же долж­на быть нам близ­ка и мила.

Выс­шие дости­же­ния Запа­да нам долж­ны быть понят­ны. Выс­шие про­яв­ле­ния Восто­ка нам долж­ны быть милы. Выс­шие дости­же­ния Запа­да ‒ это фило­со­фия, нау­ка и тех­но­ло­гии. Выс­шие про­яв­ле­ния Восто­ка ‒ это цен­но­сти не спе­ша живу­ще­го чело­ве­ка. Это цен­но­сти, свя­зан­ные с семьей: ува­же­ние к стар­шим, тру­до­лю­бие, вза­и­мо­по­мощь, послу­ша­ние и мно­гое другое.

Тех­но­ло­гии, ото­рван­ные от мора­ли, поста­ви­ли мир на грань выжи­ва­ния. Если миру суж­де­но еще пожить, то это зави­сит от луч­ших цен­но­стей Восто­ка. «Чти отца и матерь» ‒ одна из них, и не у Запа­да учить­ся ее реализации.

He боги

Лож­ные боги жесто­ки. Они тре­бу­ют все­це­ло­го слу­же­ния и посто­ян­но­го покло­не­ния. Но чем боль­ше ты им слу­жишь, тем мень­ше они тебя ува­жа­ют. В кон­це кон­цов, твое горь­кое раб­ство лож­но­му богу дела­ет из тебя суще­ство уни­жен­ное и бес­по­лез­ное. Пере­же­ван­ный и выплю­ну­тый чело­век менее все­го нужен тем, кому отдал все силы и весь талант. Так на рабо­те быст­ро забы­ва­ют ещё вче­ра неза­ме­ни­мо­го спе­ци­а­ли­ста. Так рево­лю­ции сжи­ра­ют соб­ствен­ных детей. Так стрем­ле­ние к сла­ве и попу­ляр­но­сти обо­ра­чи­ва­ет­ся пуб­лич­ным позо­ром и кра­хом всей жизни.

Пере­чень лож­ных богов доволь­но объ­е­мен. Но кто бы мог поду­мать, что там есть стра­нич­ка с над­пи­сью «дети». Их тоже мож­но непра­виль­но любить. Их мож­но пре­вра­щать в богов и всю жизнь свою делать одним непре­стан­ным бого­слу­же­ни­ем. Чем это закан­чи­ва­ет­ся? Не спра­ши­вай­те. Поду­май­те сами при­смот­ри­тесь к окру­жа­ю­щей жиз­ни. В тюрь­мах при совет­ской вла­сти на сте­нах веша­ли изде­ва­тель­ские лозун­ги, вро­де «На сво­бо­ду с чистой совестью».

Над вхо­дом в наши дома пре­ста­ре­лых тоже мож­но было бы пове­сить пла­кат: «Здесь нахо­дят­ся те, кто всю жизнь про­жил для детей». Этот пла­кат будет отно­сить­ся к боль­шин­ству ста­рич­ков, кото­рые име­ли семьи, рожа­ли детей, но не вос­пи­ты­ва­ли их, а слу­жи­ли им.

Насту­пи­ло вре­мя, и повзрос­лев­шие боги сме­ни­ли шор­ти­ки на костю­мы, бан­ти­ки на хими­че­скую завив­ку и отпра­ви­ли дрях­лых пред­ков подаль­ше сглаз, дожи­вать свою ста­рость на казен­ном иждивении.

Конеч­но, про­цен­тов десять ‒ пят­на­дцать мог­ли бы напи­сать такой текст: «Я эго­ист ‒ жил толь­ко для себя. Ни на кого не оби­жа­юсь. Спа­си­бо за кров и тарел­ку супа». Но таких будет мень­шин­ство. У боль­шин­ства к и без того горь­кой пилю­ле ста­ро­сти и немо­щи будет добав­ле­на горечь остав­лен­но­сти теми, кому отда­ны все силы. Фото­гра­фии роди­те­лей не так уж часто уви­дишь на сте­нах наших квар­тир. В основ­ном домаш­ние «ико­но­ста­сы» состо­ят из фото­гра­фий «себя люби­мо­го» и, конеч­но, обо­жа­е­мо­го чада. Вот вам и лак­му­со­вая бумаж­ка. Вот и симп­то­мы болез­ни. Эго­и­сты и идо­ло­по­клон­ни­ки. В каче­стве идо­ла ‒ плод сво­е­го чрева.

«А ну-ка, Олень­ка, рас­ска­жи стишочек».

«А ну-ка, Сашень­ка, пока­жи, как миш­ка ходит».

И Олень­ка лезет на табу­рет, Сашень­ка, насу­пив бро­ви, идет в раз­ва­лоч­ку. А взрос­лые сме­ют­ся, их радо­сти нет пре­де­ла. У них такие умные и талант­ли­вые дети.

«Отне­си тарел­ку в умы­валь­ник», «засте­ли постель», «убе­ри свои игруш­ки». Такие речи в адрес домаш­них богов зву­чат гораз­до реже. В боль­ном созна­нии роди­те­лей, в их фан­та­зи­ях, плы­ву­щих, как мираж, дети сплошь гении. Отсю­да ‒ пре­не­бре­же­ние к ремес­лам и прак­ти­че­ско­му тру­ду. Ну, как же. Мы будем поко­рять сце­ну. Мы будем меж­ду­на­род­ны­ми дипло­ма­та­ми. Мы будем управ­лять бан­ком. Рожа­ем мало, зато одно­му дадим все по мак­си­му­му. Ино­стран­ный язык, фигур­ное ката­ние, уро­ки музы­ки… Вро­де бы все хоро­шо. Но если в эту муку вло­жить запас гор­до­сти стрем­ле­ния к исклю­чи­тель­но­сти, хоть я и не про­рок, пер­спек­ти­ва видит­ся мне ‒ хлеб печали.

Сто­ит поин­те­ре­со­вать­ся ста­ти­сти­кой, но кажет­ся мне, что в араб­ских стра­нах домов пре­ста­ре­лых мало. Может быть, их там вовсе нет. Мне кажет­ся, что шуст­рые маль­чу­га­ны на ули­цах Каи­ра или Алек­сан­дрии, те самые, кото­рые про­да­ют газе­ты, чистят ботин­ки или моют маши­ны, и здо­ро­вее, и счаст­ли­вее детей Евро­пы. У них белые зубы и весе­лые гла­за. Они зна­ют десят­ки фраз на доб­рой дюжине язы­ков все­го мира. Им инте­рес­но жить и вряд ли их бабуш­ки и дедуш­ки дожи­ва­ют свой век в казен­ном доме. Клас­си­че­ская семья, как ни кру­ти, все же ‒ вели­кое сча­стье ‒ даже если ты беден.

Этих малы­шей тоже зачи­на­ли в люб­ви, рожа­ли в муках и кор­ми­ли гру­дью. Их любят, но они ‒ не боги. Бог Истин­ный и Еди­ный бли­же к этим людям, чем к неко­то­рым из нас, и нам есть чему у них поучиться.

Дохристианское воспитание

Мыш­ле­ние ассо­ци­а­тив­но. Сто­ит про­из­не­сти «хри­сти­ан­ское вос­пи­та­ние», как в созна­нии вспы­хи­ва­ет ряд кар­тин. Это класс­ные заня­тия по Зако­ну Божию, осво­е­ние молит­во­сло­ва, служ­ба в хра­ме, чте­ние кате­хи­зи­са. Выучить десять запо­ве­дей, запом­нить бла­жен­ства еван­гель­ские, молить­ся утром и вече­ром ‒ это и мно­гое дру­гое несо­мнен­но вхо­дит в круг поня­тий хри­сти­ан­ско­го воспитания.

Но нуж­но при­знать­ся, что подоб­ное изу­че­ние ста­вит целью воз­дей­ство­вать на ум, а затем через ум ‒ на душу. Это все­го лишь часть необ­хо­ди­мой вос­пи­та­тель­ной рабо­ты. Соб­ствен­но, это более обра­зо­ва­ние, чем вос­пи­та­ние, т. е. более сооб­ще­ние полез­ной инфор­ма­ции, чем при­ви­тие уче­ни­ку жиз­нен­но важ­ных навыков.

Свой­ство жид­ко­сти ‒ при­ни­мать фор­му напол­ня­е­мо­го сосу­да. Сосу­ды же быва­ют самых неудоб­ных и вычур­ных форм. Они быва­ют внут­ри гряз­ны или про­сто дыря­вы. Отто­го и резуль­та­ты обу­че­ния детей Зако­ну Божию быва­ют пуга­ю­ще дале­ки от ожидаемого.

Ребе­нок выучил молит­ву Гос­под­ню, озна­ко­мил­ся со свя­щен­ной исто­ри­ей, научил­ся изоб­ра­жать на себе крест­ное зна­ме­ние, толь­ко вот помо­гать по дому не хочет, дер­зит, лжет по вре­ме­нам. По мере взрос­ле­ния может про­бо­вать курить, бало­вать­ся пивом, заслу­ши­вать­ся «поп­сой». Может, нако­нец, взбун­то­вать­ся про­тив Церк­ви и пере­стать ходить на служ­бы. Реак­ция роди­те­лей колеб­лет­ся меж­ду несколь­ки­ми вари­ан­та­ми. Это может быть оби­да и удив­ле­ние: «Как ты можешь?! Ведь ты веру­ю­щий». Это может быть кате­го­рич­ное: «Он бес­но­ва­тый. На отчит­ку его!» Или поиск вино­ва­тых: «Дру­зья пло­хие. Теле­ви­зор вли­я­ет. Ули­ца испортила».

Нуж­но со всей реши­тель­но­стью заявить, что насы­ще­ние ума хри­сти­ан­ски­ми зна­ни­я­ми авто­ма­ти­че­ски чело­ве­ка луч­ше не дела­ет. Необ­хо­ди­мо воз­дей­ствие на все сто­ро­ны лич­но­сти. Нуж­на бла­го­ра­зум­ная стро­гость, тру­до­вое вос­пи­та­ние, закал­ка воли, доб­рые при­ме­ры и еще мно­гое дру­гое. Послу­ша­ние роди­те­лям, ува­же­ние к стар­шим, бла­го­дар­ность, тру­до­лю­бие, скром­ность, тер­пе­ние, щед­рость и т. д. не явля­ют­ся сугу­бо хри­сти­ан­ски­ми доб­ро­де­те­ля­ми. Эти и дру­гие доб­рые каче­ства куль­ти­ви­ро­ва­лись в раз­ных тра­ди­ци­ях. Ту сум­му доб­ро­де­те­лей, кото­рую мож­но най­ти во «все­мир­ной копил­ке нрав­ствен­но­сти», вер­нее, ту ее часть, кото­рая не про­ти­во­ре­чит Еван­ге­лию, нуж­но при­ви­вать детям до уст­но­го настав­ле­ния вере. Этот про­цесс я услов­но назы­ваю «дохри­сти­ан­ским воспитанием».

Гово­рить на эту тему вдох­нов­ля­ет апо­стол Павел. Он ска­зал, что не духов­ное вна­ча­ле. Не духов­ное преж­де, а душев­ное, потом духов­ное (1 Кор.15:46).

Да и бого­сло­вы наши, состав­ля­ю­щие кате­хи­зи­сы, гово­ри­ли, что «есте­ствен­ное» откро­ве­ние пред­ше­ству­ет «сверхъ­есте­ствен­но­му». Преж­де чем рас­крыть Свя­тую Кни­гу, нуж­но всмот­реть­ся в окру­жа­ю­щий мир. За фаса­дом его гар­мо­нич­ной слож­но­сти нуж­но вна­ча­ле почув­ство­вать руку Вели­ко­го Худож­ни­ка. Тогда семя Писа­ний ляжет на вспа­хан­ную почву.

Итак, с чего же нам начать раз­го­вор о доб­ро­де­те­лях, пред­ше­ству­ю­щих бла­го­да­ти? Нач­нем с трудолюбия.

Отучая чело­ве­ка от лиш­них забот, Хри­стос при­во­дил, напри­мер, птиц небес­ных. Они не сеют, не жнут, не соби­ра­ют в жит­ни­цы, но Отец Небес­ный пита­ет их. Может пока­зать­ся, что это про­по­ведь без­мя­теж­но­сти. Разу­ве­рят нас те, то наблю­дал за жиз­нью пер­на­тых. Поиск пищи, стро­и­тель­ство гнез­да, корм­ле­ние детё­ны­шей, бег­ство от хищ­ни­ков, пере­ле­ты в теп­лые края ‒ все это дела­ет пти­чью жизнь и хло­пот­ной, и тяже­лой. Речь идет не о без­за­бот­но­сти, а о еже­днев­ной зави­си­мо­сти от Бога. Пти­ца никак не может себя обез­опа­сить на буду­щее. У неё нет ни пен­сии, ни дру­гих соци­аль­ных гаран­тий. Она не может сда­вать сви­тые гнез­да в арен­ду и жить на про­цен­ты. Не может замо­ра­жи­вать чер­вяч­ков в холо­диль­ни­ке. Пти­цы тру­дят­ся еже­днев­но, и толь­ко в этом залог того, что Бог пита­ет их.

Чело­век так­же дол­жен быть всю жизнь дея­те­лен. Рай­ская запо­ведь «воз­де­лы­вать и хра­нить» гово­рит о том, что Гос­подь создал не сиба­ри­та, а дея­тель­ное существо.

Если мы, напри­мер, из жало­сти не при­учим ребен­ка тру­дить­ся (дескать, вырас­тет ‒ нара­бо­та­ет­ся), то услу­га эта будет похо­жа на «услу­гу» китай­ских царей сво­им доче­рям. Что­бы под­черк­нуть их бла­го­род­ство, им туго бин­то­ва­ли ноги, так что девоч­ки вырас­та­ли изуро­до­ван­ны­ми, не могу­щи­ми ходить. Затем их всю жизнь носи­ли на руках и в палан­кине, давая понять, что их высо­кое про­ис­хож­де­ние чуж­до вся­кой рабо­те, даже хож­де­нию по зем­ле. И наши дети риску­ют при­об­ре­сти неис­пра­ви­мое душев­ное урод­ство, если не будут с малых лет засти­лать свою постель, уно­сить после еды посу­ду в умы­валь­ник, уби­рать игруш­ки на место итак далее.

Запо­ведь о тру­де все­объ­ем­лю­ща. Она каса­ет­ся всех, в том чис­ле и тех, кто родил­ся в бога­той семье и ни в чем не нуж­да­ет­ся. Такой чело­век дол­жен тру­дить­ся не для того, что­бы про­кор­мить себя, но для того, что­бы оста­вать­ся чело­ве­ком, а так­же д ля того, что­бы чув­ство­вать состра­да­ние к тем, то гнет спи­ну ради кус­ка хле­ба. Извест­ный филан­троп XIX века док­тор Ф. Гааз, состра­дая каторж­ни­кам, иду­щим по эта­пу, и желая почув­ство­вать себя в их шку­ре, спе­ци­аль­но в неудоб­ной обу­ви про­ха­жи­вал огром­ные рас­сто­я­ния. Испы­тав их боль как свою, он доби­вал­ся смяг­че­ния уча­сти несчастных.

Умный мил­ли­о­нер заста­вит сына на лето устро­ить­ся поч­та­льо­ном или раз­нос­чи­ком пиц­цы. В таком слу­чае у мил­ли­о­не­ра будет боль­ше уве­рен­но­сти в том, что, повзрос­лев, сын не раз­ба­за­рит, а умно­жит наслед­ство. Так, к при­ме­ру, отец леген­дар­но­го киев­ско­го голо­вы XIX века И. Фун­дуклея, преж­де чем оста­вить сыну огром­ные сбе­ре­же­ния, до трид­ца­ти лет про­дер­жал его на мел­ких кан­це­ляр­ских долж­но­стях. Рас­чет оправ­дал­ся. Фун­дуклей-млад­ший умно­жил отцов­ский капи­тал и чрез­вы­чай­но муд­ро и чело­ве­ко­лю­би­во им распорядился.

***

Есть серб­ская сказ­ка об одном коро­ле, кото­рый попал в кораб­ле­кру­ше­ние с женой и доч­кой. Их выбро­си­ло на берег в неиз­вест­ной стране. Там, не зная реме­сел, они ста­ли пасти чужих овец, про­во­дя жизнь нищен­скую. Слу­чи­лось, одна­ко, коро­лю той стра­ны искать неве­сту сво­е­му сыну. Обо­шли коро­лев­ство, уви­да­ли всех девиц и выбра­ли осле­пи­тель­но кра­си­вую бед­няч­ку, доч­ку пас­ту­ха. Царе­вич пред­ло­жил ей руку и серд­це, но отец девуш­ки поста­вил уль­ти­ма­тум: дочь не отдам, пока ты, царе­вич, не выучишь одно из реме­сел. Царе­вич воз­му­тил­ся, но под­чи­нил­ся воле буду­ще­го тестя. Он научил­ся пле­сти цинов­ки. Сплел две шту­ки и опять при­шел свататься.

‒ Сколь­ко сто­ит одна цинов­ка? ‒ спро­сил пастух.

‒ Два гро­ша, ‒ отве­тил царевич.

‒ За сколь­ко вре­ме­ни ты их сплел?

‒ За день.

‒ Четы­ре гро­ша в день… ‒ поду­мал ста­рик. ‒ Лад­но. Бери мою дочь.

‒ Спа­си­бо, отец. Но теперь объ­яс­ни, зачем тебе все это? Ведь я ‒ царе­вич. Мне нуж­но будет управ­лять стра­ной, а не пле­сти циновки.

‒ Эх, сынок, ‒ отве­чал пас­тух. ‒ И я был коро­лем. Но если бы умел хотя бы пле­сти цинов­ки, то после поте­ри цар­ства моя семья жила бы чуточ­ку лучше.

Эту сказ­ку в силу ее уни­вер­саль­но­сти мож­но рас­ска­зы­вать на уро­ках тру­да, исто­рии, эти­ки или на вне­класс­ных занятиях.

Овла­де­ние ремеслом ста­ви­лось в обя­зан­ность всем еврей­ским юно­шам, посвя­щав­шим себя изу­че­нию Зако­на. Имен­но так апо­стол Павел овла­дел сво­им ремеслом (шитьем пала­ток), бла­го­да­ря кото­ро­му ничто не пре­пят­ство­ва­ло бла­го­вест­во­ва­нию: он кор­мил­ся тру­да­ми сво­их рук и не давал пово­да упре­кать его в коры­сти. Целых несколь­ко лет он про­жил в Ара­вии, добы­вая про­пи­та­ние сво­им ремеслом, столь нуж­ным каж­дой беду­ин­ской семье. Об этом в Писа­нии есть толь­ко одна строч­ка: Пошел в Ара­вию, и опять воз­вра­тил­ся в Дамаск (Гал. 1:17). За этой тек­сто­вой ску­по­стью ‒ годы аске­ти­че­ской жиз­ни, молитв, изу­че­ния Писаний.

«Не делай из слов Зако­на ни золо­то­го вен­ца, ни лопа­ты», ‒ гово­ри­ли зако­но­учи­те­ли. То есть ‒ не пре­вра­щай Боже­ствен­ное Писа­ние ни в спо­соб про­сла­вить­ся, ни в сред­ство заработка.

Акту­аль­ны эти сло­ва и для наше­го вре­ме­ни. Эпо­ха выдви­га­ет свое­об­раз­ный соци­аль­ный заказ. Обще­ству нуж­ны свя­щен­ни­ки-вра­чи, свя­щен­ни­ки-педа­го­ги, как для более глу­бо­ко­го про­ник­но­ве­ния духо­вен­ства в жизнь мира, так и для боль­шей неза­ви­си­мо­сти свя­щен­ни­ка от люд­ской жерт­вы за служ­бы и требы.

***

Если бы чело­век был потом­ком обе­зья­ны, он нико­гда бы не ел хлеб. Не толь­ко пото­му, что не доду­мал­ся бы. Про­сто неза­чем было бы так тяже­ло и дол­го тру­дить­ся ради насы­ще­ния. Быст­рее и лег­че было сры­вать то, что сви­са­ет с дере­вьев, и выка­пы­вать то, что рас­тет из земли.

Хлеб ‒ самая при­выч­ная пища чело­ве­ка, и он же ‒ самая труд­но­да­ю­ща­я­ся пища.

Есть латыш­ская сказ­ка об одном пас­ту­хе, кото­ро­го обес­си­лев­ший от голо­да волк попро­сил есть. Пас­тух дал вол­ку боль­шой кусок хлеба.

‒ Какая вкус­ная у вас, людей, еда, ‒ ска­зал волк. Если бы мы ели такую еду, то не напа­да­ли бы на ваших овец. Как ее делают?

‒ Это исто­рия дол­гая, ‒ ска­зал пас­тух. ‒ Вна­ча­ле надо зем­лю вспахать.

‒ И мож­но есть?!

‒ Нет. Пого­ди. Потом нуж­но зем­лю засеять.

‒ И мож­но есть?!

‒ Да пого­ди ты. Я же ска­зал ‒ это исто­рия долгая.

И пас­тух про­дол­жил рас­ска­зы­вать вол­ку длин­ную цепоч­ку сель­ско­хо­зяй­ствен­ных опе­ра­ций. О том, как нуж­но ждать уро­жая, потом жать, скир­до­вать, моло­тить, сушить, молоть, печь… Волк то и дело ввя­зы­вал­ся с вопро­сом: «И мож­но есть?» А в кон­це ска­зал: «Вкус­ная у вас, людей, еда, но труд­ная. Вид­но, будем мы на овец ваших нападать».

Сказ­ка эта не для вол­ков, а для людей. О том, что еда у нас вкус­ная, мы зна­ем. А вот о том, что она у нас труд­ная, ‒ забываем.

Вся жизнь чело­ве­че­ская ‒ это смесь труд­но­го и вкус­но­го, труд­но­го и кра­си­во­го. Огром­ный труд сто­ит за све­том обыч­ной элек­три­че­ской лам­поч­ки или за стру­ей воды из кра­на. Этот чужой труд нуж­но ценить, а луч­ший спо­соб ‒ тру­дить­ся самому.

Лег­ко пач­ка­ет­ся толь­ко то, что высти­ра­но мамой. То, что высти­рал и выгла­дил сам, бере­жет­ся тща­тель­нее и пач­ка­ет­ся неохотно.

***

Как вы заме­ти­ли, мы ниче­го пока не гово­рим о посте и молит­ве, о Страш­ном Суде и буду­щей жиз­ни. Но вряд ли кто-то дерз­нет заявить, что ска­зан­ное выше хри­сти­ан не каса­ет­ся. Это ‒ как бы «скры­тое Еван­ге­лие», соглас­ная со сло­вом Божьим нрав­ствен­ность, усво­ив кото­рую, мож­но идти выше. Ведь для того, что­бы «обо­жить­ся», надо вна­ча­ле «оче­ло­ве­чить­ся».

Впро­чем, тема свя­зи тру­да и вос­пи­та­ния каса­ет­ся и Лич­но­сти Гос­по­да Иису­са Хри­ста. Пра­вед­ный Иосиф Обруч­ник был «дре­во­де­лом» по про­фес­сии, то есть, по-наше­му, плотником.

Им Хри­стос был обу­чен дер­жать в руках доло­то и ста­мес­ку, свер­ло и руба­нок. Сто­ляр­ные и плот­ниц­кие инстру­мен­ты с тех пор доныне почти не изме­ни­лись. Сын Божий тяже­ло зара­ба­ты­вал Свой хлеб. Его спи­на и руки зна­ли, что такое мускуль­ная уста­лость. Преж­де чем на Кре­сте Его гла­за были зали­ты кро­ва­вым потом, тру­до­вой пот высту­пал на Его челе.

Все это настоль­ко вос­хи­ти­тель­но и тро­га­тель­но, что ради под­ра­жа­ния Хри­сту сто­ит овла­деть сто­ляр­ным или плот­ниц­ким делом. Ста­рец Паи­сий Свя­то­го­рец так и посту­пил, осво­ив в юно­сти все инстру­мен­ты, кото­ры­ми рабо­тал Господь.

Мысль об этом очень уте­ши­тель­на для пре­по­да­ва­те­лей тру­до­во­го обу­че­ния. Если учи­тель веру­ю­щий, то, ниче­го не гово­ря о Боге, но лишь под­ра­зу­ме­вая тру­до­вое дет­ство и юность Хри­ста, он может пре­вра­тить свои уро­ки в уро­ки Зако­на Божия.

Ведь не толь­ко ум впи­ты­ва­ет откры­то пре­по­да­ва­е­мую инфор­ма­цию. Гораз­до более серд­це впи­ты­ва­ет тай­но, невы­ска­зан­но пере­да­ва­е­мый опыт. И пусть пло­ды это­го «сер­деч­но­го сея­ния» про­явят­ся не сра­зу, они будут проч­ней и дол­го­веч­ней голо­го «умо­во­го» знания.

***

В одном из сво­их мно­го­чис­лен­ных тво­ре­ний свя­ти­тель Нико­лай Серб­ский писал, что если бы некий юно­ша спро­сил его, что нуж­но сде­лать для здо­ро­вья сво­ей души, то он отве­тил бы: «Возь­ми на себя попе­че­ние о ком-то». Ведь если чело­век ни о ком, кро­ме себя, не дума­ет, то он или уже духов­но мертв, или сто­ит на краю про­па­сти. Как же прак­ти­че­ски научить юно­го чело­ве­ка сопе­ре­жи­ва­нию, отзыв­чи­во­сти, жертвенности?

Мож­но, к при­ме­ру, отправ­ляя ребен­ка в шко­лу и давая ему с собой бутер­брод или ябло­ко, ска­зать: «Не ешь один». И ябло­ко, и бутер­брод мож­но сра­зу раз­ре­зать надвое, что­бы лег­че было поде­лить­ся. Этот навык при­го­дит­ся любо­му пар­ню во вре­мя воин­ской служ­бы. Армей­ские судь­бы тех, кто «точит» пече­нье под оде­я­лом, и тех, у кого «хле­ба гор­буш­ка ‒ и та попо­лам», скла­ды­ва­ют­ся диа­мет­раль­но про­ти­во­по­лож­но. Не отто­го ли эго­ист­ки-мама­ши, вос­пи­тав­шие в одном экзем­пля­ре эго­и­ста-сына, так боят­ся отда­вать его в армию?

Пло­хо, если отец или мать курят. Но еще хуже, если они выбра­сы­ва­ют окур­ки за окно авто­мо­би­ля или под ноги на про­гул­ке. Это неува­же­ние ко всем, кто идет той же доро­гой, и осо­бен­но к двор­ни­ку, кото­рый эту доро­гу по утрам метет.

Убрать за собой весь мусор после пик­ни­ка, тща­тель­но зату­шить костёр ‒ все это очень вос­пи­та­тель­но. В этом есть и ува­же­ние к людям, кото­рые при­дут сюда отды­хать после нас, и береж­ное отно­ше­ние к природе.

Там, где жизнь суро­ва, а чело­ве­че­ские жили­ща дале­ки друг от дру­га, забот­ли­вые мыс­ли о незна­ком­цах, о слу­чай­ных пут­ни­ках ‒ залог выжи­ва­ния. Для них на зимо­вьях остав­ля­ют­ся еда и спич­ки. Ради них в горах, ухо­дя, не запи­ра­ли две­ри и остав­ля­ли на сто­ле хлеб. Но город­ская куль­ту­ра вывет­ри­ва­ет из жиз­ни мысль о ближ­нем, тре­во­гу о нем. Зна­чит ‒ дело за воспитанием.

Все, что окру­жа­ет нас, сотво­ре­но Богом или сде­ла­но людь­ми. Люди постро­и­ли дома и вымо­сти­ли доро­ги. Небо, зем­ля и источ­ни­ки вод со всем, что живет в них, ‒ дело Божие.

В любом оду­ван­чи­ке, в любом май­ском жуке боль­ше твор­че­ской пре­муд­ро­сти, чем в «Тита­ни­ке» или «Шатт­ле». Чело­век дол­жен любить мир и удив­лять­ся ему. Как ни мала Зем­ля в про­сто­рах кос­мо­са и как ни мик­ро­ско­пи­чен чело­век на пла­не­те, все же ради него ‒ чело­ве­ка й Млеч­ный путь, и сме­на вре­мен года.

Епи­скоп Кал­лист (Уэр) гово­рит, что сло­ва «не ломай дере­вья» могут быть запо­ве­дью для совре­мен­но­го человека.

Адам был сотво­рен послед­ним и вве­ден в уже гото­вый мир, как царь ‒ в постро­ен­ный дво­рец. И на него лег­ла ответ­ствен­ность за все, сотво­рён­ное ранее. Эту ответ­ствен­ность с Ада­ма и его детей никто не снимал.

Не нуж­но впа­дать в край­но­сти восточ­ных уче­ний, таких, как джай­низм, где люди метут перед собой мет­ла­ми доро­гу, что­бы не раз­да­вить жуч­ка, а рот закры­ва­ют мар­лей, что­бы не про­гло­тить мош­ку. Но и отно­сить­ся к миру, как без­мозг­лый тиран, ‒ нельзя.

Схи­ар­хи­манд­рит Софро­ний в кни­ге о стар­це Силу­ане вспо­ми­на­ет такой эпи­зод. Они со стар­цем шли по одной из кру­тых афон­ских троп. В руке у Софро­ния была пал­ка, и он, мах­нув ею, уда­рил по кусту. Под­руб­лен­ная вет­ка повис­ла, а ста­рец посмот­рел на уче­ни­ка. В его взгля­де была скорбь и вопрос: «Зачем?»

Этот же вопрос надо зада­вать ребен­ку, обры­ва­ю­ще­му цве­ты, что­бы через пять-десять минут их выбро­сить. Дело не в том, что рас­те­нию «боль­но», а в том, что мир ‒ это наш дом, и вести себя в нем надо, подоб­но муд­ро­му хозяину.

Кста­ти, Гос­подь, по мыс­ли еврей­ских тол­ков­ни­ков Зако­на, и сотво­рил чело­ве­ка одно­го, а не сра­зу мно­же­ство, как Анге­лов, что­бы каж­дый из нас чув­ство­вал на сво­их пле­чах свя­тую тяжесть пер­со­наль­ной ответ­ствен­но­сти за мир.

***

Выше мы немно­го ска­за­ли о тру­де. Этот раз­го­вор тре­бу­ет логи­че­ско­го про­дол­же­ния в теме пищи. Труд и еда нераз­рыв­но свя­за­ны. Клас­си­че­ское Пав­ло­во «кто не рабо­та­ет, тот не ест» полю­би­ли даже в Совет­ском Сою­зе. Цита­та из Ново­го Заве­та без ука­за­ния кни­ги, гла­вы и сти­ха висе­ла в виде транс­па­ран­тов на мно­гих ули­цах стра­ны «побе­див­ше­го социализма».

Неко­то­рые дру­гие цита­ты из про­шло­го нам так­же сего­дня могут при­го­дить­ся. «Хле­ба к обе­ду в меру бери. Хлеб ‒ дра­го­цен­ность. Им не сори». Этот пла­кат из школь­ной сто­ло­вой мое­го дет­ства я бы пове­сил и в совре­мен­ных школах.

Есть древ­ний рас­сказ о двух мона­хах, жив­ших непо­да­ле­ку. Один из них воз­де­лы­вал ого­род и ел то, что выра­щи­вал сам. Рядом тек ручей, отку­да мона­хи бра­ли воду. В этот ручей монах-ого­род­ник выбра­сы­вал по вре­ме­нам пищу, кото­рую не съел. Вто­рой заме­тил это и стал под­би­рать недо­еден­ное (это были бобы). Он про­мыл их и пере­ва­рил, доба­вил чего-то еще и при­гла­сил сосе­да в вос­кре­се­нье на трапезу.

‒ Нра­вит­ся ли тебе моя еда? ‒ спро­сил он соседа.

‒ Да, очень, ‒ отве­чал тот.

‒ Про­сти, но это то, что ты выбрасываешь.

Усты­див­шись, монах с тех пор гото­вил столь­ко, сколь­ко мог или хотел съесть.

Пищу нель­зя выбра­сы­вать. Это ‒ дар Божий. Греш­но искать ново­го, если не съе­ли ста­рое. Сего­дняш­ние дети, по вине взрос­лых, страш­но раз­ба­ло­ва­ны в этом отно­ше­нии. Без исправ­ле­ния ситу­а­ции в этом вопро­се мы ни шагу впе­ред не сде­ла­ем в нрав­ствен­ном вос­пи­та­нии, сколь­ко бы молитв мы ни выучили.

Луч­шая и вкус­ней­шая еда ‒ это не чип­сы, не шоко­лад­ные батон­чи­ки, а хлеб, моло­ко и ово­щи. Луч­шее питье ‒ не «Кока-Кола» и не «Спрайт», а вода. Что­бы это понять, нуж­ны голод и жаж­да. Голод, как извест­но, ‒ луч­шая приправа.

Ребен­ку нуж­но вер­нуть вкус обыч­ной пищи. Ян Амос Камен­ский гово­рил, что, если ребе­нок про­сит есть, надо дать ему хле­ба. Если ребе­нок не хочет хле­ба, зна­чит, он не хочет есть. Это раз­ба­ло­ван­ная гор­тань хочет новых ощу­ще­ний. И имен­но здесь одна из при­чин нерв­но­сти, свое­во­лия, капризов.

Совре­мен­ный чело­век вооб­ще жует все чаще и посте­пен­но при­бли­жа­ет­ся по часто­те рабо­ты язы­ка и челю­стей к тра­во­яд­ным. Сига­ре­ты, кофе, жвач­ки меж­ду при­е­ма­ми пищи ‒ это кас­кад вку­со­вых ощу­ще­ний, без кото­рых мно­гим уже не обой­тись. Без сомне­ния, это раз­но­вид­ность раб­ства и отступ­ле­ния от естественности.

Когда взрос­лые спра­ши­ва­ют, как постить­ся их детям, я думаю, что не тво­рог и яйца долж­ны в первую оче­редь исчез­нуть из раци­о­на на сорок дней.

В первую оче­редь долж­ны исчез­нуть кон­фе­ты, пирож­ные, жвач­ки. Долж­но исчез­нуть все, раз­вра­ща­ю­щее вкус и пор­тя­щее одно­вре­мен­но зубы и желу­док. Кста­ти, и теле­ви­зор на вре­мя поста было бы недур­но заве­ши­вать «тра­ур­ной таф­той». Но об этом попозже.

Чело­век ‒ суще­ство сло­вес­ное. О том, что «сло­вом мож­но убить, сло­вом мож­но спа­сти, сло­вом мож­но пол­ки за собой пове­сти», доста­точ­но ска­за­но у поэтов и писа­те­лей. Но в прак­ти­че­скую область, в сфе­ру вос­пи­та­ния тема пра­виль­но­го и акку­рат­но­го отно­ше­ния к сло­ву про­ник­ла слабо.

Во-пер­вых ‒ «вол­шеб­ные сло­ва». «Здрав­ствуй­те», «пожа­луй­ста», «спа­си­бо», «будь­те здо­ро­вы», «все­го вам доб­ро­го» ‒ эти про­стые и необ­хо­ди­мые атри­бу­ты рече­во­го эти­ке­та долж­ны быть зауче­ны рань­ше и луч­ше таб­ли­цы умножения.

Во-вто­рых ‒ сло­во надо дер­жать. Наша говор­ли­вая эпо­ха уже при­учи­ла людей к тому, что мож­но гово­рить и не делать. Этот анти­прин­цип про­сле­жи­ва­ет­ся на всех уров­нях: от невы­пол­не­ния пред­вы­бор­ных обе­ща­ний допод­рост­ко­во­го «при­ду в десять», хотя при­дет в две­на­дцать. Сло­во надо дер­жать в отно­ше­нии любых обе­ща­ний и обя­за­тельств. Ска­зал «вер­ну» ‒ вер­ни. Ска­зал «зав­тра» ‒ зна­чит, зав­тра, а не через неделю.

При­учая себя самих, сво­их детей и вос­пи­тан­ни­ков береж­но и точ­но обра­щать­ся со сло­вом, мы тем самым облег­ча­ем себе и им сто­я­ние на Страш­ном Суде. Ибо «от слов сво­их оправ­да­ешь­ся и от слов сво­их осудишься».

Уме­ние пра­виль­но поль­зо­вать­ся речью нераз­рыв­но свя­за­но с уме­ни­ем молчать.

Язык по вре­ме­нам нуж­но при­ку­сы­вать, чтобы:

‒ не выбол­тать чужую тайну,

‒ не лезть с сове­та­ми, когда тебя не просят,

‒ не пере­би­вать собеседника,

‒ не встре­вать в чужой раз­го­вор. Древ­ние ска­за­ли, что у чело­ве­ка язык

спря­тан за двой­ной пре­гра­дой ‒ губа­ми и зуба­ми, для того, что­бы не каж­дое сло­во сле­та­ло с язы­ка. Кста­ти, уме­ю­щий мол­чать, как пра­ви­ло, в сло­вах точен. Его речь ‒ доно­шен­ный ребе­нок. Учить­ся это­му мож­но у спар­тан­цев. Это их мате­ри, отправ­ляя сыно­вей на вой­ну, дава­ли им щит и гово­ри­ли толь­ко: «С ним или на нем». Одна­жды вра­ги при­сла­ли спар­тан­цам угро­жа­ю­щее пись­мо. Там гово­ри­лось, что если про­тив­ник ворвет­ся в Спар­ту, то жен­щи­ны ста­нут рабы­ня­ми, муж­чи­ны умрут, дома сго­рят, богат­ства будут раз­граб­ле­ны. Спар­тан­цы отве­ти­ли: «Если».

Уме­ние мол­чать соби­ра­ет воеди­но рас­се­и­ва­ю­щий­ся ум. Собран­ные, как лучи в лин­зе, мыс­ли согре­ва­ют серд­це. И уже тогда в серд­це рож­да­ют­ся нуж­ные сло­ва, ибо от «избыт­ка серд­ца гово­рят уста».

В Писа­нии эта тема рас­кры­та глуб­же все­го у апо­сто­ла Иако­ва, в собор­ном посла­нии (Иак. 3:1‒12), а так­же в мно­го­чис­лен­ных прит­чах Соло­мо­на. Напри­мер: От вся­ко­го тру­да есть при­быль, а от пусто­сло­вия толь­ко ущерб (Притч. 14:23). Крот­кий язык ‒ дре­во жиз­ни, но необуз­дан­ный ‒ сокру­ше­ние духа (Притч. 15:4). Язык глу­по­го ‒ гибель для него, и уста его ‒ сеть для души его (Притч. 18:7).

Отме­тим, что тек­сты эти не содер­жат дог­ма­тов веры, но одни лишь пра­ви­ла жиз­ни. С ними и неве­ру­ю­ще­му труд­но не согла­сить­ся. Так, извле­кая из Биб­лии нрав­ствен­ные уро­ки, мы, быть может, впер­вые откры­ва­ем ее чело­ве­ку и посе­ля­ем в нем ува­же­ние к Писанию.

Теперь несколь­ко слов о теле­ви­де­нии. Само по себе это лишь сред­ство, и люди напол­ня­ют его тем, чем пита­ет­ся их серд­це. Если серд­ца людей пита­ют­ся пра­хом, сплет­ня­ми и стра­стя­ми, то на веду­щих кана­лах труд­но най­ти что-либо другое.

Хотя при изоб­ре­те­нии спо­со­ба пере­да­чи обра­за на расстоянии(телевидение) пер­вой кар­тин­кой был пра­во­слав­ный крест.

Изве­стен сле­ду­ю­щий слу­чай. При про­клад­ке по дну Атлан­ти­ки кабе­ля для инфор­ма­ци­он­ной свя­зи меж­ду Ста­рым и Новым Све­том, кон­ти­нен­ты обме­ня­лись при­вет­стви­я­ми. Из Евро­пы при­шло: «Сво­бо­да. Равен­ство. Брат­ство». Из Аме­ри­ки отве­ти­ли: «Иисус Хри­стос вче­ра и днесь Той же, и во веки». Оче­вид­но, что дело не в кабе­ле, а в том, кто о чем дума­ет из чис­ла людей, отправ­ля­ю­щих инфор­ма­цию. Так и наш теле­ви­зор. Неокреп­ше­му чело­ве­ку он может сфор­ми­ро­вать урод­ли­вую кар­ти­ну мира. Кулач­ные и огне­стрель­ные раз­бор­ки, про­жи­га­ние вре­ме­ни в ноч­ных клу­бах, постель­ные упраж­не­ния и т. п. в реаль­ной жиз­ни зани­ма­ют вовсе не так мно­го места, как им отво­дит­ся на экране.

В жиз­ни реаль­ной есть все жан­ры: тра­ге­дия, дра­ма, фарс, коме­дия, бое­вик. Толь­ко смон­ти­ро­ва­ны эти раз­но жан­ро­вые части так, что любо­му кином­эт­ру сла­бо ско­пи­ро­вать. И реаль­ность все­гда пре­вос­хо­дит фан­та­сти­ку сво­ей неожиданностью.

Чело­век при­хо­дит в мир не по сво­ей воле. Перед ним сто­ит зада­ча понять мир и най­ти себя в нем. О том, что жизнь ‒ это не заго­род­ная про­гул­ка, нуж­но осто­рож­но гово­рить чело­ве­ку с ран­них лет. Кро­ме жур­наль­ных и кинош­ных кра­са­виц есть боль­ни­цы, есть немощ­ная ста­рость. Кро­ме доро­гу­щих костю­мов от кутюр есть ужа­са­ю­щая бед­ность, до сих пор охва­ты­ва­ю­щая пол­ми­ра. Все это, впро­чем, тоже может быть на экране. Тюрь­мы, кровь, смерть.

Неспра­вед­ли­вость, отча­я­ние, аго­ния. Но в том-то и дело, что теле­экран чаще все­го или пуга­ет, или сме­шит, или рож­да­ет гре­зы. А все это пло­хо помо­га­ет вос­пи­та­нию. От слад­ко­го не толь­ко пор­тят­ся зубы, но и рас­стра­и­ва­ет­ся аппе­тит. От теле­ви­зо­ра не толь­ко болят гла­за, но и извра­ща­ет­ся мировоззрение.

Вооб­ще, под­ход к теле­ви­де­нию вме­стим в два сло­ва: изби­ра­тель­ность и дози­ро­ва­ние. То есть смот­рим недол­го и толь­ко то, что одоб­ри­ли взрослые.

Все выше­ска­зан­ное рож­да­ет и еще одну тему. Ребе­нок ‒ вовсе не про­сто объ­ект вос­пи­та­ния. Он еще и субъ­ект дей­ствия и позна­ния. Он ‒ непо­вто­ри­мая лич­ность. Раз­ные глы­бы мра­мо­ра по-раз­но­му реа­ги­ру­ют на моло­ток скуль­пто­ра. Неуже­ли дети оди­на­ко­во реа­ги­ру­ют на воз­дей­ствие взрос­лых? Конеч­но, нет. К каж­до­му нужен свой под­ход, нуж­на педа­го­ги­че­ская чут­кость. Может быть, в жела­нии вос­поль­зо­вать­ся гото­вым шаб­ло­ном кро­ет­ся ошиб­ка мно­гих роди­те­лей и педа­го­гов. Ребе­нок хочет люб­ви и чув­ству­ет ее или ее отсут­ствие тонь­ше, чем глаз чув­ству­ет сорин­ку. Любая стро­гость про­стит­ся и любое лише­ние будет не в тягость, если серд­це ребен­ка будет чув­ство­вать любовь настав­ни­ка. Без люб­ви в вос­пи­та­ние луч­ше не соваться.

И еще ‒ не сто­ит брать­ся за труд вос­пи­та­ния, если сам не хочешь учить­ся, если уве­рен, что все знаешь.

Вос­пи­та­ние ‒ это все­гда диа­лог. Сло­вес­ный или бес­сло­вес­ный, но ‒ диа­лог. Учи­тель про­дол­жа­ет учить­ся, и толь­ко тогда может увлечь уче­ни­ка, рас­крыть зало­жен­ное в нем и общать­ся на уровне «от серд­ца к серд­цу», а не «от моз­гов к моз­гам» или «от роз­ги к заднице».

Затро­нув тему диа­ло­га, вспом­ним о том, что Сократ учил, раз­го­ва­ри­вая. Он спра­ши­вал, слу­шал вни­ма­тель­но, думал, отве­чал на вопро­сы. Так­же, про­гу­ли­ва­ясь и бесе­дуя, про­во­ди­ли заня­тия с уче­ни­ка­ми леген­дар­ной пла­то­нов­ской Академии.

Наш мир искус­ство диа­ло­га поте­рял. Сего­дня, что­бы про­ве­сти деба­ты, сопер­ни­кам нужен судья, меди­а­тор. Он будет зада­вать регла­мент, давать и отни­мать пра­во сло­ва, ути­хо­ми­ри­вать. Ина­че деба­ты пре­вра­тят­ся в пти­чий базар. Все будут гал­деть, пере­кри­ки­вать, пере­би­вать. А потом еще и подерутся.

Нам нуж­но воз­вра­щать в жизнь искус­ство диа­ло­га, и учитель(родитель), бесе­ду­ю­щий с уче­ни­ка­ми (детьми), может научить их самих ува­жать, выслу­ши­вать собеседников.

Вот мы уже сколь­ко все­го ска­за­ли и вспом­ни­ли. А меж­ду тем ещё не объ­яс­ни­ли смысл молит­вы «Отче наш» и не научи­ли уче­ни­ка кре­стить­ся. Хотя мы гово­рим о хри­сти­ан­ском вос­пи­та­нии. Про­сти­те, о «дохри­сти­ан­ском» вос­пи­та­нии, но таком, кото­рое созда­ет чело­ве­ку лич­ност­но-нрав­ствен­ный фун­да­мент. Потом на этом фун­да­мен­те строй: хочешь ‒ собор, хочешь ‒ малень­кую часов­ню. Поду­ют вет­ры, польют­ся воды, упрут­ся в стро­е­ние и не пова­лят его. Пото­му как ‒ фун­да­мент есть.

Каж­дый маль­чик хочет быть храб­рым, лов­ким и муску­ли­стым. Каж­дая девоч­ка хочет быть кра­си­вой до неот­ра­зи­мо­сти. На реа­ли­за­цию этих жела­ний рабо­та­ет спор­тив­ная инду­стрия, кос­ме­ти­че­ская про­мыш­лен­ность и меди­ци­на, да и мало ли еще кто. Но нам сто­ит пом­нить, что гораз­до боль­ше кра­со­ты и силы мышц чело­ве­ку нуж­на будет в жиз­ни сила воли. Эта внут­рен­няя, то запре­ща­ю­щая, то пове­ле­ва­ю­щая сила спо­соб­на худень­ко­го пар­ниш­ку сде­лать храб­рее любо­го бой­ца, а тру­до­лю­би­во­му серед­няч­ку пода­рить боль­ший успех, чем талант­ли­во­му разгильдяю.

Сила воли вос­пи­ты­ва­ет­ся там, где чув­ство дол­га и ответ­ствен­но­сти застав­ля­ет делать то, что не хочет­ся, и там, где нрав­ствен­ный закон запре­ща­ет делать то, что хочет­ся. Хочет­ся похо­хо­тать на физ­куль­ту­ре над неудач­ным прыж­ком това­ри­ща. Но ведь ему обид­но, и зна­чит ‒ нель­зя. Не хочет­ся пыле­со­сить в ком­на­те или выно­сить мусор, но это твои обя­зан­но­сти, и зна­чит ‒ надо.

Нить нака­ла нашей жиз­ни горит меж­ду полю­са­ми «хоро­шо» и «пло­хо». На пер­вой сто­роне раз­ме­щен импе­ра­тив «надо» (хотя не все­гда хочет­ся). На вто­рой ‒ «нель­зя». Если же мы поз­во­лим себе жить по-преж­не­му, «хочу ‒ не хочу», то из реки, теку­щей меж­ду двух бере­гов, жизнь пре­вра­тит­ся в бес­фор­мен­ную бес­по­лез­ную лужу.

***

Какой лозунг мож­но начер­тать на зна­ме­ни юно­ши? Один из хоро­ших вари­ан­тов ‒ «учись у всех». Учить­ся нуж­но всю жизнь и при­вить любовь к это­му нуж­но с дет­ства и юно­сти. Один из тво­их дру­зей бега­ет по утрам ‒ учись у него это­му. Дру­гой ‒ само­заб­вен­но учит один или два ино­стран­ных язы­ка. Вот и ещё доб­рый при­мер для под­ра­жа­ния. Кто-то акку­ра­тен в одеж­де. Кто-то нетер­пим к неспра­вед­ли­во­сти. Кто-то учтив со стар­ши­ми. Все люди ‒ это кни­ги. Боль­шей частью непро­чи­тан­ные, пыля­щи­е­ся на пол­ке. «Учись все­му доб­ро­му, что видишь в дру­зьях и зна­ко­мых», ‒ так ска­зал бы я юно­ше, жела­ю­ще­му жить правильно.

***

‒ Батюш­ка, мой сын совсем от рук отбил­ся. С женой разо­шел­ся, пьет…

‒ Батюш­ка, помо­ли­тесь о моем сыне. Гру­бый стал, дерз­кий. Нико­го не слу­ша­ет. Рабо­ту бросил…

‒ Ой, батюш­ка. Что с моей доч­кой дела­ет­ся? Стыд­но сказать…

Подоб­ные жало­бы и прось­бы свя­щен­ни­ки выслу­ши­ва­ют чаще, чем рядо­вой граж­да­нин ‒ про­гноз пого­ды. Но отма­ли­вать 25-лет­не­го непра­виль­но живу­ще­го чело­ве­ка ‒ это отмы­вать грязь, копив­шу­ю­ся два­дцать пять лет. Труд ‒ более нелег­кий, чем «из боло­та тащить бегемота».

Цер­ковь не дей­ству­ет маги­че­ски: отчи­та­ли ‒ все про­шло; в хра­ме был ‒ и все в поряд­ке. Детей нуж­но воспитывать.

Будем счи­тать, что мы все­го лишь откры­ли тему.

О воспитании взрослых

1

Люди, уме­ю­щие состав­лять точ­ный про­гноз пого­ды, обя­за­ны раз­би­рать­ся в вопро­сах нрав­ствен­но­сти. Об этом ясно гово­рит­ся в Еван­ге­лии. Раз­ли­чать лицо неба вы уме­е­те, а зна­ме­ний вре­мен не може­те? (Мф. 16:3). Хва­та­ет ума пред­ска­зать дождь или засу­ху ‒ долж­но хва­тить ума и на раз­ли­че­ние явле­ний духовных.

Мы с наши­ми еже­днев­ны­ми про­гно­за­ми, метео­ро­ло­ги­че­ски­ми служ­ба­ми и спут­ни­ка­ми пого­ды так дале­ко зашли в изу­че­нии мира, что на Суде будем без­от­вет­ны. Лицо неба и зем­ли мы научи­лись раз­ли­чать пре­крас­но. Отсут­ствие духов­но­го разу­ма в таком слу­чае при­об­ре­та­ет харак­тер осуж­да­ю­щий и угро­жа­ю­щий. Та циви­ли­за­ция, кото­рой мы гор­дим­ся, и кото­рая вре­ме­на­ми гро­зит нам небы­ва­лы­ми про­бле­ма­ми, повы­ша­ет к сво­им созда­те­лям нрав­ствен­ные тре­бо­ва­ния. Уж что-что, а то, что у нас, людей, ума не хва­та­ет, что мы глу­пые и поэто­му, дескать, гре­ши­ли и оши­ба­лись, ска­зать никто не смо­жет. Умные мы, и даже очень, толь­ко не в ту сто­ро­ну. Лицо неба и зем­ли раз­ли­чать научи­лись, а с собой разо­брать­ся не можем.

Для диа­гно­за меди­цин­ско­го важ­но все: и малей­ший пры­щик, и покрас­не­ние глаз, и бес­по­кой­ный сон. Так же важ­ны быто­вые «мело­чи» в оцен­ке духов­но­го состо­я­ния. О чем гово­рим, во что оде­ва­ем­ся. Все это ‒ важ­ные при­зна­ки внут­рен­не­го состо­я­ния. Ком­пью­те­ри­за­ция, пла­сти­ко­вые пас­пор­та и пре­сло­ву­тые три шестёр­ки теря­ют свою важ­ность, мни­мую или дей­стви­тель­ную, сто­ит обра­тить взор на про­стые чер­ты повсе­днев­но­сти, осо­знан­ные как диа­гноз или пророчество.

Мно­гое из того, что мы рань­ше счи­та­ли нор­маль­ным, сего­дня раз­мы­лось. Вот вы, напри­мер, може­те себе пред­ста­вить в 70‑х годах куря­щую кре­стьян­ку? Пред­ста­вить, что­бы жен­щи­на в селе шла по ули­це и кури­ла? Нет, не може­те. Сель­ская моло­ди­ца с «при­мой» в зубах ‒ знак глу­бо­ко­го сдви­га в пси­хо­ло­гии людей. Появи­лись мно­гие вещи, кото­рые ранее были про­сто нево­об­ра­зи­мы. В одеж­де, в рече­вом эти­ке­те, в дру­гих вещах. Вот такая про­стая вещь: курить ‒ грех или не грех? Одни ска­жут ‒ это страш­ный грех, дру­гие ‒ это про­сти­тель­ный грех по срав­не­нию с осталь­ны­ми, тре­тьи ска­жут, что это вооб­ще не грех. Но одно­знач­но то, что сдвиг про­изо­шел. Чело­век не мог рань­ше чего-то сде­лать ‒ ему было стыд­но. Но вот про­шло немно­го вре­ме­ни, и уже не стыд­но. А ещё немно­го вре­ме­ни прой­дет, и уже будет стыд­но так не делать.

Пом­ню, при­шли две девуш­ки на при­ча­стие. Милые с виду, све­жие невин­ные. Так, по край­ней мере, каза­лось. Испо­ве­да­лись, пошли к Чаше. Откры­ва­ют рот, а у каж­дой во рту, на язы­ке ‒ метал­ли­че­ский шарик. Об него лжи­ца звя­ка­ет при при­ча­стии. Отку­да это? Что это за ужас? Где гла­за у мате­рей, где их моз­ги и совесть? Ведь вино­ва­ты мате­ри! И отцы, конеч­но. Нуж­но быть до кон­ца сума­сшед­шим, сгнив­шим от раз­вра­та чело­ве­ком, или про­сто живот­ным, что­бы не заме­чать такие вещи у детей, а заме­тив, не реа­ги­ро­вать. Если вы хоти­те пого­во­рить об анти­хри­сте, то обра­ти­те вни­ма­ние на подоб­ные дета­ли. Они поваж­нее будут, чем кар­точ­ки из пла­сти­ка и циф­ры «шесть».

Или еще при­мер. Парень хочет быть крест­ным отцом. При­хо­дит на бесе­ду. Весь в накол­ках. Моч­ки ушей, шея, руки ‒ все в. накол­ках. Гово­рю: «Хочешь быть крест­ным?» Гово­рит: «Хочу». Страш­но ото­гнать чело­ве­ка, отру­гать и оттолк­нуть. Может, это был его един­ствен­ный шанс на воцер­ко­в­ле­ние, и все твои доб­рые дела поте­ря­ют цену, если ты его оттолк­нешь. Но когда он при­шел при­ча­щать­ся и открыл рот, то всем ста­ло пло­хо ‒ и дья­ко­ну, и мне, и поно­ма­рю. У чело­ве­ка язык раз­ре­зан сан­ти­мет­ров на пять и раз­два­и­ва­ет­ся, как у змеи! Как мож­но дой­ти до тако­го безу­мия?! А ведь он не один такой. Вет­хий Завет стро­жай­ше запре­щал вся­кие рисун­ки и над­ре­зы на теле. А мы умуд­ри­лись испор­тить­ся из-за того, что Новый Завет воз­ве­стил нам про­ще­ние. Про­ще­ние и любовь мно­гие поня­ли как без­на­ка­зан­ность и, соот­вет­ствен­но, повод к гре­ху. Вот это быто­вое сума­сше­ствие пуга­ет меня гораз­до боль­ше вся­ких цифр, в том чис­ле ‒ шесте­рок. При­слу­шай­тесь, о чем люди гово­рят, что обсуж­да­ют, к себе при­слу­шай­тесь ‒ и вам ста­нет страш­но. У Гам­ле­та дядя отра­вил отца и на мате­ри женил­ся. Гам­лет ска­зал: «Про­гни­ло что-то в Дат­ском коро­лев­стве». А у нас кто кого убил и кто на ком женил­ся в обход зако­на, что все так про­гни­ло? И при этом мы про­дол­жа­ем меч­тать о бес­при­мес­ной, сто­про­цент­ной свя­то­сти. Рас­суж­да­ем о бес­стра­стии, чита­ем кни­ги отцов. А рядом, через стен­ку, вос­кре­ша­ют­ся древ­ние язы­че­ские куль­ты. Диа­вол сеет людей, как пше­ни­цу. Мне очень боль­но осо­зна­вать это и об этом говорить.

Анто­ний Вели­кий гово­рил, что насту­пит такое вре­мя, когда десять боль­ных собе­рут­ся вокруг одно­го здо­ро­во­го и ска­жут ему: «Ты самый боль­ной, пото­му что не похож на нас». То есть дегра­да­ция мораль­ных прин­ци­пов может при­ве­сти к тому, что стыд­но будет не гре­шить. Ска­жут: «А чего это ты? Мы все это уже позна­ли, постиг­ли, поня­ли, ощу­ти­ли, нам уже надо­е­ло, а ты еще не начал». И чело­век вынуж­ден будет гре­шить за ком­па­нию. За ком­па­нию труд­но не гре­шить. Паи­сий Афон­ский гово­рил, что если на све­то­фо­ре собе­рет­ся тол­па людей, и все пой­дут на «зеле­ный», то тебе оста­нет­ся толь­ко ноги пере­дви­гать. Тол­па сама тебя поне­сет. Те же меха­низ­мы дей­ству­ют и в вопро­сах мораль­ных. Вот под таким прес­сом нахо­дят­ся наши дети. Им может быть стыд­но, что они невин­ны, они могут как тяжесть и непол­но­цен­ность ощу­щать свое цело­муд­рие! Не Содом ли это ожил и воца­рил­ся? При этом, чем боль­ше город, тем боль­ше схо­жих с Содо­мом черт. Мы про­дол­жа­ем назы­вать Киев свя­тым горо­дом и мате­рью горо­дов рус­ских. Москва для нас ‒ бело­ка­мен­ная, и церк­вей в ней ‒ сорок соро­ков. Но это ‒ долг памя­ти и исто­ри­че­ских ассо­ци­а­ций. Если содом­ской идео­ло­гии где-то уют­но, то имен­но в Москве, Кие­ве и подоб­ных мегаполисах.

2

Меня зани­ма­ет сле­ду­ю­щая мысль. Каж­дое новое поко­ле­ние детей луч­ше, чем те, кто их родил. Детей роди­ли люди взрос­лые, уже с акту­а­ли­зи­ро­ван­ным опы­том гре­ха. А эти невин­ны­ми роди­лись, в них гре­ха нет, то есть лич­но­го гре­ха. В них есть грех как семя, но не грех как факт. (О том, что грех есть некое семя, мы гово­рим в молит­вах: семя тли, т. е. тле­ния во мне есть.) А потом, когда жизнь про­жи­ва­ют, дохо­дят до ста­ро­сти, то гово­рят: «Э, да. Сего­дня дела­ют­ся такие вещи, о кото­рых мы даже не слы­ша­ли». Мир пошел даль­ше в плане сво­бо­ды гре­шить. И как так полу­ча­ет­ся, что невин­ные дети, вырас­тая, ста­но­вят­ся хуже поко­ле­ния сво­их роди­те­лей? Что это­му виной? Пафос борь­бы за сво­бо­ду и лич­ное досто­ин­ство, пафос, кото­рым насы­щен воз­дух исто­рии, часто есть пафос борь­бы за воз­мож­ность гре­шить и не каять­ся, воз­мож­ность тво­рить «волю свою» и толь­ко свою. Чело­век рож­да­ет­ся неж­ным и гиб­ким, без навы­ков к гре­ху, хотя и со склон­но­стью к нему. Вос­пи­тай его, вло­жи в него вре­мя, силу и бла­гие мыс­ли. Он, быть может, мир уди­вит высо­той сво­ей жиз­ни. Вме­сто это­го мы погру­жа­ем ребен­ка в атмо­сфе­ру рас­слаб­лен­но­сти. Мы вос­хи­ща­ем­ся им, балу­ем его. Потом он вырас­та­ет и очень удив­ля­ет­ся, поче­му мы нача­ли ругать­ся? Рань­ше он пока­зы­вал фоку­сы, сме­ял­ся, шалил и шумел, а мы все сме­я­лись. Теперь он тоже шалит, прав­да, по-взрос­ло­му, а мы поче­му-то не сме­ем­ся. Несты­ко­воч­ка полу­ча­ет­ся. Сфор­ми­ро­ва­ли чело­ве­ку модель пове­де­ния, а теперь пере­ста­ли радо­вать­ся, когда он по этой моде­ли живет. Шалит он, а вино­ва­ты мы. Мы вос­пи­та­ли его, как домаш­не­го бога, то есть идо­ла. Идо­лы, пре­ду­пре­ждаю вас, жесто­ки и безжалостны.

Что такое сво­бо­да? В хри­сти­ан­ском пони­ма­нии это сво­бо­да от гре­ха. Где Дух Гос­под­ний ‒ там сво­бо­да. Я могу сопро­тив­лять­ся окру­жа­ю­щим обсто­я­тель­ствам. Зна­чит, я сво­бод­нее тех, кто посту­па­ет, исхо­дя из того, где они кто с ним. Я ношу то, что мне нра­вит­ся. Я сво­бод­нее тех, кто напя­ли­ва­ет на себя тряп­ки по моде и с пре­зре­ни­ем отбра­сы­ва­ет вче­раш­ние мод­ные тряп­ки, уста­рев­шие к нынеш­не­му момен­ту. Мы сво­бод­ны все­гда, когда у нас есть твер­ды ори­ен­ти­ры, когда наше серд­це «заня­то» и ум рабо­та­ет. Ина­че мы ‒ рабы, чьи цепи укра­ше­ны блест­ка­ми по моде. Мы ‒ тупые рабы, кото­рым весе­ло при взгля­де на эти блёст­ки. Хри­стос при­шел дать нам жизнь и силу, ум и сво­бо­ду. Без Него мы ‒ посме­ши­ще и ничто­же­ство. В Нем наша под­лин­ная сво­бо­да. Когда евреи дума­ли гор­дить­ся сво­им про­ис­хож­де­ни­ем от Авра­ама, Хри­стос гово­рил им, что вся­кий, дела­ю­щий грех, есть раб гре­ха (Ин. 8:34). Вот от чего Он при­шел нас освободить.

Но есть и дру­гая сво­бо­да ‒ это сво­бо­да гре­шить, при­чем, что­бы тебя за это и не руга­ли. Один про­ни­ца­тель­ный и ост­ро­ум­ный чело­век (Гил­берт Честер­тон) ска­зал, что весь совре­мен­ный мир напич­кан хри­сти­ан­ски­ми иде­я­ми, кото­рые сошли с ума. Хри­сти­ан­ская идея сво­бо­ды пре­вра­ти­лась в свою про­ти­во­по­лож­ность, хри­сти­ан­ская идея о равен­стве муж­чин и жен­щин пре­вра­ти­лась в свою про­ти­во­по­лож­ность и дру­гие хри­сти­ан­ские идеи пре­вра­ти­лись в свои про­ти­во­по­лож­но­сти. Это очень мет­кое выра­же­ние ‒ «хри­сти­ан­ские исти­ны, сошед­шие с ума». Смот­ри­те: быв­шие хри­сти­ане, то есть быв­ший хри­сти­ан­ский мир, силь­но пере­жи­ва­ет о кли­ма­те на пла­не­те, стро­ит питом­ни­ки для без­дом­ных живот­ных, кри­чит о равен­стве, о сво­бо­де, о пра­вах. Вме­сте с тем, нет ни сло­ва о борь­бе с гре­хом, о молит­ве. Под сво­бо­дой пони­ма­ет­ся сво­бо­да изби­ра­тель­ных прав, сво­бо­да сме­ны поло­вой иден­ти­фи­ка­ции ‒ что угод­но, толь­ко не сво­бо­да от гре­ха. Нали­цо отказ от Бога при сохра­не­нии актив­но­сти в делах люб­ви и спра­вед­ли­во­сти. Но без Бога это уже «не та» любовь и «не та» справедливость.

Апо­стол Павел в Посла­нии к Гала­там пишет, что во Хри­сте Иису­се нет муже­ско­го пола, ни жен­ско­го: ибо все вы одно во Хри­сте Иису­се (Гал.3:28). Есть такие сло­ва и вы их навер­ня­ка хотя бы раз в жиз­ни слы­ша­ли. Но мож­но жизнь и без Хри­ста, и без Его бла­го­да­ти пре­вра­тить в такую, что дей­стви­тель­но не раз­бе­решь, где муже­ский пол, а где жен­ский. Это будет про­по­ведь Пав­ла наобо­рот, вер­нее, дока­за­тель­ство Пав­ло­вой право­ты от обрат­но­го. Смот­ришь на людей ино­гда, и уже не ясно, кто это: муже­ский пол это или жен­ский? Зна­е­те, что недав­но заре­ги­стри­ро­ва­ли пер­во­го чело­ве­ка, у кото­ро­го в мет­ри­ке запи­са­но, что он бес­по­лый. То есть, не зна­ют, кто он. Поче­му не зна­ют? Родил­ся мужик, хотел быть бабой ‒ ему, соот­вет­ствен­но, сде­ла­ли что-то, что­бы он был этим, а не тем. Потом ему надо­е­ло быть бабой, но он мужи­ком стать обрат­но тоже не захо­тел. Не захо­тел на опе­ра­цию сно­ва ложить­ся. И теперь не понят­но, кто он. Был муж­чи­ной, потом ‒ жен­щи­ной. Теперь ему напи­са­ли ‒ бес­по­лый. То есть, бук­валь­но не раз­бе­решь, где муже­ский пол, а где жен­ский. Апо­стол Павел гово­рил о бла­го­да­ти и свя­то­сти, в све­те кото­рых сти­ра­ют­ся раз­ли­чия. А мир при­ду­мал иные фор­мы и спо­со­бы сме­шать одно с дру­гим без вся­кой свя­то­сти, так что не запу­та­ешь­ся. Жен­щи­на зара­ба­ты­ва­ет и кор­мит семью ‒ силь­ный муж­чи­на про­ле­жи­ва­ет жизнь на диване. Муж­чи­на дела­ет хими­че­скую завив­ку ‒ жен­щи­на кла­дет асфальт или слу­жит в армии. Дети зачи­на­ют­ся в про­бир­ке. Одеж­да пере­ста­ла быть выра­же­ни­ем пола. Спорт, биз­нес, поло­вые извра­ще­ния пере­ме­ша­ли полы, сде­ла­ли их труд­но различимыми.

Мир посме­ял­ся над Пав­ло­вой про­по­ве­дью и испол­нил его сло­ва по-своему.

Так к чему я это гово­рю? Посту­па­тель­ная жизнь чело­ве­че­ства ведёт к боль­шей сво­бо­де гре­шить, к мень­шим уко­рам сове­сти, и что самое страш­ное, как мне кажет­ся, оста­ет­ся все мень­ше и мень­ше спо­соб­но­сти гре­ху сопро­тив­лять­ся. Это закон боль­ших чисел. Тот же самый, что и в слу­чае с пеше­ход­ным пере­хо­дом. Когда все в селе в Вели­кую Пят­ни­цу не едят, и в ночь с суб­бо­ты на вос­кре­се­нье Пас­халь­ную служ­бу все сто­ят в хра­ме, тогда самый греш­ный чело­век немнож­ко свят. Он со все­ми, а все молят­ся. Но когда в селе, в котором500 дво­ров, толь­ко десять чело­век в Вели­кую Пят­ни­цу не едят, а все осталь­ные ‒ как пили, так и пьют, как ели, так и едят, и толь­ко два­дцать чело­век сто­ят на Пас­халь­ной служ­бе, тогда самый свя­той чело­век име­ет соблазн стать греш­ни­ком. А уж про греш­но­го чело­ве­ка и гово­рить нече­го. Это и есть некие зако­ны боль­ших чисел: хочешь ‒ не хочешь, но если все постят­ся, то и ты худо-бед­но под­тя­ги­ва­ешь­ся. Если никто не постит­ся, то тебе очень тяже­ло. Обра­зом тако­го жития апо­стол Петр назы­ва­ет жизнь Лота в Содо­ме. Этот пра­вед­ник непре­стан­но мучил­ся в душе сво­ей, видя и слы­ша дела беззаконные.

Вер­нем­ся к ранее ска­зан­но­му. Рож­да­ют­ся дети свя­ты­ми, а вырас­та­ют греш­ни­ка­ми, и каж­дое новое поко­ле­ние греш­ни­ков хуже, чем то, что его роди­ло. То есть, роди­ли мы ребен­ка, кото­рый луч­ше нас, а когда мы уже ста­рень­кие, а он моло­дой и силь­ный, то он хуже нас вышел. Такая стран­ность полу­чи­лась. Мы ищем винов­ных и гово­рим: куда смот­рит госу­дар­ство, Цер­ковь? Что же это такое? Поче­му в мире так про­ис­хо­дит, что наши дети все хуже и хуже ста­но­вят­ся? А пото­му, что если взрос­лых не испра­вить, дети не испра­вят­ся. Когда мы садим­ся в само­лет, стю­ар­дес­са рас­ска­зы­ва­ет нам и пока­зы­ва­ет на себе пра­ви­ла обра­ще­ния со спа­са­тель­ным жиле­том и кис­ло­род­ной мас­кой. Мы слу­ша­ем ее впол­уха, но одну вещь все же сто­ит запом­нить. Если воз­ни­ка­ет опас­ность раз­гер­ме­ти­за­ции и нуж­но вос­поль­зо­вать­ся кис­ло­род­ной мас­кой, то кому ее надо пер­во­му наде­вать, если вы путе­ше­ству­е­те с ребен­ком? Пер­вая мысль ‒ ребен­ку. Ну как же ина­че? Все луч­шее ‒ детям. «Тита­ник» тонет, пер­вые шлюп­ки ‒ детям и жен­щи­нам. Пра­ви­ла же обя­зы­ва­ют надеть мас­ку вна­ча­ле само­му, а затем надеть ее ребен­ку. Дай Бог нико­гда не поль­зо­вать­ся на прак­ти­ке эти­ми зна­ни­я­ми, но через этот при­мер мы стал­ки­ва­ем­ся с очень важ­ным зако­ном. Что­бы спа­сти ребен­ка, нуж­но вна­ча­ле спа­сать взрос­ло­го. Спа­сен­ный взрос­лый спа­сет и ребен­ка. Погиб­ший взрос­лый ста­нет кос­вен­ной при­чи­ной гибе­ли тех, кто без его помо­щи обой­тись не может.

Взрос­лые обыч­но счи­та­ют, что, мол, я уже лад­но, меня уже позд­но исправ­лять. Да и что мне уже?.. Но вот дети мои! Мои дети! О! Они долж­ны быть луч­ше. Это страш­ная ложь и опас­ная иллю­зия. Если ты луч­ше не будешь, они луч­ше не будут нико­гда. Взрос­лые и дети ‒ это сооб­ща­ю­щи­е­ся сосу­ды: нали­ва­ешь в одно ‒ попол­ня­ет­ся дру­гое. В кон­це кон­цов, сама жизнь чело­ве­че­ская ‒ это орга­ни­че­ское един­ство. Не меха­ни­че­ское, а имен­но орга­ни­че­ское един­ство. Если, напри­мер, мы сло­жи­ли в кучу тыся­чу кам­ней, поли­ли один камень, все осталь­ные оста­ви­ли сухи­ми ‒ это меха­ни­че­ское един­ство мерт­вых пред­ме­тов. А если мы, напри­мер, поли­ли дере­во, поли­ли кор­ни, то хоро­шо ста­ло и вет­вям, и листьям. Это ‒ орга­ни­че­ское един­ство. И в мире людей так. Одно­му хоро­шо ‒ и вслед за ним всем хоро­шо. Одно­му пло­хо ‒ вслед за ним осталь­ным пло­хо. Если роди­те­ли не ста­вят перед собой Цели очи­щать­ся, исправ­лять­ся, при­бли­жать­ся к Богу, то нет ника­ко­го тол­ку в том, что они страст­но жела­ют, что­бы их дети были луч­ше. Мне кажет­ся, что это самая важ­ная вещь в раз­го­во­ре о семье.

3

Досто­ев­ский одна­жды ска­зал, что люди гораз­до боль­ше поня­ли, неже­ли суме­ли выска­зать. То есть, инту­и­тив­но чело­век пони­ма­ет гораз­до боль­ше, чем может объ­яс­нить. Вот, напри­мер, жен­щи­ны. Они не все могут объ­яс­нить, но пони­ма­ют гораз­до боль­ше муж­чин ино­гда. У них аппа­рат обра­бот­ки инфор­ма­ции ‒ мозг ‒ тор­мо­зит, но аппа­рат полу­че­ния исти­ны ‒ серд­це ‒ рабо­та­ет. Она на тебя часто смот­рит, как то самое извест­ное домаш­нее живот­ное, пре­дан­ное, кото­рое душу за тебя отдаст. Она все пони­ма­ет, но ска­зать не может. Если нач­нет гово­рить, то ста­нет жал­ко: луч­ше бы мол­ча­ла. Но пони­ма­ет все абсо­лют­но вер­но и глу­бо­ко. Я, конеч­но, здесь немно­го наме­рен­но пре­уве­ли­чи­ваю. Один умный чело­век ска­зал, что нет такой вещи, кото­рую жен­щи­на не мог­ла бы понять и объ­яс­нить, про­сто ей это не инте­рес­но. У нее есть дру­гие заня­тия. Но оста­вим эти иллюстрации.

Итак, люди гораз­до боль­ше пони­ма­ют, чем могут объ­яс­нить, и когда они объ­яс­ня­ют­ся меж­ду собою, то гораз­до боль­ше пере­да­ют друг дру­гу инту­и­тив­но, неже­ли вер­баль­но. Люди инту­и­тив­но счи­ты­ва­ют друг с дру­га инфор­ма­цию. При­выч­ки, повад­ки, акцент речи ‒ отсю­да, от обще­ния душ и вза­и­мо­вли­я­ния. Мы, хри­сти­ане веры восточ­ной, не такие край­ние раци­о­на­ли­сты, как хри­сти­ане запад­ных испо­ве­да­ний. У тех ratio ‒ это самое глав­ное. А у нас ratio на сво­ем месте, оно почи­та­е­мо, но оно не абсо­лют­но. Мы с вами долж­ны пре­крас­но пони­мать, что учить кого-то чему-то ‒ это не зна­чит поса­дить его перед собой и гово­рить с ним. Учить кого-то чему-то ‒ это, напри­мер, вме­сте вско­пать гряд­ку. Даже не вско­пать гряд­ку, а про­сто зава­рить чаю, и пого­во­рить о чем-то ней­траль­ном, не обя­за­тель­но о чем-то архи­вы­со­ком или архи­слож­ном. Про­сто общать­ся ‒ это тоже учить, пото­му что если в тебе что-то хоро­шее есть, то ты будешь пере­да­вать это, даже если не захо­чешь. Чело­век в силу неко­ей необ­хо­ди­мо­сти, в силу цар­ско­го досто­ин­ства сво­е­го либо осквер­ня­ет окру­жа­ю­щий мир, либо освя­ща­ет его, даже если он спе­ци­аль­но ниче­го не дела­ет. Он про­сто делит­ся тем, что в нем есть, его содер­жа­ние таин­ствен­но исхо­дит от него. Оно выхо­дит в мир, конеч­но через речь, но не толь­ко. Ничуть не мень­ше это внут­рен­нее содер­жа­ние изли­ва­ет­ся в мир через гла­за и руки, через мысль. Мол­ча делать что-либо полез­ное на гла­зах у чело­ве­ка ‒ это тоже про­цесс обра­зо­ва­ния и воспитания.

Мы ведь зна­ем, что чело­век может гово­рить пра­виль­ные вещи, но раз­ру­шать их сво­и­ми дела­ми. Мы пом­ним латин­скую посло­ви­цу, гла­ся­щую, что «сло­ва увле­ка­ют, а при­ме­ры тянут». Мож­но ниче­го не гово­рить, но, тем не менее, вос­пи­ты­вать. Я уже мно­го раз повто­рил эту мысль, в надеж­де на то, что повто­ре­ние ‒ мать уче­ния. А исти­на эта забы­та, и нуж­но потру­дить­ся ради водво­ре­ния ее на достой­ное место. Поэто­му, когда у нас воз­ни­ка­ет вопрос о наших детях, об их вос­пи­та­нии, то здесь, без­услов­но, гораз­до боль­ший вес име­ет наше соб­ствен­ное быто­вое пове­де­ние и наша повсе­днев­ная жизнь, неже­ли какие-то пра­виль­ный сло­ва. Напри­мер, пси­хо­ло­ги гово­рят, что если ребе­нок не видел в ран­нем дет­стве роди­те­лей рабо­та­ю­щи­ми: пиля­щи­ми, стро­га­ю­щи­ми, пишу­щи­ми, дума­ю­щи­ми, варя­щи­ми, сти­ра­ю­щи­ми, после еды уби­ра­ю­щи­ми ‒ попро­сту, рабо­та­ю­щи­ми и устав­ши­ми после рабо­ты, то невоз­мож­но научить затем ребен­ка рабо­тать. Мож­но буб­нить и жуж­жать над ним, сто­ять над ним, как над­зи­ра­тель с коло­туш­кой: «Рабо­тать надо, рабо­тать надо, рабо­тать надо», ‒ а он так и не научит­ся рабо­тать. Что-то очень важ­ное про­пу­стил он, не видел, не пока­за­ли мы ему. В каком-то очень ран­нем воз­расте не счи­та­на душой важ­ная инфор­ма­ция, ребе­нок чего-то не видел и уже не уви­дит, посколь­ку поздно.

Чело­век может быть про­сто-напро­сто иска­ле­чен отсут­стви­ем поло­жи­тель­но­го опы­та. Ведь мы, по Ари­сто­те­лю, «живот­ные соци­аль­ные». Лишив­шись, напри­мер, чело­ве­че­ско­го обще­ства в ран­нем дет­стве, мы рис­ку­ем не стать чело­ве­ком. Всем зна­ко­ма сказ­ка «Мауг­ли». Но не все зна­ют, что подоб­ные вещи слу­ча­лись в дей­стви­тель­но­сти, толь­ко роман­ти­ки в них было помень­ше. В Индии неод­но­крат­но слу­ча­лось, что «чело­ве­че­ских дете­ны­шей» вос­пи­ты­ва­ли хищ­ни­ки. Уполз малыш из хижи­ны на краю джун­глей в лес и про­пал. А через пару лет его нашли охот­ни­ки в стае вол­ков. Такое, повто­ряю, было. Уди­ви­тель­но, что вол­ки не съе­да­ли детей, но вскарм­ли­ва­ли и вос­пи­ты­ва­ли. Дети, конеч­но, не раз­го­ва­ри­ва­ли, бега­ли на чет­ве­рень­ках, выли на луну и так далее. Будучи воз­вра­щен­ны­ми в обще­ство людей, они так и не выучи­ва­лись гово­рить, оде­вать­ся, есть за сто­лом, вил­кой. Эти дети вско­ре уми­ра­ли от тос­ки, как дикие зве­ри ‒ в нево­ле. Ряд таких слу­ча­ев подроб­но опи­сан. Это очень яркий при­мер того, что упу­ще­ния в вос­пи­та­нии могут при­нять необ­ра­ти­мый харак­тер. Чело­век раз­го­ва­ри­ва­ет, ест лож­кой, на луну не воет, но это еще не гаран­тия, что в душе он ‒ не Шари­ков, то есть него­во­ря­щее живот­ное. И чем так страш­ны вой­ны и рево­лю­ции, как не тем, что с чело­ве­ка сни­ма­ет­ся тон­кая куль­тур­ная плен­ка и нару­жу выгля­ды­ва­ет зве­ри­ная мор­да не пре­об­ра­жен­но­го внут­рен­не­го человека?

Итак, ты ‒ чело­век, но то, что ты в 3 года не полу­чил, ты в10 лет уже не дого­нишь. И то, что в 10 лет ты не полу­чил, ты в 16 лет не дого­нишь. И то, что ты в 16 лет не полу­чил, в 30 лет даже и не меч­тай об этом. Поче­му мы часто повто­ря­ем сло­ва игу­ме­на Нико­на Воро­бье­ва, кото­рый гово­рил: «Нам остав­ле­но пока­я­ние». Это ‒ клас­си­че­ская фра­за, кото­рая очень часто повто­ря­ет­ся, чаще все­го к делу, ино­гда и не к делу. Там, где к делу, это что озна­ча­ет? Что мы уже не смо­жем сде­лать что-нибудь такое очень боль­шое, посколь­ку фун­да­мен­та нет. Мы не смо­жем прыг­нуть высо­ко, взле­теть, достичь высот. Поэто­му, нра­вит­ся, не нра­вит­ся, а нам остав­ле­но толь­ко пока­я­ние. Дело сго­рит, постро­ен­ный дом сго­рит, а сам спа­сешь­ся, слов­но из огня. Спа­сешь­ся, как выхва­чен­ная из кост­ра головешка.

Это пото­му, что фун­да­мент нам не зало­жи­ли, базы нет, опе­реть­ся не на что. Может, это мы, наше поко­ле­ние, будем базой для буду­щих поко­ле­ний, может быть. Тогда они, а не мы, смо­гут сде­лать что-то истин­но вели­кое, став на грунт преды­ду­ще­го поко­ле­ния, то есть нас. Боль­шое без малень­ко­го не суще­ству­ет. Это тоже закон.

Апо­стол Павел пишет, что не духов­ное преж­де, а душев­ное, потом духов­ное. (1 Кор. 15:46). Пра­во­слав­ный чело­век скло­нен часто пере­ма­ли­вать свои про­бле­мы. И зна­е­те, наши мину­сы ‒ это про­дол­же­ние наших плю­сов. Пояс­ню при­ме­ром. У меня была при­хо­жан­ка такая, кото­рая гово­ри­ла: «Батюш­ка, помо­ли­тесь, у меня кран течет». Я ей гово­рил то, что любой бы ска­зал: «Не нуж­но молить­ся, когда кран течет, нуж­но звать сан­тех­ни­ка. Если нет денег ‒ помо­жем, если есть ‒ пла­ти­те ему сами». Здесь нуж­на дру­гая дея­тель­ность, нель­зя пере­ма­ли­вать эту про­бле­му. Пере­мо­лить теку­щий кран нель­зя. А она гово­рит: «Помо­ли­тесь». Так пра­во­слав­ные люди склон­ны пере­ма­ли­вать теку­щие кра­ны, пью­щих детей, про­ху­див­шу­ю­ся кры­шу, пло­хо­го началь­ни­ка. Мы верим в силу молитв, верим в чудо­твор­ность молитв, но не все­гда уме­ем раз­ли­чить, где нуж­но стать на коле­ни с Псал­ти­рью в руках, а где зака­тать рука­ва и воору­жить­ся садо­вым инстру­мен­том. Это и есть пре­вра­ще­ние плю­сов в минусы.

Есть вещи, кото­рые не пере­ма­ни­ва­ют­ся в прин­ци­пе, и не нуж­но кру­гом ждать чуда, вез­де втор­гать­ся в жизнь с жела­ни­ем, что­бы Бог чуде­са тво­рил на каж­дом шагу. Есть про­стые вещи, кото­рые тре­бу­ют рук, голо­вы, язы­ка, лопа­ты, чего угод­но, но не молит­вы. Или молит­вы ‒ тоже. Но, пони­ма­е­те, что­бы нам купить хле­ба, нам не нуж­но про­сить Бога, что­бы Он опять давал нам ман­ну. Он боль­ше нико­му давать ее не будет. Он давал ее когда-то и боль­ше давать ее не будет. Для того-то и поло­же­на была послед­няя горсть в Ков­чег на веч­ное вос­по­ми­на­ние о путе­ше­ствии по пустыне. А нам нуж­но рабо­тать, поку­пать хлеб, кото­рый печет­ся в пекарне и при­во­зит­ся в мага­зи­ны, или печь его самим. Когда мы молим­ся перед едой, «Отче наш» чита­ем, то жевать мы все рав­но долж­ны сами. Пра­во­слав­ный чело­век зна­ет, что Бог все­си­лен, что Он тво­рит чуде­са. Но это не зна­чит, что мы долж­ны все вокруг менять при помо­щи вымо­лен­но­го чуда. Ты тоже дол­жен что-то делать.

Чело­век вос­пи­ты­ва­ет­ся при­ме­ром боль­ше, чем сло­вом. Наде­юсь, мы это­го не забу­дем. Есть такой пре­крас­ный афо­ризм: как может муж­чи­на мак­си­маль­ным обра­зом про­явить свою любовь к детям? А вот как: любить их мать. Если муж­чи­на любит мать сво­их детей ‒ это мак­си­маль­ное, что от него тре­бу­ет­ся. Все осталь­ное при­ло­жит­ся. Если муж­чи­на любит жен­щи­ну, родив­шую ему детей, если он явля­ет­ся добыт­чи­ком и защит­ни­ком этой семьи, чего от него еще тре­бо­вать? Что­бы он с пелен­ка­ми возил­ся? Что­бы он еще и ночью вста­вал? Но у него груд­но­го моло­ка нет, ему ночью ребен­ку дать нече­го. Он дол­жен любить мать сво­их детей! Если он это дела­ет ‒ хва­тит! Может быть, у жен­щи­ны иные, завы­шен­ные тре­бо­ва­ния, тогда она будет эти­ми тре­бо­ва­ни­я­ми нака­за­на. Когда муж­чи­на пере­гру­жен ваши­ми пре­тен­зи­я­ми (жен­щи­нам гово­рю), он уйдет от вас. Он уйдет от вас, если вы буде­те любить свою маму боль­ше, чем мужа. Это тоже закон. Оста­вит чело­век отца сво­е­го и мать, ‒ слы­ши­те? Оста­вит, ‒ и при­ле­пит­ся к жене сво­ей, и будут два одной пло­тью (Мк. 10:7). Нель­зя любить маму боль­ше мужа, слу­шать­ся маму боль­ше, чем мужа. Это гру­бей­шее извра­ще­ние, нару­ше­ние зако­нов Божи­их. Нель­зя, взяв­шись за горя­чее, не обжечь­ся, при­кос­нув­шись к смо­ле, не запач­кать­ся. Точ­но так же нель­зя быть счаст­ли­вым, попи­рая эле­мен­тар­ные законы

Богом сотво­рен­ной жиз­ни. А так жен­щи­на, кото­рой Бог вла­сти не дал, хочет все­ми коман­до­вать, хочет любить боль­ше все­го свою мамоч­ку, хочет, что­бы ее дети люби­ли ее саму боль­ше, чем буду­щих сво­их мужей и жен. Она неиз­беж­но оста­нет­ся одна и будет несчаст­на. Всю остав­шу­ю­ся жизнь она будет кусать локоть. Локоть близ­ко, но его не уку­сишь. Нуж­но все рас­став­лять на свои места и отно­сить­ся к жиз­ни деше­во и сер­ди­то. Те, что жили дол­го и пра­виль­но, имен­но так и жили. Пото­му что семей­ные доб­ро­де­те­ли ‒ это доб­ро­де­те­ли общечеловеческие.

4

Семья нача­лась в раю. Пер­вая семья была бла­го­слов­ле­на Богом, когда еще было очень дале­ко до всех тех вещей, кото­ры­ми мир напол­нен сего­дня. Когда мы вен­ча­ем жени­ха и неве­сту, юно­шу и девуш­ку, мы даем им воз­мож­ность ощу­тить себя в раю Ада­мом и Евой. В это вре­мя храм есть зем­ной рай, а они фак­ти­че­ски долж­ны кожей сво­ей ощу­тить, что они Адам и Ева, и Гос­подь повто­ря­ет им, толь­ко не лич­но, а уже через свя­щен­ни­ка, те же самые сло­ва и бла­го­сло­ве­ния ‒ пло­дить­ся, раз­мно­жать­ся, насле­до­вать зем­лю, обла­дать ею. Прав­да, к это­му добав­ля­ет­ся некое нака­за­ние: в болез­ни будешь рож­дать детей; и к мужу тво­е­му вле­че­ние твое… в поте лица тво­е­го будешь есть хлеб (Быт. 3:16,19). Это уже то, что доба­ви­лось после гре­хо­па­де­ния. Но сам брак родил­ся в раю, и это­го никто не уни­что­жил. Ни все­мир­ный потоп, ни все гре­хи, кото­рые были в мире, свя­то­сти бра­ка не уни­что­жи­ли. Мы сме­ло можем думать, что Таин­ство Бра­ка есть таин­ство обще­че­ло­ве­че­ское. Что име­ет­ся в виду? Когда муж и жена берут­ся за руки и жела­ют всю жизнь жить вме­сте, мы можем утвер­ждать, что это ‒ таин­ство. Когда Хри­стос при­шел на брак в Кану Гали­лей­скую, то Он не при­шел туда на блуд. (Мно­гие ведь счи­та­ют, что невен­чан­ный брак ‒ это блуд. Это очень про­стая и очень непра­виль­ная мысль.) Хри­стос не при­шел на блуд в Кану Гали­лей­скую, хотя эти люди не были вен­ча­ны в нашем смыс­ле и вен­ча­ны быть не мог­ли, еще не было хри­сти­ан­ско­го Таин­ства Бра­ка как тако­во­го. Но ска­за­но: Брак бысть в Кане Гали­лей­ской (Ин.2:1).

Брак ‒ это таин­ство, обще­че­ло­ве­че­ское таин­ство, и доб­ро­де­те­ли бра­ка ‒ обще­че­ло­ве­че­ские. Послу­ша­ние жены мужу, ответ­ствен­ность мужа за семью, послу­ша­ние детей мате­ри. То есть, дети слу­ша­ют­ся мать, мать ‒ отца, отец ‒ Бога. Иерар­хич­но так. Сов­мест­ный труд, сов­мест­ный хлеб, сов­мест­ная смерть, если Бог даст. «Будем жить дол­го и умрем в один день». Это то сча­стье, кото­ро­го жела­ют себе все влюб­лен­ные. Это встре­ча­ет­ся вез­де, во всех куль­ту­рах. Это­го хотят все люди. Брак нигде не тер­пит лени, пьян­ства, измен. Брак нуж­да­ет­ся в тер­пе­нии, тру­до­лю­бии, муд­ро­сти и во мно­гом дру­гом. Это каса­ет­ся всех людей вооб­ще. Поэто­му на сего­дняш­ний день мы можем учить­ся пра­виль­ной семей­ной жиз­ни у всех людей, у кото­рых брак состоялся.

Наши свя­тые ‒ это, в основ­ном, мона­хи или епи­ско­пы (кото­рые тоже с неза­па­мят­ных вре­мен ‒ мона­хи) или юро­ди­вые, или муче­ни­ки. И мы учим­ся у муче­ни­ков тер­пе­ли­во­му стра­да­нию и испо­ве­да­нию Хри­ста до смер­ти. Вер­нее, мы про­сим, что­бы они моли­лись за нас, ибо они име­ют вели­кое дерз­но­ве­ние перед Хри­стом. Хри­стос за всех кровь про­лил, а они за Хри­ста кровь про­ли­ли. В этом вза­им­ном про­ли­тии кро­ви они очень близ­ки друг дру­гу. Но по части поучить­ся супру­же­ской жиз­ни ‒ у кого нам учить­ся? У юро­ди­вых, муче­ни­ков, у свя­ти­те­лей, у мона­хов? Ни у кого из них. Они убе­га­ли от бра­ка, они пре­одо­ле­ва­ли узы бра­ка, они нам ниче­го не оста­ви­ли по части того, как жить в семье. А нам-то надо жить в браке.

Сам подвиг этих увен­чан­ных свя­тых людей стро­ил­ся на бази­се твер­дых семей­ных усто­ев. Они не пре­не­бре­га­ли семьей, но пре­одо­ле­ва­ли при­ро­ду ради выс­ших целей. Толь­ко бла­го­да­ря твер­до­сти есте­ствен­ных усто­ев мог­ло воз­ник­нуть вся­кое подвиж­ни­че­ство. Мы же, поте­ряв цен­но­сти эле­мен­тар­ные, обре­че­ны на бес­смыс­лен­ное и бес­по­лез­ное стрем­ле­ние к цен­но­стям выс­ше­го поряд­ка. Бес­смыс­лен­ное пото­му, что вели­кое без мало­го не суще­ству­ет. Укре­пит­ся брак ‒ воз­ро­дит­ся и мона­ше­ство, появит­ся и учи­тель­ство, заси­я­ют свя­ти­те­ли. Рух­нет брак ‒ рух­нет все, и невоз­мож­ной ста­нет ника­кая святость.

Васи­лий Вели­кий вырос и вос­пи­тал­ся в семье, где свя­то­го чело­ве­ка было лег­че най­ти, чем про­сто­го. Мно­го­му он научил­ся у сест­ры, мно­го­му ‒ у бабуш­ки. Так и Гри­го­рий Бого­слов до ста­ро­сти счи­тал себя долж­ни­ком сво­ей мате­ри во всем, что каса­лось доб­ро­де­те­ли. Муче­ник и цели­тель Пан­те­лей­мон ‒ наслед­ник бла­го­че­стия сво­ей мате­ри Евву­лы. Ста­рец Силу­ан гово­рил, что хотел бы иметь тако­го чут­ко­го и муд­ро­го духов­ни­ка, как его род­ной отец. Силу­ан мно­гих духов­ни­ков пови­дал на сво­ем веку, но его папа ‒ про­стой негра­мот­ный кре­стья­нин ‒ ока­зал­ся глуб­же этих мно­гих. Эти при­ме­ры мож­но про­дол­жать почти до бес­ко­неч­но­сти. Поэто­му, там, где свя­тые люди древ­но­сти ухо­ди­ли от бра­ка ради «поче­сти гор­не­го зва­ния», они оттал­ки­ва­лись от опы­та пра­виль­но­го и креп­ко­го бра­ка, суще­ству­ю­ще­го в обще­стве и их соб­ствен­ной семье.

Имен­но пото­му, что мы в бра­ке нор­маль­но не живем, и про­ис­хо­дит все то безу­мие, запол­ня­ю­щее послед­ние годы, деся­ти­ле­тия, сто­ле­тия. Учить­ся жить в бра­ке нуж­но у всех, кто в бра­ке живет хоро­шо. Там, где жена мужа слу­ша­ет­ся и любит его, мы будем учить­ся. При­смат­ри­вать­ся мы будем к этой жене. Там, где муж­чи­на явля­ет­ся насто­я­щим мужем и отцом, при­смат­ри­вать­ся и учить­ся сто­ит нам с вами. У одно­го из бра­тьев про­бле­ма ‒ и вся семья соби­ра­ет­ся, что­бы помочь одно­му: давай­те поин­те­ре­су­ем­ся, как их вос­пи­ты­ва­ли, кто научил их любить друг дру­га? Это дей­стви­тель­но ‒ про­цесс обу­че­ния. Он тре­бу­ет вни­ма­ния, наблю­да­тель­но­сти, цеп­ко­сти ума, заин­те­ре­со­ван­но­сти. Ведь все, что хоро­ше­го есть в мире, тре­бу­ет обу­че­ния, и доб­ро­де­тель­ный муж учит­ся все­гда. А хуже всех и про­тив­нее всех те, кто уве­рен о себе, что он все уже знает.

Учить­ся семей­ной жиз­ни, семей­ным доб­ро­де­те­лям ‒ так мы сфор­му­ли­ро­ва­ли зада­чу. Мы с вами уме­ем толь­ко то, чему научи­лись. Напри­мер, при­ши­вать пуго­ви­цу, гото­вить еду или писать. Сей­час мы пишем лег­ко, но когда-то мы не уме­ли писать, и что­бы нам научить­ся, нуж­но было дол­го мучить­ся. Это было некра­си­во сна­ча­ла, это были кара­ку­ли, непра­виль­ные зави­туш­ки и чер­точ­ки. Сла­ва Богу, Он нам дал учи­те­лей, кото­рые тер­пе­ли­во ‒ год, два, три ‒ учи­ли нас в млад­ших клас­сах писать, дали нам ключ к пости­же­нию зна­ний. Мы уже забы­ли об этом и отно­сим­ся к это­му спо­кой­но. Писать уме­ем, читать уме­ем. А это было тяже­ло. И ходить мы учи­лись дол­го и труд­но. Зем­ля взле­та­ла из-под ног сот­ни раз, мы пада­ли, пла­ка­ли, наби­ва­ли шиш­ки. Кто об этом сей­час пом­нит? То, чем мы так лег­ко поль­зу­ем­ся сего­дня, было когда-то пред­ме­том дол­го­го и труд­но­го обу­че­ния. Все, что мы име­ем и уме­ем, все­му это­му мы учи­лись дол­го и тяже­ло. Неуже­ли вы дума­е­те, что любить друг дру­га, быть вер­ны­ми друг дру­гу, постро­ить жизнь супру­же­скую мож­но ни с того, ни с сего? Не учась, без дол­го­го и тяже­ло­го тру­да? Невоз­мож­но это. И думать ина­че ‒ греш­но, хотя мил­ли­о­ны дума­ют так и за грех это не считают.

Невоз­мож­но научить­ся жить, не учась жить. Что зна­чит учить­ся жить? Это зна­чит учить­ся рабо­тать, учить­ся делить­ся тем, что ты зара­бо­тал, с теми, кто сам зара­бо­тать не может. Не может, пото­му что рук нет или пото­му что ста­рик, один на ста­ро­сти лет без детей и вну­ков. Учить­ся жить ‒ зна­чит учить­ся не сме­ять­ся над чужи­ми ошиб­ка­ми, учить­ся про­мол­чать, когда видишь чужой грех, учить­ся радо­вать­ся чужой радо­сти и пла­кать над чужим горем. Это назы­ва­ет­ся шко­лой жиз­ни. Если даже писать невоз­мож­но уметь, не учась, то что же думать об искус­стве жить вооб­ще! И учить­ся мож­но у всех, это мое твер­дое убеждение.

Если чело­век настро­ен на то, что­бы соби­рать доб­рое, он, как пче­ла, будет соби­рать с каж­до­го цвет­ка все, что мож­но. У Васи­лия Вели­ко­го есть спе­ци­аль­ное сочи­не­ние, пред­на­зна­чен­ное юно­ше­ству, в кото­ром он гово­рит, что нуж­но учить­ся, в том чис­ле и у языч­ни­ков. Нуж­но отно­сить­ся к источ­ни­кам зна­ний подоб­но тому, как пче­лы отно­сят­ся к цве­там. Они садят­ся не на все цвет­ки, но неиз­бран­ные, и там, где садят­ся, они не все с собой уно­сят. Нам тоже нуж­но садить­ся на избран­ные цвет­ки и брать все, что может быть полез­ным. В том чис­ле брать и у тех, кто Хри­ста не зна­ет! Не бой­тесь гово­рить и думать об этом. Коле­со, плуг, охот­ни­чий лук, кален­дарь и спо­соб добы­чи огня тоже ведь не апо­сто­лы изоб­ре­ли. Но мы спо­кой­но берем эти и дру­гие полез­ные навы­ки и зна­ния из обще­че­ло­ве­че­ской копил­ки. Здесь нет изме­ны Хри­сту, но есть сми­ре­ние. Ведь и языч­ни­ки мно­гое поня­ли, мно­гое почув­ство­ва­ли, мно­го­го достиг­ли из того, чего мы сего­дня зача­стую не име­ем. Мы ‒ яко­бы ‒ обла­да­те­ли исти­ны, но мы сего­дня и поло­ви­ны не уме­ем из того, что мог­ли знать и уметь люди, не знав­шие исти­ны. Это ‒ жут­кая боль, это страш­ное про­ти­во­ре­чие. Страш­ное про­ти­во­ре­чие заклю­ча­ет­ся в том, что в хри­сти­ан­ском мире, в кото­ром верят в Бога, Кото­рый есть любовь, коли­че­ство домов пре­ста­ре­лых зашка­ли­ва­ет, по срав­не­нию с тем же мусуль­ман­ским миром. В исла­ме нет уче­ния о Боге как о люб­ви, но и домов пре­ста­ре­лых тоже нет, или почти нет. Страш­ные, болез­нен­ные противоречия.

5

Вер­нем­ся к ранее ска­зан­но­му. Вос­пи­ты­вая детей, нуж­но ори­ен­ти­ро­вать­ся не на вер­баль­ное вос­пи­та­ние, а на при­мер и сов­мест­ный быт. Это Запад нас научил: «Давай­те пого­во­рим, рас­ска­жи­те ему, объ­яс­ни­те ему», ‒ и так далее. Нам пред­ла­га­ют, напри­мер, 12-лет­не­му нар­ко­ма­ну рас­ска­зать о вре­де нар­ко­ти­ков, и какой-то чело­век верит в то, что это помо­жет. Я же знаю, что не помо­жет. Ника­кой раз­го­вор с реци­ди­ви­стом не заста­вит его поме­нять свой образ жиз­ни, если вы не свя­той, конеч­но, и за ваши­ми сло­ва­ми не сто­ит некий вели­кий опыт. Но там о свя­то­сти речи не идет, там про­сто армия пси­хо­ло­гов пыта­ет­ся раз­го­ва­ри­вать с чело­ве­ком: «Ну, ты пони­ма­ешь? Поду­май, рас­су­ди». Это повто­ре­ние бас­ни, где Вась­ка слу­ша­ет, да ест. Грех ‒ это жут­кое живот­ное, дикое, неви­ди­мое, мно­го­го­ло­вое, страш­ное, кото­рое мучит чело­ве­ка, кото­рое выса­сы­ва­ет из него все соки. А мы хотим объ­яс­не­ни­я­ми, раз­го­вор­чи­ка­ми убе­дить грех не гре­шить. Какая сле­по­та и нера­зу­мие! Так не быва­ет, я не верю в это. И вы не верь­те. Мож­но рас­ска­зы­вать и убеж­дать с про­фи­лак­ти­че­ски­ми целя­ми. Но нель­зя верить в силу разум­ных дово­дов там, где речь идет об изме­не­нии при­вы­чек, обра­за жиз­ни, об исправлении.

6

Что еще мне кажет­ся очень важ­ным. У чело­ве­ка вера долж­на прой­ти через жесто­кие испы­та­ния, и сам чело­век дол­жен прой­ти через хотя бы один кри­зис веры. Может быть, и два, но, думаю, что не боль­ше. Боль­ше чело­век не выдер­жит. Опять-таки у нас есть иллю­зия, что уве­ро­вав­ший чело­век твер­дой ногой стал на лест­ни­цу Иако­ва и пошел, пошел вверх, сту­пень­ка за сту­пень­кой, в самое Небо, где Гос­подь утвер­жда­ет­ся навер­ху этой лест­ни­цы, как Иаков во сне видел. На самом деле, в жиз­ни все не так. Вме­сто пря­мо­го и посту­па­тель­но­го пути в жиз­ни сплошь и рядом при­сут­ству­ет дви­же­ние по кру­гу, воз­врат назад, взле­ты и паде­ния, остав­ля­ю­щие на гра­фи­ке сину­со­и­ду, а не луч. Так было с теми, кто луч­ше нас во сто крат, и вряд ли мы избе­жим того же. Уже сама мысль об этом, сама готов­ность ниче­му не удив­лять­ся будет для души ору­жи­ем. Вы види­те, что мы зани­ма­ем­ся ничем иным, как раз­ру­ше­ни­ем лож­ных мифов и опас­ных иллю­зий. Мы пыта­ем­ся пре­вра­тить в пыль оши­боч­ные мне­ния о том, что мож­но испра­вить детей, не исправ­ля­ясь самим; что мож­но сло­ва­ми и уго­во­ра­ми, без дел, полу­чить нуж­ный резуль­тат. Теперь мы подо­шли еще к одной иллю­зии, соглас­но кото­рой вступ­ле­ние в область веры совер­ша­ет­ся раз и навсе­гда. Отныне, дескать, путь нам лежит толь­ко пря­мо и вверх. Отча­сти мы каса­лись этой про­бле­мы, когда гово­ри­ли, что не все про­бле­мы реша­ют­ся молит­вой. Нель­зя при­го­то­вить яич­ни­цу, не раз­бив яиц, и нель­зя молить­ся о том, что­бы на сто­ле появи­лась све­жая яич­ни­ца, не желая ее изжа­рить. Итак, при­шпо­рим Рос­си­нан­та и устре­мим­ся с копьем напе­ре­вес на оче­ред­но­го мон­стра. Это­го мон­стра зовут ‒ уве­рен­ность в неиз­беж­но­сти спа­се­ния и посту­па­тель­но­го духов­но­го роста.

Чело­век про­хо­дит несколь­ко эта­пов сво­ей жиз­ни духов­ной и вна­ча­ле раду­ет­ся о том, что он познал Гос­по­да. Он спер­ва живет горя­чо и огнен­но, пыта­ет­ся мно­го молить­ся. В это вре­мя, если он молод, его посе­ща­ют мыс­ли о мона­ше­стве. У него воз­ни­ка­ет целый ком­плекс вопро­сов и про­блем, посколь­ку дале­ко не все пони­ма­ют его. Это боль­шая боль и бес­кров­ное муче­ни­че­ство, когда ты узнал Хри­ста, а твои род­ные Его еще не узна­ли. У тебя уже есть цель в жиз­ни, а у них все еще нет. Чело­век горит свет­лым огнем и хочет всем рас­ска­зать о Гос­по­де, со все­ми поде­лить­ся радо­стью. Это очень полез­ный пери­од жиз­ни. Внут­ри это­го пери­о­да при­об­ре­та­ет­ся опыт того, что невоз­мож­но досту­чать­ся сна­ру­жи ни к кому, пока Хри­стос изнут­ри к чело­ве­ку не досту­чал­ся. Вот вы при­шли к Гос­по­ду, уве­ро­ва­ли, а у вас еще 10 дру­зей есть, кото­рых вы люби­те, как душу. Вы с ними про­жи­ли дол­го, может, вое­ва­ли или стро­и­ли, как у Ремар­ка в кни­ге «Три това­ри­ща». Вы ‒ не раз­лей вода. Но вы при­шли к Богу, а они еще нет. И вы при­об­ре­та­е­те пер­вич­ный болез­нен­ный опыт, когда вы сту­чи­тесь к ним, а они вас не пони­ма­ют. «Чего ты хочешь от нас?» Эту ситу­а­цию нуж­но испы­тать чело­ве­ку, что­бы знать: наши воз­мож­но­сти огра­ни­че­ны. То есть, мы можем ска­зать сло­во о Боге, но пой­мет ли чело­век, зави­сит не от нас, а от того, есть ли уже внут­ри у него Тот, Кто даст понять ему наши сло­ва, слы­ши­мые сна­ру­жи. Если Хри­ста в чело­ве­ке нет, если в серд­це не гово­рит с нами Тот, Кото­рый дела­ет для нас внят­ны­ми сло­ва, зву­ча­щие сна­ру­жи, то это ‒ бес­по­лез­ный труд, так ска­зать, гром, гре­мя­щий над голо­вой мерт­во­го. Мерт­вый не вста­нет и не перекрестится.

Итак, на пер­вом эта­пе духов­ной жиз­ни мы раду­ем­ся о вели­кой встре­че с Гос­по­дом и скор­бим отто­го, что не весь мир с нами вме­сте пере­жил эту встре­чу. В это вре­мя очень опас­но при­вык­нуть к осуж­де­нию людей и к лич­но­му пре­воз­но­ше­нию. Ведь рано или позд­но дол­жен насту­пить пери­од, когда чело­век пере­ста­нет радо­вать­ся о сво­ей вере и осуж­дать людей, а, напро­тив, нач­нет скор­беть о себе и снис­хо­ди­тель­но смот­реть на окру­жа­ю­щий мир. Все те, кого мы назы­ва­ем свя­ты­ми, дела­ли имен­но так, не прав­да ли? Они скор­бе­ли о людях, жале­ли их, а суди­ли стро­го толь­ко себя. Это не при­хо­ди­ло к ним сра­зу, нет. Но они посте­пен­но врас­та­ли в ту область веры, где вид­ны толь­ко твои гре­хи, где ближ­ний все­гда луч­ше тебя само­го. Нам тоже путь лежит в эту, не в дру­гую сторону.

Как все вы зна­е­те по себе, чело­век со вре­ме­нем начи­на­ет посте­пен­но при­ту­хать и давать пога­сать пер­во­му огню. В Апо­ка­лип­си­се есть такие инте­рес­ные сло­ва. Гос­подь гово­рит: Имею про­тив тебя то, что ты оста­вил первую любовь твою (Откр. 2:4). Быва­ет, что мы забы­ва­ем свою первую любовь, и вера пре­вра­ща­ет­ся во что-то при­выч­ное, зна­ко­мое. Мы можем обра­сти каки­ми-то фари­сей­ски­ми ком­плек­са­ми по отно­ше­нию к тем, кото­рые ниче­го не зна­ют, а мы уже, дескать, зна­ем. Мы уже, так ска­зать, раз­би­ра­ем­ся, где сти­хи­ра на сти­ховне, а где тро­парь на бла­го­сло­ве­ние хле­бов. Уже служ­бу зна­ем, уже батю­шек зна­ем по име­нам. Теле­фо­ны их есть в нашей теле­фон­ной книж­ке, можем позво­нить и про­кон­суль­ти­ро­вать­ся по вопро­сам высо­ко­ду­хов­ным и мало кому понят­ным. Мы уже набра­лись слен­га цер­ков­но­го вро­де сло­ве­чек «ах, иску­ше­ния», «ах, про­сти­те, бла­го­сло­ви­те». Мы уже пре­вра­ти­лись в сми­рен­но­сло­вя­щих. «Будем сми­рен­ны, бра­тья, но не будем сми­рен­но­слов­ны», ‒ ска­зал некто муд­рый. То есть не будем напол­нять свою речь избыт­ком сми­рен­ных слов. Когда зву­чит сло­во, солью не осо­лен­ное, то оно дей­стви­тель­но непри­ят­но слышится.

Так вот, когда мы при­вык­ли к вере, нам полез­но быва­ет что-нибудь такое испы­тать, что чув­ству­ешь ‒ еще немнож­ко, и я погиб­ну или веру поте­ряю. То есть чело­век дол­жен прой­ти через какой-то кри­зис внут­рен­ний, обя­за­тель­но. Нам это надо, и Бог это­го хочет. Он сры­ва­ет с наших лиц при­лип­шие и при­рос­шие мас­ки, что­бы смот­реть нам в живые и насто­я­щие гла­за, а не в искус­ствен­ные. Неза­ка­лен­ная вера сто­ит очень деше­во. Если тебя за веру не били, ты не болел, не оста­вал­ся один на один с собой, или гре­хи к тебе не воз­вра­ща­лись ста­рые, злые за то, что ты их одна­жды про­гнал, и ты не мучил­ся сни­ми, как с пол­чи­щем сорвав­ших­ся псов с цепи, или еще чего-нибудь дру­го­го не было, то за веру твою доро­го дать нель­зя. Не обо­жжен­ный в печи гор­шок так и оста­нет­ся сырой гли­ной, и никто в него моло­ка не нальет.

Нуж­но раз­ру­шить напрочь ту иллю­зию, соглас­но кото­рой чело­век уве­ро­вав­ший отныне идет впе­ред, как танк, как доро­га на Бор­исполь, пря­мо в Цар­ство Небес­ное и нику­да боль­ше. Он дол­жен так идти. Но нуж­но иметь реши­мость, тер­пе­ние, вни­ма­ние к себе. Нуж­но и настав­ни­ка иметь, руко­во­ди­те­ля. Все это в дефи­ци­те. Поэто­му вско­ре наше хри­сти­ан­ство ста­но­вит­ся похо­жим на костюм для бала-мас­ка­ра­да, и Бог обя­за­тель­но этот костюм с нас сорвет. Чело­ве­ку нуж­но упасть ино­гда, нуж­но заблу­дить­ся, оста­но­вить­ся, ска­зать: «Я не знаю, что про­ис­хо­дит, я ниче­го не пони­маю. Я поги­баю. Мне страш­но и боль­но». Очень нуж­но чело­ве­ку стать в тупик, и не раз, и не два. И нуж­но бла­го­сло­вить Бога за эти тупи­ки. Нуж­но иметь муже­ство из само­го тупи­ка ска­зать Гос­по­ду: «Гос­по­ди, я не знаю, что про­ис­хо­дит, но сла­ва Тебе!» Эти кри­зис­ные момен­ты воз­рож­да­ют в нас под­лин­ную веру, воз­вра­ща­ют душу ко вре­ме­ни «пер­вой люб­ви». А зачем об этом гово­рить, имея в виду детей и юно­ше­ство? Да затем, что мы часто зовем детей в Цер­ковь, как на Поля­ну ска­зок, как в Шоко­лад­ную стра­ну. Дума­ем: «Вот пой­дет в храм, и все обра­зу­ет­ся». О том, что начать ходить в храм ‒ это то же, что запи­сать­ся в армию доб­ро­воль­цем, мы не дума­ем. Поэто­му страш­но удив­ля­ем­ся, когда молит­ва в жизнь вошла, а про­бле­мы не ушли. Тогда мы даже склон­ны к ропо­ту, и этот ропот ‒ от нера­зу­мия, от лож­ной жиз­нен­ной установки.

Итак, после выхо­да из Егип­та и про­хо­да по дну Крас­но­го моря, после всей этой радо­сти насту­па­ет вре­мя дол­гой ходь­бы по пустыне. После радост­но­го обре­те­ния веры при­хо­дит пора борь­бы со стра­стя­ми, вре­мен­но­го очерст­ве­ния, духов­ных слож­но­стей. Еван­ге­лие неда­ром гово­рит, что горо­дам Капер­на­у­му, Хора­зи­ну, Виф­са­и­де будет хуже, чем Содо­му и Гомор­ре. Если бы в Содо­ме явле­ны были силы, явлен­ные в тебе, то он оста­вал­ся бы до сего дня. (Мф. 11:23). То есть, видел, зна­ешь, чув­ство­вал, уже вку­сил, но отку­да взя­лась черст­вость, отку­да взя­лось помра­че­ние ума, отку­да воз­ник­ли соблаз­ны, отку­да что взя­лось? Кажет­ся, что это уже поги­бель. А чело­ве­ку нуж­но прой­ти через такую кри­зис­ную поло­су, что­бы опять вос­крес­нуть и глуб­же воцер­ко­вить­ся. Уже без розо­вых очков, без надеж­ды на свою соб­ствен­ную свя­тость, но толь­ко на еди­но­го Господа.

Как вы дума­е­те, зачем наша Цер­ковь так пре­муд­ро устро­е­на, что у нас мно­гие празд­ни­ки устро­е­ны таким обра­зом, что чело­век что-то ест и что-то для еды освя­ща­ет? Я сей­час не о при­ча­стии гово­рю, а о ябло­ках, о кули­чах и т. д. Или при­но­сим мы что-то с собою в цер­ковь, что­бы это отне­сти уже в освя­щен­ном виде домой: вер­бу, мак. Поче­му? Пото­му что дет­ская душа хочет, что­бы что-то посвя­ти­ли, что-то покро­пи­ли, хочет уку­сить что-то освя­щен­ное. Это Цер­ковь пре­муд­ро при­ду­ма­ла для детей, что­бы они пони­ма­ли: «Пой­ду в цер­ковь, там хоро­шо, там поют, там кро­пят, там свя­тят, там с собой что-то уне­сти мож­но». Это для детей при­ду­ма­ли! Напри­мер, когда празд­ну­ет­ся Пре­об­ра­же­ние, то дети раду­ют­ся, что им батюш­ка слив­ки с гру­ша­ми покро­пил, а взрос­лые долж­ны радо­вать­ся о том, что им поня­тен смысл празд­ни­ка Пре­об­ра­же­ния, и они о Хри­сте раду­ют­ся, что, вот, ока­зы­ва­ет­ся, Какой наш Гос­подь. Не про­сто учи­тель, непро­сто чело­век, а Бог, став­ший чело­ве­ком, так что самые вели­кие свя­тые ‒ Мои­сей и Илия ‒ за сча­стье име­ли с Ним побе­се­до­вать на Фавор­ской горе, и Пет­ру хоро­шо было на Фаво­ре. И вот Он Какой. И, ока­зы­ва­ет­ся, Его рас­пя­ли не пото­му, что Он сла­бый и его пой­ма­ли хит­рые вра­ги, а Он для того пре­об­ра­зил­ся, что­бы уче­ни­ки «стра­да­ния ура­зу­ме­ли воль­ные», то есть, что Он доб­ро­воль­но рас­пял­ся. Свет от Све­та, Бог от Бога. Бог истин­ный от Бога истин­но­го ‒ вот Кто Хри­стос наш. Пре­об­ра­же­ние ‒ выше всех празд­ни­ков после Рож­де­ства и Пас­хи, пото­му что цель жиз­ни ясна ‒ нуж­но пре­об­ра­зить­ся. Что­бы вой­ти в буду­щую жизнь, нуж­но нам всем пре­об­ра­зить­ся. И вот малень­кий чело­век раду­ет­ся, что ему слив­ки покро­пи­ли, а взрос­лый дол­жен радо­вать­ся, что он смысл жиз­ни узнал. Но если и малень­кий, и взрос­лый чело­век раду­ют­ся, что им сли­вы с гру­ша­ми покро­пи­ли, тогда у меня воз­ни­ка­ет грусть в день свя­то­го празд­ни­ка. Воцер­ков­лять­ся ведь детям нуж­но по-одно­му, а взрос­лым по-дру­го­му. Отро­ку и отро­ко­ви­це воцер­ков­лять­ся нуж­но по-сво­е­му, а юно­ше и девуш­ке по-сво­е­му, муж­чине и жен­щине по-сво­е­му, а деду с бабой по-сво­е­му. Я пред­по­ла­гаю, что у каж­до­го из нас будут в жиз­ни кри­ти­че­ские пери­о­ды лом­ки ‒ пси­хо­ло­ги­че­ской, жиз­нен­ной, семей­ной ‒ когда люди будут зано­во откры­вать для себя с дет­ства извест­ную веру. Я лич­но уве­рен, что нуж­но за жизнь откры­вать для себя несколь­ко раз с дет­ства извест­ную веру. Вы зна­е­те, как учат в шко­ле, напри­мер, на уро­ках рус­ско­го или укра­ин­ско­го язы­ка имя суще­стви­тель­ное? В 3‑м клас­се учат имя суще­стви­тель­ное или в 4‑м, а потом в 8‑м клас­се учат имя суще­стви­тель­ное, но как? Конеч­но, уже на уровне 8‑го клас­са. А потом в 10‑м клас­се сно­ва учат имя суще­стви­тель­ное, но как? Уже на уро­вень выше. А если чело­век избрал для себя про­фес­сию фило­ло­га и посту­пил в уни­вер­си­тет, то на 1‑м кур­се он будет учить имя суще­стви­тель­ное, и на 5‑м кур­се он тоже будет учить имя суще­стви­тель­ное. Если он будет ака­де­ми­ком, он так­же будет учить имя суще­стви­тель­ное. Это что зна­чит? Что он дура­ка валя­ет с 4‑го клас­са? Нет, он откры­ва­ет глу­би­ны того, что он по име­ни узнал в дет­стве, а по сути узнал в ста­ро­сти. Если имя суще­стви­тель­ное такое глу­бо­кое, что его мож­но учить в 4‑м клас­се и до смер­ти, то неуже­ли наша вера такая мел­кая, что мы хотим всю жизнь про­жить, оста­ва­ясь на дет­ском уровне?

Нужен рост, а для роста нуж­на пища. Чело­век ‒ сло­вес­ное суще­ство. Ему кро­ме хле­ба и воды нуж­на еще и сло­вес­ная пища. Это ‒ Писа­ние. Те две моне­ты, что оста­вил в гости­ни­це мило­серд­ный сама­ря­нин для про­пи­та­ния спа­сен­но­го чело­ве­ка, есть кни­ги Ново­го и Вет­хо­го Заве­та. А сам сама­ря­нин есть Хри­стос, Кото­рый пообе­щал вер­нуть­ся. Рас­кро­ем перед детьми Биб­лию пер­вы­ми. Не поз­во­лим сде­лать это кому-то рань­ше нас. Если кто-то это успе­ет сде­лать рань­ше, то он при­об­ре­тет на дол­гие годы в гла­зах наших детей авто­ри­тет. Писа­ние, им откры­тое, даст ему этот авто­ри­тет в гла­зах наших детей. Я сам пом­ню слу­чай из сво­ей жиз­ни, когда ко мне на ули­це подо­шла жен­щи­на из «Обще­ства сто­ро­же­вой баш­ни» и пред­ло­жи­ла изу­чать Биб­лию. Посколь­ку я шел на при­ча­ще­ние боль­но­го и был одет в рясу и ску­фью, то сло­ва ее выгля­де­ли фор­мен­ной наг­ло­стью. На мой вопрос, не стыд­но ли ей пред­ла­гать мне, свя­щен­ни­ку, изу­чать с ней Биб­лию, она отве­ти­ла, что мой сан для нее ниче­го не зна­чит. «Я, ‒ гово­рит, ‒ с дет­ства в цер­ковь ходи­ла и посе­де­ла в церк­ви, но так ниче­му в церк­ви и не научи­лась». Ее лич­ный опыт убеж­дал ее в сла­бо­сти Церк­ви и оправ­ды­вал подоб­ное пове­де­ние. Не свя­щен­ник и не род­ная мать, но кто-то дру­гой впер­вые открыл перед этой жен­щи­ной Писа­ние, и теперь лож­ные тол­ко­ва­ния она поне­сет мно­гим, будучи уве­рен­ной в сво­ей правоте.

Отрыв от Кни­ги ‒ не сего­дняш­няя про­бле­ма. Вот Лес­ков пишет, что было у нас широ­ко рас­про­стра­нен­ное убеж­де­ние, что всю Биб­лию про­чи­тать нель­зя, то есть физи­че­ски мож­но, но луч­ше не надо, пото­му что тот, кто Биб­лию про­чи­та­ет, тот «роз­умом зий­дэ». Это было убеж­де­ние огром­но­го коли­че­ства людей. Лес­ков удо­су­жил­ся его запи­сать. И до сего­дняш­не­го вре­ме­ни, насколь­ко я знаю, встре­ча­ют­ся на свеч­ных ящич­ках бла­го­че­сти­вые ста­ру­шеч­ки, когда их спра­ши­ва­ют: «Вот ту Биб­лию мож­но купить? Там есть ком­мен­та­рии?» ‒ отве­ча­ют: «А на шо воно­вам? Биб­лию про­чи­та­ешь ‒ с розу­му сой­дешь. Не надо. Ака­фист читай».

Сто­ит ли гово­рить, что при таком поло­же­нии дел люди мас­со­во попа­да­ют к про­те­стан­там? Не пото­му, что те поис­ти­не хоро­ши, но пото­му что они под­ня­ли нами обро­нен­ное ору­жие ‒ Писа­ние, и одно это дела­ет их силь­ны­ми, а нас ‒ безоружными.

Если вера не углуб­ля­ет­ся, то она теря­ет­ся. Дума­ли вы об этом? Не может чело­век в 30 лет жить тем уров­нем веры, кото­рый полу­чил в 15лет. Не может. Если он не углу­бил свою веру до соот­вет­ству­ю­ще­го уров­ня, он ее поте­ря­ет. Ее у него укра­дут, бла­го есть мно­го сек­тан­тов, раз­ных про­по­вед­ни­ков, чего хочешь. Кто-то соблаз­нит тебя холод­ной глу­би­ной индус­ско­го кос­мо­са, пред­ста­вит тебе еще какие-нибудь мисти­че­ские без­дны, и тебя это купит, пото­му что ты при­вык к мело­чам, а тебе пред­ста­вят соблазн глу­би­ны. Ты соблаз­нишь­ся. К чему я это гово­рю? Если дети наши в каком-то воз­расте начи­на­ют соблаз­нять­ся и сомне­вать­ся, то мы не долж­ны отно­сить­ся к это­му как к неко­ей стран­ной вещи. Это неиз­беж­ный рубеж, тре­бу­ю­щий углуб­ле­ния веры. Конеч­но, это боль­но, когда ребе­нок был малень­кий и ходил в храм за руч­ку с бабуш­кой, при­ча­щал­ся и все делал. А потом ему ста­ло столь­ко-то лет, и он говорит:

‒ Мама, я не могу не смот­реть это кино, пото­му что все смот­рят, обсуж­да­ют его на пере­ме­нах, а я…

‒ Да зачем тебе это надо, сынок? Ты почи­тай вот это.

‒ Да что я буду это читать? Я на дис­ко­те­ку хочу.

И мы стра­да­ем. Мы недо­уме­ва­ем. Поче­му наш, еще вче­ра хоро­ший ребе­нок сего­дня заупря­мил­ся? Вот спрашиваем:

‒ Пой­дешь в цер­ковь? А он говорит:

‒ Я хочу поспать, я и так учусь всю неделю.

Спо­кой­нее отне­сем­ся к этим сло­вам. Ина­че ведь и быть недолж­но. Потер­пим, подо­ждем, помо­лим­ся. Дере­ву, что­бы вырас­ти, нуж­но теп­ло, вода и вре­мя. Чело­ве­ку, что­бы вырас­ти, нуж­но тоже самое. Не будем спе­шить. Любовь уме­ет ждать, а мы детей любим.

7

К сло­ву ска­зать, кто-то при­ду­мал такую систе­му обра­зо­ва­ния, что в голо­ву все это вме­стить невоз­мож­но. Наши дети постав­ле­ны в жут­кие усло­вия. Недав­но на роди­тель­ском собра­нии я соб­ствен­ны­ми уша­ми слы­шал, как пре­по­да­ва­тель мате­ма­ти­ки, класс­ный руко­во­ди­тель, гово­ри­ла, что, вот, я пошла к детям на гео­гра­фию и поня­ла, что я вооб­ще не пони­маю, что им рас­ска­зы­ва­ют на гео­гра­фии. А потом я пошла на био­ло­гию и поня­ла, что я вооб­ще ниче­го не поня­ла из того, что они там про­хо­дят. Но при этом она дает им мате­ма­ти­ку на таком уровне, что био­лог ниче­го не пони­ма­ет в мате­ма­ти­ке. Ну не хва­та­ет у чело­ве­ка толи сове­сти, то ли моз­гов понять, что не может ребе­нок знать твой пред­мет так, как зна­ешь его ты, при том, что ты кро­ме это­го вооб­ще ниче­го не зна­ешь. А от них тре­бу­ют знать так, как зна­ют свой пред­мет учи­те­ля. Или это дивер­сия? Бла­го, не 30‑е годы, а то было бы уже «дело учи­те­лей», состо­я­лось бы пару пока­за­тель­ных про­цес­сов. Дети схо­дят с ума. Там один сошел с ума, там сошел сума дру­гой, там кто-то с дур­ным кри­ком выбе­жал из клас­са. В 30‑е годы нашли бы «винов­ных», рас­стре­ля­ли бы за скры­тое вре­ди­тель­ство, направ­лен­ное на под­рыв дет­ской пси­хи­ки, потом бы поме­ня­ли про­грам­му. Непре­мен­но было бы что-нибудь такое. При­ми­те мои сло­ва как чер­ный юмор.

Или это дивер­сия, или это глу­бо­кое нера­зу­мие. Не пони­ма­ют люди, что нель­зя все знать. На самом деле, знать нуж­но мало. Лев Тол­стой гово­рил… кста­ти, вопрос: мож­но ли читать Льва Тол­сто­го? Ответ: смот­ря что. Если вы соби­ра­е­тесь читать его послед­ние пред­смерт­ные про­из­ве­де­ния ‒ там, где он пишет свою вер­сию про­чте­ния Еван­ге­лия, свое отно­ше­ние к смер­ти, к Хри­сту итак далее ‒ то не сто­ит, это мусор, достой­ный мусор­ной свал­ки. И ниче­го боль­ше. Если речь идет об «Анне Каре­ни­ной» или о «Войне и мире», то мож­но и нуж­но читать. Это очень серьез­ные про­из­ве­де­ния. Так вот, Лев Тол­стой гово­рил, что все­го-то и нуж­но чело­ве­ку знать, вме­сто три­го­но­мет­рии и аст­ро­но­мии, что все люди жить хотят, что каж­до­му чело­ве­ку теп­ла хочет­ся, что одна сле­зин­ка ино­гда сто­ит боль­ше, чем целое состо­я­ние. Эти про­стые вещи нуж­но пре­по­да­вать детям в шко­ле. Но наша нау­ко­ем­кая систе­ма обра­зо­ва­ния уби­ва­ет моз­ги детей. Поэто­му не надо удив­лять­ся, что они потом бегут из этой шко­лы, как чум­ные, что­бы про­вет­рить­ся. А про­вет­ри­ва­ют­ся там, где мож­но заразиться.

Даже если бы не было это­го сума­сшед­ше­го мира за сте­на­ми, небы­ли бы теле­ви­зо­ра и ком­пью­те­ра, чело­век в 14 или в 15 лет на уровне гор­мо­наль­ных сбо­ев, на уровне пере­рас­та­ния из девоч­ки-под­рост­ка в девуш­ку, из маль­чиш­ки в юно­шу, все рав­но тер­пел бы некие внут­рен­ние бури, все рав­но у него были бы свои вопро­сы, на кото­рые бы ему мало кто мог отве­тить. Он бы мучил­ся. Кста­ти, зна­е­те, поче­му такая крик­ли­вая моло­деж­ная куль­ту­ра, поче­му такие гром­кие моло­деж­ные пес­ни? Моло­деж­ные пес­ни поют­ся в над­ры­ве, без кра­си­вых голо­са и музы­ки, пото­му что моло­дой чело­век хочет выкри­чать­ся. И глав­ным посла­ни­ем тако­го кри­ка явля­ет­ся сле­ду­ю­щее: «Я есть, посмот­ри­те на меня, я живой, поче­му я нико­му не нужен? Поче­му я нико­му из вас не инте­ре­сен?» Моло­дой чело­век в 13–14 лет очень стра­да­ет от того, что он нико­му не нужен. Даже вол­ной семье, где оба роди­те­ля рабо­та­ют допозд­на, даже если есть брат или сест­ра, он чув­ству­ет себя ужас­но оди­но­ким. Его муча­ет мета­фи­зи­че­ское оди­но­че­ство. Он нико­му по-насто­я­ще­му не нужен. Его гру­зят в шко­ле, его гру­зят дома. Полу­ча­ет­ся так: я есть, и я не нужен. И, напри­мер, поче­му сек­тан­ты так успеш­но ведут рабо­ту с моло­де­жью? Весь фокус в том, что они нахо­дят пол­ча­са для чело­ве­ка, что­бы поси­деть и пого­во­рить с ним. Купить чело­ве­ка очень лег­ко, хотя он прак­ти­че­ски бес­це­нен. Нуж­но про­сто с ним пол­ча­са пого­во­рить ‒ и он потом к тебе опять при­дет, и со вре­ме­нем будет твой. У нас же веч­но нет вре­ме­ни на это все. Есть такой пси­хо­ло­ги­че­ский закон: рас­ска­зан­ная беда умень­ша­ет­ся вдвое. Чело­век, рас­ска­зы­вая о сво­их про­бле­мах, сам себя слу­ша­ет. Он впер­вые пони­ма­ет сам себя, заме­ча­ет неко­то­рые оттен­ки сво­е­го состо­я­ния. И все пото­му, что его слу­ша­ют, пото­му, что про­ис­хо­дит диа­лог. Диа­лог, доро­гие хри­сти­ане, это таин­ство. И поэто­му успех про­по­ве­ди сек­тан­тов не в том, что они самые умные, а в том, что режим обще­ния «я ‒ ты» уста­нов­лен, что они созда­ют иллю­зию люб­ви. А у нас веч­но руки до это­го не дохо­дят. Горе нам, бра­тья и сест­ры. Будем пла­кать. Нам дей­стви­тель­но остав­ле­но пока­я­ние, но пока­я­ние озна­ча­ет не толь­ко печаль о соб­ствен­ной нище­те, но и дея­тель­ную пере­ме­ну жиз­ни. Зна­чит, будем пла­кать, но будем и меняться.

8

Сум­ми­руя все выше ска­зан­ное, хоте­лось бы ска­зать: чего боль­ше все­го хочет­ся от роди­те­лей и детей ‒ чут­ко­сти, пото­му что мы не пони­ма­ем друг дру­га, не пони­ма­ем до дико­сти. Есть хоро­шая кни­га Брэд­бе­ри, назы­ва­ет­ся она «Вино из оду­ван­чи­ков». Сове­тую про­чи­тать, несмот­ря на то, что он аме­ри­ка­нец. Не зря добав­ляю эти сло­ва. Аме­ри­ка ‒ не сино­ним тупо­сти и глу­по­сти. Ее не пре­зи­рать, а изу­чать надо. Там есть не толь­ко то, что достой­но насмеш­ки Задор­но­ва, но есть и вели­кая лите­ра­ту­ра, и вели­кий опыт борь­бы с обще­че­ло­ве­че­ской трагедией.

Так вот, у Брэд­бе­ри есть такой момент. Ста­руш­ка, мис­сис Стэн­ли, поте­ряв­шая мужа, дожив­шая до глу­бо­ких лет, пере­еха­ла из одно­го горо­диш­ка в дру­гой. Она была люби­тель­ни­цей вся­ко­го, для нее свя­щен­но­го, хла­ма: она не выбра­сы­ва­ла биле­ты с кон­цер­тов, на кото­рые ходи­ла еще в юно­сти, она хра­ни­ла вся­кую памят­ную чепу­ху, пере­би­ра­ла посто­ян­но фото­гра­фии. Но боль­ше у нее заня­тий осо­бых нет, она оди­но­кая. И вот одна­жды, на аллее како­го-то пар­ка, она зовет к себе игра­ю­щих детей. Дети 5–7 лет, еще не под­рост­ки, не тинэй­дже­ры, им всем до 10 лет. Мис­сис Стэн­ли уго­ща­ет их моро­же­ным и гово­рит одной девочке:

‒ Как тебя звать? Ей отвечают:

‒ Элен.

‒ О, и я ‒ Элен. Когда я была такая же, как и ты, малень­кая, меня так­же зва­ли Элен.

Тут дети вдруг пере­ста­ют есть моро­же­ное, и одна из дево­чек гово­рит, что им, мол, роди­те­ли ска­за­ли, что нель­зя врать. Ста­руш­ка удив­лен­но спрашивает:

‒ А кто здесь соврал? Дети добавляют:

‒ И нель­зя слу­шать, когда врут. Бабушка:

‒ А соврал-то кто?

‒ Вы совра­ли, вы не были маленькая.

‒ Как это совра­ла? Я была малень­кая, меня зва­ли Элен.

‒ Это­го не может быть. Вы не мог­ли быть такой, как мы.

И там начи­на­ет­ся очень длин­ный диа­лог, гени­аль­ный, жут­ко инте­рес­ный. Они на нее оби­жа­ют­ся, убе­га­ют, гово­рят, что она ‒ ста­рая лгу­нья, что она не мог­ла быть такой, как они.

‒ Ты тоже будешь такая, как я, но я уже не буду, такая как ты, ‒ гово­рит ста­руш­ка. Но ее сло­ва детьми не поняты.

Брэд­бе­ри уда­лось выска­зать гени­аль­ную вещь, он заце­пил какие-то глу­бин­ные пла­сты мыш­ле­ния, пото­му что, дей­стви­тель­но, для малень­ко­го чело­ве­ка невме­сти­ма мысль о том, что он будет ста­рым что ста­ри­ки были малень­ки­ми. Это неподъ­ем­ная мысль. Толь­ко тео­ре­ти­че­ски это может жить в чело­ве­ке, прак­ти­че­ски мы это­го сами не пони­ма­ем. До сего­дняш­не­го дня мы непо­ни­ма­ем, что мы будем совсем ста­ры­ми, а в дет­стве мы это­го вооб­ще не пред­став­ля­ли. И душа-то в чело­ве­ке живет по-моло­до­му. Чело­век, если ему к зер­ка­лу не под­хо­дить, осо­зна­ет себя тем же чело­ве­ком на про­тя­же­нии мно­гих лет. Само­чув­ствия ‒ тож­де­ствен­ные, лишь зер­ка­ло застав­ля­ет чело­ве­ка пла­кать. Кто-то? Что за рожа? Это что ‒ я? Если бы год мы не смот­ре­ли в зер­ка­ло, вот шок был бы! Это мы каж­дый день в зер­ка­ло смот­рим, поэто­му шока нет. А если бы в зер­ка­ло смот­ре­ли раз в год, мы бы пада­ли в обмо­рок. Что было потом в кни­ге «Вино из оду­ван­чи­ков», почи­тай­те сами. Это ‒ про­стей­шая по сти­лю и глу­бо­чай­шая смыс­лу лите­ра­ту­ра. Ее темы нас каса­ют­ся непосредственно.

Лите­ра­ту­ра долж­на быть про­стей­шей и глу­бо­чай­шей. Насто­я­щая лите­ра­ту­ра такой и явля­ет­ся. Вся лите­ра­ту­ра напи­са­на толь­ко о двух темах: обжо­ге и чело­ве­ке. Все, что есть в ней вели­ко­го, ‒ это про Бога и про чело­ве­ка, и про их вза­и­мо­от­но­ше­ния. Про уход чело­ве­ка от Бога, про при­ход Бога к чело­ве­ку, про спор Бога с чело­ве­ком, про ответ чело­ве­ка Богу. Вот эта вся каша ‒ это и есть соб­ствен­но лите­ра­ту­ра. Осталь­ное ‒ бред, порож­ден­ный уме­ни­ем писать и неуме­ни­ем думать.

Понять чело­ве­ку само­го себя очень важ­но, и для это­го нуж­но мно­го читать.

За ничтож­ные сорок-пять­де­сят лет нель­зя понять ни мир, ни себя в мире. К лич­но­му опы­ту дол­жен доба­вить­ся осмыс­лен­ный опыт мно­гих поко­ле­ний, опыт, зафик­си­ро­ван­ный пись­мом на бума­ге. Поче­му еще нуж­но мно­го читать? Напри­мер, пото­му, что рабо­та­ю­щая мысль обла­го­ра­жи­ва­ет чело­ве­ка и уце­ло­муд­ри­ва­ет его. Мы небез­осно­ва­тель­но опа­са­ем­ся, что новое поко­ле­ние будет очень раз­врат­ным. Для это­го есть все под­хо­дя­щие фак­то­ры. Дик­тат обще­ства над чело­ве­ком ослаб, обще­ство дает воз­мож­ность делать чело­ве­ку все, что он захо­чет. А чего он хочет? Он хочет все­гда одно­го и того же. Безу­мие в серд­це юно­ши. В серд­це юно­ши, по фак­ту, живет безу­мие, пока он не повзрос­ле­ет. Он может не повзрос­леть, кста­ти. Обще­ство не дик­ту­ет ниче­го высо­ко­го, есте­ствен­ная мораль задав­ле­на стра­стя­ми. Вера, страх Божий ‒ это дале­кий гром. И мы боим­ся, что люди могут совсем раз­вра­тить­ся, до пред­по­топ­но­го состо­я­ния. Сна­ча­ла уто­нут в гре­хе. Потом при­дет нака­за­ние, как вода при пото­пе или огнен­ный дождь на Содом.

Как ни стран­но, опыт сви­де­тель­ству­ет, что если чело­век в под­рост­ко­вом воз­расте чита­ет поэ­зию, то уж, по край­ней мере, на несколь­ко лет поэ­зия его удер­жит от раз­вра­та. Взрос­лый чело­век может читать поэ­зию и раз­врат­ни­чать, а отрок или отро­ко­ви­ца ‒ нет. Поэ­зия дает чело­ве­ку иде­аль­ный срез жиз­ни, под­ни­ма­ет его гла­за выше сего­дняш­не­го дня, зажи­га­ет в его серд­це жела­ние иде­аль­ных отно­ше­ний. Пусть это сон. Допу­стим, нико­гда в жиз­ни чело­ве­ку не дове­дет­ся встре­тить пре­крас­ную незна­ком­ку или ска­зоч­но­го прин­ца. Но все рав­но в самые опас­ные годы этот сон, эта поэ­ти­че­ская меч­та про­ве­дет чело­ве­ка по вол­нам соле­но­го моря. То есть он будет идти, не заме­чая, что под ним вода. Он будет смот­реть на звез­ду, думать, что под ним твер­дая поч­ва и прой­дет по вол­нам. Потом будет все осталь­ное. От осталь­но­го убе­жать нелег­ко, но самые опас­ные годы чело­век прой­дет без опы­та быто­во­го раз­вра­та. Это не пана­цея, конеч­но, но это ‒ один из спо­со­бов заце­пить чело­ве­ка. Ведь к чему все сво­дит­ся? Чело­ве­ка надо как-то заце­пить за душу, что­бы ска­зать ему: «Слу­шай, брат, есть дру­гая жизнь. Я там еще не был, но я знаю, что она есть. Я ее чувствую».

Нам дает­ся воз­мож­ность почув­ство­вать небес­ную жизнь, как остат­ки пир­ше­ства на сто­ле. Тра­пе­зу съе­ли, крош­ки оста­лись, и мы по вку­су кро­шек можем соста­вить пред­став­ле­ние о вку­се буду­щей тра­пезы. Более того, помни­те, в Еван­ге­лии есть инте­рес­ные сло­ва, когда жен­щи­на про­си­ла Хри­ста исце­лить ее доч­ку? Гос­подь ее соба­кой назы­вал. Вы навер­ня­ка моли­тесь за детей сво­их. Но гото­вы ли вы молить­ся настоль­ко упор­но, что когда Гос­подь вам отве­тит, что­бы ваше ухо рас­слы­ша­ло, что вы не луч­ше, чем про­стое живот­ное, соба­ка (для еврей­ско­го уха соба­ка ‒ все рав­но, что для нас сви­нья, и даже хуже), про­дол­жать молить­ся, несмот­ря на это? Она просила:

‒ Иису­се, сыне Дави­дов, поми­луй меня.

И даже уче­ни­ки уста­ли слы­шать ее кри­ки. Он говорит:

‒ Нехо­ро­шо отнять хлеб у детей и отдать собакам.

Она гово­рит:

‒ Да, но ведь и соба­ки пита­ют­ся крош­ка­ми от тра­пезы гос­под своих.

И Хри­стос удив­ля­ет­ся, говорит:

‒ Жен­щи­на, вели­ка вера твоя. Будет тебе, что ты хочешь.

И исце­ли­лась дочь ее в тот час (Мф. 15:28). То есть нуж­но быть настоль­ко тер­пе­ли­вым и молить­ся за детей, что если Бог ска­жет тебе, что ты ‒ пес, если ска­жет: «Отой­ди отсю­да», ‒ ты все рав­но про­дол­жишь молить­ся, исхо­дя из это­го еван­гель­ско­го тек­ста. Вре­ме­на­ми мы так же, как те псы из Писа­ния, сли­зы­ва­ем крош­ки под сто­лом. Нам с небес­ной тра­пезы пада­ют на зем­лю крош­ки вкус­ные, и мы, сли­зы­вая их, можем соста­вить себе пред­став­ле­ние о буду­щей жиз­ни. Нам нуж­но этим пред­став­ле­ни­ем поде­лить­ся, нам нуж­но поде­лить­ся этим малень­ким опы­том того, что есть дру­гая жизнь.

Есть ради чего жить, на самом деле. Ведь уже отно­си­тель­но дав­но, лет 100, а то и боль­ше, люди доду­ма­лись до одной тяже­лой мыс­ли, кото­рая зву­чит при­мер­но так: «Сто­ит ли жизнь того, что­бы ее про­жить?» Эта мысль каса­ет­ся каж­до­го чело­ве­ка. Не толь­ко тех, кто в конц­ла­ге­ре сидел, на войне был, род­ных поте­рял, а про­сто любо­го чело­ве­ка. Эта мысль состав­ля­ет серд­це вину миро­воз­зре­ния совре­мен­но­го потом­ка Ада­ма. Пока люди не дума­ют, им спо­кой­но. Начи­на­ют думать ‒ и оста­нав­ли­ва­ют­ся в недо­уме­нии: а к чему все это? И чело­век, если он не при­хо­дит ко Хри­сту, отве­та не име­ет. Если же внят­но­го отве­та на этот вопрос не будет, тогда этот чело­век или убьет себя сра­зу, либо будет уби­вать себя мед­лен­но. Жизнь, оче­вид­но, для него будет бес­смыс­лен­на, а чело­век не может жить бес­смыс­лен­но, ему нуж­но обя­за­тель­но осмыс­лить свою жизнь. Без смыс­ла чело­ве­ку жить нель­зя, уж так мы созданы.

Досто­ев­ский в вос­по­ми­на­ни­ях о катор­ге гово­рил, что если чело­ве­ку пред­ло­жить выбор: отру­бить ему руку, или в тече­ние непо­нят­но како­го вре­ме­ни насы­пать песок, а затем его высы­пать (то есть бес­по­лез­ным тру­дом зани­мать­ся), то он ско­рее даст себе руку отру­бить, чем согла­сит­ся зани­мать­ся бес­по­лез­ной дея­тель­но­стью. Бес­смыс­лен­ная жизнь ‒ не удел чело­ве­ка. Чело­век не может жить, не объ­яс­няя себе сво­е­го суще­ство­ва­ния. Но имен­но бес­смыс­лие есть та болезнь, кото­рой боле­ет чело­ве­че­ство сего­дня, боле­ем и мы, как часть человечества.

У нас, у Церк­ви, есть отве­ты на мно­гие вопро­сы. Но мы не все­гда можем под­нять тяжесть этих отве­тов, пото­му что это тре­бу­ет подви­га. Подвиг мы нести не все­гда уме­ем. Ино­гда даже не зна­ем, как к это­му делу при­сту­пить, поэто­му чело­ве­че­ство изнут­ри пред­став­ля­ет собой какую-то сплош­ную рану. С какой сто­ро­ны не подой­ди к этой ране, ста­но­вит­ся страш­но. Бес­по­лез­но оглу­шать себя и ближ­них гото­вы­ми фор­му­ли­ров­ка­ми. Нуж­но гово­рить толь­ко то, что ты почув­ство­вал, лич­но про­жил, то, чем ты пере­бо­лел. Пыта­ясь вос­пи­тать чело­ве­ка, мы не бол­ван­ку обта­чи­ва­ем по гото­во­му образ­цу, а всту­па­ем в запо­вед­ную область живой души. Всту­па­ем осто­рож­но, с чув­ства­ми люб­ви и тре­во­ги. Нам, ско­рее все­го, при­дет­ся разуть­ся, как и Мои­сею ска­зал Бог при купине: Сни­ми обувь твою с ног тво­их, ибо место, на кото­ром ты сто­ишь, есть зем­ля свя­тая (Исх. 3:5).

Апология женщины

Семья, конеч­но, и пер­вич­ная ячей­ка обще­ства, и общая колы­бель чело­ве­че­ства, и так далее, и тому подоб­ное. Похваль­ных эпи­те­тов в адрес семьи мож­но про­из­не­сти нема­ло, даже при скром­ном сло­вар­ном запа­се. Но хоте­лось бы взгля­нуть на семью с точ­ки зре­ния доб­ро­де­те­ли. То есть, с точ­ки зре­ния того, какие доб­ро­де­те­ли семей­ная жизнь вос­пи­ты­ва­ет, в каких доб­ро­де­те­лях нуж­да­ет­ся, без каких не может существовать.

Это не празд­ный вопрос, посколь­ку упраж­не­ние в доб­ро­де­те­ли у пра­во­слав­ных хри­сти­ан свя­зы­ва­ет­ся исклю­чи­тель­но с подвиж­ни­че­ской, бес­се­мей­ной жиз­нью. «Доб­ро­то­лю­бие» ‒ исклю­чи­тель­но мона­ше­ская кни­га, и суще­ству­ет предубеж­де­ние, соглас­но кото­ро­му, «доб­ро­то­люб», т.е. жела­тель и рев­ни­тель истин­но­го добра, воз­мо­жен толь­ко вне бра­ка. Ему, оди­но­ко­му, откры­ты пути к раз­мыш­ле­нию и созер­ца­нию, к вни­ма­тель­ной молит­ве и изу­че­нию Писа­ний, а те, что живут в миру и свя­за­ны уза­ми бра­ка, тре­во­жат­ся об уго­жде­нии сво­им закон­ным поло­ви­нам, как об этом и пишет апо­стол Павел. Неза­муж­няя забо­тит­ся о Гос­под­нем, что­бы быть свя­тою и телом и духом; а замуж­няя забо­тит­ся о мир­ском, как уго­дить ужу. (1 Кор. 7:34). И еще гово­рит: желаю, что­бы все люди были, как и я. (1Кор. 7:7). Дев­ствен­ни­ка­ми и бес­се­мей­ны­ми, то есть. Жена­тые и замуж­ние не согре­ша­ют, но тако­вые будут иметь скор­би по пло­ти; а мне вас жаль. (1 Кор.7:28). И в Гос­под­ней прит­че сре­ди людей, отка­зав­ших­ся прий­ти к Царю на пир, был один, кото­рый женил­ся и на этом осно­ва­нии отне­ки­вал­ся. Перед ним были люди, купив­шие, кто зем­лю, кто волов, а этот гово­рил: Жену поях, и сего ради не могу прий­ти. (Лк. 14:20).

***

Итак, что же, духов­ная жизнь воз­мож­на един­ствен­но в режи­ме бег­ства от бра­ка и пре­не­бре­же­ния им? Или некие вер­ши­ны доб­ро­де­те­ли доступ­ны и тем, кто, как ска­зал Афа­на­сий Вели­кий, «в юно­сти, соста­вив сво­бод­ную чету, есте­ство упо­треб­ля­ет для чадородия»?

Мне пред­став­ля­ет­ся, что ошиб­ка в этом вопро­се сто­ит очень доро­го. Цена вопро­са ‒ изло­ман­ные люд­ские судь­бы. Есть, к при­ме­ру, боль­шой спорт. Это спорт сверх нагру­зок и миро­вых дости­же­ний. Имен в этом спор­те не так уж мно­го и они широ­ко извест­ны. Но есть и дру­гой спорт, тот, где дости­же­ния скром­нее и сла­вы помень­ше. Он более мас­со­вый, но это не зна­чит, что там нет воле­вых уси­лий, пота, пре­одо­ле­ния себя. Там все есть, толь­ко уро­вень пони­же. Есть (при Сою­зе была точ­но) ‒ физ­куль­ту­ра, то есть, та область народ­ной жиз­ни, с кото­рой свя­за­ны дво­ро­вые игры в фут­бол и тен­нис, утрен­ние про­беж­ки, дет­ская сек­ци­он­ная рабо­та. Вовле­чен­ность наро­да в здо­ро­вый образ жиз­ни и гра­дус инте­ре­са к боль­шо­му спор­ту явля­ют­ся пита­тель­ной сре­дой для насто­я­щих спор­тив­ных дости­же­ний. Раз­рушь­те неза­мет­ную и мало­бюд­жет­ную сеть бок­сер­ских сек­ций, пря­чу­щих­ся по под­ва­лам в ЖЭКах, и через пару лет бес­по­лез­но будет ждать появ­ле­ния в такой стране чем­пи­о­на мира по бок­су. Кор­ни под­ру­бишь ‒ не жди пло­да. Даже спать под дере­вом с под­руб­лен­ны­ми кор­ня­ми не реко­мен­ду­ет­ся, посколь­ку такое дере­во рух­нет рано или поздно.

Высо­кое подвиж­ни­че­ство хри­сти­ан­ско­го мира так же отно­сит­ся к неза­мет­ным и повсе­днев­ным семей­ным доб­ро­де­те­лям, как нали­чие слав­ных имен в боль­шом спор­те зави­сит от общей вовле­чен­но­сти наро­да в физи­че­скую куль­ту­ру и от люб­ви наро­да к спор­ту, как тако­во­му. Свя­тость ‒ это ведь не толь­ко пре­одо­ле­ние пола. В этом смыс­ле семья тоже кое-что может дать, но здесь ее сред­ства огра­ни­че­ны. Свя­тость ‒ это ведь и тер­пе­ние, и тру­до­лю­бие, и ответ­ствен­ность, и при­не­се­ние лич­ных инте­ре­сов в жерт­ву обще­му делу. Таких доб­ро­де­те­лей, про­из­рас­та­ю­щих на поч­ве семей­ной жиз­ни, мно­же­ство. О них мне и хочет­ся гово­рить, с той целью, что­бы реа­би­ли­ти­ро­вать семью в гла­зах люби­те­лей доб­ро­де­тель­ной жиз­ни. Чело­ве­ку, стре­мя­ще­му­ся испол­нить запо­ве­ди, вовсе не лежит пря­мой и неиз­беж­ный путь в мона­стырь. Очень мно­гие запо­ве­ди мож­но испол­нять посре­ди житей­ской суе­ты под акком­па­не­мент мла­ден­че­ско­го плача.

В пер­вой поло­вине XIX века в Киев­ской Духов­ной Ака­де­мии при рек­тор­стве Инно­кен­тия Бори­со­ва был про­фес­сор Авсе­нев Петр Семе­но­вич. Этот чело­век про­жил очень корот­кую (все­го 41 год) жизнь и умер в Риме, будучи свя­щен­ни­ком при рус­ском посоль­стве. В послед­ний пери­од жиз­ни носил сан мона­ше­ский и звал­ся име­нем Фео­фан. Это был очень глу­бо­кий, высо­ко­об­ра­зо­ван­ный и чистый нрав­ствен­но чело­век. Сту­ден­ты люби­ли его и его лек­ции до такой сте­пе­ни, что, в поры­ве бла­го­дар­но­го вос­тор­га, неред­ко выно­си­ли его из ауди­то­рии на руках. Заме­чу попут­но, что вре­ме­на те были суро­вы, в ходу были и телес­ные нака­за­ния. То есть осо­бой сво­бо­ды и демо­кра­тии (исполь­зу­ем и это истоп­тан­ное, всем надо­ев­шее сло­во) не было. Но была любовь, кото­рая «не вяжет­ся». Наших лек­то­ров, при всей сво­бо­де нра­вов и тор­же­ству­ю­щем демо­кра­тиз­ме уже дав­но не выно­сят на руках из лекториев.

Так вот, Фео­фан, читая буду­щим пас­ты­рям нрав­ствен­ную фило­со­фию, при­во­дил при­ме­ры неожи­дан­ные. Раз­мыш­лял, напри­мер, о живу­че­сти народ­но­сти китай­ской, кото­рая, при арха­ич­но­сти и нераз­ви­то­сти госу­дар­ствен­но­го устрой­ства, име­ет свое соб­ствен­ное бытие и поль­зу­ет­ся им бес­пре­рыв­но в тече­ние дол­гих сто­ле­тий. Архи­манд­рит Фео­фан счи­тал, что народ китай­ский из всех запо­ве­дей Божи­их хоро­шо зна­ет толь­ко одну, а имен­но, о почи­та­нии роди­те­лей. В тра­ди­ции Китая есть почте­ние не толь­ко к отцу и мате­ри, но и ко вся­ко­му стар­ше­му чело­ве­ку, осо­бен­но, к чело­ве­ку, могу­ще­му научить моло­дежь чему-либо доб­ро­му. За это испол­не­ние все­го толь­ко одной запо­ве­ди Зако­на Божия, счи­тал Фео­фан, Пра­во­суд­ный Гос­подь награ­дил китай­ский народ непре­рыв­но­стью граж­дан­ско­го и госу­дар­ствен­но­го бытия, живу­че­стью и исто­ри­че­ским долголетием.

Ну, и где же нам взять, если не китай­ские доб­ро­де­те­ли, то хотя бы подоб­ных Фео­фа­нов, кото­рые ука­жут при­ме­ры, достой­ные под­ра­жа­ния? Сплошь рядом встре­ча­ешь зашо­рен­ных людей, кото­рые пря­мо-таки кри­чат: «Не смей брать при­ме­ры из жиз­ни людей не пра­во­слав­ных!» Как буд­то у нас в кар­мане ‒ лицен­зия на окон­ча­тель­ную исти­ну не толь­ко в вопро­сах дог­ма­ти­че­ско­го бого­сло­вия, но и в вопро­сах выпеч­ки хле­ба и лече­ния мла­ден­цев от насмор­ка. Хочу спро­сить: «Кто вас, гос­по­да, обу­чил тако­му быто­во­му хам­ству и бес­при­мер­ной само­уве­рен­но­сти? Не жела­е­те ли узнать из Писа­ний, что в пер­вой Сво­ей про­по­ве­ди в сина­го­ге Наза­ре­та Гос­подь Иисус вспом­нил Нее­ма­на-сирий­ца и вдо­ви­цу из Сареп­ты Сидон­ской, то есть людей, бога­тых верой, но не при­над­ле­жа­щих к Изра­и­лю?» Учить­ся суп варить, кажет­ся, не зазор­но у любой сосед­ки, будь она мусуль­ман­ка, будь она иудей­ка. Поче­му бы не при­смот­реть­ся к чужой жиз­ни, если эта жизнь в луч­шую сто­ро­ну отли­ча­ет­ся от нашей соб­ствен­ной? Веру бои­тесь поте­рять? Не бой­тесь! Если ваша вера от таких зна­комств теря­ет­ся, то у вас ее нет. Уж это я вам заяв­ляю со всей кате­го­рич­но­стью, при всей даже мяг­ко­сти харак­те­ра. Такую «веру» и поте­рять не жалко.

Мы же при­смот­рим­ся, какие доб­ро­де­те­ли вос­пи­ты­ва­ют­ся в семье, и без каких семья не существует.

***

Возь­мем самопожертвование.

Зву­чит пафос­но. Век наш ‒ век позор­ный. Все высо­кое оби­та­ет под плин­ту­сом. Мы уже сты­дим­ся ска­зать высо­кую фра­зу, и то ли еще будет? Но само­по­жерт­во­ва­ние лежит в осно­ве граж­дан­ско­го бытия, и Боже вас сохра­ни эту доб­ро­де­тель из-под ног у всех нас вытас­ки­вать. Что­бы пожар­но­му лезть в огонь, док­то­ру дежу­рить ноча­ми и свя­щен­ни­ку ночью ехать с При­ча­сти­ем к уми­ра­ю­ще­му, нуж­ны не толь­ко и не столь­ко мате­ри­аль­ные сти­му­лы. В гро­бу я видал ваши сти­му­лы, если я спать хочу, и нет в мире для меня ниче­го важ­нее мое­го соб­ствен­но­го отды­ха. Ясно ли это вам? Что­бы я полез в огонь, или поехал к уми­ра­ю­ще­му, или побе­жал за воору­жен­ным гра­би­те­лем, у меня внут­ри долж­на быть ирра­ци­о­наль­ная моти­ва­ция! Пле­вать на день­ги! Ника­ко­го герой­ства, ника­ких меч­та­ний о буду­щей сла­ве. Толь­ко власт­ное тре­бо­ва­ние сове­сти не остать­ся в сто­роне, не дать злу вос­тор­же­ство­вать. Отку­да это берет­ся? Смею пред­по­ло­жить, из кро­ви. Это имен­но мам­ки­на доб­ро­де­тель. Мама, она ведь даже если фак­ти­че­ская соп­ляч­ка и мало­лет­ка, ощу­ща­ет в себе могу­чие при­ли­вы волн мате­рин­ства, и вста­ёт ночам, и кор­мит гру­дью, хоть малыш сос­ки истер­зал и изже­вал, и тво­рит про­чие неза­мет­ные подви­ги, им же несть чис­ла. Пото­му как душа просну­лась, и совесть зовёт, и жизнь изме­ни­лась изме­не­ни­ем странным.

Я слы­хал от людей не совсем ста­рых, но дав­них, что отцы их не поз­во­ля­ли себе даже выпить ста­кан гази­ров­ки, зная, что дома ‒ дети, кото­рым нуж­но при­не­сти еду. Мате­ри шили, вяза­ли, сти­ра­ли, што­па­ли. Рады были иметь пару соток зем­ли, обра­бот­ка кото­рой влек­ла боль в пояс­ни­це, но эко­но­мию в бюд­же­те и нали­чие све­жей мор­ков­ки или пет­руш­ки на сто­ле. А отцы появ­ля­лись дома толь­ко под вечер и ели мол­ча при пол­ной тишине, пото­му как кор­ми­лец при­шел и тиши­ны хочет. Так жили мно­гие поко­ле­ния и мил­ли­о­ны отдель­ных лич­но­стей. Сплош­ной тру­ди подвиг, сплош­ное выле­за­ние из кожи. Эта память о про­шед­шей жиз­ни вошла в гене­ти­че­ские хра­ни­ли­ща мно­гих людей по все­му миру. Дерз­ну ска­зать, что это и есть жизнь. Да, мы не хотим так боль­ше жить. Да, мно­гие пове­сят­ся, если им при­дёт­ся пожить так хотя бы пол­го­да. Но имен­но это и обли­ча­ет нас. Имен­но это и выда­ёт в нас тех сыно­вей, что с удо­воль­стви­ем за счи­тан­ные годы тра­тят накоп­лен­ные сто­ле­ти­я­ми богат­ства, и слы­шать не хотят о том, как доро­го эти богат­ства накапливались.

Я утвер­ждаю, что семья ‒ это шко­ла само­по­жерт­во­ва­ния. Где нет это­го каче­ства, семьи тоже нет. Есть обман­чи­вая види­мость, гото­вая рас­сы­пать­ся, как кар­точ­ный домик, от при­ше­ствия беды, неожи­дан­ной и мол­ние­нос­ной. Отец не зря во вре­ме­на неза­па­мят­ные соеди­нял в сво­ем лице власть судеб­ную, воен­ную и жре­че­скую. Он, из чресл кото­ро­го про­изо­шли все чле­ны семей­ства, был готов уме­реть за всех в любую мину­ту, а зна­чит, имел пра­во убить любо­го, кто пося­гал на без­опас­ность и целость семьи. Таким дол­жен быть игу­мен мона­сты­ря. Не в плане готов­но­сти уби­вать, но в плане готов­но­сти за все отве­чать уме­реть, если надо, за духов­ных детей. Таким дол­жен быть капи­тан кораб­ля. Таким дол­жен быть коман­дир воин­ско­го под­раз­де­ле­ния, осо­бен­но, бое­во­го, про­пах­ше­го поро­хом. Все эти каче­ства берут­ся из глу­бин, из недр семей­ной жиз­ни. И где она повре­жде­на, где нет даже памя­ти о том, что быть долж­но под солн­цем, там исче­за­ют храб­рые коман­ди­ры, муд­рые началь­ни­ки, про­зор­ли­вые старцы.

Семья нуж­да­ет­ся в тру­до­лю­бии, власт­но тре­бу­ет его нали­чия и, если его нет, вос­пи­ты­ва­ет его. При­чем, не важ­но, кто из супру­гов зара­ба­ты­ва­ет боль­ше. Нынеш­няя жизнь тако­ва, что жен­щине быва­ет лег­че най­ти рабо­ту, чем муж­чине. Заво­ды могут оста­но­вить­ся, а необ­хо­ди­мость в нянь­ках, сидел­ках и домо­хо­зяй­ках все­гда оста­ет­ся. Кро­ме того, есть мно­же­ство про­фес­сий, реа­ли­за­ция в кото­рых тре­бу­ет не столь­ко физи­че­ской силы, сколь­ко сме­кал­ки, и оди­на­ко­во доступ­на как жен­щи­нам, так и муж­чи­нам. В этих усло­ви­ях от жен­щи­ны тре­бу­ет­ся некая избы­точ­ная муд­рость. Одно дело счи­тать муж­чи­ну глав­ным тогда, когда все основ­ные виды работ ‒ муж­ские, а у жен­щи­ны нет даже граж­дан­ских прав. Так было очень дол­го и почти вез­де. Поэто­му смерть кор­миль­ца была истин­ной ката­стро­фой, без­дет­ная ста­рость ‒ тоже, а вдо­вы и сиро­ты ‒ самы­ми несчаст­ны­ми людь­ми на зем­ле. Сего­дня это не так.

Нали­чие пен­сий, опла­чи­ва­е­мых отпус­ков, посо­бий по без­ра­бо­ти­це, домов пре­ста­ре­лых и про­чие «при­выч­ные нов­ше­ства» обще­ствен­ной жиз­ни сня­ли нрав­ствен­ную нагруз­ку с семьи. Эти бла­га мож­но сме­ло назвать соци­аль­ны­ми пло­да­ми хри­сти­ан­ской циви­ли­за­ции. Если это исто­ри­че­ская побе­да, то очень хочет­ся назвать ее «Пир­ро­вой». Семья ослаб­ла, а лич­ность вырос­ла в осо­зна­нии сво­их прав. Хоро­шо это или пло­хо, одно­знач­но не ска­жешь. Боль­шая часть граж­дан­ских сво­бод вскорм­ле­на иде­я­ми хри­сти­ан­ства о досто­ин­стве лич­но­сти и равен­стве людей. Но их прак­ти­че­ская реа­ли­за­ция неред­ко рвет живые свя­зи с хри­сти­ан­ским миро­воз­зре­ни­ем и плав­но пере­хо­дит в откры­тое анти­хри­сти­ан­ство, в бунт и гре­хов­ное своеволие.

Итак, от жен­щи­ны тре­бу­ет­ся избы­точ­ное жен­ское чутье, что­бы не повто­рять заез­жен­ные феми­нист­ские фра­зы, но про­дол­жать счи­тать мужа глав­ным в семье, невзи­рая даже на невы­год­ную для мужа раз­ни­цу в зар­пла­тах. Муж бытий­но, экзи­стен­ци­аль­но выше жен­щи­ны, рань­ше и глав­нее ее. Доб­ро­воль­но скло­нить­ся перед этой исти­ной озна­ча­ет реаль­но при­бли­зить­ся, если не к свя­то­сти, то к иде­аль­но-пра­виль­но­му обра­зу мыш­ле­ния. Семья иерар­хич­на. Вся­ко­му мужу гла­ва ‒ Хри­стос, жене гла­ва ‒ муж. (1 Кор. 11:3). И мир вооб­ще иерар­хи­чен. Если в нем сохра­ня­ет­ся поря­док, если вес­на и осень не меня­ют­ся места­ми, а поутрам в мага­зи­ны при­во­зят све­жий хлеб, то толь­ко пото­му, что не все в сво­ей жиз­ни чело­век успел раз­ру­шить и пере­пу­тать. Кон­сер­ва­тизм семьи ‒ глав­ная скре­па Все­лен­ной, глав­ная опо­ра ее порядка.

От жен­щи­ны сего­дня тре­бу­ет­ся тот же подвиг, что и от трех отро­ков в печи Вави­лон­ской. Те испо­ве­до­ва­ли непо­ко­ле­би­мое дове­рие Богу и надеж­ду на Него перед пастью рас­ка­лен­ной, для них рас­ка­лен­ной печи. И отро­ки не отрек­лись, не дрог­ну­ли, не пре­да­ли. Бог про­сла­вил­ся через них, и их души сохра­ни­лись. И нуж­но понять, что это зна­чит. Ведь отно­си­тель­но лег­ко верить в Бога при оби­лии чудес, помо­щи, оче­вид­ных и неве­ро­ят­ных побед над вра­га­ми, как это было, хотя бы, при путе­ше­ствии по пустыне. Хотя и тогда были соскаль­зы­ва­ния в идо­ло­по­клон­ство, отпа­де­ния в блуд, воен­ные пора­же­ния по при­чине гре­хов­ных отступ­ле­ний от Бога. А здесь, при всей немо­щи чело­ве­че­ской при­ро­ды, перед лицом неми­ну­е­мой смер­ти, при обще­на­род­ном уни­же­нии от пле­на и осквер­не­ния свя­тынь, моло­дые люди дер­за­ют на испо­вед­ни­че­ство. По все­му похо­же, что Бог забыл их народ, или силь­но на них про­гне­вал­ся и слу­шать молит­вы не жела­ет. В души мно­гих евре­ев мог­ла закрасть­ся страш­ная мысль о том, что Мар­дук или Астар­та силь­нее, чем Бог Изра­и­лев. И вот здесь-то, при всей оче­вид­ной сла­бо­сти, вопре­ки всей окру­жа­ю­щей обста­нов­ке, совер­ша­ет­ся подвиг веры и исповедничества.

А что же жен­щи­ны? При чем тут они? При том, что им пред­сто­ит при­знать глав­ным и стар­шим над собою не Герак­ла и не Илью Муром­ца, а эмпи­ри­че­ско­го мужи­чон­ку, неред­ко лени­во­го, чаще все­го чуж­до­го гени­аль­но­сти, обыч­но­го, то есть. Там, где такой подвиг веры и жен­ской муд­ро­сти совер­ша­ет­ся, там имен­но и появ­ля­ют­ся насто­я­щие муж­чи­ны. Там они вста­ют со сто­ле­ти­я­ми про­дав­лен­ных дива­нов, там их руки нали­ва­ют­ся силой, а гла­за начи­на­ют свер­кать храбростью.

Ска­зан­ное озна­ча­ет, кро­ме все­го про­че­го то, что семья — это шко­ла вос­пи­та­ния и пере­вос­пи­та­ния. Жен­щи­на может испу­гать­ся и вос­клик­нуть недо­воль­но: «Что это, мол, мне еще и мужа вос­пи­ты­вать?!» Но, дав себе труд раз­мыс­лить кри­ти­че­ски, она пой­мет (долж­на понять), что подоб­ное вли­я­ние на жизнь ‒ ее сила, а не обре­ме­ни­тель­ная доба­воч­ная нагрузка.

Есть ста­рая даге­стан­ская прит­ча о том, как одна­жды моло­дёжь гор­ном селе дого­во­ри­лась узнать, что луч­ше: выдать замуж хоро­шую девуш­ку за пло­хо­го пар­ня, или наобо­рот, плохую девуш­ку ‒ за хоро­ше­го пар­ня. Нашли само­го нику­дыш­но­го дурач­ка и жени­ли его на пер­вой умни­це, на рабо­тя­щей и цело­муд­рен­ной девуш­ке. А затем жени­ли пер­во­го джи­ги­та, храб­ре­ца и кра­сав­ца на послед­ней дуроч­ке. Уж я не знаю, как они согла­ша­лись на такие нерав­ные бра­ки, но прит­ча есть прит­ча. Через год, а может чуть боль­ше, ста­ли оче­вид­ны­ми пло­ды этих сою­зов. Тот неза­мет­ный чело­век, кото­рый женил­ся на умни­це, посте­пен­но поум­нел. Он не встре­вал в глу­пые кон­флик­ты, стал все чаще выска­зы­вать глу­бо­кие мыс­ли, хоро­шо вёл хозяй­ство, и к его мне­нию ста­ли при­слу­ши­вать­ся в селе. Во вто­ром слу­чае все было с точ­но­стью до наобо­рот. Джи­гит поблек и выцвел, стал похож со вре­ме­нем на свою дуроч­ку, от былой уда­ли и ума оста­лось совсем немно­го. Я глу­бо­ко согла­сен со смыс­лом этой прит­чи и под­твер­ждаю, что жен­щи­на обла­да­ет огром­ным запа­сом внут­рен­них сил, кото­ры­ми она сама может поль­зо­вать­ся весь­ма огра­ни­чен­но и кото­рые она обя­за­на направ­лять на нрав­ствен­ное вос­пи­та­ние мужа и детей. При­хо­ди­лось даже слы­шать об одном епи­ско­пе, кото­рый про­сил кан­ди­да­тов на свя­щен­ство при­хо­дить к нему на бесе­ду вме­сте с моло­ды­ми матуш­ка­ми. В слу­чае, если в жене буду­ще­го свя­щен­ни­ка уга­ды­ва­лась нату­ра цель­ная, твер­дая и про­стая, вла­ды­ка руко­по­ла­гал став­лен­ни­ка, пусть даже тот был «сла­бо­ват». Если же сам став­лен­ник был умен и энер­ги­чен, но в жене его заме­тен был нрав­ствен­ный изъ­ян (кокет­ли­вость, болт­ли­вость, несе­рьез­ность) руко­по­ло­же­ние откла­ды­ва­лось на неопре­де­лён­ный срок. Сни­маю шля­пу и скло­няю голо­ву перед памя­тью вла­ды­ки, посколь­ку образ его пове­де­ния откры­ва­ет в нем ред­кий ум и зна­ние жизни.

***

Жен­щи­ны частень­ко счи­та­ют, что Цер­ковь их «гно­ит» и уни­жа­ет. Ради раз­ру­ше­ния это­го вред­но­го сте­рео­ти­па я согла­сен про­дол­жить свою похваль­ную речь жен­щине. Она, жен­щи­на, есть суще­ство рели­ги­оз­но гени­аль­ное. Муж­чине Бог нужен часто, как фило­соф­ская идея, как спо­соб осмыс­ле­ния дей­стви­тель­но­сти. Жен­щи­на так дале­ко умом не вни­ка­ет, или вни­ка­ет, но реже. Она верш «утро­бой», нут­ром, то есть, и ей, навер­ное, понят­нее, чем муж­чине, сло­ва пяти­де­ся­то­го псал­ма: дух прав обно­ви во утро­бе моей (Пс. 50:12). Ее вол­ну­ют боль­шей частью вопро­сы бытий­ные и ося­за­е­мые. Это плод того, что жен­щи­на суще­ству­ет ради мате­рин­ства и свя­зан­ных с ним доб­ро­де­те­лей. Она, по сло­ву Роза­но­ва, и в мир роди­лась «живо­том впе­ред», ради чадо­ро­дия, то бишь.

Люди, лож­но воз­вы­шен­ные, эда­кие спи­ри­ту­а­ли­сты раз­ных раз­ли­вов, склон­ны пре­зи­рать подоб­ные каче­ства и над ними сме­ять­ся. Но я сме­ять­ся над этой зем­ной и сыро­мят­ной прав­дой не наме­рен. Кро­ме того, знаю, что и Цер­ковь сего­дня нема­ло уте­ша­ет­ся от жен­ских доб­ро­де­те­лей. При нашем явном лен­тяй­стве в обла­сти мис­сии, мис­си­о­нер­ские тру­ды за пре­де­ла­ми Роди­ны, сами того не желая, несут наши жен­щи­ны. В поис­ках dolce vita тыся­чи Даш, Маш и Наташ повы­хо­ди­ли замуж за Махму­дов, Диего и Робер­тов. Теперь, когда роди­лись на чуж­бине от отцов-ино­стран­цев дети, в сла­вян­ских душах власт­но зазву­ча­ла тос­ка по Родине и тос­ка по Богу. Наши сест­ри­цы, не отли­ча­ясь осо­бой рели­ги­оз­но­стью дома, на чуж­бине отыс­ка­ли пра­во­слав­ные при­хо­ды, кре­сти­ли там детей и состав­ля­ют неред­ко костяк цер­ков­ной общи­ны. Они и мужей неред­ко при­во­дят в Цер­ковь, воцер­ков­ля­ют их, вен­ча­ют­ся с ними. Это явле­ние мас­со­вое, вряд ли усту­па­ю­щее по мас­шта­бам про­те­стант­ской про­по­ве­ди. Толь­ко это явле­ние сми­рен­ное, как само Пра­во­сла­вие, ута­ив­ше­е­ся в быту и отто­го не осмыс­лен­ное. Да, бра­тья. Да, гос­по­да. Наши зару­беж­ные при­хо­ды в зна­чи­тель­ной части живут и дей­ству­ют бла­го­да­ря проснув­шей­ся в эми­гра­ции рели­ги­оз­но­сти наших жен­щин. Имен­но жен­щин, а не муж­чин, посколь­ку послед­ние верят ина­че ‒ голо­вой, а голо­ва то заня­та про­бле­ма­ми, то от пере­пою болит.

Так было и в минув­шую эпо­ху, когда бытие Церк­ви про­дол­жи­лось бла­го­да­ря ста­ру­ше­чьим молит­вам. Имен­но на этих сгорб­лен­ных ста­ру­ше­чьих пле­чах Цер­ковь пере­плы­ла из штор­мо­вой эпо­хи гоне­ний в бла­гост­ный штиль воз­рож­де­ния. Мужи­ки гиб­ли на фрон­тах и в лаге­рях, лез­ли то в кос­мос, то в пар­тию, спи­ва­лись мас­со­во, а бабуш­ки про­дол­жа­ли молить­ся. Глянь­те на скорб­ные сним­ки офи­ци­аль­ной цер­ков­ной хро­ни­ки совет­ских лет. Вла­ды­ка на кафед­ре, а кто вокруг? В основ­ном ‒ жен­щи­ны пре­клон­ных лет. Нуж­но скло­нить голо­ву перед этой прав­дой жиз­ни, перед этой неис­тре­би­мой рус­ской рели­ги­оз­но­стью, нашед­шей для себя укром­ное убе­жи­ще в бедо­вой баб­ской душе, чуж­дой рафи­ни­ро­ван­но­го образования.

***

Вот с мужи­ка­ми беда. Мало того, что их и в луч­шие вре­ме­на не хва­та­ло. Мало того, что «на десять дев­чо­нок по ста­ти­сти­ке ‒ девять ребят». Так один из этих девя­ти норо­вит стать гомо­сек­су­а­ли­стом, а осталь­ные, пока мама жива, о женить­бе и думать не хотят. А зачем? Поло­вая жизнь у нас начи­на­ет­ся рано и про­дол­жа­ет­ся бур­но. Женить­ба, при таком рас­кла­де, выгля­дит лиш­ни­ми обя­зан­но­стя­ми без рас­ши­ре­ния прав. Удо­воль­ствия доступ­ны. Обя­зан­но­стей боим­ся. Что может быть хуже?

А девоч­ки, если они пра­во­слав­ные, хотят себе мужа толь­ко еди­но­вер­но­го. Где его взять, я вас спра­ши­ваю, если муж­чин и так на всех не хва­та­ет, а пра­во­сла­вие оста­ет­ся все еще в чис­лен­ном мень­шин­стве? Это очень ост­рая про­бле­ма, и у меня на нее взгляд спор­ный. Со мной не соглас­ны мно­гие пред­ста­ви­те­ли духо­вен­ства, но оста­юсь при сво­их мыс­лях, кото­рые и соби­ра­юсь изло­жить вкратце.

Пра­во­сла­вие мы испо­ве­ду­ем пло­хо. Это озна­ча­ет, что пра­во­слав­ность мужа вовсе не гаран­ти­ру­ет его трез­во­сти, вер­но­сти и рабо­то­спо­соб­но­сти. Есть свя­то­ши, соглас­ные жить в бра­ке толь­ко по мона­стыр­ско­му уста­ву. Есть лоды­ри, при­кры­ва­ю­щие свою пара­зит­скую жиз­нен­ную пози­цию цита­та­ми из Писа­ния о гла­вен­стве мужа в семье. Есть мно­же­ство людей тяж­ко стра­да­ю­щих от пьян­ства и застав­ля­ю­щих стра­дать с собой всех осталь­ных чле­нов семьи. Есть еще мно­го дру­гих пато­ло­гий, никак не жела­ю­щих исправ­лять­ся от одно­го толь­ко фак­та при­над­леж­но­сти чело­ве­ка к Пра­во­слав­ной Церкви.

Жаж­да семей­ной жиз­ни ‒ есть дело при­ро­ды чело­ве­че­ской. В жен­щине эта жаж­да силь­ней, чем в муж­чине. Поэто­му я счи­таю, что если муж­чи­на не пьёт, не лезет под юбку даме в пер­вый час сви­да­ния, име­ет в руках про­фес­сию и спо­со­бен содер­жать семью, то это ‒ сокро­ви­ще. Если же он хочет детей и не будет совать день­ги на аборт в слу­чае неза­пла­ни­ро­ван­ной бере­мен­но­сти; если он поз­во­лит вам ходить в храм, хотя сам еще не дошел до пер­вой испо­ве­ди; если он непри­хот­лив, серье­зен и гово­рит мень­ше, чем дела­ет, то это под­лин­ное сокро­ви­ще. Не упус­кай­те его. Это насто­я­щий муж­чи­на. Пра­во­слав­ным вы его сде­лать ещё успе­е­те, если Бог даст. Ска­за­но ведь: поче­му ты зна­ешь, жена, не спа­сешь ли мужа? (Кор. 7:16). Да и не уез­жа­ли бы наши жен­щи­ны мас­со­во за гра­ни­цу, выхо­дя замуж за кого попа­ло, если бы насто­я­щий мужик на Родине не гро­зил пре­вра­тить­ся в редкость.

Воз­ни­ка­ет попут­но вопрос вели­кой важ­но­сти ‒ как мужа к вере при­ве­сти? И нуж­но помол­чать минут­ку, что­бы с сила­ми собрать­ся. Это вопрос непро­стой. От пра­виль­но­го отве­та на него мно­гое в жиз­ни может измениться.

***

Внут­ри семьи про­по­ве­до­вать и лег­че, и тяже­лее одно­вре­мен­но. Внут­ри семьи чело­век не может спря­тать­ся, его внут­рен­ний мир обна­ру­жи­ва­ет­ся перед все­ми, и глав­ный фак­тор рас­про­стра­не­ния веры в такой ситу­а­ции ‒ это лич­ный при­мер. При­чем не одно­крат­ный, а посто­ян­ный. При­мер, как образ жиз­ни. Хочешь при­ве­сти домаш­них в веру, при­дет­ся оправ­ды­вать веру каж­дый день. С одной сто­ро­ны объ­ект воз­дей­ствия (муж, сын, дочь) ‒ под боком. С дру­гой ‒ оправ­дать веру повсе­днев­ной жиз­нью ‒ зада­ча не из простых.

Итак, пер­вое. Гово­рить в семье мно­го не надо, посколь­ку не в сло­вах дело. Жен­щи­на, так та тем более долж­на упраж­нять­ся в мол­ча­нии о вере и гово­рить, толь­ко если спро­сят. Мать бла­жен­но­го Авгу­сти­на, мать Гри­го­рия Бого­сло­ва суме­ли вымо­лить у Бога сыно­вей. Таких при­ме­ров мно­го. Дру­гое дело, что зада­ча эта выпол­ня­ет­ся дол­ги­ми года­ми, а мы отрав­ле­ны спеш­кой. «Англий­ский за две неде­ли», «рас­кры­тие тай­ных сил орга­низ­ма за три сеан­са» ‒ это наш совре­мен­ный под­ход к реше­нию проблем.

Доб­ро­де­тель кра­си­ва. Доб­ро­де­тель не может остать­ся непро­яв­лен­ной и неза­ме­чен­ной. Языч­ни­ки древ­но­сти, как нам доно­сит пре­да­ние, не сты­ди­лись вос­хи­щать­ся хри­сти­ан­ски­ми жен­щи­на­ми. Осо­бен­но­стей веро­уче­ния они не пони­ма­ли и не при­ни­ма­ли. Но скром­ность, вер­ность, доб­ро­ту и вели­ко­ду­шие они не мог­ли не заметить.

Ино­гда жен­щине Бог дает крат­кое сло­во, сто­я­щее доро­же мно­гих книг. Этим одним сло­вом жен­щи­на совер­ша­ет чудо, но ему пред­ше­ству­ет непре­мен­ное мно­го­лет­нее пре­бы­ва­ние в тени и скром­ное мол­ча­ние. Так Ефрем Сирин сми­рил­ся, когда сде­лал заме­ча­ние жен­щине, в упор гля­дев­шей на него. «Я ‒ жена, и на мужа смот­рю, как от мужа взя­тая. А ты ‒ муж, смот­ри в зем­лю, ибо от нее взят», ‒ ска­за­ла в ответ жен­щи­на. Вряд ли это был заго­тов­лен­ный зара­нее ответ. Так одна моло­дая жен­щи­на в ответ на вопрос сво­е­го мужа-мусуль­ма­ни­на, зачем она так часто ходит в храм, ска­за­ла: «Меня там учат любить тебя и быть тебе вер­ной». Муж боль­ше не спра­ши­вал ее о при­чи­нах посе­ще­ния церкви.

Полу­ча­ет­ся, что длин­ных слов не нуж­но. Кажет­ся, мир дав­но устал от длин­ных слов и не скло­нен им дове­рять. Вот чего в мире дей­стви­тель­но не хва­та­ет, так это здо­ро­во­го и под­лин­но­го духов­но­го опы­та и слов, рож­ден­ных этим опы­том. Нами долж­но руко­во­дить искрен­нее жела­ние дать сла­ву Богу, дать Ему место в нашей жиз­ни. Не себя, но Его про­сла­вить, ины­ми сло­ва­ми. Мит­ро­по­лит Анто­ний Сурож­ский срав­ни­вал истин­ное сло­во о Боге с сол­неч­ным све­том, вли­ва­ю­щим­ся в ком­на­ту через чистое стек­ло. Тогда стек­ла не вид­но, его как бы нет. Есть толь­ко свет. Гряз­ное же стек­ло очень даже вид­но. Свет тоже вли­ва­ет­ся в поме­ще­ние, но стек­ло нель­зя не заме­тить. Желая поде­лить­ся радо­стью о Гос­по­де с домо­чад­ца­ми, мы долж­ны стре­мить­ся делать это так, что­бы нас самих было как мож­но мень­ше замет­но. Так нуж­но, соб­ствен­но, посту­пать все­гда. Не нам, Гос­по­ди, не нам, но име­ни Тво­е­му дай сла­ву. (Пс. 113:9).

***

Тот, кто не хочет раз­ви­вать­ся, обре­чен на дегра­да­цию. Дей­ствие это­го зако­на уни­вер­саль­но. Семей­ной жиз­ни он тоже каса­ет­ся. Не имея поло­жи­тель­ных целей, мы поте­ря­ем вна­ча­ле смысл, а затем жела­ние жить. Отсю­да рас­тут ноги у блу­да, нар­ко­ма­нии, пьян­ства и про­чих видов мед­лен­но­го само­убий­ства. Поло­жи­тель­ной же целью явля­ет­ся стрем­ле­ние и жела­ние уго­дить Богу, стать вна­ча­ле Его слу­гой, а потом ‒ Его хра­мом и укра­шен­ным жили­щем. К этой цели мож­но стре­мить­ся, нахо­дясь в бра­ке и неся на себе, по сло­ву Гри­го­рия Бого­сло­ва, тяже­лые цепи веще­ства. Живя в бра­ке, на столп не взой­дешь, ночи на молит­ве про­ста­и­вать не будешь, но тер­пе­нию и незло­бию будешь учить­ся непре­стан­но. Еще будешь учить­ся мило­стыне и состра­да­нию. Будешь все чаще думать о ком-то и все мень­ше ‒ о себе. Ты будешь нуж­дать­ся в муже­стве, рас­су­ди­тель­но­сти, береж­ли­во­сти и еще сот­нях свойств и качеств, кото­рые на язы­ке мона­хов назы­ва­ют­ся добродетелями.

Соб­ствен­но, это и есть глав­ная цель этих строк ‒ дать понять, что воз­мож­ность нрав­ствен­но­го совер­шен­ства не закры­та для семей­но­го чело­ве­ка. Более того, нрав­ствен­ное совер­шен­ство вме­ня­ет­ся ему в обязанность.

***

Были эпо­хи муче­ни­че­ства и испо­вед­ни­че­ства. Были эпо­хи куль­тур­но­го сози­да­ния. Были эпо­хи мона­ше­ско­го чудо­твор­но­го жития. Были эпо­хи мис­си­о­нер­ских уси­лий и путе­ше­ствий. Все это оста­лось, хотя не все оди­на­ко­во и не вез­де. Но доба­ви­лось еще одно: эпо­ха борь­бы за семью, как послед­ний ‒ оплот борь­бы за чело­ве­ка. Если эти бар­ри­ка­ды раз­ру­шит враг, не будет ни мона­ше­ства, ни мис­си­о­нер­ства, ни куль­тур­но­го сози­да­ния. Такой мне пред­став­ля­ет­ся действительность.

Все свя­тые, моли­те Бога о нас!

Вооружиться мыслью

Начи­на­е­мый раз­го­вор не про­сто тру­ден, он тяжек. В одной из молитв, содер­жа­щих­ся в Треб­ни­ке, свя­щен­ник про­сит Бога о мило­сти к людям, «плоть нося­щим и в мире живу­щим». Мы имен­но тако­вы: носим плоть и живем в мире. Мы не побе­ди­ли стра­сти, но стра­сти до сих пор коман­ду­ют нами. Мы не вышли из мира и не пре­об­ра­зи­ли мир, но мир вер­тит нами туда и сюда, нала­га­ет око­вы обы­ча­ев и при­вы­чек, гро­зит насмеш­кой или даже гоне­ни­я­ми в слу­чае непо­ви­но­ве­ния. Но будет совсем пло­хо, если мы замол­чим от уста­ло­сти или от лож­но­го сми­ре­ния. Будет совсем пло­хо, если грех не будет обли­чен, а хри­сти­ане пере­ста­нут непре­стан­но при­но­сить Богу жерт­ву хва­лы, то есть плод уст, про­слав­ля­ю­щих имя Его (Евр. 13:15).

Поэто­му, имея тот же дух веры, как напи­са­но: «я веро­вал и пото­му гово­рил», и мы веру­ем, пото­му и гово­рим (2 Кор. 4:13). Гово­рить же хотим о блу­де ‒ не про­сто как о нару­ше­нии седь­мой запо­ве­ди, но как о слож­но выстро­ен­ной систе­ме, убий­ствен­но дей­ству­ю­щей на веру.

***

Язы­че­ские куль­ты древ­но­сти были нераз­рыв­ны с куль­то­вым раз­вра­том. Гнев Божий, озву­чен­ный про­ро­ка­ми, был направ­лен на этот двой­ной раз­врат: раз­врат ума в отпа­де­нии от Бога и раз­врат пло­ти в слу­же­нии лож­ным богам ‒ по сути, бесам. Лож­ная вера ‒ это корень зла в пони­ма­нии вет­хо­за­вет­ных пра­вед­ни­ков, а злое и неисто­вое пове­де­ние ‒ пло­ды от это­го корня.

В наше вре­мя воз­мо­жен обрат­ный про­цесс. Рань­ше зло­ве­рие рож­да­ло раз­врат. Сего­дня сто­ит ожи­дать, что из недр быто­во­го и мас­со­во­го раз­вра­та на свет выпол­зет какой-нибудь культ, вос­став­шая из пеп­ла язы­че­ская прак­ти­ка. Соб­ствен­но, поче­му из пеп­ла? В бес­чис­лен­ных хра­мах Индии еже­днев­но на фал­ли­че­ские изва­я­ния, в стро­гом соот­вет­ствии с риту­а­лом, в поло­жен­ные часы воз­ли­ва­ют топ­ле­ное моло­ко, мас­ло, йогурт, сып­лют лепест­ки цве­тов, наде­ва­ют вен­ки и гирлянды.

В хри­сти­ан­ском мире блуд ‒ это блуд. Он есть, но он назван поиме­нуй. За пре­де­ла­ми хри­сти­ан­ско­го миро­воз­зре­ния блуд ‒ это таин­ство. О сек­се нын­че при­ня­то гово­рить так мно­го и с таким серьез­ным видом, что ско­ро тема «ниж­ней чак­ры» будет пред­ва­рять­ся зажи­га­ни­ем аро­ма­ти­че­ских пало­чек. Да и сего­дня уже труд­но най­ти жур­нал, в кото­ром меж­ду ста­тьей о мас­ках для кожи лицеи замет­кой о раз­ме­ще­нии поло­чек в ван­ной не нашлось бы ста­тьи «про это».

Какой-нибудь культ вокруг блу­да, как воз­дух, нужен тем, кетоне мыс­лит жиз­ни без блу­да. Культ дает иллю­зию зна­чи­тель­но­сти, серьез­но­сти, таин­ствен­но­сти. Он раз­врат­ни­ка пре­вра­ща­ет в «жре­ца». Мно­го ли нуж­но одно­мер­но­му чело­ве­ку, что­бы ощу­тить вос­торг при­об­ще­ния к «тыся­че­лет­ним тра­ди­ци­ям»? Несколь­ко ино­стран­ных слов (типа «кун­да­ли­ни», «лин­гам» и «йони»), несколь­ко экс­кур­сов в мифо­ло­гию ‒ и чело­век на дол­гие годы обес­пе­чен мне­ни­ем, что он не про­сто нару­ши­тель запо­ве­дей, а адепт древ­них практик.

***

Читая исто­рию Вет­хо­го Заве­та, не уста­ешь удив­лять­ся, поче­му евреи не выру­ба­ли до кон­ца эти «свя­щен­ные рощи», за кото­рые на них так гне­вал­ся Гос­подь? Поче­му вплоть до само­го вави­лон­ско­го пле­на их борь­ба с идо­ло­по­клон­ством была, в луч­шем слу­чае, поло­вин­ча­той? Такие недо­уме­ния про­дол­жа­ют­ся до тех пор, пока не посмот­ришь на дело изнут­ри. Язы­че­ство вовле­ка­ло в похоть, драз­ни­ло, раз­жи­га­ло. Оно про­ни­ка­ло внутрь чре­ва, как запрет­ное лаком­ство. Грех овла­де­вал серд­цем, и выгнать его вон было тяже­лее, чем отбить у вра­га захва­чен­ный им город.

И было ко мне сло­во Гос­подне: сын чело­ве­че­ский! Сии люди допу­сти­ли идо­лов сво­их в серд­це свое и поста­ви­ли соблазн нече­стия сво­е­го перед лицем сво­им: могу ли Я отве­чать им? (Иез. 14:3).

Идол блу­да, сто­я­щий во свя­ти­ли­ще серд­ца, ‒ вот диа­гноз, страш­ный и прав­ди­вый. Не так страш­но то, что языч­ни­ки, захва­ты­вая свя­той город, вры­ва­лись в Храм и ста­ви­ли мер­зост­ных исту­ка­нов в свя­щен­ных при­тво­рах. По-насто­я­ще­му страш­но то, что идол блу­да про­ни­ка­ет в самую глу­би­ну серд­ца и осквер­ня­ет молит­ву, и дела­ет нена­сто­я­щим пока­я­ние, и зата­и­ва­ет­ся на самой глу­бине чело­ве­че­ской души, ожи­дая удоб­но­го часа, что­бы заявить о сво­их пра­вах на человека.

Вет­хий Завет мож­но про­честь под этим углом зре­ния: мно­го­чис­лен­ные отпа­де­ния Изра­и­ля от Бога по при­чине край­ней соблаз­ни­тель­но­сти идо­ло­по­клон­ства. Есть блуд, а есть дух блу­да (Ос. 4:12). Этот дух уво­дит чело­ве­ка от Бога: блу­до­дей­ствуя, они отсту­пи­ли от Бога сво­е­го (Ос. 4:12). Про­рок Осия, ска­зав­ший эти сло­ва, имел свой осо­бый опыт пости­же­ния их глу­би­ны и боли. Ему Бог пове­лел взять в жены блуд­ни­цу. Испол­нив это, про­рок узнал, какую нрав­ствен­ную муку при­но­сит невер­ность, какую муку при­но­сит Богу невер­ность Его людей. Отпа­де­ние от Гос­по­да упо­доб­ле­но супру­же­ской измене, более того, мно­го­крат­ным, непре­кра­ща­ю­щим­ся изме­нам. Эта сцеп­ка дей­ству­ет и в обрат­ном направ­ле­нии, то есть рас­пут­ная жизнь при­во­дит к забве­нию Бога, к измене Ему. Об этом Осия тоже гово­рит: Дела их не допус­ка­ют их обра­тить­ся к Богу сво­е­му, ибо дух блу­да внут­ри них, и Гос­по­да они не позна­ли (Ос. 5:4). «Дух блу­да». Запом­ним это словосочетание.

Про­ро­ки упре­ка­ли изра­иль­тян в том, что те кла­ня­лись дере­ву, вопро­ша­ли жезл, без­душ­но­му метал­лу гово­ри­ли: «Ты ‒ отец наш». Но эти обли­че­ния были борь­бой, про­ис­хо­дя­щей на поверх­но­сти. Наи­вен тот, кто дума­ет, что еврея в древ­но­сти хле­бом не кор­ми, дай лишь пре­кло­нить коле­ни перед язы­че­ской ста­ту­ей. Не таким про­стым было (и оста­ет­ся) язы­че­ство. Не одни запре­ты нуж­ны, что­бы язы­че­ские соблаз­ны пре­одо­леть. Истин­ная борь­ба про­ис­хо­дит в глу­бине ‒ там, где закан­чи­ва­ют­ся раци­о­наль­ные дово­ды и дух про­ти­во­сто­ит духу, сила ‒ силе, а чудо ‒ чуду.

Мои­сей перед лицом фара­о­на совер­шал необыч­ные вещи: пре­вра­щал жезл в змею, навод­нял жаба­ми зем­лю еги­пет­скую. До неко­то­ро­го вре­ме­ни и волх­вы Еги­пет­ские сде­ла­ли то же сво­и­ми чара­ми (Иех. 7:11). Сила егип­тян исто­щи­лась, когда персть зем­ная сде­ла­лась мош­ка­ми (Исх. 8:17). Далее дей­ство­вал Мои­сей, а егип­тяне тер­пе­ли. Подоб­ным обра­зом Илия не огра­ни­чи­вал­ся дово­да­ми рас­суд­ка и напо­ми­на­ни­ем запо­ве­дей Зако­на. Он вызвал жре­цов Ваа­ла на состя­за­ние в чуде, при кото­ром про­иг­рав­шую сто­ро­ну жда­ла неми­ну­е­мая смерть! Это были точ­ки край­не­го напря­же­ния в вет­хо­за­вет­ной исто­рии. Имен­но эти двое ‒ Мои­сей и Илия ‒ яви­лись пре­об­ра­зив­ше­му­ся Хри­сту на Фаво­ре, Хри­сту, при­нес­ше­му в мир нрав­ствен­ные тре­бо­ва­ния непод­ра­жа­е­мой высо­ты. Эти двое были бли­же всех ко Хри­сту, живя до Его при­ше­ствия. Они гово­ри­ли и дей­ство­ва­ли с силой и вла­стью, подоб­но тому, как впо­след­ствии дей­ство­вал и гово­рил Сам вопло­тив­ший­ся Господь.

Итак, дух дол­жен побе­дить дух. Дух цело­муд­рия и пра­вед­но­сти дол­жен одер­жать побе­ду над духом блу­да и нече­стия. К этой мыс­ли нам при­дет­ся воз­вра­щать­ся неод­но­крат­но и в жиз­ни, и в печат­ном сло­ве. В молит­ве Ефре­ма Сири­на, кото­рая, если не по вели­ко­пост­но­му бого­слу­же­нию, то хотя бы по пуш­кин­ско­му поэ­ти­че­ско­му пере­ло­же­нию долж­на быть извест­на мно­гим, тоже об этом гово­рит­ся. «Дух празд­но­сти, уны­ния, любо­на­ча­лия, празд­но­сло­вия не дай мне» ‒ с одной сто­ро­ны. «Дух же цело­муд­рия, сми­рен­но­муд­рия, тер­пе­ния, люб­ви даруй мне» ‒ с дру­гой. И там, и там ‒ прось­ба о духе.

То же про­ти­во­сто­я­ние раз­ных «духов­ных прак­тик» мож­но наблю­дать на всем про­стран­стве свя­щен­ной истории.

Вот сло­ва Иере­мии: Дети соби­ра­ют дро­ва, а отцы раз­во­дят огонь, и жен­щи­ны месят тесто, что­бы делать пирож­ки для боги­ни неба и совер­шать воз­ли­я­ния иным богам, что­бы огор­чать Меня (Иер. 7:18). Здесь вид­но, что гре­хов­ный образ жиз­ни вовле­ка­ет в свою дея­тель­ность всех: и отцов, и детей, и жен­щин. Но, мож­но уви­деть и то, что цере­мо­ния име­ет эро­ти­че­ский харак­тер. Текст наме­рен­но скуп. Во-пер­вых, все зна­ли, о чем идет речь. Во-вто­рых, не сто­ит соблаз­нять несве­ду­щих. В наше вре­мя гей-пара­дов и легаль­ной пор­но­гра­фии послед­ний аргу­мент не рабо­та­ет. Эро­тич­ность празд­но­ва­ния в дан­ном отрыв­ке заклю­ча­ет­ся в том, что пирож­ки лепи­лись в виде жен­ских поло­вых орга­нов. И сам празд­ник, посвя­щен­ный Астар­те, закан­чи­вал­ся орги­я­ми. Эта сто­ро­на язы­че­ской дей­стви­тель­но­сти непло­хо изу­че­на и подроб­но опи­са­на. Все это было не про­сто стыд­ли­вым раз­вра­том, боя­щим­ся сол­неч­но­го све­та, а мощ­ным пото­ком раз­лич­ных риту­аль­ных дей­ствий, где были сто­ну­щие флей­ты, рит­мич­ные уда­ры в буб­ны, сово­куп­ле­ния, и жерт­во­при­но­ше­ния. Дей­ствия совер­ша­лись не то что без сты­да, а с гор­до­стью. Чест­ный ком­му­нист с мень­шей радо­стью ходил на пер­во­май­скую демон­стра­цию, чем тогдаш­ние жен­щи­ны на регу­ляр­ную сек­су­аль­ную повин­ность в храм богини.

Сопро­тив­лять­ся орга­ни­зо­ван­но­му гре­ху так же труд­но, как труд­но не при­пля­сы­вать, ока­зав­шись в гуще кар­на­валь­но­го шествия. Повто­рю в кото­рый раз: не исту­ка­ны соблаз­ня­ли евре­ев, а дух блу­да вво­дил их в заблуж­де­ние. Соб­ствен­но, тот же дух, кото­рый вво­дит в заблуж­де­ние и нас с вами. Сла­ва Богу, что живем мы в те вре­ме­на, когда нрав­ствен­ность наше­го обще­ства вопре­ки всем лихо­ле­тьям все еще не утра­ти­ла мощ­но­го запа­са проч­но­сти, вло­жен­но­го в нее Евангелием.

Или вот еще кар­тин­ка. Бог, в виде­нии, взяв про­ро­ка за воло­сы, пере­но­сит его в Иеру­са­лим, что­бы он уви­дел мер­зо­сти, за кото­рые дом Иудин будет нака­зан (см. Иез. 8). Про­рок видит идо­лов, видит ста­рей­шин Изра­и­ля, сто­я­щих с кадиль­ни­ца­ми в руках перед изоб­ра­же­ни­я­ми пре­смы­ка­ю­щих­ся и нечи­стых живот­ных. Видит жен­щин, пла­чу­щих по Там­му­зе у вхо­да во вра­та дома Гос­под­ня. Рас­сказ идет по нарас­та­ю­щей. Вид пла­чу­щих жен­щин ‒ пред­по­след­няя мер­зость. Послед­няя мер­зость ‒ это люди, сто­я­щие спи­ной к Хра­му и моля­щи­е­ся солн­цу. Чем же стра­шен этот жен­ский плач?

Для отве­та нуж­на спра­воч­ная лите­ра­ту­ра. Она рас­ска­жет нам о том, что Там­муз, или Фам­муз, есть мифо­ло­ги­че­ский пер­со­наж, юный любов­ник Иштар (Астар­ты). Ему слу­чи­лось уме­реть и сой­ти в цар­ство мерт­вых, отче­го Иштар пре­да­лась без­гра­нич­ной печа­ли. Зем­ля не рож­да­ла и люди не зачи­на­ли из-за печа­ли боги­ни. Затем она спус­ка­лась за воз­люб­лен­ным и вос­кре­ша­ла его, а в память об этом насту­па­ли тор­же­ства люб­ви и весе­лья ‒ язы­че­ско­го весе­лья и соот­вет­ству­ю­щей любви.

За фаса­дом этой тро­га­тель­ной исто­рии была все та же хра­мо­вая про­сти­ту­ция, пляс­ки изне­жен­ных муж­чин с выбри­ты­ми бро­вя­ми, сле­зы, пере­хо­дя­щие под вечер в буй­ство и т.д. Все это было извест­но евре­ям еще по вре­ме­нам жиз­ни в Егип­те, посколь­ку исто­рия Фам­му­за и Астар­ты сов­па­да­ла с исто­ри­ей Оси­ри­са и Иси­ды. Этот сюжет вооб­ще мож­но назвать бро­дя­чим, настоль­ко часто он встре­ча­ет­ся в раз­лич­ных куль­ту­рах. Все это не пере­ста­ва­ло вла­деть серд­ца­ми людей, кото­рых Бог при­бли­зил к Себе, хотя гео­гра­фия их жиз­ни и име­на идо­лов мно­го­крат­но меня­лись. Дух блу­да не менял­ся, и этот дух вновь и вновь уво­дил людей от Бога.

Сами «свя­щен­ные рощи», кото­рые руби­ли-руби­ли, но до кон­ца не выру­би­ли, есть по назва­нию не что иное, как эвфе­мизм. Бук­валь­но, это риту­аль­ные высо­ты, на кото­рых мог­ли сто­ять фал­ли­че­ские сим­во­лы и рос­ли дере­вья, о кото­рых Осия гово­рил: Хоро­ша от них тень; поэто­му любо­дей­ству­ют доче­ри ваши и пре­лю­бо­дей­ству­ют невест­ки ваши (Ос. 4:13).

Вре­ме­на­ми речь про­ро­ков дохо­дит до гнев­но­го нату­ра­лиз­ма, и ста­но­вит­ся понят­ным, поче­му до совер­шен­но­ле­тия неко­то­рые кни­ги Писа­ния читать было нель­зя: Иона умно­жа­ла блу­до­де­я­ния свои, вспо­ми­ная дни моло­до­сти сво­ей, когда блу­ди­ла в зем­ле Еги­пет­ской; и при­стра­сти­лась к любов­ни­кам сво­им, у кото­рых плоть ‒ плоть осли­ная, и похоть, как у жереб­цов. Так ты вспом­ни­ла рас­пут­ство моло­до­сти тво­ей, когда Егип­тяне жали сос­цы твои из-за дев­ствен­ных гру­дей тво­их (Иез. 23:19-21).

Все это ‒ не обви­ни­тель­ные ста­тьи по при­го­во­ру евре­ям в неко­ем осо­бен­ном раз­вра­те. Все это ‒ при­го­вор чело­ве­че­ству, кото­рое ходит по кру­гу, как вьюч­ное живот­ное, вра­ща­ю­щее жер­нов, и повто­ря­ет одни и те же гре­хи. Вопрос в том, как бороть­ся с похо­тя­ми? Как про­ти­во­сто­ять раз­вра­ще­нию? Какую куль­тур­ную аль­тер­на­ти­ву про­ти­во­по­ста­вить ком­форт­ной и тех­но­ло­гич­ной куль­ту­ре ново­го Содома?

Есть эпо­хи, кото­рые на чело­ве­ка нала­га­ют мно­же­ство внеш­них огра­ни­че­ний. Нут­ро оста­ет­ся неис­це­лен­ным, но пру­жи­на сжи­ма­ет­ся. Тогда сто­ит снять внеш­ние огра­ни­чи­те­ли ‒ и пру­жи­на рас­пря­мит­ся с огром­ной силой. Насту­пит пери­од все­доз­во­лен­но­сти и мни­мой сво­бо­ды. Пси­хо­па­ты, чей внут­рен­ний мир был завя­зан в узел, «раз­вя­зы­ва­ют­ся» и реа­ли­зу­ют свои меч­ты. Но здо­ро­вей от это­го не ста­но­вят­ся. Рас­кре­по­щен­ность ‒ такая же пато­ло­гия, отвра­ти­тель­ная по про­яв­ле­ни­ям, взы­ва­ю­щая об огра­ни­че­нии ко все­му тому здо­ро­во­му, что оста­лось в человеке.

Все раз­ре­шить и все запре­тить ‒ это попе­ре­мен­ное ошпа­ри­ва­ние и замо­ра­жи­ва­ние боль­ной чело­ве­че­ской при­ро­ды, это пыт­ка, веду­щая к смер­ти. Чело­ве­ка нуж­но исце­лять, а не обла­гать запре­та­ми или рас­кре­по­щать до края.

Если блуд кем-то побеж­да­ет­ся, то толь­ко в резуль­та­те вой­ны, при­чём вой­ны жесто­кой. Вой­на же не начи­на­ет­ся про­сто так. Нуж­на ясная цель, нуж­на ощу­ти­мая необ­хо­ди­мость: либо ты, либо тебя. Либо грех до кон­ца опо­зо­рит и уни­что­жит тебя, либо ты уни­что­жишь его, лишив вла­сти над собой. Все это ста­но­вит­ся воз­мож­ным толь­ко при нали­чии веры, при живом ощу­ще­нии того, что суще­ству­ет жизнь иная и что она, в отли­чие от этой жиз­ни, вечна.

Если бы блуд побеж­дал­ся без вой­ны, Писа­ние не похва­ли­ло бы Фине­е­са. О нем гово­рит­ся в 25‑й гла­ве Кни­ги Чисел. Фине­ес прон­зил копьем двух блу­дя­щих людей: еврея и мади­а­ни­тян­ку. Поче­му это убий­ство было угод­но Богу, пой­мем из контекста.

Путе­ше­ствие еврей­ско­го наро­да было тяже­лым не толь­ко из-за суро­во­сти пусты­ни. Им так­же пре­пят­ство­ва­ли окрест­ные наро­ды. Путе­ше­ство­вать при­хо­ди­лось так, как впо­след­ствии, после воз­вра­ще­ния из пле­на, при­хо­ди­лось вос­ста­нав­ли­вать Храм: не выпус­кая из рук ору­жия. При этом было заме­че­но и евре­я­ми, и их вра­га­ми, что грех обес­си­ли­ва­ет изра­иль­тян и, что глав­ное, пре­вра­ща­ет Бога из Помощ­ни­ка ‒ в Мсти­те­ля за грех. Поэто­му вое­вать ста­ра­лись с евре­я­ми хит­ро: не столь­ко ору­жи­ем, сколь­ко соблаз­на­ми, из кото­рых блуд ‒ самый эффективный:

Доче­ри мади­ам­ские были соблаз­ни­тель­ны и наро­чи­то доступ­ны. К ним в палат­ки вхо­ди­ли евреи ради удо­воль­ствия, но Бог пла­тил им за это раз­лич­ны­ми каз­ня­ми. Народ не вра­зум­лял­ся. Про­дол­жа­ю­ща­я­ся чере­да блу­да и нака­за­ний гро­зи­ла пол­ным истреб­ле­ни­ем. Тогда Фине­ес, вос­пы­лав рев­но­стью о Боге, вошел в одну из таких «кущей люб­ви» и убил обо­их: еврея и ино­пле­мен­ни­цу. За это Бог пообе­щал не отни­мать от его потом­ков свя­щен­ство в роды родов, а он был внук Аарона.

Все это было бы дале­кой исто­ри­ей, не каса­ю­щей­ся нас непо­сред­ствен­но, если бы не был прав Павел: Все, что писа­но было преж­де, напи­са­но нам в настав­ле­ние, что­бы мы тер­пе­ни­ем и уте­ше­ни­ем из Писа­ний сохра­ня­ли надеж­ду (Рим. 15:4). Исто­рия Исхо­да ярки­ми крас­ка­ми живо­пи­су­ет выход чело­ве­ка из раб­ства диа­во­лу. Еги­пет ‒ стра­на угне­те­ния, ана­лог той стра­ны, в кото­рой блуд­ный сын пас сви­ней, желая насы­тить­ся их, сви­ной, пищей. Вод­ная пре­гра­да ‒ Кре­ще­ние. В его водах тонет пре­сле­до­ва­тель, но сам кре­ща­е­мый выхо­дит из воды живым. Далее ‒ длин­ный путь, пол­ный опас­но­стей, пита­ние ман­ной, этим про­об­ра­зом Небес­но­го Хле­ба ‒ Евха­ри­стии, и мно­же­ство свя­щен­ных собы­тий, чей смысл рас­кры­ва­ет­ся лишь в Новом Заве­те. Так мед­ный змей про­об­ра­зо­вы­вал Хри­сто­во рас­пя­тие, и Мои­сей, молив­ший­ся при бит­ве с Ама­ли­ком, про­сти­рая руки кре­сто­об­раз­но, тоже про­об­ра­зо­вы­вал Крест. И вода, потек­шая из ска­лы, и про­цвет­ший жезл Ааро­на ‒ все это отту­да, из исто­рии Исхо­да. Все это ‒ о Хри­сте, и, зна­чит, каса­ет­ся нас.

Побед­ное шествие евре­ев, как мы уже вспом­ни­ли, оста­нав­ли­ва­ли не столь­ко мечом, сколь­ко блу­дом. Зна­чит, и наше про­дви­же­ние к назна­чен­ной цели, к Небес­но­му Цар­ству, будут ста­рать­ся оста­но­вить тем же спо­со­бом. Лука­вый уме­ет извле­кать свои выво­ды из исто­рии. Он про­дол­жа­ет дей­ство­вать про­ве­рен­ным мето­дом, видя, сколь вели­кой пора­жа­ю­щей мощью обла­да­ет его ору­жие. Апо­стол Павел видел необ­хо­ди­мость свя­зы­вать в созна­нии веру­ю­щих людей собы­тия древ­но­сти, видел необ­хо­ди­мость пред­став­лять опи­сан­ное в Кни­ге как текст, напи­сан­ный о нас самих, а не про­сто о ком-то дале­ком. Это были обра­зы для нас, что­бы мы не были похот­ли­вы на злое, как они были похот­ли­вы. Не будь­те так­же идо­ло­по­клон­ни­ка­ми, как неко­то­рые из них, о кото­рых напи­са­но: «народ сел есть и пить, и встал играть». Не ста­нем блуд дей­ство­вать, как неко­то­рые из них блу­до­дей­ство­ва­ли, и в один день погиб­ло их два­дцать три тыся­чи. (1 Кор.10:6‒8).

Нам нуж­на рев­ность Фине­е­са, рев­ность, обра­щен­ная не на кого-то блу­дя­ще­го, но на себя соблазняющегося.

Рев­ность долж­на выра­жать­ся не в пося­га­тель­стве на само­убий­ство, а в готов­но­сти бороть­ся с гре­хом даже до кро­ви. И вос­стал Фине­ес и про­из­вел суд, ‒ и оста­но­ви­лась язва. И это вме­не­но ему в пра­вед­ность в роды иро­ды во веки (Пс. 105:30,31). Гово­рят, Арсе­ний Кап­па­до­кий­ский цело­вал стра­ни­цу Псал­ти­ри, когда дохо­дил до ука­зан­ных слов.

Соб­ствен­но, и еван­гель­ский голос Хри­ста тоже зовет нас на борь­бу бес­ком­про­мисс­ную, кото­рая чре­ва­та стра­да­ни­ем: Если же пра­вый глаз твой соблаз­ня­ет тебя, вырви его и брось от себя, ибо луч­ше для тебя, что­бы погиб один из чле­нов тво­их, а не все тело твое было ввер­же­но в геен­ну. И если пра­вая твоя рука соблаз­ня­ет тебя, отсе­ки ее и брось от себя, ибо луч­ше для тебя, что­бы погиб один из чле­нов тво­их, а не все тело твое было ввер­же­но в геен­ну (Мф. 5:29, 30). Эта борь­ба была бы ненуж­ной и бес­смыс­лен­ной, если бы спа­се­ние не тре­бо­ва­ло тру­да, если бы соблаз­ны не пре­пят­ство­ва­ли вере:

Доба­вим лишь, что не к чле­но­вре­ди­тель­ству, но к тяже­ло борь­бе при­зы­ва­ет Сво­е­го уче­ни­ка Гос­подь. Там, где нет борь­бы, нет и побе­ды. Но есть там скры­тое раб­ство, тем более опас­ное, чем более оно завуалировано.

***

Пере­чис­ляя общие для без бла­го­дат­но­го чело­ве­че­ства болез­ни, апо­стол Петр гово­рит: Доволь­но, что вы в про­шед­шее вре­мя жиз­ни посту­па­ли по воле язы­че­ской, пре­да­ва­ясь нечи­сто­там, похо­тям (муже­лож­ству, ско­то­лож­ству, помыс­лам), пьян­ству, изли­ше­ству в пище и питии и неле­по­му идо­ло­слу­же­нию (1 Пет. 4:3). Все состав­ные части нали­цо. Чре­во­уго­дие и пьян­ство раз­жи­га­ют плоть, идо­ло­слу­же­ние леги­ти­ми­зи­ру­ет раз­врат, при­да­ет ему вид «тра­ди­ции» и свя­зы­ва­ет с миро­воз­зре­ни­ем. Ско­то­лож­ство и содо­мия ‒ в свою оче­редь, на сво­ем месте. Но обра­тим вни­ма­ние на помыс­лы, Блуд, ока­зы­ва­ет­ся, живет не в пло­ти, а в голо­ве. Точ­нее, в голо­ве и в серд­це ‒ имен­но там, где зачи­на­ют­ся и вына­ши­ва­ют­ся мыс­ли, затем пре­вра­ща­ю­щи­е­ся в поступки.

Нам может казать­ся раз и навсе­гда выяс­нен­ным вопрос о том, кто кого ведет в грех: плоть тянет за собой душу. Чего тут еще не ясно? Плоть тяже­ла, смерт­на, при­вя­за­на к миру. Она ‒ тем­ни­ца души, она ‒ гири, пре­пят­ству­ю­щие поле­ту. При­мер­но так мыс­ли­ли антич­ные гре­ки. Так же мыс­ли­ли гно­сти­ки ‒ «при­ем­ные дети» антич­ных гре­ков. Но ни те, ни дру­гие от раз­вра­та не убе­жа­ли. Более того, и те, и дру­гие раз­врат оправ­да­ли, встро­и­ли в свое миро­воз­зре­ние, облек­ли извра­ще­ния в ризы высо­ко­умия. Зна­чит, не все так просто.

Чело­век не огра­ни­чен инстинк­та­ми. Он умен и сво­бо­ден. Имен­но поэто­му его гре­хи так страш­ны и пре­вос­хо­дят жесто­кость и похот­ли­вость живот­но­го мира. Еда и раз­мно­же­ние живот­ных не поки­да­ют закон­ных гра­ниц инстинк­та. Это не кро­во­жад­ность и не раз­врат, кото­рые столь часто встре­ча­ют­ся в мире людей. Чело­век не может быть про­сто живот­ным. Даже напрочь отка­зав­шись от стрем­ле­ния к Богу, чело­век не будет живот­ным. Он обре­чен быть или хуже живот­ных ‒ в слу­чае отка­за от Боже­ствен­но­го при­зва­ния, или луч­ше, выше живот­ных ‒ в слу­чае испол­не­ния Боже­ствен­но­го замыс­ла. Непре­лож­ны дары Бога. Сво­бо­ду и ум Он от нас не отни­ма­ет. И от того, как чело­век исполь­зу­ет ум и сво­бо­ду, зави­сит его жизнь здесь и в вечности.

«Умный труд» ‒ такое сло­во­со­че­та­ние навер­ня­ка встре­ча­лось людям, зна­ко­мым с аске­ти­че­ской пись­мен­но­стью. Умный труд ‒ это бодр­ство­ва­ние, вни­ма­ние, молит­вен­ное при­зы­ва­ние Бога. Без этих слож­ных внут­рен­них уси­лий гре­хи не пре­одо­ле­ва­ют­ся и не побеж­да­ют­ся. В том чис­ле и гре­хи плоти.

Раз­вра­щен­ный ум гораз­до чаще тянет послуш­ную плоть на блуд, чем раз­го­ря­чен­ная плоть ослеп­ля­ет разум. Там, где слу­чи­лось еди­но­крат­ное паде­ние, там ум сдал­ся вле­че­нию пло­ти, и еще рань­ше ‒ напо­ру помыс­лов. Вслед запа­де­ни­ем сле­ду­ют сле­зы, испо­ведь, пока­ян­ная печаль. Но там, где грех стал нор­мой, там, где грех одет в высо­ко­умие, там душа непре­стан­но раз­вра­ща­ет покор­ную плоть и при­ду­мы­ва­ет для сове­сти оправ­да­ния. Воз­мож­но, это те самые глу­би­ны сата­нин­ские, о кото­рых гово­рит Апо­ка­лип­сис (Откр. 2:24).

Мария Еги­пет­ская счи­та­ла удо­воль­ствия пло­ти истин­ным смыс­лом жиз­ни и гре­ши­ла не тай­ком, а откры­то и «по сове­сти». Имен­но в обла­сти ума она и пере­тер­пе­ла самую острую муку, посколь­ку плоть ее высох­ла за год, а с помыс­ла­ми она боро­лась, как с дики­ми зве­ря­ми, сем­на­дцать лет и без пере­ры­ва. Борь­ба с помыс­ла­ми тяже­лее борь­бы с пло­тью. Это зна­ли и языч­ни­ки, рек­шие, что раны души вра­чу­ют­ся мед­лен­нее и тяже­лее, неже­ли раны пло­ти. Твое тело измож­де­но, твой язык при­лип к гор­та­ни. Твое дыха­ние смрад­но от неяде­ния, но ты все ещё вос­па­ля­ешь­ся похо­тью. Не толь­ко когда видишь что-либо соблаз­ни­тель­ное, но и тогда, когда уда­ля­ешь­ся от всех и от все­го. Это пото­му, что похоть живет не в поч­ках, не в селе­зен­ке, не в семен­ни­ках, но в уме, по пре­иму­ще­ству. Отту­да цар­ская власть ума рас­про­стра­ня­ет­ся на под­власт­ное тело, и весь чело­век согре­ша­ет. Вся соль в уме.

Поэто­му идей­ный раз­вра­ти­тель опас­нее того, кто откры­то пося­га­ет на честь. В послед­нем слу­чае на сто­роне жерт­вы ‒ совесть, стыд и граж­дан­ские зако­ны. Если же поз­во­лить шепо­ту рас­суж­да­ю­ще­го о жиз­ни «муд­ре­ца «про­ник­нуть в созна­ние неокреп­ше­го чело­ве­ка, если этот шепот оправ­да­ет грех и раз­ри­су­ет его ярки­ми крас­ка­ми, то чело­век сам ринет­ся в омут, и никто его не удержит.

Набо­ков ничем не был похож на раз­вра­ти­те­ля мил­ли­о­нов. Когда, уже будучи ста­ри­ком, он регу­ляр­но выхо­дил на про­гул­ки с шах­мат­ной дос­кой под­мыш­кой или с сач­ком для лов­ли бабо­чек в руках, в нем труд­но было раз­гля­деть раз­ру­ши­те­ля тра­ди­ций и тон­ко­го совра­ти­те­ля. Милый ста­рик, изряд­но обра­зо­ван­ный, пре­дан­ный невин­ным удо­воль­стви­ям… И тени изна­си­ло­ван­ных ним­фе­ток не сто­я­ли у него перед гла­за­ми, как «маль­чи­ки кро­ва­вые» у дру­го­го извест­но­го пер­со­на­жа. Но эти обма­ну­тые и иска­ле­чен­ные девоч­ки были, их было мно­го, посколь­ку одно дело ‒ блуд­ни­ку пус­кать слю­ни, гля­дя на ребен­ка, а дру­гое ‒ узнать себя в пер­со­на­же извест­но­го про­из­ве­де­ния. Толь­ко Страш­ный Суд низ­верг­нет с пье­де­ста­лов лож­ных геро­ев, кото­рым сего­дня по нера­зу­мию покло­ня­ют­ся люди, лишен­ные ума, но обла­да­ю­щие рас­суд­ком. Толь­ко Страш­ный Суд даст пра­виль­ную оцен­ку тру­дам чело­ве­че­ским вооб­ще, и интел­лек­ту­аль­ным в особенности.

***

Блуд не при­хо­дит один. Как ни стран­но, он при­хо­дит в обним­ку с убий­ством. Это неве­ро­ят­но, но факт. С одной сто­ро­ны ‒ сла­дость и зами­ра­ние дыха­ния, а с дру­гой ‒ кровь и буй­ство кро­во­про­ли­тия. Воз­мож­но ли это? Да и сто раз да. Исто­рия царя Дави­да долж­на убе­дить нас в этом (читай­те в Кни­гах Царств исто­рию гре­хо­па­де­ния это­го царя и пророка).

Как вин­ные пары засти­ла­ют разум упив­ше­го­ся чело­ве­ка, так и паре­ние похо­ти дей­ству­ет на ум. Вся исто­рия чело­ве­че­ства, а не толь­ко слу­чай с Дави­дом, тому дока­за­тель­ство. Жела­ние запрет­ных удо­воль­ствий, блуд совер­шив­ший­ся, убий­ство сви­де­те­лей, рев­ность, аборт как убий­ство пре­лю­бо­дей­но­го пло­да и мно­гое, мно­гое дру­гое. Кровь сле­ду­ет за блуд­но раз­ли­тым семенем.

По вет­хо­му зако­ну рав­но нечи­сты­ми счи­та­лись как жен­щи­на в пери­од месяч­но­го очи­ще­ния, так и муж­чи­на, имев­ший исте­че­ние семе­ни. Кровь и семя здесь рав­но винов­ны в риту­аль­ной чело­ве­че­ской нечи­сто­те. Винов­ны не они сами по себе, но вино­вен чело­век, име­ю­щий исте­че­ние. Во всем этом есть глу­би­на и иносказание.

В кро­ви ‒ душа, но сама кровь ‒ в семе­ни. От семе­ни зачи­на­ет­ся чело­век, чья кровь будет в душе. Семя выше кро­ви. Не зря Цер­ковь на про­тя­же­нии дол­гих сто­ле­тий под­чер­ки­ва­ет Хри­сто­во без­се­мен­ное зача­тие и Рож­де­ство. От Духа Свя­та и Марии Девы родил­ся Хри­стос. Но это уни­каль­ное рож­де­ние без семе­ни мужа лишь под­чер­ки­ва­ет важ­ность пра­виль­но­го отно­ше­ния к жиз­ни пола у людей про­стых, но в Бога верующих.

Семя нель­зя изли­вать как попа­ло, с кем попа­ло и куда попа­ло. Пре­лю­бо­дей­ное изли­тие семе­ни есть тай­ный вид кро­во­про­ли­тия, вер­нее ‒ залог буду­щих кровопролитий.

Если некая куль­ту­ра уза­ко­нит раз­врат, то тем самым она уза­ко­нит чело­ве­че­ские жерт­во­при­но­ше­ния. Это ‒ неиз­беж­ный закон, рож­ден­ный внут­рен­ней логи­кой. Раз ты блу­дишь откры­то и риту­аль­но во сла­ву сво­их «богов», то ты будешь лить чью-то кровь, откры­то и риту­аль­но, во сла­ву тех же «богов». Если же ты блу­дишь тай­но, но неисто­во, ты тоже будешь про­ли­вать кровь, так же тай­но, и так же пре­ступ­но. Напри­мер, через аборты.

Звер­ствам Гит­ле­ра, неправ­до­по­доб­но­му бес­че­ло­ве­чию его «фаб­рик смер­ти» мы ужа­са­ем­ся. Но сами созда­ем или мол­ча согла­ша­ем­ся с уже создан­ны­ми «фаб­ри­ка­ми смер­ти» для наро­див­ших­ся мла­ден­цев, согла­ша­ем­ся безо вся­ко­го ужа­са, с пол­ным бес­чув­стви­ем. Это ‒ культ Моло­ха в его новей­шем варианте.

Мы не висим в воз­ду­хе. Мы твер­до сто­им на поч­ве, хра­ня­щей сле­ды про­жи­тых сто­ле­тий. Поло­вой вопрос все­гда сопро­вож­дал мас­штаб­ные про­цес­сы пере­устрой­ства жиз­ни. Часто было так: раз­нуз­дать, что­бы взнуз­дать. Сна­ча­ла ‒ тео­рии обоб­ществ­ле­ния жен­щин и детей: «Ста­кан воды», «Любовь пчел тру­до­вых» (кни­га това­ри­ща Алек­сан­дры Кол­лон­тай). Сна­ча­ла нис­про­вер­же­ние бур­жу­аз­ной мора­ли, то есть дове­де­ние до логи­че­ско­го кон­ца «пере­до­вых» идей самой бур­жу­а­зии. Напри­мер, рево­лю­ци­он­но мыс­ля­щие уче­ные Совет­ской Рос­сии пыта­лись экс­пе­ри­мен­таль­но дока­зать право­ту пред­по­ло­же­ния о про­ис­хож­де­нии чело­ве­ка от обе­зья­ны. Для это­го моло­дые доб­ро­воль­цы обо­их полов спа­ри­ва­лись в науч­ных целях с чело­ве­ко­об­раз­ны­ми обе­зья­на­ми про­ти­во­по­лож­но­го пола. Запад виз­жал от вос­тор­га! Он все­гда вос­тор­жен­но виз­жал, когда мы тво­ри­ли невесть что, и угрю­мо замол­кал, когда мы при­хо­ди­ли в разум и начи­на­ли исправляться.

Затем, когда ком­со­моль­ские упраж­не­ния с ком­со­мол­ка­ми поте­ря­ли идей­ный вид, нача­лось завин­чи­ва­ние гаек, суро­вый аске­тизм и суб­ли­ма­ция энер­гии в сто­ро­ну вой­ны и строй­ки. В это вре­мя сама бур­жу­а­зия, видя ужас­но вопло­тив­ши­ми­ся соб­ствен­ные идеи, из чув­ства само­со­хра­не­ния воз­вра­ща­ет­ся к клас­си­че­ской мора­ли, семье, обуз­да­нию похо­ти. Тако­ва была исто­рия пер­вой сек­су­аль­ной рево­лю­ции в России.

Затем, уже после Вели­кой Оте­че­ствен­ной вой­ны, мы дела­ли вид, что у нас дру­гая при­ро­да, пыта­лись укра­сить и оче­ло­ве­чить соци­а­лизм. А в это вре­мя сытый мир по ту сто­ро­ну пре­гра­ды, назван­ной Чер­чил­лем «желез­ным зана­ве­сом», схо­дил с ума и томил­ся жела­ни­ем явно занять­ся тем, чем уже дав­но зани­мал­ся тайно.

В 1953 году в Чика­го в свет выхо­дит пер­вый номер жур­на­ла «Плей­бой». Это ‒ офи­ци­аль­ная дата новой вол­ны сек­су­аль­ной рево­лю­ции. Сна­ча­ла, вро­де бы, ниче­го осо­бен­но­го, ниче­го раз­врат­но­го. Ну, поду­ма­ешь, в сере­дине жур­на­ла ‒ вкла­дыш с фото­гра­фи­ей кра­сот­ки (в пер­вом номе­ре ею была Мэри­лин Мон­ро из фото­сес­сии 1949 года). Смесь юмо­ра, раз­го­во­ров о куль­ту­ре; о сек­се ‒ толь­ко меж­ду делом. Серьез­ные авто­ры в загла­ви­ях. Набо­ков тот же, Мар­кес, Хемин­гу­эй. Но с этих лет в куль­ту­ре новей­шей эпо­хи уже будет труд­но разо­брать­ся, где кон­чи­лась куль­ту­ра и нача­лась пор­но­гра­фия; или где пор­но­гра­фия не дума­ла закан­чи­вать­ся, но все это, тем не менее, отно­сит­ся к куль­ту­ре. «Где закан­чи­ва­ет­ся Беня Крик и где начи­на­ет­ся поли­ция?» ‒ спра­ши­ва­ли одес­си­ты в рас­ска­зах И. Бабе­ля. Жан­ры пере­те­ка­ют друг в дру­га, оска­ро­нос­ные акте­ры сни­ма­ют­ся в сце­нах с мак­си­маль­ны­ми огра­ни­че­ни­я­ми по воз­рас­ту, клас­си­че­ские про­из­ве­де­ния ста­но­вят­ся осно­вой для пор­но-сюже­тов. И самым опас­ным ито­гом ока­зы­ва­ет­ся нераз­ли­чи­мость гра­ней, сти­ра­ние гра­ниц меж­ду высо­ким и запрет­ным. Это и есть, надо пони­мать, Вави­лон, то есть «сме­ше­ние», когда кри­тик вынуж­ден ска­зать (о филь­ме «Кали­гу­ла»), что для исто­рии слиш­ком мно­го пор­но­гра­фии, а для пор­но­гра­фии слиш­ком мно­го истории.

У гре­ха все­гда есть соб­ствен­ная идео­ло­гия. Она может выстра­и­вать систе­му оправ­да­ний из средств, заим­ство­ван­ных у мифо­ло­гии, у нау­ки, у чего угод­но. Глав­ное, она долж­на быть, так как без нее грех поте­ря­ет при­тя­га­тель­ную силу, и вме­сто обман­чи­вой под­дел­ки под исти­ну ста­нет про­сто сино­ни­мом про­кля­тия. Этой безы­дей­но­сти грех себе поз­во­лить не может.

Каки­ми сред­ства­ми до все­мир­но­го пото­па сре­ди людей рас­про­стра­нял­ся грех и гре­хов­ная идео­ло­гия? Нет сомне­ний, что до пото­па люди гре­ши­ли не от слу­чая к слу­чаю. Не по немо­щи и не от уста­ло­сти они усту­па­ли гре­ху. Они гре­ши­ли созна­тель­но, непре­стан­но, целе­на­прав­лен­но. Ради­каль­ность мер, кото­рые упо­тре­бил Гос­подь для уни­что­же­ния рас­про­стра­нив­шей­ся гре­хов­ной зара­зы, сам потоп ‒ дока­за­тель­ство необы­чай­ной мас­штаб­но­сти гре­хов­но­го раз­ви­тия в тогдаш­нем мире. Гре­хов­ная дея­тель­ность была смыс­лом жиз­ни, подоб­но тому, как было смыс­лом жиз­ни для недав­них бого­бор­цев раз­ру­ше­ние хра­мов и убий­ство верующих.

Так каки­ми же сред­ства­ми рас­про­стра­нял­ся грех в те дале­ки годы? Ника­ки­ми, кро­ме лич­но­го при­ме­ра и мас­со­во­го бес­но­ва­ния, спо­соб­но­го втя­нуть в свои глу­би­ны сла­бо­го чело­ве­ка. Тех­ни­че­ских средств у гре­ха тогда не было. Прав­да, доба­вим то, что жили тогда дол­го, здо­ро­вы были неимо­вер­но. Грех ещё не успел рас­тлить при­ро­ду чело­ве­ка, обес­си­лить ее. Кста­ти, клад­бищ не виде­ли. Смерть не уце­ло­муд­ри­ва­ла, не при­во­ди­ла души в страх и уми­ле­ние. Дол­гая жизнь и неимо­вер­но креп­кое здо­ро­вье (вещи столь вожде­лен­ные для нынеш­не­го чело­ве­ка) обер­ну­лись неожи­дан­ной бедой ‒ тоталь­ным раз­вра­том и общей гибелью.

Нынеш­ние про­цес­сы отли­ча­ют­ся от тогдаш­них быст­рым рас­про­стра­не­ни­ем любой зара­зы при помо­щи тех­ни­че­ских средств. Рос­сию в девят­на­дца­том веке мож­но было поко­ле­бать, а в два­дца­том сокру­шить все­го-навсе­го печат­ным стан­ком и про­кла­ма­ци­я­ми. Вот что такое про­иг­ран­ная идей­ная борь­ба! Когда-то Павел услы­хал при мате­ри ‒ импе­ра­три­це Ека­те­рине ‒ о рево­лю­ци­он­ном мяте­же. «Я бы их из пушек!» ‒ в серд­цах ска­зал он. «Экий ты дурак, ‒ отре­а­ги­ро­ва­ла мать. ‒ Раз­ве про­тив идей мож­но вое­вать пушками?»

Сто­ит ли объ­яс­нять, что в эпо­ху мас­со­вых ком­му­ни­ка­ций, при помо­щи радио, ТВ и Интер­не­та любая цель дости­га­ет­ся гораз­до быст­рее и легче?

***

Если прав­да то, что раз­врат гнез­дит­ся не в пло­ти, но в уме, то прав­да и то, что рас­про­стра­нять раз­врат лег­че при помо­щи «умных» тех­но­ло­гий. Не при­ка­сай­тесь к чело­ве­ку, не обни­май­те и не целуй­те его. Пока­жи­те ему кино. Дай­те ему про­честь кни­гу. Все осталь­ное совер­шит­ся само, слов­но вы заве­ли меха­низм, а потом отпу­щен­ная игруш­ка побе­жа­ла по полу.

Отра­жен­ная реаль­ность, име­ну­е­мая искус­ством, име­ет над чело­ве­че­ской душой силу вели­кую и таин­ствен­ную. И одно дело, когда худож­ник может ска­зать, что «чув­ства доб­рые я лирой про­буж­дал», «над вымыс­лом сле­за­ми обо­льюсь» и проч. И совсем дру­гое дело, если худож­ник экс­плу­а­ти­ру­ет име­ю­щу­ю­ся в нали­чии похоть и на нее обра­ща­ет дей­ствие сво­их произведений.

Вот, Бог, гово­ря через Иезе­ки­и­ля, про­из­но­сит: Эта еще умно­жи­ла блу­до­де­я­ния свои, пото­му что, уви­дев выре­зан­ных на стене муж­чин, крас­ка­ми нари­со­ван­ные изоб­ра­же­ния Хал­де­ев… она влю­би­лась в них по одно­му взгля­ду очей сво­их и посла­ла к ним в Хал­дею послов. И при­шли к ней сыны Вавилона…и осквер­ни­ли ее блу­до­дей­ством сво­им (Иез. 23:14‒17).

Когда внут­ри живет похоть и есть гре­хов­ный навык, любой худо­же­ствен­ный образ гре­ха при­во­дит серд­це в том­ле­ние и раз­го­ря­че­ние. Тогда, рано или позд­но, душа пой­дет на грех («пошлет послов в Хал­дею») с той сте­пе­нью обре­чен­но­сти, с какою вол идет на убой.

А теперь пред­ста­вим, что муж­чи­ны, нари­со­ван­ные крас­ка­ми, ожи­ли перед взо­ром блуд­ли­вой доче­ри Изра­и­ля из при­ве­ден­но­го про­ро­че­ства. Пред­ста­вим, что не стен­ные рос­пи­си, а пор­но­фильм на про­стыне пока­за­ли и без того осквер­нен­ной душе. Эффект умно­жит­ся неимо­вер­но. Наше вре­мя и есть то вре­мя, когда все пор­но­гра­фи­че­ские сюже­ты, собран­ные со всех моза­ик Пом­пей, со всех крас­но­гли­ня­ных чаш элли­нов, со всех индий­ских мини­а­тюр и ста­туй, опо­я­сы­ва­ю­щих фрон­то­ны соот­вет­ству­ю­щих «хра­мов», ожи­ли, задви­га­лись при помо­щи кино­плен­ки и циф­ро­вых камер.

Конеч­но, кино не изоб­ре­ло грех. Оно его зафик­си­ро­ва­ло. Оно впи­та­ло все жан­ры насто­я­щей жиз­ни и отоб­ра­зи­ло их вско­ре после сво­е­го появ­ле­ния. Сна­ча­ла на зри­те­ля побе­жал при­бы­ва­ю­щий на стан­цию поезд, но вско­ре из поез­да вышли зна­ко­мые лица. И трил­лер, и пор­но­фильм, и глу­пень­кая мело­дра­ма появи­лись очень быст­ро, почти вслед за изоб­ре­те­ни­ем. Пото­му что кино при­ду­мал чело­век, и дети­ще отоб­ра­зи­ло в себе все инту­и­ции того, кто его родил.

Для нас, в рам­ках затро­ну­той темы, важ­но отме­тить осо­бую при­тя­га­тель­ность, кото­рой обла­да­ет грех, выра­жен­ный сред­ства­ми искус­ства, самым мас­со­вым и доступ­ным из кото­рых явля­ет­ся кино. Если срав­нить грех с бое­го­лов­кой, то искус­ство ‒ луч­ше чего бы то ни было ‒ спо­соб­но играть роль сред­ства достав­ки, раке­ты. И цели для такой раке­ты не точеч­ные, а пло­щад­ные, посколь­ку речь идет бук­валь­но об ору­жии мас­со­во­го поражения.

У чело­ве­ка, не дай Бог, нача­лись про­бле­мы с седь­мой запо­ве­дью ‒ зна­чит, закон­чат­ся они не ско­ро. Начи­на­ют­ся же эти про­бле­мы неред­ко с забы­то­го папой в ящи­ке сто­ла «взрос­ло­го» жур­на­ла, с най­ден­но­го слу­чай­но ребён­ком дис­ка с филь­ма­ми, пред­на­зна­чен­ны­ми для закры­то­го про­смот­ра. Одна­жды же воз­ник­нув, эти про­бле­мы не про­сто дол­го длят­ся, но гро­зят нико­гда не исчезнуть.

***

Филипп Маке­дон­ский откры­вал воро­та вра­же­ских кре­по­стей при помо­щи осла, гру­жен­но­го золо­том. В наше вре­мя роль осла и золо­та может играть экс­порт обра­за жиз­ни, куль­тур­ная экс­пан­сия. Совет­ский Союз, по край­ней мере, был раз­ру­шен не зал­па­ми ору­дий, а кон­тра­бан­дой пор­но­филь­мов. Да и в осво­бож­дён­ном от Сад­да­ма Ира­ке кино­те­ат­ры «для взрос­лых» появи­лись сра­зу вслед за тан­ка­ми «Абра­ме». Если сло­мать куль­тур­ный код поко­рен­но­го наро­да, если поще­ко­тать его там, куда он до сих пор по скром­но­сти залезть не доду­мал­ся, то он ‒ твой. Не телом твой, но боль­ше, чем телом, ‒ потро­ха­ми, мыс­ля­ми, обра­зом жиз­ни. Чело­век, кото­ро­го научи­ли гре­шить «со вку­сом» ‒ это инде­ец, за нит­ку пер­ла­мут­ро­вых бус про­да­ю­щий Ман­х­эт­тен. Людям с прак­тич­ным умом и дья­во­лом в серд­це очень не хочет­ся упус­кать, воз­мож­но­сти для подоб­ных сделок.

Блуд, про­ник­ший в кровь, на пра­вах хозя­и­на овла­дев­ший разу­мом, неиз­беж­но про­явит­ся в арте­фак­тах. Чело­век сна­ру­жи хочет видеть то, что у него внут­ри. Все, чем мы себя окру­жа­ем, есть мани­фе­ста­ция наше­го внут­рен­не­го содер­жа­ния. Дохри­сти­ан­ская куль­ту­ра раз­лич­ных наро­дов откры­то пор­но­гра­фич­на. Там дело каса­лось при­ро­ды, а что при­ро­дою, есте­ствен­но, то и не зазор­но. Я гово­рю это не о ста­туе Вене­ры Милос­ской, не о Лаоко­оне, не о тех «кано­ни­зи­ро­ван­ных» образ­цах антич­но­сти, кото­рые у нас свя­за­ны в моз­гу с поня­ти­ем «антич­ной куль­ту­ры». Я гово­рю о тех ста­ту­ях и рисун­ках, кото­рые были рядом с «Дис­ко­бо­лом», но не вошли в школь­ные учеб­ни­ки. Этих послед­них было боль­ше. Еще боль­ше это­го добра было за пре­де­ла­ми элли­ни­сти­че­ско­го мира, и любой спе­ци­а­лист по исто­рии и куль­ту­ре, ска­жем, Перу, под­твер­дит мои сло­ва. Что гово­рить о тех, кто не знал писа­но­го нрав­ствен­но­го зако­на, если те, кто его знал, повто­ря­ли обще­че­ло­ве­че­ские гре­хи с ненасытимостью.

И взя­ла наряд­ные твои вещи из Мое­го золо­та и из Мое­го сереб­ра, кото­рые Я дал тебе, и сде­ла­ла себе муж­ские изоб­ра­же­ния, и блу­до­дей­ство­ва­ла с ними (Иез. 16:17). В дан­ном слу­чае «муже­ские изоб­ра­же­ния» это и арте­факт, и дра­го­цен­ность, и идол, и (воз­мож­но) эро­ти­че­ская игруш­ка. И это было, гово­рит Гос­подь (Иез. 16:19). Это и сей­час есть, а не толь­ко было ‒ ска­жем мы, осмот­рев­шись вокруг.

Вы сади­тесь в так­си и види­те фото извест­но­го бок­се­ра, при­кле­ен­ное на при­бор­ной пане­ли. «Води­тель любит бокс», ‒ дума­е­те вы, хотя вы не Шер­лок Холмс, и сме­ло начи­на­е­те раз­го­вор о Косте Дзю или Джо Фрезере.

Вы сади­тесь в так­си и види­те при­креп­лен­ный к зер­ка­лу зад­не­го вида бре­лок с голой кра­са­ви­цей. Вы ‒ не Шер­лок Холмс, но пони­ма­е­те, чем заня­то серд­це води­те­ля. Но вот неза­да­ча! На зер­ка­ле вы види­те бре­лок с неоде­той жен­щи­ной, а на «тор­пе­де» ‒ ико­ноч­ку Бого­ро­ди­цы! Здесь что думать?

Этот вари­ант ‒ самый про­тив­ный и самый рас­про­стра­нен­ный. Это ‒ Вави­лон, то есть «сме­ше­ние». Не сме­ше­ние язы­ков, людей, куль­тур, но сме­ше­ние поня­тий, пре­вра­ща­ю­щее жизнь в абсурд. Это ‒ вто­рое блю­до, сбро­шен­ное в тарел­ку с пер­вым, на осно­ва­нии той мыс­ли, что «внут­ри все перемешается».

«Пере­не­сти я при­том не могу, что иной, выс­ший даже серд­цем чело­век и с умом высо­ким, начи­на­ет с иде­а­ла Мадон­ны, а кон­ча­ет иде­а­лом содом­ским. Еще страш­нее, кто уже с иде­а­лом содом­ским в душе не отри­ца­ет и иде­а­ла Мадон­ны, и горит от него серд­це его и воис­ти­ну, воис­ти­ну горит, как и в юные бес­по­роч­ные годы. Нет, широк чело­век, слиш­ком даже широк, я бы сузил…Что уму пред­став­ля­ет­ся позо­ром, то серд­цу сплошь кра­со­той. В содо­ме ли кра­со­та? Верь, что в содо­ме-то она и сидит для огром­но­го боль­шин­ства людей, ‒ знал ты эту тай­ну или нет? Ужас­но то, что кра­со­та есть не толь­ко страш­ная, но и таин­ствен­ная вещь. Тут дья­вол с Богом борет­ся, а поле бит­вы ‒ серд­ца людей». Послед­няя часть цита­ты извест­на мно­гим. Но важен весь моно­лог Дмит­рия из «Бра­тьев Кара­ма­зо­вых». Важен, пото­му что дает поня­тие о борь­бе за цело­муд­рие как о борь­бе тяже­лей­шей, и, при­том, борь­бе с самим собой. Те, кто жела­ет побед, достав­ших­ся слу­чай­но и при­шед­ших «сами собой», похо­жи на лже­про­ро­ков, о кото­рых ска­за­но: Вра­чу­ют раны наро­да Мое­го лег­ко­мыс­лен­но (Иер. 6:14).

***

Сколь мно­гие энту­зи­а­сты рас­тво­ря­ют­ся в мело­чах и вто­ро­сте­пен­ных дета­лях, соби­ра­ясь занять­ся исце­ле­ни­ем. Ска­жут: «Смой кос­ме­ти­ку, надень длин­ную юбку, веди себя при­лич­но». Ска­жут, чего нель­зя, но не ска­жут, что надо. И раз­ве в эпо­хи длин­ных юбок и чопор­но­го пове­де­ния не было раз­вра­та, порой неслы­хан­но­го? Самые пури­тан­ские по части моды эпо­хи зна­ли сво­их мес­са­ли­ни иеза­ве­лей. Юбки до пола не меша­ли этим фури­ям сбра­сы­вать стыд вме­сте с юбка­ми. Поэто­му не во внеш­них одеж­дах будем пола­гать осно­ва­ние нравственности.

Взрос­лые дяди с гал­сту­ка­ми на шее, тай­но живу­щие по кодек­су Содо­ма и Гомор­ры, при­ду­мы­ва­ют моло­деж­ную моду для еще стыд­ли­вых по воз­рас­ту и невин­ных детей. Дети кажут­ся нам вопло­ще­ни­ем раз­вяз­но­сти, но это ‒ обма­ну­тые души. Насто­я­щий раз­врат царит там, где он сме­шан с запа­хом боль­ших денег и пре­тен­зи­ей на рафи­ни­ро­ван­ную куль­ту­ру. Нам же что противопоставить?

Изве­дя столь­ко вре­ме­ни и сил на цити­ро­ва­ние про­ро­ков, ска­жу язы­ком про­ро­ков. Нам нужен страх Божий. Это ‒ нача­ло пре­муд­ро­сти. Им укло­ня­ет­ся вся­кий от зла. Это необ­хо­ди­мый рубеж бого­по­чи­та­ния. Не вос­пи­та­ем в себе страх Божий ‒ неза­чем про­дол­жать раз­го­вор, и раз­го­ва­ри­вать даль­ше не о чем. Нуж­но боять­ся Бога. Аминь.

Этот страх не чужд и Анге­лам. Он, по сло­ву псал­ма, чист и пре­бы­ва­ет вовек. О нем нуж­но молить­ся: «Да воз­ве­се­лит­ся серд­це мое боять­ся име­ни Твоего».

При­ме­ром пра­виль­ной бого­бо­яз­нен­но­сти и пло­дов ее ‒ укло­не­ния от зла ‒ был Иосиф Пре­крас­ный. Иоанн Зла­то­уст в одной из про­по­ве­дей гово­рил, что вели­ка вера и вели­ко муже­ство трех отро­ков перед пыла­ю­щей печью в Вави­лоне, но вера Иоси­фа и его цело­муд­рие перед лицом соблаз­нов в доме Поти­фа­ра сто­ят боль­ше. Там ‒ разо­жжен­ная печь и смерть, кажу­ща­я­ся неми­ну­е­мой, здесь ‒ печь похо­ти, обжи­га­ю­щая еже­днев­но. Ведь жена Поти­фа­ра еже­днев­но гово­ри­ла Иоси­фу, а он не слу­шал­ся ее, что­бы спать с нею и быть с нею (Быт. 39:10). Он ‒ раб, то есть чело­век, лишен­ный сво­бо­ды, а она ‒ его гос­по­жа. Он ‒ в том воз­расте, когда и без допол­ни­тель­ных иску­ше­ний юно­ша пла­ме­не­ет раз­лич­ны­ми меч­та­ми и жела­ни­я­ми. Но все же Иосиф гово­рит: Как же сде­лаю я сие вели­кое зло и согре­шу пред Богом? (Быт. 39:9).

Луч­ший спо­соб обре­сти страх Божий, это жить вбли­зи чело­ве­ка, у кото­ро­го он есть. С этим чело­ве­ком не обя­за­тель­но молить­ся вме­сте. Доста­точ­но ловить рыбу или зава­ри­вать чай. Тай­ным спо­со­бом страх Божий сооб­щит­ся от души к душе. Но в том-то и про­бле­ма, что носи­те­лей бла­го­дат­но­го опы­та до чрез­вы­чай­но­сти мало. Оста­ет­ся спа­сать­ся как бы из огня (1 Кор. 3:15), моби­ли­зуя все силы на борь­бу с ленью, уны­ни­ем, на сопро­тив­ле­ние соблаз­нам. Обод­ря­ет, что Хри­стос нико­му, кро­ме диа­во­ла, не гово­рит: Отой­ди от Меня. Напро­тив, гово­рит: При­ди­те ко Мне, и еще: При­хо­дя­ще­го ко Мне не изго­ню вон (Ин. 6:37).

Не толь­ко Вет­хий Завет, но и Новый, в слу­чае про­чте­ния под углом зре­ния борь­бы с плот­ски­ми гре­ха­ми, дает нам понять, что блуд ‒ не про­сто свой­ство нашей испор­чен­ной при­ро­ды, но ору­жие в руках вра­га, направ­лен­ное про­тив нас самих. И нуж­но рас­пять плоть со стра­стя­ми и похо­тя­ми (Тал. 5:24), что­бы вра­га обезоружить.

Нуж­но вчи­ты­вать­ся в Писа­ние и всмат­ри­вать­ся в образ рас­пя­то­го за нас Иису­са. Посколь­ку Он постра­дал за нас пло­тию, то и вы воору­жи­тесь тою же мыс­лью; ибо стра­да­ю­щий пло­тию пере­ста­ет гре­шить (1 Пет.4:1).

Мыс­лью надо воору­жить­ся ‒ это, пожа­луй, самый важ­ный вывод из сказанного.

Комментировать

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки