Библиотеке требуются волонтёры

Смерти нет!

А. Н.

Оглав­ле­ние:



Пред­ла­га­е­мый любез­ному чита­телю апо­ло­ге­ти­че­ский труд о бес­смер­тии души и загроб­ной жизни1 впер­вые был напе­ча­тан в «Сер­ги­ев­ских Лист­ках» в 1930–31 гг. как скром­ный труд быв­шего сту­дента Бого­слов­ского Инсти­тута в Париже и печа­тался, согласно суще­ство­вав­шему тогда обычаю, в «Сер­ги­ев­ских Лист­ках», без  обо­зна­че­ния имени автора. Уже в то время статья имела успех, и раз­да­ва­лись голоса в пользу выпуска ее отдель­ным изда­нием, что было совер­шенно невоз­можно из-за недо­статка средств в Брат­стве2.

Спустя несколько лет Бер­лин­ское изда­тель­ство «За Цер­ковь» выпу­стило тот же очерк отдель­ной книж­кой, также без обо­зна­че­ния имени автора. Это второе изда­ние разо­шлось очень быстро, но далеко не все желав­шие иметь эту книжку были удо­вле­тво­рены.

В 1939 году Сер­ги­ев­ское Брат­ство выпу­стило, с согла­сия автора, эту полез­ную книжку  тре­тьим изда­нием, с ини­ци­а­лами автора «А.Н.», но и это, немного допол­нен­ное, изда­ние вскоре было исчер­пано.

В 1946 году изда­тель­ство «Мило­серд­ный Сама­ря­нин» в Мюн­хене пере­пе­ча­тало 2‑е изда­ние, вклю­чая обложку, и таким обра­зом эта книга вышла чет­вер­тым изда­нием, тоже без  обо­зна­че­ния имени автора.

Нако­нец, наше Изда­тель­ство, с раз­ре­ше­ния автора, пре­сле­ду­ю­щего не свои личные цели, а попе­че­ние о чело­ве­че­ских душах, издало книжку с бла­го­тво­ри­тель­ной целью боль­шим попу­ляр­ным тира­жом для «Ди-Пи»3, людей, при­быв­ших к нам из-за «желез­ного зана­веса».

Сна­чала мы поме­стили труд «Смерти нет!» в двух жур­на­лах общим тира­жом около четы­рех тысяч экзем­пля­ров, а затем выпу­стили на сред­ства Изда­тель­ства «Жизнь с Богом» отдель­ной книж­кой круп­ным тира­жом для раз­дачи среди «Ди-Пи» и нуж­да­ю­щимся.

Выпус­кая теперь вось­мым изда­нием книгу «Смерти нет», допол­нен­ную После­сло­вием, изда­тель­ство «Хри­сти­ан­ская Жизнь» наде­ется, что эта книга воз­бу­дит преж­ний инте­рес среди людей, доро­жа­щих вопро­сами духов­ной жизни, а осо­бенно среди тех, кто серьезно начи­нает вгля­ды­ваться в неиз­менно при­бли­жа­ю­щу­юся роко­вую черту, за кото­рой откры­ва­ется «неиз­вест­ная даль». Эта даль не столь, однако, неиз­вестна, если отбро­сить всякую фило­со­фию «муд­ре­цов мира сего, мыс­ля­щих по пре­да­нию чело­ве­че­скому, по сти­хиям мира, а не по Христу» (Кол. 11:8), и не столь страшна, если мы живем или пыта­емся жить в лоне Пра­во­слав­ной Церкви.

Те же, кто поте­рял своих близ­ких, могут найти в этой книге силь­ные слова уте­ше­ния в их скорби, слова, осно­ван­ные не на пустых чело­ве­че­ских догад­ках, а на непре­лож­ных сви­де­тель­ствах Самого Спа­си­теля нашего и Его Св. Церкви, в лице Ее вели­ких свя­ти­те­лей и святых, а также и на под­линно пра­во­слав­ной бого­слов­ской науке.

Мы наде­емся, что все, кто может, а осо­бенно архи­пас­тыри и пас­тыри Хри­сто­вой Пра­во­слав­ной Церкви, окажут содей­ствие воз­можно широ­кому рас­про­стра­не­нию этого полез­ного труда.

В этом же 1956 году будет издана новая книга того же автора, став­шего из скром­ного сту­дента-бого­слова выда­ю­щимся архи­пас­ты­рем, управ­ля­ю­щим обшир­ной епар­хией. Книга эта назы­ва­ется «Источ­ник бес­смер­тия»4.


Смерти нет

Жизнь земная — отра­же­нье,
Полу­звук и полу­свет;
Смерть есть к жизни при­бли­же­нье,
К жизни той, где смерти нет!
Рат­гауз

I. Обли­че­ние неве­рия в загроб­ную жизнь^

Как часто в наше время раз­да­ются голоса, что жизни за гробом нет, что мир поту­сто­рон­ний — выдумка, что для чело­века все кон­ча­ется смер­тью. Кто гово­рит это? Да, к сожа­ле­нию, многие из так назы­ва­е­мых «людей обра­зо­ван­ных», кото­рые созна­тельно или бес­со­зна­тельно содей­ствуют про­па­ганде воин­ству­ю­щих без­бож­ни­ков — анти­хри­стов, кото­рые, отверг­нув­шись от Христа — Началь­ника жизни и смерти, тем самым стали на сто­рону диа­вола — началь­ника смерти духов­ной.

На чем же осно­вано у них такое мнение? Грустно и стыдно отве­чать, а надо: на отсут­ствии опыта, на кото­ром только и осно­вы­вает свои знания рас­су­док, и на недо­ста­точ­но­сти рели­ги­оз­ного обра­зо­ва­ния, даже на полном рели­ги­оз­ном неве­же­стве: ни знаний нет у таких людей, ни духов­ного опыта, никто из них не потру­дился даже позна­ко­миться (не гово­рим уже — изу­чить) и вду­маться в тво­ре­ния и жизнь вели­ких наших подвиж­ни­ков, а сердце их — гордо отри­ца­ю­щих все, что не под­да­ется рас­судку, — глухо и слепо к кра­соте и вели­чию Божьего мира, чтобы созер­ца­ние этой кра­соты — их, как св. вели­ко­му­че­ницу Вар­вару, — при­вело к позна­нию Творца все­лен­ной. Они, люди эти, верят лишь тому, что при­знает их разум, что познают наши лишь жалкие пять чувств; люди эти не хотят знать о жизни  духа, лучшей и высшей части чело­ве­че­ской при­роды. Книг, отри­ца­ю­щих их жалкие, одно­бо­кие поня­тия, они читать не желают, гово­рят с чужого голоса, зло­сло­вят то, чего сами не изу­чали. Ведь, чтобы при­го­то­вить какое-либо куша­нье или сшить сапоги, и то надо пред­ва­ри­тельно поучиться, а легко рас­суж­дать о вере берется всякий, кому только пришла охота пофи­ло­соф­ство­вать, и даже не зада­ется вопро­сом — честно ли так авто­ри­тетно рас­суж­дать о том и отри­цать то (мы уже не гово­рим о диа­воль­ских насмеш­ках), о чем ты и поня­тия не имеешь? Осо­бенно любят неве­ру­ю­щие свои рас­суж­де­ния под­креп­лять тем бес­стыд­ным и совер­шенно ложным утвер­жде­нием, будто все насто­я­щие ученые не веруют в Бога. На эту удочку они пой­мали и ловят до сего вре­мени многих про­сте­цов. А между тем, какая это неправда. Мы потом в беседе этой сло­вами самих ученых дока­жем, как ложно обви­не­ние это, воз­во­ди­мое на них ате­и­стами.

Можно всю жизнь про­жить без Христа и без хри­сти­ан­ского учения, можно не верить в хри­сти­ан­ское учение, можно без Христа сде­лать свою жизнь легкой и при­ят­ной; но нельзя без Него пройти мрач­ную долину смерти и еще менее — чрез Страш­ный Суд. Неве­рие ста­ра­ется скрыть это и от себя, и от других, выстав­ляя свои, якобы, убеж­де­ния, что «там», на «том свете», не может быть ничего страш­ного, вроде «ада» и «веч­ного муче­ния»… Но, если можно скрыть от людей свой страх и свое опа­се­ние пред вра­тами смерти и буду­щей жизни, то это еще не значит уни­что­жить, а тем более дока­зать, что ни ада, ни вечных муче­ний не суще­ствует. У более откро­вен­ных и чест­ных из неве­ру­ю­щих  бывают такие часы и минуты, когда они сво­бодно рас­кры­вают перед людьми борьбу и скорбь своего сердца… Из сердца и сове­сти многих тысяч неве­ров нередко выры­ва­ется вос­кли­ца­ние: «а что, если то правда, что гово­рит Еван­ге­лие?», и это бояз­ли­вое вос­кли­ца­ние мы слышим в их шумном весели и в их насмеш­ках и глум­ле­ниях над рели­гией, и в их убеж­ден­ных речах неве­рия. На все это можно ска­зать только одно: да, Еван­ге­лие гово­рит правду, в нем заклю­ча­ется Боже­ствен­ная истина, о кото­рой гово­рит Иисус Хри­стос: «Мое учение не Мое, но послав­шего Меня. Кто хочет тво­рить волю Его, тот узнает о сем учении — от Бога ли оно».

Нужно заме­тить вообще, что в пред­ме­тах веры без­опас­нее меньше участ­во­вать и больше верить: сми­рен­ное при­зна­ние своего неве­же­ства иногда лучше знания. Пыт­ли­вость чело­ве­че­ского ума с его гор­дыми при­тя­за­ни­ями на «раз­об­ла­че­ние» тайн веры, соб­ственно, страшна не для небес­ной истины, ибо она лучше вся­кого муд­ро­ва­ния, а для тех, кото­рые зло­упо­треб­ляют разу­мом. Вос­ста­вать против небес­ного учения сомне­ни­ями и пре­ко­сло­ви­ями — значит метать стрелы в небо: небо не стра­шится от них ран и пора­же­ний и не имеет нужды отра­жать их: они опасны для тех только, кото­рые пус­кают их над своими голо­вами…

Заметьте — неве­ру­ю­щие всегда желают уме­реть вне­запно, вернее, избе­жать смерти через смерть бес­со­зна­тель­ную. Такое жела­ние — или ощу­ще­ние ужаса, или ощу­ще­ние тупого отча­я­ния, скры­того под маской рав­но­ду­шия. Во всяком случае, такая смерть есть резуль­тат жизни бес­смыс­лен­ной. Насколько легка, спо­койна, радостна смерть истинно веру­ю­щих хри­стиан (вчи­тай­тесь и вду­май­тесь, как уми­рали наши пра­вед­ники!), настолько она страшна и мучи­тельна для неве­ру­ю­щих или для людей, взяв­ших свою веру не из Боже­ствен­ного Откро­ве­ния.

Лев Тол­стой, напри­мер, создал свою особую веру, и ему при­шлось на 82‑м году жизни пред­стать самому со своей верой пред лицом смерти, и умер он… жестоко и тра­гично. Это потому, что рели­гия, кото­рую он создал, была непроч­ная, при­зрач­ная рели­гия. Она была лишь вре­мен­ной формой его успо­ко­е­ния. Он и перед смер­тью все еще искал Бога, не будучи дово­лен в глу­бине души своей рели­гией. Несо­мненно, что в послед­ние годы он упорно думал о смерти, но… почвы под собой перед этой надви­га­ю­щейся на него смер­тью он не чув­ство­вал. Непроч­ность его рели­ги­оз­ного миро­воз­зре­ния была харак­тер­ней­шим свой­ством его раци­о­на­ли­сти­че­ской фило­со­фии. Так, напри­мер, за два дня до ухода своего из Ясной Поляны, т.е. 26 октября 1910 г., в письме своем Черт­кову, выска­зы­вая свои воз­зре­ния на насто­я­щую и буду­щую жизнь, при­бав­ляет: «иногда это мне кажется верным, а иногда кажется чепу­хой».

Тол­стой 30 лет тру­дился над созда­нием своего рели­ги­оз­ного миро­со­зер­ца­ния, изучал Кон­фу­ция, Сократа, Зоро­астра, Марка Авре­лия и… совсем не знал нашей свя­то­оте­че­ской лите­ра­туры — целого ряда вели­ких мыс­ли­те­лей, не имел поня­тия, что была за книга «Доб­ро­то­лю­бие», что за фило­софы были св. Исаак Сирин, св. Ефрем Сирин, св. Авва Доро­фей и другие, создав­шие наших рус­ских святых.

Гор­дость мешала Тол­стому открыто при­знать свои заблуж­де­ния, так ска­зать, пока­яться все­на­родно, но в тай­ни­ках своей души он сам не был уверен в том, что писал о Христе и рели­гии, только муже­ства не хва­тило сознаться в этом пред лицом всего мира. Учение свое, в кото­ром Тол­стой назы­вает веру в Св. Таин­ства «лже­уче­нием», он решил обна­ро­до­вать в 1897 году, с целью дать «полез­ное людям», а между тем, в 1904 г., после этого изда­ния, когда умирал его брат Сергий и в пред­смерт­ные минуты решил при­об­щиться, то Тол­стой, неожи­данно для всех, выра­зил самое горя­чее сочув­ствие этому реше­нию и сам хло­по­тал о при­ве­де­нии этого реше­ния в испол­не­ние.

Перед смер­тью он бежит не к тол­стов­цам, а к своей сестре — мона­хине, имея целью «близ нее пожить», и не едет туда прямо, а заез­жает в Оптину Пустынь. Зачем? — с целью пови­даться с оптин­скими стар­цами. Но тут, в Опти­ной, про­ис­хо­дит нечто жесто­кое для Тол­стого: его к старцу не пус­кает про­ти­вя­ща­яся этому порыву более могу­ще­ствен­ная сила, кото­рую «своими чело­ве­че­скими силами» он не мог побе­дить всю свою жизнь. Сила эта — соб­ствен­ная гор­дость Тол­стого. Тол­стой идет к скиту, под­хо­дит к наруж­ным дверям кельи старца, стоит перед дверьми, но не входит, пово­ра­чи­вает назад…

Темна и мучи­тельна была смерть Тол­стого. Он был духовно одинок, несмотря на то, что тол­стовцы окру­жили его попе­че­ни­ями, и когда уж очень при­ста­вали с этими попе­че­ни­ями и спра­ши­вали, чего ему хочется, он отве­чал: «мне хочется, чтобы никто мне не надо­едал»…

По словам сестры Льва Нико­ла­е­вича — «от него слы­шали в послед­ние дни слова: «что мне делать. Боже мой, что мне делать? Руки его были сло­жены, как на молитву»…

Смерть Тол­стого была дли­тель­ная, при полном созна­нии, — смерть фило­софа, не обрет­шего успо­ко­е­ния в своей фило­со­фии, и при том, что всего мучи­тель­нее, — фило­софа, нахо­див­ше­гося под над­зо­ром своих уче­ни­ков, слепых в своем раб­ском покло­не­нии его заблуж­де­ниям.

Рели­гия Тол­стого, постав­лен­ная перед лицом смерти, не дала ему успо­ко­е­ния; послед­ние дни Тол­стого были днями мяту­ще­гося чело­века, «не зна­ю­щего, что ему делать».

Теперь послу­шаем о другом «вла­сти­теле дум» — Гейне. Он изве­стен как неве­ру­ю­щий и насмеш­ник, для кото­рого не было ничего свя­того: яд, кото­рый он вли­вает в сердца незре­лых юношей, был бы менее вре­до­но­сен, если бы чита­тели Гейне знали о про­ис­шед­шей пере­мене в убеж­де­ниях поэта в послед­ние годы его жизни. Гейне зара­жал и зара­жает чита­те­лей не только рели­ги­оз­ным воль­но­мыш­ле­нием, но и цини­че­скими остро­тами о поло­вых отно­ше­ниях.

Между тем в пара­графе 7‑м своего заве­ща­ния он пишет: «Четыре года уже прошло, как я отбро­сил всякую фило­соф­скую гор­дость и вновь пришел к рели­ги­оз­ным идеям. Я умираю с верою в веч­ного Бога, Творца мира, и при­зы­ваю Его мило­сер­дие на свою вечную душу. Я скорблю, что непо­чти­тельно отзы­вался о святых пред­ме­тах, но я к этому увле­чен был не столько внут­рен­ним рас­по­ло­же­нием, сколько духом вре­мени. За то, что я почти бес­со­зна­тельно оскорб­лял добрые нравы и цело­муд­рие, Боже, прошу Тебя про­стить меня». Об этом пара­графе заве­ща­ния умал­чи­вают загра­нич­ные и рус­ские изда­тели сочи­не­ний Гейне. Им, ради корыст­ных и пар­тий­ных целей, надо сохра­нить за Гейне репу­та­цию невера и циника, ибо это не пере­но­сит его в лагерь «кон­сер­ва­то­ров» и уве­ли­чи­вает спрос на его сочи­не­ния.

Но воз­вра­тимся к нашей нечут­ко­сти, к нашему индиф­фе­рен­тизму. У нас, хотя бы в толще Зару­беж­ной России, царит без­гра­нич­ное неве­же­ство в обла­сти бого­слов­ско-рели­ги­оз­ного знания; даже есть много интел­ли­ген­тов, кото­рые наивно хва­лятся этим круп­ным про­бе­лом своего обра­зо­ва­ния. Люди, легко отно­ся­щи­еся к вере, нико­гда не читали наших пер­во­ис­точ­ни­ков; немало людей, кото­рые нико­гда даже не читали Св. Еван­ге­лия; не будем даже гово­рить о том, что они нико­гда не про­бо­вали жить жизнью духа, т. е. путем опыта познать наше хри­сти­ан­ское учение.

Неверы упорны в своем отри­ца­нии, но ведь нельзя не видеть, что рели­ги­оз­ная истина по самой своей при­роде допус­кает не рас­су­доч­ный, а только опыт­ный путь ее усво­е­ния, — и все-таки не делают ника­кой чест­ной попытки идти к своей цели по пути опыта. Неве­ру­ю­щие всегда при­знают зна­нием только то знание, кото­рое опи­ра­ется на опыт, на факты, и если бы кто сказал им, что совсем не верит в выводы химии или физики, то, несо­мненно, они такому отве­тили бы, что в химии или физике, конечно, ничего не изме­нится от их неве­рия, вызван­ного незна­нием, что скеп­тик нико­гда не изучал опыт­ным путем химии и физики.

Физи­че­ский мир позна­ется физи­че­скими опы­тами, а духов­ный мир — опы­тами духов­ными, а потому, кто поз­во­ляет себе судить о хри­сти­ан­стве от имени разума, без личных опытов в обла­сти хри­сти­ан­ской, тот идет не путем разума, сколько бы он ни ссы­лался на разум, а дей­ствует, мягко выра­жа­ясь, как глупый.

Пора понять, что и в рели­ги­оз­ном знании, как и везде, разум должен обра­титься к обыч­ному для него опыт­ному пути знания, вне кото­рого он теряет свою пра­во­спо­соб­ность и осуж­ден на совер­шен­ное бес­си­лие. Необ­хо­димо обра­титься к изу­че­нию бого­слов­ской лите­ра­туры для озна­ком­ле­ния с уче­нием хри­сти­ан­ства не из вторых и тре­тьих рук, без посред­ства Ренана и Тол­стого, и не отно­ситься с пре­зри­тель­ным неве­же­ством к книгам людей, многие годы своей жизни про­вед­ших в слу­же­нии Богу, очищая и про­свет­ляя свой дух, и нахо­див­ших в этом радость и смысл, и цель своей бога­той духов­ным опытом жизни.

В нашей интел­ли­ген­ции, неве­же­ствен­ной в бого­сло­вии, отсут­ствует, кроме того, чув­ство греха настолько, что слово «грех» звучит для интел­ли­гент­ского уха почти так же далеко и чуждо, как «сми­ре­ние». Вся сила греха, его вли­я­ние на всю чело­ве­че­скую жизнь, — все это оста­ется вне поля созна­ния интел­ли­ген­ции, нахо­дя­щейся как бы в рели­ги­оз­ном дет­стве. Пока­ян­ное настро­е­ние духа должно неиз­менно сопут­ство­вать чело­веку во всех ста­диях его духов­ного раз­ви­тия, и если нет его, то чело­век стоит на ложном и опас­ном пути и далек от спа­се­ния.

Убе­диться в Боже­ствен­ном про­ис­хож­де­нии Свя­щен­ного Писа­ния можно одним сред­ством: надо слу­шаться этого учения, жить по его пра­ви­лам, отве­дать и вку­сить этого учения на опыте, тогда убе­дишься, что оно не про­стое, а Боже­ствен­ное; тогда узна­ешь, как совер­шен закон Гос­по­день и какая отрада в нем для души. Скажет, быть может, кто: «я тогда стану жить по учению Св. Писа­ния, когда вполне уве­рюсь, что оно, точно, Боже­ствен­ное»; — но воз­можно ли так уве­риться? Если бы вам пред­ло­жили извест­ную пищу и ска­зали, что эта пища самая вкус­ная и здо­ро­вая, то, не отве­дав ее, узнали бы вы, что она дей­стви­тельно вкусна и здо­рова? Вспо­ми­на­ются слова одного старца, к кото­рому одна­жды пришел некто и заявил: «Бога нет!» Старец тихо и сми­ренно отве­тил: «А куда же Он девался? До тебя все был, а теперь уже Его нет!»… В про­стоте слов старца заклю­чен такой глу­бо­кий, ясный ответ, что трудно при­ду­мать еще другое что-либо, столь ясное и осно­ва­тель­ное. Надо пом­нить: без меня — спасти меня нельзя! Надо, чтобы ты сам поже­лал заняться очи­ще­нием твоего сердца, и тогда начнет в тебе гос­под­ство­вать дух, а не тело. Чтобы дать гос­под­ство духу, надо побо­роть то, что ослаб­ляет дух.

Путь Бого­по­зна­ния — во внут­рен­нем, духов­ном опыте. И люди, отдав­шие всю жизнь свою на точное испол­не­ние завета Хри­стова, — здесь еще, на земле, вку­шали радость небо­жи­те­лей, неви­ди­мый мир для них был реален, близок так же, как земной, они под­ни­ма­лись на такие вер­шины духа, что им пови­но­ва­лись силы при­роды.

II. Голос ученых о Боге, душе и бес­смер­тии^

Ведь среди авто­ров бого­слов­ских тво­ре­ний были не только про­стецы-пустын­ники, а и люди глу­боко обра­зо­ван­ные, даже фило­софы, обла­дав­шие све­де­ни­ями по всем отрас­лям знания и обла­дав­шие ими в такой пол­ноте, кото­рая нам, тепе­реш­ним интел­ли­ген­там, и не сни­лась. Для при­мера укажем хоть на одного из них — св. Васи­лия Вели­кого. Он изучал науки в зна­ме­ни­той Афин­ской школе, при­вле­кав­шей к себе в то время цвет ума и таланта. Изучил он ора­тор­ское искус­ство, аст­ро­но­мию, фило­со­фию, физику, меди­цину, есте­ствен­ные науки. Был красой и гор­до­стью своих про­фес­со­ров. Но все свет­ские знания не могли насы­тить его ума, искав­шего нечто высшее, — небес­ного оза­ре­ния, и по окон­ча­нии курса он отпра­вился в те страны, где жили хри­сти­ан­ские подвиж­ники, и где бы он мог вполне озна­ко­миться с истинно хри­сти­ан­ской наукой. Был в Египте, Кар­фа­гене, Сирии и Пале­стине. Там он нашел и духов­ное руко­вод­ство, и боль­шое собра­ние бого­слов­ских тво­ре­ний, при­лежно и долго изучал их…

Воз­вра­тясь в Афины, он захо­тел уви­деть своего люби­мого про­фес­сора, кото­рый был языч­ни­ком, чтобы обра­тить его в хри­сти­ан­ство (что ему потом и уда­лось) и тем запла­тить ему за все доброе, полу­чен­ное от него. Долго искал его и, нако­нец, нашел у город­ской стены, где по обычаю того вре­мени про­фес­сор рас­суж­дал с дру­гими фило­со­фами о каком-то важном пред­мете, и никак не могли решить некий замыс­ло­ва­тый вопрос. Набро­сив плащ на лицо, св. Васи­лий при­слу­ши­ва­ется к спору; потом, оста­ва­ясь неузнан­ным, всту­пает в раз­го­вор, бле­стяще решает затруд­няв­ший всех вопрос и, с своей сто­роны, задает вопрос своему учи­телю. Все недо­уме­вают, кто бы мог так отве­чать, так воз­ра­жать зна­ме­ни­тому фило­софу, а учи­тель гово­рит: «Это или какой либо бог, или Васи­лий!», т. е. он хотел ска­зать, что св. Васи­лий имел разум, пре­вос­хо­див­ший обыч­ную чело­ве­че­скую мерку ума и в этом отно­ше­нии при­бли­жался к богам. И сочи­не­ния таких-то людей нахо­дятся в пре­зре­нии!..

Неве­ру­ю­щие гордо заяв­ляют, что разум не при­знает сверх­чув­ствен­ного мира, поту­сто­рон­ней жизни, но они забыли, что муд­рей­ший из смерт­ных — Сократ — созна­вал, что все, что чело­век знает и что может знать, — ничто в срав­не­нии с тем, чего он не знает и не пони­мает. И это при­зна­ние Сократа в немощи чело­ве­че­ского ума имеет всю силу убеж­де­ния, потому что мудрец при­об­рел это созна­ние опытом целой жизни, посвя­щен­ной иска­нию истины. До него фило­со­фия зани­ма­лась почти исклю­чи­тельно созер­ца­нием внеш­ней при­роды, не обра­щая вни­ма­ния на мир нрав­ствен­ный. Сократ откры­вает этот мир, остав­ляет внеш­нюю при­роду, в осно­ва­ние всей муд­ро­сти пола­гает само­со­зна­ние и в глу­бине чело­ве­че­ской души нахо­дит сви­де­тель­ство о Боге. Он веро­вал в Бога Еди­ного, Неви­ди­мого, Творца и Про­мыс­ли­теля мира. Бог, по учению Сократа, есть Устро­и­тель и Винов­ник всего. Он один мудр, и пред Его пре­муд­ро­стью чело­ве­че­ская муд­рость мало­ценна и даже ничтожна. Языч­нику, вос­пи­тан­ному в своей чув­ствен­ной рели­гии, трудно было воз­вы­ситься до идеи о Боге Неви­ди­мом.

«Да, ты не видишь своей души, — гово­рил Сократ, — кото­рая, однако, гос­под­ствует над твоим телом, сле­до­ва­тельно, можешь ска­зать, что в тебе нет и ума, что все ты дела­ешь слу­чайно. Ясно, что душа цар­ствует в нашем теле, но она неви­дима. Знай, что невоз­можно видеть лицо Бога, довольно с тебя видеть дела Его, чтобы покло­няться им и чтить их. Тот, Кто устроил и объ­ем­лет весь мир, в Ком вся кра­сота и благо, созер­ца­ется в Своих вели­ких делах, но неви­дим в Своем домо­стро­и­тель­стве. Поду­май, что и солнце, кото­рое кажется для всех види­мым, не поз­во­ляет, однако же, при­стально смот­реть на себя, и если бы кто с наг­ло­стью устре­мил на него глаза — поте­рял бы зрение».

Такое Боже­ство, воз­ра­жали Сократу, так высоко и вели­че­ственно, что не имеет ника­кой нужды в чело­ве­че­ском покло­не­нии.

«Так что же? — отве­чал мудрец. — Чем выше То суще­ство, Кото­рое удо­ста­и­вает тебя при­но­сить Ему покло­не­ние, тем усерд­нее ты Его должен чтить. Бог, хотя и неви­дим, — про­дол­жал он, — печется о людях, видит все в мире и все объ­ем­лет Своим про­мыш­ле­нием». Послед­нюю мысль Сократ рас­кры­вал с осо­бен­ной силой и любо­вью: «Ты согла­сен, — гово­рил он, — что твой ум, живя в твоем теле, управ­ляет им, как хочет: должен согла­ситься и на то, что Ум, живу­щий во всем, — все устро­яет так, как Ему угодно. И твое око может про­сти­раться на много стадий: а око Божие будто не может обнять все одним взором? И твоя душа может обте­кать мыслью и здеш­ние места, и страны Еги­пет­ские, и Сици­лий­ские — неужели же Божья мысль не в силах обни­мать все суще­ству­ю­щее?»

Высо­кое мнение имеет Сократ о чело­ве­че­ской душе, воз­вы­шает ее над всем види­мым и вре­мен­ным и, вместо без­от­рад­ного и без­жиз­нен­ного бытия в цар­стве теней, воз­ве­щает жизнь бес­смерт­ную и лучше насто­я­щей, в союзе с Боже­ством благим, не тако­вым, каковы боги, при­зна­ва­е­мые язы­че­ской рели­гией. «Чело­ве­че­ская душа, — гово­рит он, — более, чем все другое чело­ве­че­ское, при­частна Боже­ству. Она видимо управ­ляет телом, хотя сама неви­дима. Посему чело­век мыс­ля­щий не должен пре­зи­рать неви­ди­мое, но, изучая его силу из дей­ствий, чтить в душе Боже­ствен­ное».

Само­по­зна­ние открыло Сократу, что душа по при­роде есть суще­ство, при­част­ное Боже­ствен­ному есте­ству. Пред­смерт­ные речи Сократа про­ник­нуты верой в бес­смер­тие и во все­бла­гое Боже­ство, хотя фило­соф по при­вычке или по иной при­чине и гово­рит об этом Боже­стве языком мно­го­бож­ника: «Если бы я не думал, что пойду к иным богам, мудрым и благим, и к отшед­шим людям, кото­рые лучше здеш­них, — то, конечно, я был бы не прав, рав­но­душно смотря на смерть. Но теперь знайте, что я наде­юсь уви­деться с доб­рыми людьми, хотя этого и не могу дока­зать реши­тельно; но что я пред­стану пред могу­ще­ствен­ными богами, все­б­ла­гими, — будьте уве­рены; это я могу дока­зать реши­тель­нее, нежели что другое, посему я не скорблю, но уверен, что умер­шие суще­ствуют и что добрым там гораздо лучше, чем злым».

Про­чи­тан­ным легко опро­вер­га­ется ходя­чее мнение многих, что будто ученые и обра­зо­ван­ные люди не верят в Бога и бес­смер­тие души. Следя посте­пенно от древ­них веков до наших дней, — спра­вед­ливы ли слова воин­ству­ю­щего ате­изма, что обра­зо­ва­ние и ум отвер­гают веру в Бога и поту­сто­рон­ний мир? При­ве­дем сна­чала мнение дру­гого языч­ника — фило­софа Пла­тона; языч­ника, гово­рим, и, быть может, неве­ру­ю­щие или мало­ве­ру­ю­щие хри­сти­ане — усты­дятся!

Слово Пла­тона оста­ется послед­ним и заклю­чи­тель­ным словом древ­ней фило­со­фии и древ­него мира о буду­щей жизни чело­века. «Душа чело­века бес­смертна, — гово­рит Платон, — все ее надежды и стрем­ле­ния пере­не­сены в другой мир. Истин­ный мудрец желает смерти, как начала истин­ной жизни. Поту­сто­рон­нее — пред­мет его созер­ца­ния, всех его помыс­лов. В том только мире откры­ва­ется истин­ная сущ­ность вещей. Здеш­ний мир сам по себе не имеет ника­кой цены, но имеет зна­че­ние только по отно­ше­нию к дру­гому, как его отоб­раз, подо­бие». В этом заклю­ча­ется вели­чие Пла­то­нова учения, воз­вы­ша­ю­щего и устрем­ля­ю­щего душу к свой­ствен­ной ей сво­боде, к гос­под­ству над всеми чув­ствен­ными огра­ни­че­ни­ями.

Из туман­ной дали веков звучат нам эти голоса… Но возь­мем другие книги, другое время: при­слу­ша­емся к голосу чело­века, более близ­кого к нам по вре­мени; чело­век этот — вели­кий Гёте. Вот его слова: «При мысли о смерти я совер­шенно спо­коен, потому что твердо убеж­ден, что наш дух есть суще­ство, при­рода кото­рого оста­ется нераз­ру­ши­мой и непре­рывно, вечно будет дей­ство­вать; он подо­бен солнцу, кото­рое захо­дит только для нашего зем­ного сна, а на самом деле нико­гда не захо­дит».

Мате­ма­тик Коней гово­рил: «Я хри­сти­а­нин, я верую, что Иисус Хри­стос был Бог, сошед­ший на землю; верую, как Тихо де Браге, Копер­ник, Ньютон, Пас­каль, Лейб­ниц, как все вели­кие аст­ро­номы, физики и мате­ма­тики. Во всем хри­сти­ан­ском веро­уче­нии я ничего не вижу, что сби­вало бы с толку мою голову, было бы ей вредно. Напро­тив, без этого свя­того дара веры, без знания о том, на что мне наде­яться и что ожи­дает меня в буду­щем, душа моя в неуве­рен­но­сти и бес­по­кой­стве мета­лась бы от одной вещи к другой, и эта тре­вога души и неуве­рен­ность в мыслях есть то, что нередко про­из­во­дит отвра­ще­ние к жизни и может в конце концов пове­сти к само­убий­ству».

«На наших глазах, — пишет фран­цуз­ский исто­рик Тэн, — и на виду исто­рии, совер­ша­ется пре­вра­ще­ние обра­зо­ван­ных людей и целых клас­сов — в зверей там, где хри­сти­ан­ская вера забы­ва­ется. Хри­сти­ан­ство — это вели­кая пара кры­льев, необ­хо­ди­мая для того, чтобы под­нять чело­века выше его самого, выше его пре­смы­ка­ю­щейся жизни и его огра­ни­чен­ных кру­го­зо­ров. Всегда и повсюду, в тече­ние 19 веков, как скоро эти крылья сла­беют или их раз­би­вают, обще­ствен­ная нрав­ствен­ность пони­жа­ется».

«Рели­ги­оз­ное обу­че­ние, по-моему, — гово­рит Виктор Гюго, — в насто­я­щее время более необ­хо­димо, чем когда-либо. Чем больше чело­век растет, тем более он должен веро­вать. Несча­стье и, можно ска­зать, глав­ней­шее несча­стье нашего вре­мени, состав­ляет стрем­ле­ние все огра­ни­чить этой жизнью. Ставя для чело­века конеч­ным пре­де­лом и целью земную мате­ри­аль­ную жизнь, люди уве­ли­чи­вают свои бед­ствия отри­ца­нием буду­щей жизни».

Мате­ри­а­лизм гово­рит: то, что мы назы­ваем духом, душою, мыслью и т. д., — есть про­из­ве­де­ние мозга; от свой­ства мозга зави­сит и свой­ство мысли; душа есть функ­ция телес­ного орга­низма. Фохт, напри­мер, гово­рит: «Пусть пока­жут нам душу». В таком случае мы можем ска­зать подоб­ным вопро­си­те­лям: «Пусть пока­жут они нам свой ум!»

Так как под мик­ро­ско­пом нельзя рас­смот­реть ника­кого духа, то будто бы его не суще­ствует и совсем. Но разве мир мик­ро­скопа и есть весь мир? Разве не суще­ствует при­вя­зан­но­сти, вер­но­сти, сынов­ней любви, дружбы среди людей, ника­кой душев­но­сти и т. д. только потому, что анатом со своим ножом не нахо­дит в чело­ве­че­ском теле ника­кого следа этих неве­ще­ствен­ных вели­чин? Мате­ри­а­лизм исхо­дит из чув­ствен­ного вос­при­я­тия и потому все, что назы­ваем духом и т. п., — есть дея­тель­ность мате­рии. Но оба эти поло­же­ния — только лег­ко­мыс­лен­ные утвер­жде­ния.

Почему, напри­мер, в пре­клон­ном воз­расте, часто даже при смерти, когда мозг, сле­до­ва­тельно, совер­шенно смор­щен и уже начи­нает отка­зы­ваться от испол­не­ния своего назна­че­ния, — могут иметь место пора­зи­тель­ней­шие про­яв­ле­ния духа, и послед­ним словам уми­ра­ю­щего при­да­ва­лось во все вре­мена осо­бенно важное зна­че­ние? Это наглядно пока­зы­вает, что душа не есть просто функ­ция мозга. Конечно, мозг есть орган мыш­ле­ния, орудие духа. Но всякий инстру­мент тре­бует игра­ю­щего на нем, иначе он будет нем, хотя бы в его стру­нах и заклю­ча­лись все звуки. Мате­ри­а­лизм сме­ши­вает необ­хо­ди­мые усло­вия дей­стви­тель­но­сти с при­чи­ной ее.

Мате­ри­а­ли­стам можно напом­нить глу­бо­кую мысль Инно­кен­тия, архи­епи­скопа Хер­сон­ского, в пользу мнения о бес­смер­тии души: «Если бы душа была одно с телом, — гово­рит он, — то болезни тела должны были бы отзы­ваться на всех так назы­ва­е­мых душев­ных спо­соб­но­стях, а мы видим часто, что при совер­шен­ном изне­мо­же­нии тела, в край­них стра­да­ниях, сохра­ня­ется неко­то­рыми людьми совер­шенно ясное созна­ние и совер­шенно полное вла­ды­че­ство над всеми муками телес­ными».

Что думают о Боге и о бес­смер­тии души совре­мен­ные нам мыс­ли­тели и ученые? Трудно было бы в отдель­но­сти пере­ска­зать то, что они дали нам в опро­вер­же­ние ходя­чего мнения, будто наука отри­цает и Бога, и вечную жизнь: лучше рас­ска­жем о резуль­та­тах анкеты по вопросу о бес­смер­тии, с кото­рой Роб. Томсен из Чикаго обра­тился к ученым и мыс­ли­те­лям всех стран, в том числе и России, в начале насто­я­щего века. Ответы, раз­ме­рами от несколь­ких строк до боль­ших трак­та­тов, были собраны в боль­шую книгу под назва­нием: «Дока­за­тель­ства в пользу загроб­ной жизни. Собра­ние мнений неко­то­рых выда­ю­щихся ученых и мыс­ли­те­лей о буду­щей жизни».

Из 47 отве­тов подав­ля­ю­щим боль­шин­ством голо­сов (39 против 6) даны поло­жи­тель­ные ответы, притом осно­ва­тельно моти­ви­ро­ван­ные, чего совер­шенно нельзя ска­зать об отри­ца­тель­ных отве­тах двух и уклон­чи­вых четы­рех; двумя же не дано ника­кого опре­де­лен­ного ответа. Среди этих 39 ученых встре­ча­ются имена высо­кого ранга, как химик Крукс, пси­хо­лог В. Джемс, пси­хо­фи­зик Рише, биолог А. Р. Уоллес и др.

III. Бес­смер­тие пред судом веры и разума^

Разлад между верой и разу­мом наблю­да­ется лишь там, где вера слаба. Если неве­ру­ю­щие нахо­дят много непо­нят­ного в учении о Боге, то это само собой объ­яс­ня­ется тем, что само Откро­ве­ние пришло к нам не из нашей сферы знания и жизни, а из тех бес­пре­дель­ных сфер бытия, где живет и откры­вает Себя Вер­хов­ное Суще­ство. Все воз­ра­же­ния разума против Откро­ве­ния падут сами собою, потому что они боль­шею частью осно­вы­ва­ются на том, что разум не хочет поглубже вник­нуть в высшее Откро­ве­ние.

Не с умом имеет непре­рыв­ную борьбу Св. Цер­ковь, а   с «пре­воз­но­ше­нием» ума. С умом, созна­ю­щим свою силу и немощь, и широту своего разума, и гра­ницы позна­ния, — рели­гия не враж­дует.

Разум далеко не все­мо­гу­щий царь, он часто слеп и бес­по­мо­щен: какой рас­су­док может открыть в цветке запах, когда бывает насморк! Рас­су­док не может быть един­ствен­ным усло­вием рели­ги­оз­ного позна­ния; для иссле­до­ва­ния духов­ных явле­ний нужен и метод духов­ный, сер­дечно-созна­тель­ный. В  сердце кон­цен­три­ру­ется жизнь чело­ве­че­ского духа. Идея о тесной связи Бого­по­зна­ния с серд­цем выра­жа­ется в тер­ми­но­ло­гии, как: «разу­меют серд­цем», «очи сердца», «несмыс­лен­ные серд­цем» и т. д. Добрая жизнь, по сви­де­тель­ству опыта, явля­ется одним из лучших средств к позна­нию Бога и Его откро­ве­ний. «Доб­ро­де­тель делает бого­сло­вом», — гово­рит св. Иоанн Лествич­ник. Разум — сила испол­ни­тель­ная, а сила руко­во­дя­щая при­над­ле­жит сердцу. Разум может с помо­щью своих знаний раз­дро­бить скалу, сплю­щить глыбу металла, но смяг­чить сердце жесто­кое, сердце черст­вое — не в его власти. Если чело­век по своей при­роде хищная лич­ность, то обра­зо­ва­ние только изощ­ряет ему зубы и отта­чи­вает когти. Св. Еван­ге­лие 20 веков тому назад про­воз­гла­сило: «из сердца исхо­дят помыш­ле­ния злые и благие».

Боже­ствен­ный Серд­це­ве­дец Хри­стос Спа­си­тель первый указал миру, что един­ствен­ный источ­ник обще­ствен­ной, поли­ти­че­ской и всякой исто­ри­че­ской жизни — есть дух чело­века, и что чем он совер­шен­нее, тем совер­шен­нее будет и все создан­ное. Если вы хотите, чтобы изме­ни­лась окру­жа­ю­щая вас жизнь, гово­рит хри­сти­ан­ство, изме­ни­тесь сами, вос­пи­тайте ваше сердце.

Брат­ская любов­ная жизнь, цар­ство Божие на земле — воз­можны, только их надо искать не где-нибудь вокруг, не в чем-нибудь внеш­нем, а внутри себя, в своем сердце. Сердце же — не область вли­я­ния науки, а цар­ство рели­гии. При­зна­вая истин­ным лишь то, что вос­при­ни­ма­ется нашими несо­вер­шен­ными пятью чув­ствами при осве­ще­нии разума, наши отри­ца­тели-мате­ри­а­ли­сты гордо и смело отвер­гают все, что не под­да­ется их наблю­де­нию — мир сверх­чув­ствен­ный, неви­ди­мый, таин­ствен­ный, сокры­тый от вос­при­я­тия внеш­них чувств, тот мир, кото­рый выхо­дит из пре­де­лов нашего знания. А между тем истин­ная наука отнюдь не отри­цает той вели­кой и вечной истины, что чело­век состоит не из одной только види­мой физи­че­ской при­роды, или суб­стан­ции, но и из осо­бого неви­димо таин­ствен­ного, неося­за­е­мого, живо­твор­ного начала, кото­рое мы, веру­ю­щие, назы­ваем душою, создан­ною Твор­цом по образу и подо­бию Своему. Даже многие из мате­ри­а­ли­стов назы­вают эту душу «осно­вой или при­чи­ной жизни орга­низма»,  «таин­ствен­ным живо­твор­ным нача­лом», «источ­ни­ком жизни тела» и т. д.

Отсюда сле­дует, что объ­ек­том веде­ния внеш­них чувств служит види­мый окру­жа­ю­щий мир, а объ­ек­том веде­ния внут­рен­них чувств духов­ных, веры сердца — неви­ди­мый мир, насколько дано его познать чело­веку. Ибо даже про­стая логика гово­рит нам, что если для внеш­них чувств и ума чело­века есть пред­меты веде­ния и созер­ца­ния, то непре­менно должны быть пред­меты веде­ния и для духов­ных его чувств.

Как есть в чело­веке высшее духов­ное начало, то непре­менно есть сход­ное ему начало и вне его.

Наше тело почер­пает нужные мате­ри­алы для своего суще­ство­ва­ния из внеш­ней при­роды и без пищи долго суще­ство­вать не может. Откуда же почер­паем мы духов­ную пищу для воз­вы­ше­ния и усо­вер­шен­ство­ва­ния души и сердца по образу и подо­бию Бога? Разу­ме­ется, из срод­ной нам при­роды Боже­ства, для чего суще­ствуют молитва, чтение Слова Божия и Св. Таин­ства.

Заметьте, что жела­ние жить, жить всегда, кото­рое нахо­дится в сердце каж­дого чело­века, дано Созда­те­лем не без цели. Это есть как бы первое ука­за­ние на бес­смер­тие души, как бы первое побуж­де­ние гото­виться к жизни буду­щей. Жела­ние жить свя­зано с жела­нием сча­стья, кото­рого ждет всякий. Эта жажда сча­стья не уто­ля­ется здесь, сле­до­ва­тельно, должна быть жизнь буду­щая, где бы могло испол­ниться это пла­мен­ное жела­ние нашего сердца. Мы видим, что Бог, влагая в при­роду чело­века извест­ные жела­ния, дает вместе с тем и сред­ства к удо­вле­тво­ре­нию их. Мучи­мые жаждой, мы можем напиться; голод можем уто­лить пищей; уставши от труда, мы чув­ствуем нужду под­кре­пить и обно­вить свои силы покоем, и бла­го­де­тель­ный сон под­креп­ляет их и обнов­ляет. Но сча­стья мы ждем бес­пре­станно, и никто не может нам дать его. Неужели это сча­стье нигде не суще­ствует? Ужели Бог вложил в нас это жела­ние, не имея наме­ре­ния удо­вле­тво­рить его когда-нибудь? Нет, Про­мысл Божий, кото­рый достав­ляет нашему телу все блага земные, не может навсе­гда оста­вить нашу душу, алчу­щую сча­стья. И так как сча­стье не нахо­дится здесь, то оно должно суще­ство­вать за пре­де­лами нашей жизни, в жизни буду­щей, в недрах Божиих. Есть другое жела­ние, близ­кое жела­нию сча­стья, это — жела­ние усо­вер­шен­ство­ва­ния, кото­рое, по крат­ко­вре­мен­но­сти нашей жизни земной, не может быть удо­вле­тво­рено здесь. Нам кажется разум­ным думать, что Бог, даро­вав­ший нам это жела­ние, — удо­вле­тво­рит его в жизни буду­щей.

Заметьте, что спо­соб­но­сти нашего сердца и нашего разума не раз­ви­ва­ются и не усо­вер­шен­ству­ются до такой сте­пени, до какой могли бы раз­ви­ваться и усо­вер­шен­ство­ваться. Но Бог не остав­ляет Своих про­из­ве­де­ний непол­ными, неокон­чен­ными.

Сле­до­ва­тельно, надо пола­гать, что по Своей пре­муд­ро­сти Он бере­жет для нашего духа другую жизнь, где чело­век сде­ла­ется тем, кем может быть. Чело­век спо­со­бен при­об­ре­тать каждый день новые позна­ния. От дет­ства до ста­ро­сти сколько успе­хов он может сде­лать в науках! Как он может усо­вер­шен­ство­вать себя в бла­го­че­стии! Однако же он уми­рает, и его умствен­ное и нрав­ствен­ное обра­зо­ва­ние оста­ется неокон­чен­ным. Он мог бы еще более усо­вер­шен­ство­ваться и в том, и в другом; он мог еще лучше изу­чить чудные явле­ния мира Божьего; он хочет совер­шенно иско­ре­нить в своем сердце пороки и на место их наса­дить доб­ро­де­тели, словом — мог бы еще более при­бли­зиться к тому идеалу, кото­рый указан Самим Богом, но смерть оста­нав­ли­вает чело­века прежде, чем он окон­чит тот путь, кото­рый должен был бы пройти. В таком случае Бог оста­вил бы Свое дело неокон­чен­ным, скажем более, Он попу­стил бы чело­веку уме­реть навсе­гда в ту минуту, когда чело­век наи­бо­лее спо­со­бен усо­вер­шаться! Но можно ли пред­ста­вить, чтобы Мудрый Стро­и­тель, набро­сал кучу песку на мра­мор­ный фун­да­мент, вместо того чтобы окон­чить здание? Можно ли пред­ста­вить, чтобы отец, давший пре­вос­ход­ное началь­ное обра­зо­ва­ние своему сыну, запер бы его на осталь­ное время жизни в четы­рех стенах, вместо того чтобы доз­во­лить ему про­дол­жать учение и собрать плоды своего вос­пи­та­ния? Так и здесь невоз­можно, чтобы тот, кото­рый любит добро, кото­рый стре­мится к совер­шен­ству, идея кото­рого и чув­ство даны ему Богом, был оста­нов­лен на пути своего усо­вер­шен­ство­ва­ния. У кого из нас нет жела­ния узнать лучше чудес­ные законы при­роды, по кото­рым Про­мысл управ­ляет миром? У кого нет жела­ния узнать лучше Винов­ника всего суще­ству­ю­щего? Какое дитя не желает видеть отца, кото­рого он знает лишь по бла­го­де­я­ниям, полу­чен­ным от него? Разве Бог дал бы нам воз­мож­ность воз­но­ситься мыслию к Нему, если мы не должны насла­ждаться более ясным созер­ца­нием Его при­роды, Его совер­шенств, конеч­ной цели тво­ре­ния мира и т. п.?

Пре­кра­сен образ души, совер­шен­ству­ю­щейся в истине и доб­ро­де­тели! Ужели Бог уни­что­жил бы ее прежде, чем это усо­вер­шен­ство­ва­ние будет окон­чено? Совер­шен­ство, как и сча­стье, — рас­те­ние не здеш­него мира: оно при­над­ле­жит дру­гому цар­ству. Всякое рас­те­ние имеет почву, климат, ему свой­ствен­ный, но для совер­шен­ства нет здесь родины. Где же оно, если не в буду­щей жизни? Чело­век есть венец всего зем­ного тво­ре­ния, но это тво­ре­ние не окон­чено.

Мы — только камни, пред­на­зна­чен­ные войти в соору­же­ние вели­ко­леп­ного здания, мы нахо­димся в при­го­то­ви­тель­ной школе, где полу­ча­ются только начатки учения, мы про­хо­дим только дет­ский воз­раст того длин­ного века, кото­рого имя — веч­ность. Смерть только совле­чет с нас земную и грубую обо­лочку, недо­ста­точ­ную для нашего буду­щего суще­ство­ва­ния. Когда мы при­пом­ним, что люди, имев­шие самое чистое сердце, непре­станно боров­ши­еся с вра­гами духов­ными и про­сла­вив­шие себя мно­же­ством побед, как, напри­мер, св. Апо­стол Павел, не были уве­рены и после непре­рыв­ных трудов, что достигли совер­шен­ства, к кото­рому стре­ми­лись, когда поду­маем, что Гос­поду должно же быть при­ятно видеть те успехи, какие делают в бла­го­че­стии Его созда­ния, при­ятно видеть, как они все более и более при­бли­жа­ются к упо­доб­ле­нию Ему, — тогда нельзя себе пред­ста­вить, чтобы Гос­подь оста­вил их на поло­вине пути к доб­ро­де­тели, чтобы Он в награду за их заслуги даро­вал им смерть, уни­что­же­ние. Это несо­об­разно с бла­го­стью и муд­ро­стью Боже­ствен­ною.

IV. Бес­си­лие и блуж­да­ние при­род­ного разума^

Наши «муд­рецы» сразу хотят понять мир духов­ный, сверх­чув­ствен­ный, но как они дер­зают так вры­ваться в этот мир таин­ствен­ный, когда даже земное не все для нас понятно? Знаем ли мы, что такое холод, свет, эфир, элек­три­че­ство, сила тяго­те­ния? В науке на эти вопросы или X, или туман­ные шаткие све­де­ния, меня­ю­щи­еся с каждым пяти­ле­тием. Если же земное мы так мало пони­маем, как же нам понять небес­ное? Но гордых сынов века сего ничто не сму­щает, они про­по­ве­дуют, что вся все­лен­ная про­изо­шла сама собою. Мнение это не новое, оно суще­ство­вало уже в древ­но­сти. Еще Цице­рон гово­рил, что про­из­во­дить мудрое устрой­ство мира от случая — нелепо; «могу ли, — пишет он, — не удив­ляться, слыша мнение, будто какие-то тела, увле­ка­е­мые неиз­вест­ною силою и тяже­стью, стре­ми­лись куда-то и слу­чай­ным столк­но­ве­нием их — про­из­ве­ден этот бла­го­устро­ен­ный мир? Если это воз­можно, то почему же не допу­стить и того, что стоит только высы­пать на землю бес­чис­лен­ное мно­же­ство отли­тых из золота букв, и из них соста­вится чудес­ное лите­ра­тур­ное про­из­ве­де­ние. Если столк­но­ве­ние атомов могло про­из­ве­сти целый мир — то почему же это не может соста­вить храма, или дома, или города, что было бы гораздо проще и легче?»

Англий­ский фило­соф Бэкон сказал, что нужно ум свой при­спо­соб­лять к вели­чию Божиих тайн, а не тайны эти втис­ки­вать в тесные рамки ума. Поду­майте, как муха может что-либо ура­зу­меть в плане какого-либо архи­тек­тора или инже­нера?

Фран­цуз­ский мате­ма­тик Пас­каль в этом же смысле выска­зался, что высший подвиг рас­судка — при­зна­ние, что суще­ствует бес­ко­нечно много явле­ний, пре­вос­хо­дя­щих чело­ве­че­ский рас­су­док. Боже­ствен­ные вещи надо сна­чала воз­лю­бить, а потом можно будет отча­сти ура­зу­меть. Где у чело­века тот мас­штаб, та мерка, кото­рыми он мог бы про­ве­рить Божью бес­пре­дель­ность? Суще­ство Божие выше вся­кого позна­ния не только чело­ве­ком, но и анге­лов, Он есть «Свет непри­ступ­ный». Если пред сотво­рен­ным светом види­мого солнца изне­мо­гает наше око, как не изне­мо­жет око нашего ума пред Светом Веч­ного Солнца духов, пред Кото­рым и высшие из анге­лов закры­вают свои лица? Огра­ни­чен­ный ум чело­века отно­сится к Богу — пред­мету позна­ния, как горсть к морю и даже менее, чем горсть. Но можно ли гор­стью исчер­пать море? И если бы и воз­можно было это потому, что море имеет пре­делы и меру глу­бины, то все же невоз­мож­ным оста­ва­лось бы малым сосу­дом разума чело­ве­че­ского исчер­пать бездну пре­муд­ро­сти Божьей, кото­рой широта бес­пре­дельна и глу­бина без­мерна.

Кроме при­род­ной огра­ни­чен­но­сти нашего ума, есте­ствен­ному Бого­по­зна­нию пре­пят­ствует гре­хов­ное помра­че­ние его. «Удив­ля­юсь я тем нема­ло­чис­лен­ным людям, — гово­рит Симеон Новый Бого­слов, — кото­рые не тре­пе­щут бого­слов­ство­вать о Боге, будучи испол­нены грехов… Мы, не зна­ю­щие ни самих себя, ни того, что перед очами нашими, с дер­зо­стью и бес­стра­шием при­сту­паем фило­соф­ство­вать о том, что непо­сти­жимо для нас, осо­бенно будучи пусты от бла­го­дати Св. Духа, про­све­ща­ю­щего и науча­ю­щего всему»…

Будет время, когда многие тайны будут нам открыты вполне, но для этого мы должны пройти долгий и весьма ответ­ствен­ный путь пра­виль­ного духов­ного раз­ви­тия.

Ведь и детям кажется многое чудом.

Глу­бо­кая вера в один разум есть самое жалкое идо­ло­по­клон­ство! Для чего при­хо­дил Хри­стос на землю? Для спа­се­ния людей, — не правда ли? Но если для спа­се­ния, то, стало быть, самое рос­кош­ное «общее обра­зо­ва­ние», како­вым кичился древ­ний мир, не было спа­си­тель­ным.

Ко вре­мени Христа чело­ве­че­ство умело стро­ить так назы­ва­е­мые «чудеса света». Оно имело акро­поли и капи­то­лии, дивные храмы, пре­крас­ные театры, бога­тые биб­лио­теки, школы, гим­на­зии, студии, фаб­рики, мастер­ские. Ко вре­мени Христа уже давно ска­зали свое слово Сократ, Платон, Ари­сто­тель, Пифа­гор, Эпикур, Зенон; отгре­мели вели­кие ора­торы, тра­гики и поэты. Уж если гово­рить правду, тогдаш­нее «свет­ское обра­зо­ва­ние» было не ниже нашего и несрав­ненно бла­го­род­нее, несрав­ненно ближе к вели­ким ини­ци­а­то­рам поэзии, фило­со­фии и науки. Тем не менее, мир тогдаш­ний поги­бал. Потре­бо­ва­лось не свет­ское обра­зо­ва­ние, а некое свя­щен­ное откро­ве­ние, некая небес­ная тайна, кото­рую объ­явил Хри­стос миру в очень немно­гих поуче­ниях. Если выбрать из четы­рех Еван­ге­ли­стов одни лишь слова Христа, их набе­рется лишь на деся­ток стра­ниц. Как же слу­чи­лось, что тогдаш­няя тыся­че­лет­няя циви­ли­за­ция вела чело­ве­че­ство к гибели, а про­стой и крот­кий закон Христа — к спа­се­нию?

Все Еван­ге­лие, этот вели­кий факт хри­сти­ан­ства, есть опро­вер­же­ние чудо­вищ­ной мысли, будто смысл чело­ве­че­ской жизни лишь в науке и рас­судке. Вот что гово­рит зна­ме­ни­тый физик Грин: «Гос­под­ству­ю­щее в мате­ри­а­лизме учение “о веч­но­сти мате­рии и кру­го­вра­ще­нии миров” — не осно­вано ни на каком факте, ни на одной, самой отда­лен­ной ана­ло­гии, соот­вет­ству­ю­щей извест­ным фактам». Того, что можно было бы назвать миро­воз­зре­нием науч­ным, — нет и не дано наукой: у науки нет еди­ного обще­обя­за­тель­ного для всех ученых своего, так ска­зать, офи­ци­аль­ного миро­воз­зре­ния, а если, гово­рит Роберт Майер, поверх­ност­ные умы щего­ляют отри­ца­нием суще­ство­ва­ния чего-либо выс­шего, сверх­ма­те­ри­аль­ного и чув­ственно вос­при­ни­ма­е­мого мира, то такое жалкое при­тя­за­ние отдель­ных умов не может быть постав­лено в вину науке.

Полная несо­сто­я­тель­ность и лжи­вость есте­ствен­но­на­уч­ных теорий, пози­тив­ных муд­ро­ва­ний, вою­ю­щих против Бога и хри­сти­ан­ства, — дока­зы­ва­ется тем, что многие из этих теорий, как «постро­ен­ные на песке», совер­шенно раз­ру­ши­лись и пали в глазах уче­ного мира, хотя прежде счи­та­лись чуть ли не за обще­при­ня­тую непре­лож­ную истину. Одно­сто­рон­ность и несо­сто­я­тель­ность их, таким обра­зом, выска­за­лась их недол­го­вре­мен­ным суще­ство­ва­нием. Только Бого­от­кро­вен­ное учение, заклю­чен­ное в Библии, пере­жило и пере­жи­вает века, несмотря на козни мно­го­чис­лен­ных врагов. Библия напи­сана не одним авто­ром, а про­изо­шла мало-помалу в тече­ние вре­мени около 1400 лет. Она состоит из 76 отдель­ных книг; в состав­ле­нии ее участ­во­вало мно­же­ство раз­лич­ных авто­ров, людей самого раз­но­об­раз­ного обще­ствен­ного поло­же­ния, — ученых и неуче­ных, царей и рабо­чих, духов­ных и зем­ле­дель­цев, госу­дар­ствен­ных мужей и пас­ту­хов. Содер­жа­ние Библии состав­ляют: исто­рия, про­ро­че­ства, посла­ния, законы или рели­ги­озно- нрав­ствен­ное учение, — чрез­вы­чайно раз­но­об­раз­ное содер­жа­ние! Но от первой до послед­ней стра­ницы Библию про­ни­кает один и тот же дух, одни и те же основ­ные взгляды. Если бы пере­пле­сти в один том какие-нибудь другие сочи­не­ния, ну, хотя бы лучшие сочи­не­ния по меди­цине, появив­ши­еся в тече­ние 1400 лет, и потом лечить по этой книге боль­ного, то никому от такого лече­ния не поздо­ро­ви­лось бы, и мы не желали бы быть на месте боль­ных… То же самое, и еще более, должно ска­зать и о других сочи­не­ниях, напри­мер, по фило­со­фии. Откуда же про­ис­хо­дит уди­ви­тель­ное един­ство Библии и как его объ­яс­нить? Эта уди­ви­тель­ная гар­мо­ния, про­ни­ка­ю­щая все в Библии, от начала до конца, слу­жила глав­ным дока­за­тель­ством Бого­дух­но­вен­но­сти Свя­щен­ного Писа­ния еще у Бен­геля, одного из вели­ких бого­сло­вов-биб­ле­и­стов про­шлого века.

Опыт духов­ный сви­де­тель­ствует о бли­зо­сти нашему духу Духа Божия, о воз­дей­ствии Боже­ства на нашу душу, вхо­дя­щую в живое обще­ние с Ним; в этом чув­стве при­сут­ствия или бли­зо­сти Боже­ства и состоит самая сущ­ность рели­ги­оз­ного чув­ства или веры. Все хоро­шее в чело­веке и в чело­ве­че­стве, гово­рит Влад. Соло­вьев, только в соеди­не­нии с Боже­ствен­ным предо­хра­ня­ется от иска­же­ния и извра­ще­ния. Как только нару­шена Бого­че­ло­ве­че­ская связь, так сейчас же нару­ша­ется (хотя сна­чала и неза­метно) нрав­ствен­ное рав­но­ве­сие в чело­веке.

Темная сила уже во вре­мена Апо­сто­лов воз­дви­гала своих борцов против нашей веры, а теперь эти явле­ния еще рельеф­нее ска­зы­ва­ются, осо­бенно в нашей страж­ду­щей и дале­кой родине, да и в нашей эми­грант­ской среде. Много веков тому назад люби­мый ученик Христа сказал: «Не вся­кому духу верьте, но испы­ты­вайте духов — от Бога ли они, потому что много лже­про­ро­ков». Забыли мы эти слова! Многие из нас с жад­но­стью набра­сы­ва­ются на оккуль­тизм, спи­ри­тизм, тео­со­фию, не вду­мы­ва­ясь в сущ­ность этих учений, и, ослеп­лен­ные, бредут к про­па­сти, сами того не созна­вая.

Возь­мем, напри­мер, хоть тео­со­фию: она отри­цает вечные муки, отри­цает Страш­ный Суд, гово­рит, что только от самого чело­века зави­сит его даль­ней­ший про­гресс, что бла­го­дать свыше совсем не нужна (древ­нее диа­воль­ское иску­ше­ние: будьте, как боги), учит о пере­во­пло­ще­нии, о несколь­ких жизнях на земле одной чело­ве­че­ской лич­но­сти, и будто бы в этих суще­ство­ва­ниях лич­ность посте­пенно раз­ви­ва­ется в хоро­шую сто­рону, а хри­сти­а­нин должен же знать, что учение о пере­во­пло­ще­нии осуж­дено 5‑м Все­лен­ским Собо­ром и пре­дано ана­феме, ибо ска­зано в Свя­щен­ном Писа­нии: «одна­жды смерть, а потом суд».

Надо пора­жаться этому ослеп­ле­нию хри­стиан! Хоть бы раз, увле­ка­ясь тео­со­фией, задали они себе вопрос: зачем же тогда Иисус Хри­стос сходил на землю и стра­дал за нас, если так легко можно достичь нрав­ствен­ного идеала своими силами, без помощи свыше, — стоит только пожить то во вре­мена фара­о­нов, то в эпоху кре­сто­вых похо­дов, то среди крас­но­ко­жих в Аме­рике; да и почему это, пере­ходя из одного вопло­ще­ния в другое, лич­ность будет про­грес­си­ро­вать только в добре? А ну, как во зле? И ослеп­лен­ный чело­век не видит, что тео­со­фия — учение диа­воль­ское, учение гор­до­сти, что все вооб­ра­жа­е­мые циклы пере­во­пло­ще­ний и эво­лю­ций — совер­шен­ней­ший и чистый нуль пред все­мо­гу­щим дей­ствием бла­го­дати Божией. А глав­ное, глав­ное, что упус­кает из виду (опять-таки, точно глухой и слепой!) бедный теософ — это то, что Спа­си­теля и Гос­пода нашего Иисуса Христа, Второе Лицо Св. Троицы, — тео­со­фия счи­тает лишь одним из осно­ва­те­лей рели­гий, каким был и Маго­мет, и Кон­фу­ций, и Зоро­астр: она отри­цает, что Иисус Хри­стос — Бог, при­шед­ший во плоти на землю. Рус­ские тео­софы не читали, веро­ятно, книгу Анни Безант, издан­ную в Лон­доне в 1882 году. Книга назы­ва­ется: «Еван­ге­лие ате­изма». В ней Анни Безант, ярая про­по­вед­ница тео­со­фии, про­воз­гла­шает атеизм «пере­до­вым бойцом про­гресса, почет­ным аван­гар­дом армии сво­боды» и в исте­ри­че­ском исступ­ле­нии в сла­во­сло­вии ате­изму дохо­дит до вос­кли­ца­ний: «честь и слава тем, кто для улуч­ше­ния земли забыл Бога!» Вот какие убеж­де­ния у вождей тео­со­фии, а увле­ка­ю­щи­еся этим анти­хри­сти­ан­ским уче­нием забыли боже­ствен­ный голос Иоанна Бого­слова: «испы­ты­вайте духов, от Бога ли они… всякий дух, кото­рый не испо­ве­дует Иисуса Христа, при­шед­шего во плоти, — не есть от Бога, но это дух анти­хри­ста».

Не ясно ли в этом непро­ду­ман­ном увле­че­нии тео­со­фией, оккульт­ными нау­ками, спи­ри­тиз­мом — уча­стие «неви­ди­мого агента» — диа­вола?

V. О под­лин­но­сти и Боже­ствен­но­сти Лич­но­сти Иисуса Христа^

Для нас, веру­ю­щих и верных сынов Церкви, сомне­ния в Боже­стве Иисуса Христа, Спа­си­теля нашего, и быть не может, но пого­во­рим с холод­ным скеп­ти­ком — и он заяв­ляет, что Хри­стос был просто чело­век. Не ново это: много сто­ле­тий тому назад Арий, нака­зан­ный гнус­ной смер­тью, утвер­ждал то же. Теперь пошли еще дальше; сатане мало этой ереси, он спешит про­явить свою злую силу, и теперь его слуги про­по­ве­дуют, что вовсе не было Христа, что просто это легенда, миф! Больно и страшно за тех, кто выска­зы­вает эти мысли, но будем гово­рить хлад­но­кровно: явле­ние вели­ких людей ничем не пред­ва­ря­лось так, чтобы их зара­нее знали и ожи­дали; — при­ше­ствие же Христа было пред­ре­шено за тысячи лет, воз­ве­щено с такою ясно­стью и подроб­но­стью, что даже ука­зы­ва­лось место, время и почти год Его явле­ния. Ко вре­мени Спа­си­теля уже весь Восток знал и ожидал, что из Иудеи явится Кто-то необык­но­вен­ный, Кому должны поко­риться все народы. Кроме Иисуса Христа, не было на земле лица, на кото­ром бы испол­ни­лась вся сово­куп­ность всех про­об­ра­зов и про­ро­честв.

Про­ро­че­ства Исаии о стра­да­ниях Хри­сто­вых настолько ясны, что пророк как бы сам стоял у Креста и опи­сы­вал Гол­гоф­ские собы­тия, как оче­ви­дец, за что и назван отцами Церкви вет­хо­за­вет­ным Еван­ге­ли­стом.

А про­ро­че­ства царя Давида, воз­ве­щен­ные чуть не за тысячу лет? С какою бук­валь­ною точ­но­стью испол­ни­лись они!..

Свое вели­кое слу­же­ние Гос­подь Иисус Хри­стос совер­шает вполне созна­тельно, как делает архи­тек­тор с пред­на­чер­тан­ным планом в руках. В Нем нет нетер­пе­ли­вой поспеш­но­сти, какая допус­ка­ется иногда и вели­кими людьми, стре­мив­ши­мися достиг­нуть наме­чен­ной ими цели в ущерб их дела, нет и мед­ли­тель­но­сти, быва­ю­щей плодом нере­ши­тель­но­сти вслед­ствие мед­ли­тель­но­сти буду­щего: когда уче­ники хотели Боже­ствен­ного Учи­теля своего удер­жать от посе­ще­ния Иудеи, где ждали Его стра­да­ния, то отве­том Своим Он дал им знать, что с Ним должно быть, — что буду­щее для Него ясно, как день, и что в отно­ше­нии к делу, кото­рое Он пришел совер­шить, не суще­ствует таких слу­чай­но­стей, кото­рых Он не пред­ви­дел бы и не смог бы предот­вра­тить. Он знает, что Его ожи­дает в Иудее, куда они боятся идти, и однако же пойдет туда, чтобы испол­нить то, что должен испол­нить как волю Отца Своего.

Во время Гол­гоф­ских стра­да­ний тре­пе­тала вся при­рода, скрылся свет сол­неч­ный, что было пред­ска­зано за много веков про­ро­ком Амосом: «Зайдет солнце в полу­дне, и померк­нет на земле в день свет» (Ам. 8:9). Затме­ние солнца во время Рас­пя­тия Иисуса Христа — это исто­ри­че­ский факт, зане­сен­ный тогдаш­ними лето­пис­цами-языч­ни­ками в хро­ники. Собы­тие это было так необы­чайно, против всех зако­нов при­роды, ибо было пол­но­лу­ние, — луна не стояла между землею и солн­цем, что необы­чай­ность и досто­вер­ность этой тьмы засви­де­тель­ство­вана была тремя языч­ни­ками-писа­те­лями того вре­мени: рим­ским исто­ри­ком и аст­ро­но­мом Фле­гон­том, Юлием Афри­ка­ном, исто­ри­ком Фаллом и еще (не поиме­но­ван­ным у исто­рика Евсе­вия) чет­вер­тым язы­че­ским исто­ри­ком. В их запи­сях вполне сов­па­дают и часы этой тьмы с апо­столь­скими ука­за­ни­ями. Один из упо­мя­ну­тых лето­пис­цев, пора­жен­ный сверхъ­есте­ствен­ным явле­нием, вос­клик­нул: «умер кто-либо из богов!»

Еще что пора­жает нас в лич­но­сти и жизни Христа — это вели­чие, о кото­ром гово­рят с живым, энту­зи­аз­мом сами про­тив­ники хри­сти­ан­ства: «по вели­кой силе в словах и делах, — гово­рит, напри­мер, Ренан, — Иисус стоит оди­но­ким, вне вся­кого срав­не­ния. Его слава оста­ется полной и всегда будет новой. Вели­чие Христа осо­бен­ное: оно имеет своей осно­вой одну из пре­крас­ных доб­ро­де­те­лей, укра­ша­ю­щих чело­ве­че­скую душу, — сми­ре­ние».

Бес­ко­неч­ная кро­тость Иисуса Христа, как выра­же­ние Его внут­рен­него сми­ре­ния, истинно пора­зи­тель­ная, выше, чем чело­ве­че­ская. И эти две черты, так тесно свя­зан­ные в Нем, состав­ляют тот отли­чи­тель­ный харак­тер Иисуса Христа, при кото­ром Он без­бо­яз­ненно и реши­тельно ука­зы­вает на Себя как на Обра­зец для под­ра­жа­ния: «научи­тесь от Меня, потому что Я кроток и смирен серд­цем»…

«Ничто меня не пора­жает в Еван­ге­лиях более, — гово­рит один из хри­сти­ан­ских писа­те­лей, — чем вели­кий харак­тер кро­то­сти и любви, внут­рен­ней чистоты и нежной сим­па­тии, какая откры­ва­ется и посто­янно царит в словах и делах Иисуса Христа и пред­став­ляет небес­ную кра­соту Его жизни» (Гизо).

Образ Иисуса Христа есть образ высо­чай­шей и чистей­шей гар­мо­нии, как в физи­че­ском, так и в нрав­ствен­ном отно­ше­ниях. Это вполне гар­мо­ни­че­ская жизнь чело­века. Иисус Хри­стос есть весь любовь, весь чув­ство, вместе с тем Он есть также и совер­шен­ный дух, совер­шен­ная ясность и высота духа. Чув­ство и мысль у Него нераз­рывны. И во всем цар­ствует живость чув­ства и впе­чат­ле­ния, и, однако, эта живость Его духов­ной жизни нико­гда не явля­ется в страст­ном воз­буж­де­нии. Эта жизнь пред­став­ляет полную кар­тину скром­ного вели­чия, мирной про­стоты и воз­вы­шен­ной гар­мо­нии (X. Лютард). Поэтому-то Гос­пода Иисуса Христа вполне спра­вед­ливо и назы­вают вели­чай­шим чудом всей Еван­гель­ской исто­рии.

Жизнь Иисуса Христа сопро­вож­да­лась такими вели­кими собы­ти­ями, какие не встре­ча­лись в жизни ни одного из вели­ких людей, и столь вели­кими делами, каких не совер­шал никто из осно­ва­те­лей рели­гий, ни из других вели­ких людей. Рим­ский сотник, языч­ник, сто­яв­ший у Креста и видев­ший зна­ме­ния, совер­шив­ши­еся во время стра­да­ния и смерти Гос­пода, при­знал в Нем Сына Божия. Импе­ра­тор пред­ла­гает сенату внести изоб­ра­же­ние Иисуса Христа в число богов пан­теона.

Иисусу Христу, как не прочим людям, служит, как Богу, и пови­ну­ется все: море и воздух, ангелы и демоны, смерть и ад. Нако­нец, Иисус Хри­стос несрав­ненно выше стоит всех вели­ких людей, всех про­ро­ков, совер­шав­ших силой Божией вели­кие дела, тем, что Он не только обла­дает Боже­ствен­ной силой для совер­ше­ния сверхъ­есте­ствен­ных дел, но имеет Боже­ствен­ную власть сооб­щать эту силу и другим.

Были на земле вели­кие люди по всем отрас­лям чело­ве­че­ских знаний и искус­ства, были осно­ва­тели рели­гий, отли­чав­ши­еся напря­жен­но­стью рели­ги­оз­ного чув­ства, были вели­кие зако­но­да­тели, фило­софы, есте­ство­ис­пы­та­тели, но не было ни одного из них, кото­рый бы сов­ме­щал в себе совер­шен­ства чело­ве­че­ской при­роды. В одном Спа­си­теле нашем, как Бого­че­ло­веке, про­яви­лось дивно соче­та­ние совер­шенств ума, сердца, воли, и в этом отно­ше­нии на земле не было подоб­ного Ему. Когда Он спро­сил у нена­ви­дев­ших Его фари­сеев: «кто уличит Меня в неправде?» — враги мол­чали, ибо не могли ничего найти, а ведь сердце недруга зорко следит за малей­шим пят­ныш­ком на непри­ят­ной для него лич­но­сти.

Хри­стос гово­рит с пора­зи­тель­ной живо­стью о собы­тиях, как близ­ких, так и отда­лен­ных по месту и вре­мени; воз­ве­щает с такою же ясно­стью о собы­тиях, име­ю­щих совер­шиться нескоро, с какою пред­рек о пре­да­тель­стве одного уче­ника и об отре­че­нии дру­гого за несколько часов до собы­тия.

Кто из осно­ва­те­лей рели­гий Востока и Запада пред­ска­зал об отда­лен­ных собы­тиях так, чтобы они испол­ни­лись? Где Капер­наум, до неба воз­нес­шийся? — следов его не оста­лось! Где храм Иеру­са­лим­ский, стро­ив­шийся почти пол­века, кра­со­той и вели­ко­ле­пием кото­рого все гор­ди­лись? — раз­ру­шен до осно­ва­ния, и на месте его стоит мечеть Омара, как мер­зость запу­сте­ния; иудеи рас­се­яны по всей земле, лишен­ные оте­че­ства. Неко­то­рые вели­кие люди обла­дали даром слова, спо­соб­но­стью при­вле­кать к себе сердца людей, но кто из них срав­нится с Тем, о Кото­ром слы­шав­шие речь Его ска­зали: «нико­гда чело­век не гово­рил так, как этот чело­век». Ни один из осно­ва­те­лей рели­гий не выда­вал свое учение, как все­об­щее, пред­на­зна­чен­ное для всех людей и всех времен. Свое рели­ги­оз­ное учение они пред­на­зна­чали прежде всего для своего народа; один только Иисус Хри­стос воз­ве­стил о Себе, что Он пришел от Отца, чтобы спасти род чело­ве­че­ский, быть светом для всего мира, пре­по­дать учение, кото­рое должно быть про­по­ве­дано от Иеру­са­лима до послед­них пре­де­лов земли…

Кто сказал что-либо выше того, что воз­ве­стил Хри­стос миру? Речи Гос­пода обла­дают уди­ви­тель­ным свой­ством: они так про­зрачны и просты, что, по-види­мому, доступны вся­кому пони­ма­нию, кото­рое как будто исчер­пы­вает их. Но попро­буйте кос­нуться их дна, и ока­жется, что эта про­зрач­ность страш­ной глу­бины. И чем больше вы всмат­ри­ва­е­тесь в нее, тем глубже про­ни­ка­ете, тем вернее нахо­дите раз­ре­ше­ние таких вопро­сов, кото­рые мучают чело­ве­че­ство на самых вер­ши­нах его раз­ви­тия.

Прошли века со дня явле­ния на земле Пре­крас­ней­шего из всех сынов чело­ве­че­ских и, как никто из совре­мен­ни­ков не мог обли­чить Его в грехе, так и до нынеш­него дня самая стро­гая кри­тика не может обре­сти в Нем ни малей­шего нрав­ствен­ного недо­статка.

Что каса­ется спо­соб­но­сти обла­дать умами и серд­цами людей, то сви­де­тель­ством этого оба­я­ния служат мил­ли­оны людей, сле­до­вав­ших за Ним с такою любо­вью и пре­дан­но­стью, что, когда нужно было, они остав­ляли все ради Воз­люб­лен­ного и воз­лю­бив­шего их Христа, не щадя самой жизни своей. Кто укажет такого вели­кого чело­века, из любви к кото­рому после­до­ва­тели его жерт­во­вали всем своим досто­я­нием и своей жизнью, как делали это муче­ники и подвиж­ники? И теперь есть много само­от­вер­жен­ных, идущих за Ним, только бли­зо­ру­кий взор не хочет их заме­чать, только уши глухи, чтобы слы­шать о них.

Самым важ­ней­шим сви­де­тель­ством для нас в пользу несо­мнен­ной под­лин­но­сти Лич­но­сти Христа и Его Боже­ствен­ного Вос­кре­се­ния — мы счи­таем посла­ния Ап. Павла: он был не про­стой сви­де­тель, но знаток Писа­ний, ост­ро­ум­ный, хорошо вос­пи­тан­ный диа­лек­тик, — ученик зна­ме­ни­того Гама­ли­ила, а потому со своим свет­лым умом не мог под­чи­ниться поэ­ти­че­ской фикции, пустой мечте той секты, кото­рую пре­сле­до­вал как агент синед­ри­она и враг Христа. Ап. Павел соста­вил самое боль­шое число запи­сей о жизни Христа самых ранних (20–30 лет после смерти и Вос­кре­се­ния Христа из гроба).

Что же может быть выше сви­де­тель­ства Апо­стола, кото­рый не был, как наши кри­тики, удален от собы­тий на рас­сто­я­ние десят­ков сто­ле­тий? Он вра­щался еже­дневно среди людей, видев­ших своими гла­зами жизнь Рас­пя­того от Виф­ле­ема до Гол­гофы, жил среди ученых и могу­ще­ствен­ных Его врагов, вел раз­го­воры с теми, кто при­су­дил Христа к Рас­пя­тию и пре­да­вал смерти Его после­до­ва­те­лей; пре­одо­лев в себе невы­ра­зи­мый ужас, кото­рый для вся­кого орто­док­саль­ного еврея заклю­ча­ется в мысли, что Мессия пове­шен на древе, он посто­янно слышал доста­точ­ные, по мнению других фари­сеев, дока­за­тель­ства, что Иисус Хри­стос был обман­щи­ком народа; собы­тия, в кото­рые Апо­стол уве­ро­вал, как в дока­за­тель­ства Боже­ствен­но­сти Гос­пода Иисуса Христа, совер­ша­лись на глазах у всех его совре­мен­ни­ков. Для него не суще­ство­вало неопре­де­лен­но­стей и неяс­но­стей, обыч­ных при кри­тике; он вопро­шал не древ­ние доку­менты, а живых людей; ана­ли­зи­ро­вал не отры­воч­ные ска­за­ния, а пока­за­ния живых оче­вид­цев. У него в руках были тысячи средств дознаться о дей­стви­тель­но­сти совер­шив­шихся собы­тий, в кото­рые он так сильно и с таким пре­зре­нием не веро­вал. При­ни­мая опо­зо­рен­ную веру в Рас­пя­того, он, в рас­цвете своей моло­дой жизни, терял все в мире, под­вер­гался непо­мер­ным стра­да­ниям и, несмотря на все это, побеж­ден­ный несо­кру­ши­мым убеж­де­нием, Савл-фари­сей стал про­по­вед­ни­ком Христа и предал за Него свою жизнь.

Хри­сти­ан­ство доселе не понято и не оце­нено миром, а оно-то и есть то «сокро­вище негиб­лю­щее», кото­рого с такой жад­но­стью ищут люди. Это сокро­вище есть внут­ренно реаль­ное обще­ние со Хри­стом, раз­ви­ва­ю­ще­еся в бес­ко­неч­ную радость веч­но­сти…

И жаж­ду­щему сердцу Хри­стос дает Свой Боже­ствен­ный отклик: бла­го­го­вей­ной и сми­рен­ной вере. Он решает конеч­ные вопросы бытия. И как Он решает их? — Не отвле­чен­ной логи­кой, не убе­ди­тель­ными сло­вами, не внеш­ним чудом. Он решает их путем сле­до­ва­ния за Ним по Его стопам, путем усво­е­ния Его совер­шен­ной жизни, путем духов­ного и телес­ного сопри­кос­но­ве­ния с Ним. И на этом жиз­нен­ном пути вос­хож­де­ния «в меру пол­ного воз­раста Хри­стова» — Гос­подь духовно откры­вает и разъ­яс­няет те вели­кие тайны, пости­же­ние кото­рых было и всегда будет недо­ступно одному гор­дому рас­судку.

Попро­буйте после­до­вать учению Спа­си­теля «до конца», ни на миг не лукавя пред собой и не ослаб­ляя подвига, и вы испы­та­ете столь чистые и свет­лые радо­сти, что сердце ваше истает от вос­торга.

Но для вступ­ле­ния в Цар­ство Божие и в осно­ван­ную Гос­по­дом на земле Цер­ковь, для испол­не­ния запо­ве­дей Хри­сто­вых и для позна­ния тайн Его учения — необ­хо­димо бла­го­дат­ное воз­рож­де­ние от Св. Духа. Если мы решимся идти по стопам Христа, отвер­гая силу воз­рож­де­ния Св. Духом, то скоро увидим всю нищету наших стрем­ле­ний. Если будем ста­раться испол­нять Его запо­веди, пола­га­ясь только на свои силы, на своего при­род­ного, невоз­дер­жан­ного чело­века, то на первых порах бремя ока­жется для нас непо­силь­ным, и мы с отча­я­нием падем, подав­лен­ные его тяже­стью. Осу­ще­ствить закон Хри­стов в жизни нашими сла­быми и склон­ными ко греху силами, без­условно, невоз­можно; един­ственно только при помощи Св. Духа через обнов­ле­ние нашего есте­ства новой сти­хией бла­го­дат­ной жизни, закон Хри­стов ста­но­вится удо­бо­по­ни­ма­е­мым…

«Ирод, увидев Иисуса, — повест­вует св. Еван­ге­лист Лука, — очень обра­до­вался, ибо давно желал видеть Его, потому что много слышал о Нем и наде­ялся уви­деть от Него какое-нибудь чудо. И пред­ла­гал Ему многие вопросы, но Он ничего не отве­чал ему»… Сколько среди нас таких же Иродов! Они много, если не слышат, то читают о Христе; желали бы видеть чудо от Него, раз Он Сын Божий и Спа­си­тель мира, и пред­ла­гают Ему много своих вопро­сов и сомне­ний, ища на них ответа в воз­ве­щен­ном Им Еван­ге­лии и осно­ван­ной Им Церкви. И по-види­мому — как же не отве­тить Христу им? как не пока­зать чуда в удо­сто­ве­ре­ние Своей Боже­ствен­ной Лич­но­сти? Ведь Его спра­ши­вал царь, ведь Его спра­ши­ваем подчас и мы, вели­кие мира умствен­ного и поли­ти­че­ского, скеп­тики и рефор­ма­торы 20-го века! И что же? Он и теперь так же молчит, как молчал неко­гда и перед Иродом. Он молчит потому, что мы спра­ши­ваем Его только умственно, фор­мально, внешне, а не сгорая от жажды спа­се­ния и отча­ян­ного созна­ния своей немощи. Он молчит, потому что одно лишь любо­пыт­ство скво­зит па лицах вопро­ша­ю­щих, любо­пыт­ство и гор­дыня эго­изма. Да и при­не­сен­ное Им на землю Цар­ство Божие, цар­ство радо­сти не может быть пере­дано только сло­вами и вос­при­нято одним умом. Не так нужно зна­ко­миться с Гос­по­дом, как хотел позна­ко­миться с Ним Ирод; не так нам сле­дует спра­ши­вать Его, как неко­гда спра­ши­вал он.

Цар­ские чер­тоги гор­дыни, хотя бы и евро­пей­ской, и сомне­ния — хотя бы и науч­ного, — не арена для Его Боже­ствен­ных речей. Он отзы­ва­ется только на зов сердца и отве­чает лишь на без­гра­нич­ное к Нему дове­рие. Не звать властно к себе на допрос Христа, а самому сми­ренно прийти к Нему и поучиться от Него; не предъ­яв­лять Ему гордо свои вопросы и сомне­ния, а пре­кло­ниться перед Ним и довер­чиво вру­чить Ему свою жизнь и душу со всеми ее мятеж­ными тре­во­гами.

Сколько душ, кажется, усердно стре­мятся ко Христу и не нахо­дят в себе полной веры в Него. Посто­янно их тре­во­жат сомне­ния: мно­гого они никак не могут допу­стить и понять.

Мы напрасно думаем, что наши сомне­ния — что-то новое и небы­ва­лое: они были еще при жизни Гос­пода и затем повто­ря­лись и повто­ря­ются непре­рывно, ибо враг рода чело­ве­че­ского не дрем­лет и неустанно рабо­тает над гибе­лью нашей. Побо­роть его злую силу сами мы, одни, без Христа, не можем, но, воз­рож­ден­ные бла­го­да­тью в обще­нии со Спа­си­те­лем нашим, мы полу­чаем воз­мож­ность бороться и побеж­дать разъ­ярен­ного врага.

В беседе нашей мы гово­рили, что истин­ные ученые и мыс­ли­тели, лучшие умы чело­ве­че­ства, верят в Бога, верят в бес­смер­тие души чело­ве­че­ской и буду­щую жизнь; дока­зы­вали, как слаб наш разум, как несо­сто­я­тельны те жалкие чув­ства, на кото­рых строят свои заклю­че­ния ате­и­сты; опро­вергли взгляд тео­со­фов на Гос­пода Иисуса Христа, на Его Бого­че­ло­ве­че­ство; кос­ну­лись того лож­ного мнения, что будто бы Хри­стос — миф. Гово­рили, что чело­век состоит не из одного тела, а что он — дух, заклю­чен­ный в тело. Духов­ная сто­рона есть высшая сто­рона чело­ве­че­ской при­роды, и ею-то мы и сопри­ка­са­емся с Боже­ством. Хри­стос — Бог, а Бог есть Дух. И пре­бы­вает в обла­сти сво­бод­ного духа. Мы уста­нав­ли­ваем свои отно­ше­ния к Нему лишь настолько, насколько обра­ща­емся к Нему именно этой силой. И сте­пень ее сво­бод­ной энер­гии опре­де­ляет сте­пень нашей в Него веры. Область сво­бод­ного духа рас­кры­ва­ется только сво­бод­ными уси­ли­ями чело­века, и в этой обла­сти Иисус Хри­стос совер­шает спа­се­ние людей. Истинно веро­вать в Него нельзя, отдав­шись сти­хий­ным вле­че­ниям при­роды. Сколько бы мы ни нес­лись по ним, как бы ни раз­ви­ва­лись умственно, в каком бы пункте исто­рии ни нахо­ди­лись — будем ли совре­мен­ными Христу евре­ями, или рус­скими нашего века, — все равно, мы этими путями к Нему не придем. И это по очень про­стой при­чине: они не ведут к Нему, а про­хо­дят ниже и мимо Него; они лежат в другой стихии и направ­ля­ются в другую сто­рону.

Конечно, Его свет можно ощу­щать даже и в самых заско­руз­лых слоях себя­лю­бия, Его теплом можно поль­зо­ваться и самым холод­ным умам, но прийти к Нему, при­знать Его Боже­ствен­ную Лич­ность, отдаться Ему вполне, — можно только на пути духов­ной сво­боды.

А всту­пить на этот путь мы можем везде, в любом месте и в каком угодно вре­мени; он (путь) всегда у нас под рукой — в высо­тах нашего духа. Теперь понятно, почему мы не можем иногда обре­сти полной веры в Христа и побе­дить своего душев­ного ропота сомне­ний; почему же между нами и Им какая-то пре­града, что-то уво­дя­щее нас от Него; — мы ищем Христа совсем не там, где Он есть на самом деле, идем к Нему совсем не той доро­гой, кото­рая ведет к Нему. А мы должны войти в тот мир, в кото­ром пре­бы­вает Хри­стос.

Для этого мы должны своей сво­бо­дой под­няться вверх над сфе­рами нашей при­тя­ги­ва­ю­щейся к земле жизни и всту­пить в сферу духов­ную, име­ю­щую своим цен­тром при­тя­же­ния не землю, а Небес­ного Отца. Там мы сейчас же почув­ствуем другие вли­я­ния. Там все святое в вос­торге дви­жется вокруг Духов­ного Солнца и увле­кает с собою каж­дого всту­па­ю­щего. Там в луче­зар­ном эфире мы под­па­даем под токи той бла­го­дат­ной при­тя­га­тель­ной силы, кото­рая и при­ве­дет нас непо­сред­ственно к Его Свя­тому Лику. Тот, кто искренно желает очи­стить сердце свое и очи­щает по мере сил, кто пла­менно желает и ищет Бога, тот найдет Его, ибо еще в древ­но­сти про­зву­чал любя­щий голос Гос­по­день: «сыне, отдай Мне сердце твое!».

Ста­рай­тесь убе­дить себя в суще­ство­ва­нии Бога не боль­шим числом дока­за­тельств, а с помо­щью умень­ше­ния ваших стра­стей! Тогда мир сверх­чув­ствен­ный, тогда жизнь загроб­ная станут для вас понятны, близки и бес­ко­нечно дороги.

Подвигни, Гос­поди, и наши вялые сердца, и греш­ные, рас­ша­тан­ные сомне­ни­ями души, — прийти к Тебе, пре­кло­ниться перед Тобою, омо­чить Твои пре­чи­стые ноги сле­зами веры и уми­ле­ния и все­цело отдаться Твоей любви и Твоему оте­че­скому води­тель­ству, не мудр­ствуя лукаво, а с про­сто­той сер­деч­ной испол­нять Твои Боже­ствен­ные запо­веди. Тогда откро­ется нам Твое слово, сами собой раз­ре­шатся наши сомне­ния, и увидим мы вели­кое чудо нашего духов­ного про­свет­ле­ния и при­ми­ре­ния.

VI. О смысле хри­сти­ан­ской жизни^

Наше при­зва­ние не здесь, на земле, наша родина и наша цель — «там», в том мире, к кото­рому при­звал нас Гос­подь. Люди, не сочув­ству­ю­щие Церкви, гово­рят, что цер­ков­ное учение о той жизни — какой-то темный и бес­пред­мет­ный мисти­цизм. Так ли это? Правы ли мы? Мы, хри­сти­ане, — не от мира сего. Это не значит, что наш мир — где-то отсюда за мил­ли­арды верст, где-то за бес­ко­неч­ными звезд­ными мирами. Совсем нет. Он внутри нас же самих, в окру­жа­ю­щей нас при­роде, на всяком месте, в каждой душе. Стре­миться из этого мира в тот не значит нестись и рваться куда-то в бес­пре­дель­ную звезд­ную даль, в неиз­вест­ные про­стран­ства солнц и созвез­дий. Нет. Это значит — просто войти внутрь того, что нахо­дится в нас самих и кругом нас. В моей душе, какова бы она сейчас ни была, все же про­све­чи­вает нечто высшее, бла­го­род­ней­шее и святое, хоро­шие мысли, чув­ства и жела­ния, та же душа, но только в более совер­шен­ной и пре­крас­ной форме бытия. Идти туда, к этому про­свету, вжи­ваться в его атмо­сферу, ткать из нее свои жиз­нен­ные нити, — это значит идти в тот небес­ный мир, к кото­рому мы при­званы Гос­по­дом. Ста­раться отда­вать свое глу­бо­кое вни­ма­ние всему окру­жа­ю­щему нас живому, всякой былинке и вещи, вхо­дить своим уми­ро­тво­рен­ным серд­цем в то свет­лое и пре­крас­ное бытие, кото­рое про­ни­кает во все и отра­жа­ется во всем, созер­цая все в Боге, отка­зав­шись от себя, — это значит идти в цар­ство «не от мира сего». Тот мир есть лишь про­свет­ле­ние, утон­че­ние и оду­хо­тво­рен­ный рас­цвет этого.

Милый друг, иль ты не видишь, что все види­мое нами
Только отблеск, только тени от незри­мого очами.
Милый друг, иль ты не слы­шишь, что житей­ский шум трес­ку­чий
Только отклик иска­жен­ный тор­же­ству­ю­щих созву­чий.
(Вл. Соло­вьев)

Мы смот­рим на то же, на что смот­рят и другие, но видим в нем тот мир, кото­рый для других пока оста­ется сокры­тым. Можем ли пред­ста­вить себе, что гово­рил неза­мет­ный цветок — лилия — сердцу и очам Гос­пода, когда Он всю славу Соло­мона повер­гал перед нею ниц!

Мы не от мира сего. Это, однако же, не значит, что мы должны чуж­даться тех людей, с кото­рыми нас сводит дей­стви­тель­ная жизнь, и меч­тать о других суще­ствах, кото­рые более бы под­хо­дили к нашему идеалу. Да, мы должны быть как можно дальше от всего худого и в нас, и в других, наш долг — бороться с этим неустанно. Веру­ю­щий в «то» цар­ство входит в самое внут­рен­ней­шее обще­ние с окру­жа­ю­щими его людьми, хотя часто и неве­домо для них. Не помимо их он ищет того неба, к кото­рому при­зван, а в них же и через них же. Он идет к тому миру через дея­тель­ное обще­ние с ближ­ними, будь оно в сфере мысли, дела или неви­ди­мой молитвы и любви. То, что может казаться уеди­не­нием хри­сти­а­нина, — только види­мость; он ближе к своим ближ­ним, чем сами ближ­ние между собою и к самим себе. Он сквозь них же, в их соб­ствен­ной глу­бине, видит про­свет­лен­ный чудный мир того цар­ства всякой кра­соты, жизни и гар­мо­нии, кото­рый всегда обни­мает их, но в кото­рый они никак войти не могут, неудер­жимо скользя по бле­стя­щей поверх­но­сти этого мира… Наш рас­су­док скло­нен про­те­сто­вать против подви­гов, пред­при­ни­ма­е­мых нашими подвиж­ни­ками, как, напри­мер, уеди­не­ние, столп­ни­че­ство, пост, частая и долгая молитва.

При­ве­дем очень харак­тер­ный образ­чик такого про­те­ста, ска­зав­шийся в отзыве одного рус­ского пуб­ли­ци­ста о преп. Сера­фиме Саров­ском. Как известно, преп. Сера­фим пре­дался столп­ни­че­ству в конце 18-го сто­ле­тия, в эпоху круп­ных рево­лю­ци­он­ных дви­же­ний на Западе, и пуб­ли­цист по этому случаю бро­сает подвиж­нику такой укор: «Дух Божий и дух тьмы столк­ну­лись, как два ура­гана в кру­тя­щемся смерче рево­лю­ции, и руши­лись цар­ства, гибли народы, а он, Сера­фим, стоял тысячу дней на камне в без­молв­ной молитве. Люди боро­лись с людьми за будущ­ность мира, а он боролся с бесами за одного себя»…

Конечно, если оце­ни­вать людей со сто­роны их спо­соб­но­сти к борьбе за фор­маль­ное право, стре­мя­ще­еся уста­но­вить в мире внеш­нюю правду, в кото­рой до сего вре­мени многие видят един­ствен­ное лекар­ство от всех зол, — то преп. Сера­фим, как такой обще­ствен­ный дея­тель (с точки зрения «многих»), был явле­нием отри­ца­тель­ным. Но не сле­дует судить о такой огром­ной и про­свет­лен­ной силе, как этот пра­вед­ник Божий, лишь по этой мерке, ибо у него были осно­ва­ния искать других средств к вра­че­ва­нию людей, и для этого он стре­мился прежде всего постиг­нуть внут­рен­нюю духов­ную жизнь чело­века, найти правду внут­рен­нюю, во внут­рен­ней сове­сти, стре­мился для этого очи­стить себя от низ­мен­ных стра­стей, а потом помо­гать людям в этом же направ­ле­нии. И резуль­таты жизни преп. Сера­фима, как мы знаем, оправ­дали его подвиги: преп. Сера­фим сделал в свое время (и по сие время делает и будет делать) много, о, как много, для страж­ду­щего чело­ве­че­ства, неиз­ме­римо больше, чем те, кото­рые думают борь­бою на бар­ри­кад­ках уста­нав­ли­вать внеш­нюю правду. Тысячи страж­ду­щих душою и телом при­хо­дили к старцу за помо­щью, помо­щью не при­зрач­ной, а дей­стви­тель­ной, вра­чу­ю­щей людей; при­хо­дили изму­чен­ные жизнью, про­тек­шею для многих из них в бес­плод­ной борьбе в среде того самого фор­маль­ного права, в кото­ром малый разум чело­ве­че­ский только и видит свое спа­се­ние от всех зол. Вся­кому св. подвиж­ник давал мир Хри­стов, и все, кто имел с Пре­по­доб­ным обще­ние, ощу­щали его вели­кую любовь и ее бла­го­дат­ную силу. И чем больше в народе таких «бес­по­лез­ных эго­и­стов», борю­щихся с бесами в самом себе, тем совер­шен­нее дела­ется обще­ствен­ный строй, если не по внеш­ней форме, то по духу своей жизни. Здесь совер­ша­ется вели­кая тайна воз­дей­ствия бла­го­дати Божией чрез избран­ные «сосуды» — на обще­ство людей.

Оди­но­че­ство подвиж­ника — только путь к выс­шему еди­не­нию.

Подвиж­ники ухо­дили в пустыню, леса, поры­вали связь с людьми и все­цело отда­ва­лись подви­гам нрав­ствен­ного совер­шен­ство­ва­ния, но раз­об­ще­ние с миром про­дол­жа­лось только до тех пор, пока они не чув­ство­вали того, что могут быть полезны людям; почув­ство­вав же это, они с энту­зи­аз­мом и настой­чи­во­стью отда­ва­лись делу духовно-нрав­ствен­ного руко­вод­ства людьми, искав­шими спа­се­ния. В этом смысле наши подвиж­ники были обще­ствен­ными дея­те­лями в самом высо­ком и бла­го­род­ном зна­че­нии этого слова: отдав­шись стрем­ле­нию к идеалу нрав­ствен­ного совер­шен­ства, они шли твердо и неуклонно к этой цели, и лучи этого подвига осве­щали не их одних, но всех, кто сопри­ка­сался с ними.

VII. Зна­че­ние и все­общ­ность веры в бес­смер­тие^

Отри­ца­тели думают, что наша свя­тыня, жизнь загроб­ная, — только уте­ши­тель­ная мечта, она скра­ши­вает нашу тяже­лую и про­за­и­че­скую жизнь своими гре­зами, но сама — только греза, не более: умер чело­век, истлеет и раз­ве­ется тело… и все исчез­нет, как туман. И эти думы, осно­ван­ные на нашем полном рав­но­ду­шии к своему духов­ному миру, на нашем рели­ги­оз­ном неве­же­стве, на потвор­стве своим живот­ным стра­стям, — при­во­дят многих к ужас­ному концу! Только верой в свое бес­смер­тие чело­век пости­гает всю разум­ную цель свою на земле. Многие само­убийцы покон­чили с собою (и ныне кон­чают) из-за одной и той же духов­ной болезни — от отсут­ствия высшей идеи суще­ство­ва­ния в душе их.

В наше тяже­лое и ответ­ствен­ное время мате­ри­а­лизм, «отри­цая в чело­веке чело­века с душею, с пра­вами на бес­смер­тие, про­по­ве­дует какую-то правду, какую-то чест­ность, какие-то стрем­ле­ния к луч­шему порядку, к бла­го­род­ным целям, не заме­чая, что все это дела­ется ненуж­ным при том, ука­зы­ва­е­мом им, слу­чай­ном порядке бытия, где люди, по его словам, тол­пятся, как мошки в жаркую погоду, в огром­ном столбе, стал­ки­ва­ются, мятутся, пло­дятся, пита­ются, гре­ются и исче­зают в бес­тол­ко­вом про­цессе жизни, чтобы завтра дать место дру­гому такому же столбу. Если это так, тогда не стоит рабо­тать над собою, чтобы к концу жизни стать лучше, чище, прав­ди­вее, добрее. Зачем? Для оби­хода в несколько десят­ков лет? Для этого нужно лишь запа­стись, как мура­вью, зер­нами на зиму, прак­ти­че­ским уме­нием жить такою чест­но­стью, сино­ним кото­рой — “лов­кость”, столь­кими зер­нами, чтобы хва­тило на жизнь, иногда очень корот­кую, чтобы было тепло, удобно… Какие же идеалы для мура­вьев?» ( Гон­ча­ров).

Отни­мая от себя небо и делая себя исклю­чи­тельно земным суще­ством, чело­век волей-нево­лей при­ла­гает себя к скотам бес­смыс­лен­ным и упо­доб­ля­ется им. Теперь многие — хри­сти­ане лишь по пас­порту. Многие даже ходят в цер­ковь и молятся, а в бес­смер­тие души своей едва ли верят, просто, нако­нец, об этом не думают. Есть и другие натуры: с виду часто грубые и пороч­ные, а между тем при­рода их, быть может, им самим неве­домо, давно тос­кует по высшим целям и смыслу жизни.

В семьях наших о высших целях жизни почти не упо­ми­на­ется, а об идее бес­смер­тия не только уж вовсе не думают, но даже слиш­ком нередко отно­сятся к ней насмеш­ливо. И это при детях, да даже еще, пожа­луй, с наро­чи­тым нази­да­нием. Вопрос о бес­смер­тии — самый жиз­нен­ный: вся наша жизнь, как личная, так и обще­ствен­ная, зиждется на вере в бес­смер­тие души и буду­щую жизнь.

Бес­смер­тие чело­века состоит в том, что душа его по смерти тела про­дол­жает жить отдельно от тела, и чело­век за гробом про­дол­жает свое суще­ство­ва­ние в другом мире, правда, в другой форме и других усло­виях. Смерть не пре­ры­вает суще­ство­ва­ния чело­века, а только видо­из­ме­няет его. На земле люди назы­вают одних живыми, а других мерт­выми. Но кто же мерт­вый? Это не чело­век, а часть чело­века — тело. Оно и пре­дано земле, а глав­ная часть чело­века — образ и подо­бие Бога — душа — жива! Она пере­шла в мир загроб­ный и живет там. Бог не есть Бог мерт­вых, но Бог живых, и земная жизнь наша только есть начало, при­го­тов­ле­ние к жизни вечной, нескон­ча­е­мой. Нет и не было ни одного народа, кото­рый не ожидал бы буду­щей жизни, — это чув­ство при­суще душе чело­ве­че­ской. Вспом­ните Египет, Грецию и Рим, Индию… Конечно, форма выра­же­ния этой буду­щей жизни, харак­тер и сте­пень ее раз­ви­тия не у всех наро­дов оди­на­ковы. Язы­че­ские рели­гии пред­став­ляют, боль­шей частью, более или менее ясные гада­ния об истине бес­смер­тия души, и только хри­сти­ан­ство сооб­щило вере в бес­смер­тие и загроб­ную жизнь полную досто­вер­ность и истин­ное выра­же­ние, ибо оно не учение чело­ве­че­ское, а Бого­от­кро­вен­ная истина. Вспом­ните древ­не­гре­че­ского писа­теля, исто­рика Плу­тарха, кото­рый много в своей жизни путе­ше­ство­вал и много видел разных стран и наро­дов и кото­рый писал: «Обой­дите вы всю землю, вы уви­дите много во всем раз­ли­чий; вы уви­дите селе­ния, где нет ника­ких зако­нов; уви­дите людей, кото­рые не знают, что такое деньги; встре­тите города без укреп­ле­ний; целые пле­мена, не име­ю­щие жилищ, но нигде вы не най­дете страны или народа, среди кото­рых не стро­и­лись бы алтари и жерт­вен­ники, где не сжи­га­лись бы жертвы и не воз­но­си­лись бы молитвы к небу». Есть рели­ги­оз­ное ощу­ще­ние, значит, есть и то, что в нем дано, то, что в нем ощу­ща­ется. Есть Бог в нас, — значит, Он есть. Это чаяние вечной жизни, кото­рое искони суще­ство­вало в чело­ве­че­ском духе, как нечто свы­ше­при­рож­ден­ное ему, полу­чило полное и совер­шен­ное раз­ви­тие в хри­сти­ан­стве. С пора­зи­тель­ною силою убеж­де­ния гово­рит, напри­мер, Апо­стол Павел о вос­кре­се­нии и буду­щей жизни в 1‑х Посла­ниях к Корин­фя­нам и Солу­ня­нам. Загроб­ная жизнь сде­ла­лась у Апо­сто­лов пред­ме­том твер­дой и непо­ко­ле­би­мой уве­рен­но­сти, потому что им дано было зреть воочию эту посмерт­ную жизнь — в лице Вос­крес­шего Христа. Эта бла­го­дат­ная вера вооду­шев­ляла первых хри­стиан, она же ярко све­ти­лась в жизни Святых Божиих, и почти на наших глазах так ярко про­яв­ля­лась, напри­мер, в жизни преп. Сера­фима Саров­ского, старца Амвро­сия Оптин­ского, о. Иоанна Крон­штадт­ского, кото­рые еще на земле как будто пере­сту­пили таин­ствен­ную грань мира сего и жили далеко за его пре­де­лами. Они имели только бла­го­дат­ное знание о буду­щей жизни, отблеск кото­рой словно отра­жа­ется на их всегда детски радост­ных лицах и в вос­тор­жен­ных речах, как людей, подобно Ап. Павлу, испы­тав­ших «вос­хи­ще­ние до тре­тьего неба» и слы­шав­ших там «неиз­ре­чен­ные гла­голы».

Вот и нам, в хри­сти­ан­ской жизни, необ­хо­димо бла­го­дат­ное знание о буду­щей жизни, или твер­дая уве­рен­ность в вечной жизни, светом и дыха­нием кото­рой всегда жили и живут истинно веру­ю­щие хри­сти­ане. «Запо­ведь Его есть жизнь вечная!» Между тем для нас вечная жизнь — боль­шею частью туман­ный вопрос фило­со­фии, кото­рый мате­ри­а­ли­сты и ате­и­сты совер­шенно отри­цают, осно­вы­ва­ясь на том, что их царь — рас­су­док — не при­ни­мает этого. Правда, нахо­дятся среди них бла­го­де­тели чело­ве­че­ства, кото­рые гово­рят и забо­тятся об «общем благе» людей. Но при­слу­шай­тесь к речам этих про­по­вед­ни­ков обще­че­ло­ве­че­ского бла­го­по­лу­чия: вы слы­шите посто­янно высо­кие фразы о само­по­жерт­во­ва­нии, о сво­боде, брат­стве и т. д., одного только вы не най­дете в этих обман­чи­вых речах — слов «Бог» и «Хри­стос». Ока­зы­ва­ется, ни Бог, ни Хри­стос не нужны этим меч­та­те­лям, кото­рые хотят устро­ить общее бла­го­по­лу­чие на земле без сверх­чув­ствен­ной помощи и потому созна­тельно отре­ка­ются от хри­сти­ан­ства. А это отре­че­ние от хри­сти­ан­ской рели­гии рав­но­сильно отри­ца­нию в жизни вся­кого нрав­ствен­ного смысла. Спра­вед­ливо еще в древ­но­сти ска­зано Тер­тул­ли­а­ном, что душа наша — по при­роде хри­сти­анка.

Люди, при­бли­жа­ю­щи­еся к совер­шен­ству, достиг­шие чистоты сердца, «стя­жав­шие Духа Божьего», нахо­дясь еще в этом мире, имеют дерз­но­ве­ние перед Все­дер­жи­те­лем, входят в чертог Его, где ангелы и духи святых. Еще будучи в теле, они твердо знают, что будут цар­ство­вать со Хри­стом, потому что еще здесь, на земле, познали сла­дость Боже­ствен­ного оза­ре­ния и дей­ствие силы Его. Сверхъ­есте­ствен­ные дары Бого­об­ще­ния, полу­ча­е­мые душей, еще нахо­дя­щейся в теле, служат только зало­гом небес­ных благ, о кото­рых нельзя чело­веку и рас­ска­зать, ибо нет у нас обра­зов, нет слов для их изоб­ра­же­ния. Уже в насто­я­щей жизни, под­няв­шись на вер­шины духов­ной высоты, эти святые люди пере­жи­вают бла­жен­ство и радость, подоб­ные вечной небес­ной радо­сти в буду­щем веке. Они были еще здесь анге­лами, целя вся­че­ские недуги душев­ные и телес­ные; пре­об­ра­жа­лись на молитве, сияя Фавор­ским светом: им пови­но­ва­лись стихии, пред ними пре­кло­ня­лись люди и звери, рас­те­ния, вода и воздух.

Свои мысли, свои виде­ния, созер­ца­ния они оста­вили нам в своих тво­ре­ниях, и вот, на осно­ва­нии этих тво­ре­ний, как оза­рен­ных свыше, мы и будем гово­рить о буду­щей жизни, жизни по ту сто­рону гроба.

VIII. Смерть и бес­смер­тие в нас. О само­убий­цах^

Чело­век, как суще­ство, пред­на­зна­чен­ное к бес­смер­тию, не может не иметь пред­чув­ствия о нем, но в иных людях чув­ство это сильно, а в других так слабо, что оно почти ни в чем не про­яв­ля­ется. Отчего это? Да оттого, что в тепе­реш­нем составе чело­века два начала: одно — бес­смерт­ное, кото­рое не исче­зает в смерти, другое — кото­рое живет только до гроба. Каждое из этих начал про­из­во­дит в чело­веке срод­ное себе чув­ство. Оба эти начала так тесно свя­заны, что состав­ляют теперь одно целое. Поэтому-то и чув­ство бес­смер­тия с чув­ством смерт­но­сти сли­ва­ются в одно, неопре­де­лен­ное чув­ство. Если чело­век живет более тем, что есть в нем истинно бес­смерт­ного, т. е. духом, сове­стью, то чув­ство бес­смер­тия уси­ли­ва­ется, а если сильно пре­да­ется тому, что есть в нем вре­мен­ное и мерт­вое, — плоти и крови, то уси­ли­ва­ется чув­ство смерт­но­сти. Нашу душу, рву­щу­юся к свету небес­ному, нельзя удо­вле­тво­рить зем­ными бла­гами, и потому-то многие люди, по-види­мому име­ю­щие все для зем­ного сча­стья, испы­ты­вают нередко вели­кую тоску; неда­ром бл. Авгу­стин, испы­тав все удо­воль­ствия и пре­ле­сти земные, вос­клик­нул: «Ты создал нас для Себя, и сердце наше неспо­койно до тех пор, пока не найдет покоя в Тебе».

А вели­кий Свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов сказал: «Ты создал все непо­сто­ян­ным, чтобы мы всегда стре­ми­лись к Тебе Посто­ян­ному, Веч­но­не­из­мен­ному!»

Смерть — вели­кое и страш­ное таин­ство; и самое таин­ствен­ное в ней — момент раз­лу­че­ния души с телом, пере­хож­де­ние чело­века из жизни телес­ной в жизнь чисто духов­ную, из вре­мен­ной — в вечную. Люди, гово­ря­щие лег­ко­мыс­ленно о смерти, люди, сами пре­ры­ва­ю­щие свою жизнь само­убий­ством, — глу­боко несчаст­ные и слепые! Ведь само­убий­ство уни­что­жает только тело, но не бес­смерт­ный дух его, кото­рый, по раз­ре­ше­нии от тела, перей­дет в веч­ность и неко­гда вновь соеди­нится с тем же телом, хотя и изме­нен­ным. И тогда само­убийца даст отчет не только за свое нрав­ствен­ное пове­де­ние на земле, но и за насиль­ствен­ное пре­кра­ще­ние своей земной жизни посред­ством само­убий­ства, так что, сле­до­ва­тельно, осво­бож­дая себя само­убий­ством от вре­мен­ных стра­да­ний, он чрез это самое под­вер­гает себя вели­чай­шему стра­да­нию в жизни буду­щей, вечной. Чело­век не должен остав­лять своего поста на земле, пока не отзо­вет его Тот, Кто послал его сюда.

Даже в дохри­сти­ан­ском мире строго кара­лось само­убий­ство. В Греции от тела само­убийцы отсе­кали руку, кото­рой он лишил себя жизни, и пола­гали отдельно. В Спарте и Кипре совсем не погре­бали. В Риме Тарк­ви­ний Приск пове­лел тела само­убийц рас­пи­нать на кре­стах и отда­вать их потом на съе­де­ние диким зверям и птицам. Ари­сто­тель пори­цал его как про­яв­ле­ние тру­со­сти: стра­да­ние и тер­пе­ние — лучшая школа геро­изма, вот для стра­да­ния-то, для тер­пе­ния и недо­стает само­убийце сил и муже­ства, почему он и бежит от жизни. Много сил нужно, чтобы пере­но­сить жизнь, кото­рая нам не обе­щает ничего, кроме стра­да­ний, гораздо больше сил, чем для реше­ния убить себя. И храб­рость само­убийц — слепая и только потому кажется неко­то­рым отваж­ной; индий­ская пого­ворка вещает: «груд­ной ребе­нок не боится тигра». И храб­рость само­убийцы сильна только до момента смерти, а в момент смерти душа про­зре­вает, и скажи, храб­рая душа, будешь ли ты так же сильна и там, пред тем, что тогда уви­дишь?

IX. Состо­я­ние души после смерти тела^

Дух чело­века скорее и легче отре­ша­ется от усло­вий вре­мен­ной жизни, — и в то время, когда у тела длится еще борьба со смер­тью, — дух уже осво­бож­да­ется, и еще прежде реши­тель­ной смерти тела — он уже витает как будто вне тела. Вот чем объ­яс­ня­ются неред­кие случаи, что в час кон­чины, еще не совер­шив­шейся, чело­век, или, пра­виль­нее, дух его в земном образе, явля­ется в отда­ле­нии от тела близ­ким по сердцу людям.

Еще несколько минут — и чело­век всту­пает в веч­ность… Как вдруг изме­ня­ется форма его бытия! Дух его видит самого себя, свое соб­ствен­ное суще­ство; он видит пред­меты (и самые отда­лен­ные) уже не телес­ными гла­зами, а каким-то непо­нят­ным нам теперь ощу­ще­нием. Он гово­рит слова не чле­но­раз­дель­ными зву­ками, а мыслью; не руками ося­зает пред­меты, а чув­ством. Дви­жется не ногами, а одной силой воли, и то, к чему прежде он мог при­бли­жаться с вели­ким трудом, мед­ленно, через боль­шие про­стран­ства места и вре­мени, теперь он насти­гает мгно­венно; ника­кие есте­ствен­ные пре­пят­ствия его не задер­жи­вают. Теперь и про­шед­шее ему видно, как насто­я­щее, и буду­щее не так сокрыто, как прежде, и нет уже для него раз­де­ле­ния и места, нет ни часов, ни дней, ни годов, нет рас­сто­я­ний, ни малых, ни боль­ших, все сли­ва­ется в один момент — веч­ность. Что же он видит и чув­ствует?

Невы­ра­зи­мым ужасом пора­жает его откры­ва­ю­ща­яся веч­ность; ее бес­пре­дель­ность погло­щает его огра­ни­чен­ное суще­ство; все его мысли и чув­ства теря­ются в бес­ко­неч­но­сти. Он видит пред­меты, для кото­рых у нас нет ни обра­зов, ни назва­ний; слышит то, что на земле не может быть изоб­ра­жено ника­ким голо­сом и звуком; его созер­ца­ния и ощу­ще­ния не могут быть выра­жены у нас ника­кими сло­вами. Он нахо­дит свет и мрак, но не здеш­ний: свет, пред кото­рым наше яркое солнце све­ти­лось бы не более, чем свеча пред солн­цем; мрак, пред кото­рым наша самая темная ночь была бы яснее дня. Он встре­чает там и подоб­ные себе суще­ства и узнает в них людей, также ото­шед­ших из этого мира.

Но какое изме­не­ние! Это уже не здеш­ние лица и не земные тела: это одни души, вполне рас­крыв­ши­еся со всеми их внут­рен­ними свой­ствами, кото­рые и обле­кают их соот­вет­ствен­ными себе обра­зами. По этим обра­зам души узнают друг друга, а силою чув­ства узнают тех, с кото­рыми сбли­жа­лись в здеш­ней жизни. Встре­ча­ются духу нашему суще­ства, такие срод­ные ему по есте­ству, но такие, кото­рых одно при­бли­же­ние дает ему чув­ство­вать неиз­ме­римо высшую над ним силу их. Одни из них выхо­дят из бес­пре­дель­ного мрака, и все суще­ство их мрак и зло; неизоб­ра­зимы стра­да­ния в них самих, скорбь и гибель отли­чают их каждое дви­же­ние и дей­ствие.

Но это еще в низших сферах духов­ного мира, бли­жай­ших к миру зем­ному.

А там, далее, дух видит бес­ко­неч­ное море непо­сти­жи­мого света, из кото­рого выхо­дят и другие суще­ства, еще более могу­чие; их при­рода и жизнь — одно необъ­ят­ное добро, неизоб­ра­зи­мое совер­шен­ство, невы­ра­зи­мая любовь; боже­ствен­ный свет напол­няет все суще­ство их и сопро­вож­дает каждое дви­же­ние…

И так, в этом чудном мире дух чело­века силою своей духов­ной при­роды и неодо­ли­мой силой при­тя­же­ния срод­ного ей мира летит, летит все далее и далее до того места или, лучше ска­зать, до той сте­пени, до какой могут дости­гать его духов­ные силы, и весь, пора­зи­тель­ным для него обра­зом, пере­рож­да­ется. Тот ли это дух, кото­рый жил в чело­веке на земле, дух огра­ни­чен­ный и свя­зан­ный плотью, едва замет­ный под массою тела, все­цело ему слу­жа­щий и пора­бо­ща­е­мый так, что без тела, по-види­мому, и жить. и раз­ви­ваться не мог! Теперь, что с ним ста­лось? Теперь все, и доброе, и худое — быстро, с неудер­жи­мою силой рас­кры­ва­ется; его мысли и чув­ства, нрав­ствен­ный харак­тер, стра­сти, стрем­ле­ния воли, все это раз­ви­ва­ется в необъ­ят­ных раз­ме­рах; сам он оста­но­вить их, ни изме­нить ни побе­дить не может; его недо­статки и сла­бо­сти обра­ща­ются в поло­жи­тель­ное зло; его зло дела­ется бес­ко­неч­ным, его скорби обра­ща­ются в без­пре­дель­ные стра­да­ния.

Пред­став­ля­ете ли вы себе весь ужас такого состо­я­ния? Ваша душа, теперь не добрая, но еще подав­ля­ю­щая и скры­ва­ю­щая в себе зло, там явится злой до бес­ко­неч­но­сти; ваше худое чув­ство, здесь еще чем-нибудь сдер­жан­ное, если вы не иско­ре­ните его здесь, обра­тится там в бешен­ство; если вы здесь вла­де­ете собою, там вы уже ничего не смо­жете с собою сде­лать: все в вас и с вами перей­дет туда и разо­вьется в бес­ко­неч­ность…

Душа чело­века, отре­ша­ясь от тела, с мно­го­крат­ной силой про­дол­жает раз­ви­вать в себе те каче­ства, кото­рые она при­об­рела в земной жизни…

Вслед­ствие этого пра­вед­ники бес­ко­нечно утвер­жда­ются в доб­ро­де­те­лях и пре­дан­но­сти святой воле Божией, а нерас­ка­ян­ные греш­ники — в нече­стии и нена­ви­сти к Богу. К концу миро­вой исто­рии и на небе, и на земле будут только две кате­го­рии людей: бес­пре­дельно любя­щие Бога пра­вед­ники и так же нена­ви­дя­щие Его греш­ники.

Чем же ты сде­ла­ешься там, неве­ру­ю­щий, греш­ный чело­век? Если ты здесь нехо­рош, то там будешь темным, злым духом. О, тогда ты сам себя не узна­ешь, или нет: ты тогда слиш­ком хорошо себя узна­ешь, и поне­сет тебя твое зло соб­ствен­ным своим тяго­те­нием туда, где живет вечное, бес­ко­неч­ное зло, в сооб­ще­ство темных, злых сил. И на этом пути ты ни оста­но­виться, ни воз­вра­титься не смо­жешь, и во веки веков будешь стра­дать, — чем? бешен­ством от твоего соб­ствен­ного зла, кото­рое не даст тебе покоя, и от той злой среды, кото­рая будет вечно окру­жать тебя и тер­зать без конца.

А что же душа добрая, что будет с нею?

И добро также рас­кро­ется во всей пол­ноте и силе; оно будет раз­ви­ваться со всей сво­бо­дой, кото­рой здесь не имело, обна­ру­жит все свое внут­рен­нее досто­ин­ство, здесь боль­шею частью сокры­тое, неузна­ва­е­мое, неоце­ня­е­мое, весь свой внут­рен­ний свет, здесь вся­че­ски затем­ня­е­мый, все свое бла­жен­ство, здесь подав­ля­е­мое раз­ными скор­бями жизни. И поне­сется эта душа, всей силой своего нрав­ственно-раз­ви­того и доб­ро­де­тельно-воз­вы­шен­ного стрем­ле­ния, в высшие сферы того мира, туда, где в бес­ко­неч­ном свете живет Источ­ник и Пер­во­об­раз вся­кого добра, в область свет­лых и чистей­ших существ, и сама сде­ла­ется анге­лом, т. е. таким же свет­лым, чистым бла­жен­ным суще­ством. Она будет уже навеки тверда теперь в добре, и ника­кое зло, ни внут­рен­нее, ни внеш­нее, не сможет уже ни коле­бать ее, ни изме­нить, ни повре­дить ее бла­жен­ному состо­я­нию. Но и не праздно будет дей­ство­вать своим про­све­щен­ным умом в созер­ца­нии и пости­же­нии тайн, здесь нераз­га­дан­ных и неиз­вест­ных: тайн Бога, миро­зда­ния, себя самой и вечной жизни (Иоанн, еп. Смо­лен­ский: Беседа в день Успе­ния Божией Матери). Состо­я­ние наше в буду­щей жизни не будет состо­я­нием без­де­я­тель­ного покоя, мерт­вым кви­е­тиз­мом: оно будет пред­став­лять гар­мо­ни­че­ское, все­це­лое удо­вле­тво­ре­ние всех потреб­но­стей и стрем­ле­ний нашей души, путем непре­рыв­ного, бес­ко­неч­ного раз­ви­тия. Ум, сердце и воля чело­века найдут для себя много достой­ных пред­ме­тов и обиль­ную пищу в этом раз­ви­тии. Непо­сред­ствен­ное обще­ние с Богом, как все­о­за­ря­ю­щим Светом, должно рас­крыть нам всю бес­пре­дель­ность зако­нов бытия: пред нами откро­ется такой кру­го­зор, о кото­ром мы в насто­я­щей жизни не можем иметь и поня­тия. Тогда только удо­вле­тво­рится та духов­ная жажда знания, кото­рой томится чело­век в насто­я­щей жизни. Один Бог — бес­пре­дель­ное море сущ­но­сти — будет уже слу­жить неис­чер­па­емо воз­вы­шен­ней­шим пред­ме­том для нашего ума и в его вечном стрем­ле­нии — постиг­нуть Винов­ника всего суще­ству­ю­щего.

Вторым пред­ме­том нашего духов­ного созер­ца­ния будет дело нашего искуп­ле­ния, совер­ша­е­мое Сыном Божиим, то вели­кое и чудное дело, в кото­рое желают про­ник­нуть и ангель­ские умы, кото­рым наше чело­ве­че­ское есте­ство воз­ве­дено, в Лице Бого­че­ло­века, на пре­стол Боже­ства.

Тре­тьим пред­ме­том нашего позна­ва­ния будет мир ангель­ский, мир совер­шен­ных, чистей­ших духов.

Само чело­ве­че­ство, в его про­шед­ших судь­бах и насто­я­щем его состо­я­нии, будет также пред­ме­том, раз­мыш­ле­ние о кото­ром будет пред­став­лять для нас вели­чай­ший инте­рес, как пред­став­ляет и теперь, при наших огра­ни­чен­ных сред­ствах позна­ва­ния.

Нако­нец — пре­об­ра­жен­ный и обнов­лен­ный мир, во всей его кра­соте и раз­но­об­ра­зии, будет при­вле­кать к себе наш умствен­ный взор и воз­буж­дать чув­ство удив­ле­ния и бла­го­го­ве­ния к Сотво­рив­шему все пре­муд­ро­стию.

К этому сле­дует при­ба­вить высо­кое нрав­ствен­ное удо­вле­тво­ре­ние, кото­рое будут испы­ты­вать пра­вед­ники вслед­ствие вза­им­ного сбли­же­ния между собою. Не будет между ними ни зави­сти, ни нена­ви­сти, ни вражды, ни лжи, ничего такого, чем так полна и посто­янно отрав­ля­ется наша жизнь на земле. Брат­ская любовь, ничем не нару­ша­е­мый мир, пол­ней­шее согла­сие, чистей­шая правда будут цар­ство­вать среди бла­жен­ных оби­та­те­лей Нового Иеру­са­лима на небе­сах. «Какая необъ­ят­ная область веде­ния и жиз­не­де­я­тель­но­сти! Какой неис­чер­па­е­мый источ­ник бла­жен­ства!» («Пре­муд­рость и бла­гость Божия» — Голу­бин­ский).

X. Хри­сти­ан­ское отно­ше­ние к смерти^

При виде близ­кого суще­ства, лежа­щего в гробу, многие при­хо­дят в отча­я­ние, смот­рят на смерть, как на раз­луку вечную, и вместо того, чтобы всеми силами помочь доро­гому усоп­шему в его новой жизни, пре­да­ются безум­ной скорби и плачу. Но ведь смерть не есть уни­что­же­ние, душа про­дол­жает жить за гробом, в том мире, в кото­рый, быть может, сейчас пойдем и мы…

Послу­шайте, как смот­рит на смерть чело­век, духов­ным опытом познав­ший, до чего близко слиты тот мир и наш; чело­век этот срав­ни­тельно еще недавно жил среди нас. Это была лич­ность, выда­ю­ща­яся по уму и обра­зо­ва­нию; он с любо­вью изучал при­роду, изучал как звезд­ное небо, так и ана­то­мию; много путе­ше­ство­вал за гра­ни­цей, был и в Пале­стине, обла­дал зна­нием многих ино­стран­ных языков. В рас­цвете сил и дея­тель­но­сти он поки­нул мир и 28 лет провел в затворе, но его уеди­не­ние было только кажу­ще­еся, и покой его не был без­де­я­тель­ность, а напро­тив — полон вели­кого труда. У него была огром­ная семья его духов­ных детей; хотя он не видел их в лицо, как и они его, но вел дея­тель­ную с ними пере­писку, и только одни его письма соста­вили 8 книг. Ведя в затворе молит­венно-созер­ца­тель­ную жизнь, он в то же время бес­пре­рывно тру­дился во славу Божию и оста­вил нам в насле­дие неоце­ни­мое сокро­вище — свои тво­ре­ния, кото­рых насчи­ты­ва­ется много томов. Послед­ние один­на­дцать лет своей жизни он еже­дневно при­ча­щался, сам служа Боже­ствен­ную Литур­гию. Мы гово­рим о епи­скопе Фео­фане, затвор­нике Вышен­ском, имя кото­рого, к сожа­ле­нию, чуждо слуху многих.

Вот письмо этого пра­вед­ника, пишу­щего к своей уми­ра­ю­щей сестре:

«Прощай, сестра! Гос­подь да бла­го­сло­вит исход твой и путь твой по твоем исходе. Ведь ты не умрешь. Тело умрет, а ты перей­дешь в иной мир, живая, себя пом­ня­щая и весь окру­жа­ю­щий мир узна­ю­щая. Там встре­тят тебя батюшка и матушка, братья и сестры. Покло­нись им, и наши им пере­дай при­веты и попроси попе­щись о нас. Тебя окру­жат твои дети со своими радост­ными при­ве­тами. Там лучше тебе будет, чем здесь. Так не ужа­сайся, видя при­бли­жа­ю­щу­юся смерть: она для тебя дверь в лучшую жизнь. Ангел Хра­ни­тель твой примет душу твою и пове­дет ее путями, какими Бог пове­лит. Грехи будут при­хо­дить — кайся во всех и будь креп­кой веры, что Гос­подь и Спа­си­тель все грехи каю­щихся греш­ни­ков изгла­ждает. Изгла­ждены и твои, когда пока­я­лась. Эту веру пожи­вее вос­ставь в себе и пре­будь с нею нераз­лучно. Даруй же тебе, Гос­поди, мирный исход! День-другой, и мы с тобою. Потому не тужи об оста­ю­щихся. Прощай, Гос­подь с тобой!»

Как тро­га­тельно это письмо брата к уми­ра­ю­щей сестре! Каким спо­кой­ствием, какою креп­кой верой, живой уве­рен­но­стью в буду­щую бла­жен­ную жизнь дышит оно! Будто он про­во­жает сестру в недаль­ний путь-дорогу; путь этот не в неве­до­мую страну; он ведет в дом Отчий, где ждут нас наши близ­кие, прежде нас туда Богом позван­ные. Он посы­лает всем им поклон и привет, просит их молит­вен­ного попе­че­ния о себе. А люби­мой сестре желает мир­ного, доб­рого пути — хри­сти­ан­ской непо­стыд­ной кон­чины.

Вот как хри­сти­а­нин смот­рит на смерть. Вот как он про­во­жает и доро­гих сердцу в загроб­ный мир. Не слы­шатся ли в его словах побед­ные слова: «смерть, где твое жало? ад, где твоя победа?»

А вот послу­шайте, что он пишет к скорб­ному мужу уми­ра­ю­щей сестры:

«Я всегда молился и молюсь, чтобы Гос­подь дал сестре пожить, пока послед­ние дети станут на ноги. Но, судя по тому, что вы мне ска­зали, теперь уже надо молиться о мирной кон­чине. Что же делать? Что судил Бог, тому надо поко­риться. Что уми­рает — ничего необык­но­вен­ного нет. Вслед за ней и мы пойдем той же доро­гой. Это — общий всех путь. Но все же смерть пора­жает всех, и ко всем уми­ра­ю­щим мы отно­симся так, как бы они неча­янно умерли.

Вы оста­не­тесь докан­чи­вать вос­пи­та­ние и устро­е­ние детей, а она отой­дет, и там что нужно и можно при­го­то­вит для встречи вас. Будьте мужем силы. Скре­пите силы и мужай­тесь. Ведь сестра-то сама не умрет: тело уми­рает, а лич­ность уми­ра­ю­щей оста­ется. Пере­хо­дит лишь в другие порядки жизни. Вот и вы, пока она отой­дет, — в тот же мир пере­хо­дите со вни­ма­нием. В теле, лежа­щем под обра­зами и потом выно­си­мом, — ее нет. И в могилу не ее прячут. Она в другом месте. Так же жива, как и теперь. В первые часы и дни будет около вас. И только не про­го­во­рит, да и уви­деть ее нельзя, но она — тут. Вник­ните в это. Мы, оста­ю­щи­еся, плачем об ото­шед­ших, а им сразу легче: то состо­я­ние отрадно. Те, кото­рые обми­рали и потом вво­димы были в тело, нахо­дили его очень неудоб­ным жили­щем. То же самое будет чув­ство­вать и сестра. Ей так лучше, а мы уби­ва­емся, будто с нею беда какая слу­чи­лась. Она смот­рит и, верно, дивится. Я всегда был такого мнения, что по умер­шим не траур надо оде­вать, а празд­нич­ные наряды. Ну, остан­кам почив­шего надо отдать некий почет, что совер­шенно спра­вед­ливо, но зачем у нас к этому телу обра­ща­ются, как к живому лицу, — удив­ляться надо. У Гос­пода нет мерт­вых, у Него все живы. А мы, насмот­рев­шись на тело, — сине­ва­тое, глаза впали и т. д., — именно это изоб­ра­же­ние запе­чат­ле­ваем, и этот-то обман и раз­ди­рает сердце. Потом придет в голову мысль: сырая могила… мрач­ная… увы!.. бедный, несчаст­ный наш умер­ший! А на самом-то деле: он в свет­лом месте, в состо­я­нии, полном отрады, сво­бод­ный от всех свя­зан­но­стей… пре­лесть, как ему хорошо. И все так же жив, как был вчера, нака­нуне смерти! Только ему было хуже, а теперь лучше. Что его не видно, это не потеря, он бывает тут. Ото­шед­шие быст­ро­движны, как мысль, они еще ближе ста­но­вятся нам, чем были здесь, ибо здесь мы часто отде­лены от люби­мых про­стран­ством, а неви­ди­мое бытие сокра­щает раз­де­ле­ние, так что вспомни лишь об умер­шем (только сер­деч­ной, живой памя­тью) — он тут и есть,

У ото­шед­ших скоро начи­на­ется и подвиг пере­хода через мытар­ства. Тут нужна сестре помощь. Думайте об этом, и вы услы­шите вопль: помоги! Вот на что над­ле­жит нам устре­мить все вни­ма­ние и всю любовь к ней. Я думаю, самый дей­стви­тель­ный пока­за­тель любви вашей к усоп­шей будет то, если вы с минуты отхода души погру­зи­тесь в молитву о ней в новом ее состо­я­нии и новых неожи­дан­ных нуждах. Начав так, непре­станно моли­тесь Богу о помощи ей, осо­бенно в про­дол­же­ние шести недель, да и далее. В ска­за­нии Фео­доры — мешок, из кото­рого ангелы брали, чтобы отде­лы­ваться от злых духов, были молитвы ее старца. То же будут и ваши молитвы. Не, забудьте так сде­лать — вот и любовь! Поско­рее и меня изве­стите… и я тоже начну, и дети пусть так делают… А слиш­ком горе­вать и уби­ваться — мало имеет смысла».

А вот еще письмо того же подвиж­ника к матери, схо­ро­нив­шей свою дочь и искав­шей у него уте­ше­ния:

«Милость Божия да будет с вами! Плачьте, плачьте! В этом нет ничего неесте­ствен­ного и уко­риз­нен­ного. Диво было бы, если бы мать не пла­кала о смерти дочери. Но при этом надо знать меру: не уби­ваться и не забы­вать тех поня­тий о смерти и умер­ших, кото­рые даются нам хри­сти­ан­ством. Умерла! Не она умерла, а умерло тело; а она жива и так же живет, как и мы, только в другом образе бытия. Она и к вам при­хо­дит и смот­рит на вас. И, надо пола­гать, дивится, что вы пла­чете и уби­ва­е­тесь, когда ей лучше. Тот образ бытия выше нашего. Если бы вы могли пого­во­рить с ней лицом к лицу и попро­сили ее опять войти в тело, — она ни за что не согла­си­лась бы. Зачем же вам всту­пать с ней в такое раз­но­гла­сие, какая уже тут будет любовь? Нельзя не пожа­леть, что вам не при­шлось лишний раз взгля­нуть в очи ее, послед­нее дать ей объ­я­тие мате­рин­ской любви… Ну, вот и поплачьте. Только все немножко. Телес­ные очи ее закры­лись, а душев­ными она смот­рит; смот­рите и вы на нее душой своею. Не вооб­ра­жайте ее в могиле. Ее там нет, там тело ее, а она вне, и теперь, может быть, около вас стоит. Язык ее замолк, но она не лишена воз­мож­но­сти гово­рить вам в сердце. Вни­майте и услы­шите: “мамочка! не тужи и не уби­вайся! Я с тобою, и мне очень хорошо! Отве­чайте же и вы ей: “ну, слава Богу, что тебе лучше!”. Объ­я­тия ее застыли, не про­струтся более, но она собою, как душа, может обнять вашу душу и так же тепло, как теплы обыч­ные объ­я­тия. Отве­чайте же и вы спо­койно, немя­ту­ще­юся, теплою памя­тью о ней… Вот и все. Бла­го­слови вас, Гос­поди, и утеши!»

Каким бла­го­дат­ным миром веет от этих строк! Но что же значит, что сердце наше часто болез­ненно сжи­ма­ется при мысли о смерти и из груди выле­тает неволь­ный вздох: а все же страшно уми­рать!.. Дело понят­ное: ведь все уте­ше­ния отно­сятся только к уми­ра­ю­щим «о Гос­поде», а «о Гос­поде» уми­рает только тот, кто здесь живет для Гос­пода по запо­ве­дям Гос­под­ним.

XI. О смерти детей^

И все же смерть детей пере­жи­ва­ется нами гораздо острее, чем смерть взрос­лых. Неко­то­рые роди­тели при смерти детей начи­нают в бес­си­лии гро­зить небу, иногда даже отхо­дят от Бога и Церкви; другие не дохо­дят до этого, но дерзко вопро­шают Все­дер­жи­теля — почему, на каком осно­ва­нии Он отнял у них вели­чай­шее сокро­вище? и так долго оста­ются с неза­ти­ха­ю­щим ропо­том на Созда­теля. Третьи — более сми­ренно вопро­шают о том же и, хотя не ропщут, но оста­ются в недо­уме­нии о при­чине столь тяж­кого горя.

И всего менее тех людей, кото­рые, веря в Божью любовь ко вся­кому чело­веку, а осо­бенно к детям (помня слова Спа­си­теля: «оста­вите детей при­хо­дить ко Мне, тако­вых бо есть Цар­ствие Божие» — Мф. 19:14), веря, что Бог все творит только для нашего блага, со сми­ре­нием поко­ря­ются воле Божией и Ему лишь изли­вают свою есте­ствен­ную тоску по умер­шим чадам, у Него Одного лишь ища уте­ше­ния. А между тем, Гос­подь ведь не жест­ко­серд­ный палач или судия. Если Он решает при­звать чело­века в дет­ском или юно­ше­ском воз­расте, то на это у Него, значит, есть веские при­чины. Богу видно то, чего мы не можем ни видеть, ни даже пред­чув­ство­вать. Бывает и теперь очень часто, что при всех добрых каче­ствах юного суще­ства, однако же, оно уже полу­чило какую-нибудь еще неви­ди­мую дурную наслед­ствен­ность, кото­рая грозит со вре­ме­нем раз­виться и заглу­шить доброе семя Цар­ства Божия в душе этого буду­щего чело­века; или Бог пред­ви­дит, что добрая душа отрока или отро­ко­вицы не выдер­жит пред­сто­я­щих иску­ше­ний и погиб­нет в пучине греха, или что роди­тели своею жизнью и взгля­дами могут ока­зать рас­тле­ва­ю­щее вли­я­ние на детей; и — вот, во всех этих слу­чаях, — (не исчер­пы­ва­ю­щих, конечно, всех пово­дов для тра­ги­че­ского вме­ша­тель­ства Божьего Про­мысла в жизнь детей) — Бог при­зы­вает к Себе «душу младую».

В одной высо­ко­по­став­лен­ной семье в Петер­бурге умирал един­ствен­ный сын, маль­чик лет четы­рех. Поло­же­ние было таково, что врачи, окру­жав­шие постель боль­ного, объ­явили его совер­шенно без­на­деж­ным, даже зара­нее опре­де­лили час смерти… В эту ужас­ную ночь мать стала молиться одною из тех молитв, когда от Бога тре­буют чего-нибудь, как от наем­ника, когда не только умыш­ленно забы­вают, но наме­ренно вычер­ки­вают чув­ство сми­ре­ния пред Божией волей. Молитва была услы­шана. Маль­чик остался жив. Но даль­ней­шие обсто­я­тель­ства пока­зали, что было бы лучше, если бы мать сми­ри­лась и отдала Богу своего ребенка доб­ро­вольно, когда Он его к Себе при­зы­вал. Болезнь ото­зва­лась на мозгу маль­чика, и он не мог поэтому полу­чить даже скром­ного систе­ма­ти­че­ского обра­зо­ва­ния, а мате­рин­ское балов­ство еще уси­лило его лень. Из него, как гово­рится, ничего не вышло. Дабы при­ста­вить его к какому-либо делу, его посе­лили в одном из роди­тель­ских имений, чтобы там он не мог натво­рить еще боль­ших бед. Но, увы! там он сошелся с одной из девиц, бывшей гор­нич­ной своей матери, без­об­раз­ной жен­щи­ной лет на 15 старше его, и на ней женился. Какой удар для само­лю­бия матери, бли­став­шей в свете и про­ис­хо­див­шей из гром­кой титу­ло­ван­ной фами­лии! Рябая жена при­учила его пить, и немного за 30 лет, никому не нужный, он скон­чался от болезни почек, при­об­ре­тен­ной путем алко­го­лизма, без ведома матери, кото­рая тогда его выма­ли­вала.

Можно также вспом­нить о матери в одном из рас­ска­зов Л.Н. Тол­стого, «Легенда о матери». Эта мать, в ночь после смерти малень­кого сына, кото­рого она отби­вала от болезни, ради кото­рого она потря­сала небо своими молит­вами, — засы­пает в чув­стве жесто­кого ропота на Бога и видит сон… Видит она отдель­ный каби­нет ресто­рана, остатки рос­кош­ного ужина, бес­стыдно разо­де­тых женщин и среди них — ожи­рев­шего чело­века с туск­лым взором, с еле замет­ными сле­дами чело­ве­че­ских мыслей и чувств. И в этом чело­веке она с ужасом узнает только что умер­шего своего ребенка…

А вот и другой случай из не столь дале­кого вре­мени. У гос­пожи Рыле­е­вой забо­лел трех­лет­ний сын очень опас­ной формой диф­те­рита. Врачи отка­за­лись лечить его, находя смерть неиз­беж­ною. Любя­щая мать в страш­ном горе скло­ня­ется пред иконою, висев­шей у кро­ватки малютки, и, в пла­мен­ной молитве изне­могши, впа­дает в забы­тие. Ей явля­ется Матерь Божия и гово­рит: «не проси выздо­ров­ле­ния малютке, ему лучше будет, если он умрет сейчас». Это Пре­чи­стая повто­рила дважды. Но мать про­дол­жала умо­лять Пре­свя­тую Бого­ро­дицу и во сне. Тогда Бого­ма­терь вещает ей: «смотри, что будет с твоим сыном, если он оста­нется жив» и пока­зы­вает ей его буду­щее. Мать вскрик­нула от ужаса, ибо уви­дела… висе­лицу, но все же про­дол­жала умо­лять о выздо­ров­ле­нии сына. Бого­ма­терь уда­ли­лась; мать просну­лась и уви­дала ребенка румя­ным и улы­ба­ю­щимся. Нарыв в горле про­рвался, опас­ность мино­вала, малютка остался жить. Док­тора тогда сочли этот случай чудом. Прошли годы. Сын Рыле­е­вой вырос, раз­вился, стал умным и кра­си­вым юношей, но увлекся впо­след­ствии рево­лю­ци­он­ными идеями, участ­во­вал в заго­воре декаб­ри­стов и кончил свою жизнь… на висе­лице.

Еще весьма нази­да­тель­ный пример. В 1919 г., во время граж­дан­ской войны, при заня­тии доб­ро­воль­цами одного из боль­ших горо­дов Мало­рос­сии, гвар­дей­ский отряд был рас­пре­де­лен по всем сво­бод­ным поме­ще­ниям. Автору этих строк при­шлось оста­но­виться в квар­тире одной вдовы, только что перед этим поте­ряв­шей своего един­ствен­ного сына, маль­чика лет две­на­дцати. Она была доче­рью рево­лю­ци­о­нера-тер­ро­ри­ста, неве­ру­ю­щая, и един­ствен­ным напо­ми­на­нием о Боге был «слу­чайно» (как она выра­зи­лась) остав­шийся в ее квар­тире неболь­шой обра­зок Спа­си­теля, бла­го­сло­ве­ние пра­ро­ди­те­лей.

Раз­го­во­рив­шись вече­ром того же дня за ста­ка­ном холод­ного мор­ков­ного чая, автор выра­зил удив­ле­ние, что мать спо­койно пере­но­сит свою недав­нюю тяжкую потерю. Тогда она пове­дала ему сле­ду­ю­щее:

«Сын был у меня заме­ча­тель­ным ребен­ком, необык­но­венно спо­соб­ным и при­вле­ка­тель­ным; есте­ственно, что я на нем сосре­до­то­чила всю свою любовь. До его смерти я нико­гда о вопро­сах веры или веч­но­сти не думала.

Вдруг мой маль­чик забо­лел и, несмотря на усилия врачей, стал быстро уга­сать; я как-то в один из этих страш­ных дней подо­шла к нему, при­льнула к его руке и почув­ство­вала, что она холо­деет… я поняла сразу инстинк­тивно, что он уми­рает. В эту минуту, в душев­ной муке, мой взор невольно обра­тился к тому малень­кому образку Спа­си­теля, кото­рый висел над изго­ло­вьем боль­ного, — и в этот же момент я почему-то вспом­нила о старце-про­зор­ливце иеро­мо­нахе В., кото­рый жил в мона­стыре на краю нашего города и был велик в своих молит­вах. Мое отча­я­ние было таково, что я тут же оста­вила ребенка и отпра­ви­лась к нему. В мона­стыре мне ска­зали, что старец совер­шает про­ско­ми­дию. Он вышел из алтаря, я бро­си­лась к нему и вос­клик­нула: “Я знаю, что ты один лишь можешь спасти моего ребенка, ты один лишь можешь его вымо­лить, мой ребе­нок при смерти…”.

Старец спо­койно отве­тил: “Я могу его вымо­лить. Но возь­мешь ли ты на себя все те грехи, кото­рые совер­шит твой сын потом? а вдруг он станет раз­бой­ни­ком или душе­губ­цем?”.

Эти немно­гие слова меня пора­зили; они мгно­венно открыли для меня то, о чем я нико­гда раньше не думала: тайну ответ­ствен­но­сти роди­те­лей за ребенка и вза­им­ную ответ­ствен­ность членов всего рода. Словом, сразу откры­лась мне целая бездна.

Молча посто­яли мы несколько минут, как бы испы­ты­вая друг друга… Старец ушел в алтарь, а я вер­ну­лась домой, где застала своего маль­чика уже мерт­вым…

Эта смерть самого доро­гого для меня суще­ства рас­крыла для меня двери веч­но­сти. Вот почему я так спо­койна. Я обрела мир в Боге; я поняла Его мило­сер­дие!»

Это воз­зре­ние матери на смерть род­ного сына ведь так согласно с пони­ма­нием нашего про­сто­на­ро­дья, кото­рое в былое время часто удив­ляло менее хри­сти­ан­ски настро­ен­ных интел­ли­ген­тов. Когда кре­стьянка или кре­стья­нин хоро­нили своего ребенка, интел­ли­генты сму­ща­лись их срав­ни­тельно полным спо­кой­ствием и невольно спра­ши­вали: «Что же ты не пла­чешь? Разве тебе не жаль ребенка?» А они отве­чали: «О чем пла­кать? он был чистый; ведь не успел нагре­шить, а в нем мы имеем нового, своего и род­ного молит­вен­ника…».

Разве древ­ние жития святых не поучают нас о том же? После муче­ни­че­ской смерти св. Уара одна бла­го­че­сти­вая жен­щина, именем Клео­патра, постро­ила в его честь цер­ковь. В день пере­не­се­ния тела муче­ника мать моли­лась, чтобы святой устроил сча­стье и бла­го­по­лу­чие ее 12-лет­него сына, кото­рого она хотела послать на цар­скую службу. В этот же день отрок забо­лел и к вечеру скон­чался. Два дня мать в горест­ных слезах при­па­дала к гробу муче­ника, упре­кая его, что, несмотря на все ее труды и просьбы, он обма­нул ее чаяния и отнял своими молит­вами ее един­ствен­ного сына. В третью ночь св. Уар пред­стал пред Клео­патрой, держа за руку умер­шего отрока: «Зачем ты упре­ка­ешь меня, о, жен­щина? — сказал он. — Разве я мог забыть твои бла­го­де­я­ния? ты хотела устро­ить сына на службу к зем­ному царю, а я взял его в небес­ные воин­ства, где он со всеми Анге­лами пред­стоит Веч­ному Царю!» И отрок сказал своей матери: «Зачем ты хочешь взять меня из Небес­ного Цар­ствия в земное убо­же­ство?» Тогда Клео­патра, увидав своего сына в небес­ной славе, ска­зала: «Возь­мите и меня с собой!» Через год эта просьба была испол­нена, и она соеди­ни­лась с сыном в горних оби­те­лях.

Вот несколько образ­цов вме­ша­тель­ства нера­зум­ной воли чело­ве­че­ской в суд Боже­ствен­ного Про­мысла. Как часто, при смерти детей, слышны вздохи: «Как жалко! ведь он еще жизни не видел, не узнал сча­стья!» О, немуд­рые про­роки! ведь умер­ший только теперь-то узнал вечное, нескон­ча­е­мое, неиз­ме­ня­е­мое сча­стье!

В этих вздо­хах столь же духов­ного нера­зу­мия и неве­же­ства, дума­ю­щего, что смысл жизни лишь в земных радо­стях, в земном суще­ство­ва­нии, — сколько и про­стого эго­изма! Нередко роди­тели плачут и выма­ли­вают у Бога для ребенка жизни не потому, что они желают добра ребенку (откуда они знают, что постиг­нет ребенка в жизни?!), а лишь пови­ну­ясь роди­тель­скому инстинкту, не хотя­щему при­ми­риться с поте­рей дитяти; они жалеют себя, а не думают о ребенке.

Нет, отцы и матери, насто­я­щие и буду­щие! Если слиш­ком тяжела для вас потеря люби­мого ребенка, то про­сите у Бога, и про­сите дерз­но­венно, жизни для него, но про­сите — глу­бо­ким сер­деч­ным при­зы­вом: «Да будет воля Твоя, Гос­поди! И не как я хочу, а как Ты хочешь!» Если молитва ваша не будет испол­нена и Бог все же при­зо­вет ваше чадо в Свое Цар­ство мира, радо­сти и света, — то не сле­дует про­из­но­сить дерз­но­вен­ных слов ропота и воз­му­ще­ния, ибо все это бес­по­лезно и при­не­сет лишь страш­ный вред вам лично, а усоп­шему чаду — доста­вит весьма горь­кие пере­жи­ва­ния. Поду­майте лишь о том, что ваша гор­дость, может быть, и явля­ется при­чи­ною того, что Гос­подь отнял у вас ребенка, так как Он совер­шает это иногда для того, чтобы дитя не зара­зи­лось этой страш­ной болез­нью воли, кото­рая низ­верг­нула даже пер­во­ан­гела — Ден­ницу с высоты Бого­по­зна­ния в вечный мрак бого­заб­ве­ния.

Св. Цер­ковь, своим мно­го­ве­ко­вым опытом, пред­ла­гает вели­кое уте­ше­ние в самом чине отпе­ва­ния мла­ден­цев, осно­вы­ва­ясь исклю­чи­тельно на словах Спа­си­теля: «оста­вите детей при­хо­дить ко Мне, тако­вых бо есть Цар­ствие Божие» (Мф. 19:14), и на пони­ма­нии Ее высо­ких и духо­нос­ных све­тиль­ни­ков в лице святых муче­ни­ков, свя­ти­те­лей, пас­ты­рей и учи­те­лей, соста­вив­ших этот особый уми­ли­тель­ней­ший чин мла­ден­че­ского погре­бе­ния. В своих пес­но­пе­ниях Она назы­вает усоп­шего мла­денца — бла­жен­ным, кото­рого Гос­подь, «по нелож­ному Своему обе­ща­нию», спо­до­бил Цар­ства Небес­ного; назы­вает его непо­роч­ным, кото­рый «водво­ря­ется в дивных небес­ных чер­то­гах» (Канон при Чине Погре­бе­ния Мла­ден­цев).

Св. Цер­ковь вло­жила в уста усоп­шего дитяти призыв и такие силь­ные слова уте­ше­ния роди­те­лям и взрос­лым, говоря: «о мне не рыдайте, потому что я ничего не начал делать достой­ного плача». Тро­га­тель­ный образ Богом­ла­денца, лежа­щего в яслях, при­по­ми­на­ется и в ту тяжкую минуту, когда дитя пола­га­ется во гроб; здесь также мы слышим голос Самого Христа: «аще не будете как дети, не вни­дете в Цар­ство Божие» (Мф. 18:3). И еще гово­рит умер­шее дитя: «зачем вы опла­ки­ва­ете меня умер­шего? я не в таком печаль­ном состо­я­нии, потому что мла­ден­цам ведь опре­де­лена радость всех пра­вед­ных»…

И какими чуд­ными обра­зами Св. Цер­ковь, как цве­тами, укра­шает юней­ший гроб! «Из матер­них объ­я­тий, как птенец, ты отле­тел и к Созда­телю всех вне­запно отошел… ты как корабль, не име­ю­щий следа, скрылся от глаз…»

Нельзя не обра­тить вни­ма­ния на то, что обще­мо­раль­ный закон жизни тре­бует, чтобы самый невин­ный и самый чистый стра­дал больше всех и… за всех. Таков хри­сти­ан­ский смысл пони­ма­ния жизни, осу­ществ­ле­ние кото­рого мы видим в лице Самого Христа. За грехи отцов, за тяжкие грехи кого-нибудь в роде или — при общем мораль­ном паде­нии — даже за грехи целого народа и чело­ве­че­ства — рас­пла­чи­ва­ются дети; они загла­ждают или иску­пают все грехи и пре­ступ­ле­ния семьи и рода. В страш­ных войнах миро­вого мас­штаба жерт­вен­ный, несо­мненно, харак­тер имеют не могилы воинов, воору­жен­ных по послед­нему слову тех­ники, — но малень­кие хол­мики могил тех детей без­оруж­ных, кото­рые убиты в этой же бойне и этой же тех­ни­кой — при раз­ру­ше­нии горо­дов ору­ди­ями и ави­о­нами. Это — высшая иску­пи­тель­ная жертва за грехи взрос­лых, кото­рые ответ­ственны за грех и зло войны. Невин­ные стоны и слезы детей — всегда служат вели­чай­шим укором и должны достав­лять страш­ное стра­да­ние тем, кто несет на себе ответ­ствен­ность всякой войны.

При Рож­де­стве Хри­сто­вом пер­выми муче­ни­ками за Него, за свет, кото­рый Он принес миру, — были 14 000 Виф­ле­ем­ских мла­ден­цев. Без­об­лач­ный восход Небес­ного Све­тила на первый взгляд как будто бы омра­чен кровью этих непо­роч­ных стра­даль­цев. И невольно воз­ни­кает вопрос: почему Гос­подь попу­стил такое жесто­кое убий­ство столь­ких мла­ден­цев, кото­рые могли бы впо­след­ствии стать хоро­шими людьми и полез­ными сынами для род­ного своего народа? Конечно, если бы наша земная жизнь была исклю­чи­тель­ным назна­че­нием чело­века, — то такое недо­уме­ние имело бы осно­ва­ние; но ведь жизнь хри­сти­ан­ской души про­сти­ра­ется дальше гроба. А потому — бла­женны те Виф­ле­ем­ские и вообще дети-муче­ники, ибо за крат­кое свое стра­да­ние здесь, на земле, Хри­стос увен­чал и увен­чи­вает их Сам — неувя­да­е­мым и слав­ным венцом в вечном Цар­ствии Своем. Поло­жим, оста­лись бы эти дети живы, — кто знает, быть может, многие из них стали бы в ряды гони­те­лей Гос­пода (как это и ныне часто бывает, в осо­бен­но­сти в Совет­ской России), и из их же уст послы­ша­лись бы страш­ные слова: «распни, распни Его!»… Не лучше ли рас­су­дил Гос­подь, сотво­рив их наслед­ни­ками того Оте­че­ства Небес­ного, кото­рое ведь состав­ляет цель и жела­ние каж­дого из нас, недо­стой­ных?..

Ироды всегда ищут, на ком бы можно было больше всего их злому сердцу выра­зить самую отча­ян­ную форму борьбы против света и добра, и они не пони­мают, что каждый из убитых или почив­ших детей явля­ется тем новым светом, кото­рый уси­ли­вает, а не ослаб­ляет тор­же­ство добра; и всякое мораль­ное без­об­ра­зие греха и жесто­ко­сти еще ярче и больше обри­со­вы­ва­ется у гроба, именно, каж­дого мла­денца.

А не встре­чаем ли мы ныне и так часто то, что дет­ский гробик не только впер­вые откры­вает тайну жизни и смерти роди­те­лям, кото­рые до тех пор не заду­мы­ва­лись над веко­выми вопро­сами жизни, но и при­ми­ряет их, доселе чуждых небу, — с Цер­ко­вью, а с Нею при­во­дит их к веч­но­сти?

XII. О поми­но­ве­нии усоп­ших молит­вен­ном (личном и цер­ков­ном) и доб­ро­тво­ре­нии^

Наша свет­лая, радост­ная вера гово­рит нам, что придет то время, когда мы уви­димся с нашими доро­гими умер­шими и будем жить вместе, нераз­лучно, вечно. Вот как один из слу­жи­те­лей Божиих, извест­ный про­то­и­е­рей Родион Путя­тин, гово­рит об этом: «Свя­зан­ных союзом любви не раз­лу­чит Бог, Кото­рый есть бес­пре­дель­ная любовь. Слово Божие ничему нас так не учит, как вза­им­ной любви, вечной любви учит нас. Почему же ты дума­ешь, что, научая здесь нас любить друг друга, Бог будет по смерти отлу­чать нас от этой любви? Неужели же, соеди­няя нас здесь узами род­ства и дружбы, сбли­жая нас мыс­лями и поже­ла­ни­ями, Бог будет по смерти раз­лу­чать, отде­лять друг от друга, раз­ры­вать всякие наши узы?»

Да, это неесте­ственно, это вовсе несвой­ственно нашему Богу, Кото­рый есть любовь бес­пре­дель­ная. Да, кого мы здесь, на земле, любим, с кем мы делим здесь радо­сти, с теми и там будем радо­ваться. Родные еще роднее тогда будут нам; близ­кие к сердцу будут еще ближе, любовь наша вза­им­ная будет еще крепче. А зная эту истину, с каким усер­дием, с какою готов­но­стью мы должны поми­нать наших умер­ших. Может быть, твое вре­мен­ное поми­но­ве­ние изба­вит их от вечных мук. И с какою бла­го­дар­но­стью вспом­нят они нас там! Но не все хри­сти­ане в оди­на­ко­вой сте­пени молятся о своих умер­ших: одни молятся истин­ной молит­вой, а другие молятся только на словах, а сердце их далече, поэтому не все моля­щи­еся об умер­ших полу­чают про­си­мое, так же и не все умер­шие удо­ста­и­ва­ются чрез чужие молитвы веч­ного спа­се­ния.

Вот что гово­рит св. Иоанн Дамас­кин об избра­нии Богом живых для хода­тай­ства за умер­ших, достой­ных такого хода­тай­ства: «По смерти таких Гос­подь воз­бу­дит их род­ствен­ни­ков, ближ­них и друзей, напра­вит мысли их, при­вле­чет сердца и пре­кло­нит души их к ока­за­нию им помощи». Чем же мы можем уве­риться, что Гос­подь услы­шит нашу молитву за умер­ших, что Он про­стит им грехи, что Он упо­коит их со свя­тыми?

«Если вы во время молитвы или после молитвы за умер­шего, — гово­рит прот. Р. Путя­тин, — быва­ете покойны насчет участи умер­шего, если сердце ваше уве­ряет вас, что молитва ваша за умер­шего услы­шана, — будьте уве­рены, что молитва ваша дей­стви­тельно услы­шана; будьте уве­рены, что умер­ший ваш покоен там. Спо­кой­ствие ваше во время молитвы — есть при­знак спо­кой­ствия того, о ком моли­тесь. Ты ска­жешь: “я не имею этого спо­кой­ствия, я молюсь и сомне­ва­юсь; я прошу об умер­ших и с бес­по­кой­ством думаю, услы­шал ли Бог молитву мою; прошу об успо­ко­е­нии его со Свя­тыми, но все не уверен в его спо­кой­ствии там. Что мне делать?” Скажи мне: про­дол­жишь ли ты молиться об умер­шем при всей своей неуве­рен­но­сти в силе этой молитвы, и будешь ли, пока жив, молиться об умер­шем, несмотря на все твои сомне­ния и недо­уме­ния? Если про­дол­жишь молиться, не пере­ста­нешь молиться, то будь уверен, что Гос­подь молитву твою услы­шит. Да это одно, что ты не пере­ста­нешь молиться, что ты не отсту­па­ешь про­сить, — это одно довольно тебя вполне уверит, что Бог молитву твою слышит и по молитве твоей сде­лает. У тебя нет полной веры при молитве? Но есть посто­ян­ство, и за это посто­ян­ство Бог непре­менно услы­шит тебя. Иным Бог дает за веру: “по вере вашей будет вам”, а тебе Бог соде­лает по молитве твоей, за твое посто­ян­ство, за то, что ты все про­сишь Его. Когда Бог не хочет услы­шать, тогда Он и молиться не дает, тех Он не пус­кает с про­ше­ни­ями к Себе. Цари и вла­дыки земные могут отка­зы­вать тому про­си­телю, кото­рому они сами поз­во­ляют являться к себе в дом с про­ше­ни­ями, но Бог, Отец наш Небес­ный, так нико­гда не делает; если уж Он доз­во­лит тебе ходить в цер­ковь молиться, если доз­во­ляет с про­ше­нием к Себе являться, то это так, что рано ли, поздно ли, но непре­менно услы­шит твою молитву, испол­нит твое про­ше­ние. Коли у тебя достает усер­дия молиться, то будь уверен — у Бога доста­нет мило­сти поми­ло­вать».

Можно быть далеко или близко к умер­шему. Чем силь­нее любовь к покой­ному, тем силь­нее и наша молитва о нем, тем ближе и умер­ший к нам. Молитва веры до такой сте­пени может при­бли­зить к нам умер­шего, что мы сами почув­ствуем дыха­ние души его около нас. Во время молитвы пре­иму­ще­ственно сердце сердцу весть подает.

«Об умер­ших молись так (прот. Иоанн Крон­штадт­ский), как будто бы твоя душа нахо­ди­лась в аду, в пла­мени, и ты сам мучился, чув­ствуй их муки своим серд­цем и горячо-горячо молись об упо­ко­е­нии их в месте светле, где нет печали и слез. “Моли­тесь друг за друга”, гово­рит нам святое учение. На каждый день и когда лишь можешь — тверди про себя: “Гос­поди, поми­луй всех, днесь пред Тобою пред­став­ших!”, ибо каждое мгно­ве­ние тысячи людей поки­дают жизнь свою на сей земле и души их ста­но­вятся пред Богом; и сколь многие из них рас­ста­лись с землею никому не ведомо, в грусти и тоске; никто не пожа­леет о них и даже не знает о них вовсе. И вот, может быть, с дру­гого конца земли воз­не­сется и твоя молитва за упокой… Сколь уми­ленно душе, став­шей в страхе пред Гос­по­дом, почув­ство­вать в тот миг, что есть и за нее молит­вен­ник, что оста­лось на земле чело­ве­че­ское суще­ство, и его любя­щее. Да и Бог мило­сти­вее воз­зрит на обоих вас, ибо если уж ты столь пожа­лел его, то кольми паче пожа­леет Он, бес­ко­нечно более мило­сти­вый, чем ты, и про­стит его тебя ради».

В нашей Церкви, от дней св. Апо­сто­лов, не было вре­мени, когда бы хри­сти­ане не моли­лись за своих усоп­ших братий, и притом при совер­ше­нии важ­ней­шего из своих боже­ствен­ных бого­слу­же­ний. Первая литур­гия была состав­лена св. Апо­сто­лом Иако­вом, братом Гос­под­ним, и в ней нахо­дится сле­ду­ю­щая молитва:

«Гос­поди, Боже духов и всякия плоти, помяни пра­во­слав­ных, кото­рых мы помя­нули и кото­рых не помя­нули, от Авеля пра­вед­ного и до сего дня; Сам упокой их в селе­нии живых, в Цар­ствии Твоем, в сла­до­стях рая, в недрах Авра­ама, и Исаака, и Иакова, Святых Отец наших, откуда отбегла болезнь, печаль и воз­ды­ха­ние, где при­се­щает свет лица Твоего и осве­щает всегда».

Молитва цер­ков­ная есть такая все­мо­гу­щая сила, кото­рая про­хо­дит небеса, вос­хо­дит к самому пре­столу Все­дер­жи­теля, нис­хо­дит даже до бездны ада и изво­дит оттуда узни­ков на сво­боду. Ибо она при­но­сится Отцу Небес­ному во имя воз­люб­лен­ного Еди­но­род­ного Сына Его, пред без­мерно вели­кою жерт­вою, при­не­сен­ною Им за грехи всего мира на Кресте, пред пред­ле­жа­щим на пре­столе пре­чи­стым Телом Его, за нас ломи­мым во остав­ле­ние грехов. Она сопут­ству­ется и под­креп­ля­ется молит­вами всех святых, наи­паче же все­мо­гу­щею молит­вою Чест­ней­шей Херу­ви­мов, Матери Божией.

Всякий раз, когда при­но­сится уми­ло­сти­ви­тель­ная жертва Тела и Крови Сына Божия, здесь при­сут­ствует и с нами молится весь собор Анге­лов и Святых Божиих. Всякий раз, когда за литур­гией вспо­ми­на­ются усоп­шие братья наши, души их спо­доб­ля­ются пред­сто­ять здесь вместе с Анге­лами и молиться о спа­се­нии своем.

С каким при­тре­пет­ным жела­нием душа твоего срод­ника, быть может, ожи­дает, пока пой­дешь ты в храм Божий пору­чить свя­щен­но­дей­ству­ю­щему помя­нуть ее при вели­ком и страш­ном свя­щен­но­дей­ствии и сам помо­лишься о ней вместе со всею Цер­ко­вью. Ибо таким только обра­зом она мoжeт участ­во­вать в при­но­си­мой уми­ло­сти­ви­тель­ной Жертве. Какою отра­дой и уте­ше­нием пре­ис­пол­нится она, когда, при­зван­ная во храм Божий поми­но­ве­нием, она пред­ста­нет здесь пред пре­сто­лом Божиим с ликом ангель­ским, будет умо­лять Гос­пода со всею Цер­ко­вью о поми­ло­ва­нии, про­сить о про­ще­нии грехов своих и о добром ответе на страш­ном суде Хри­сто­вом! Какая неизъ­яс­ни­мая радость, вос­торг и бла­жен­ство обымут ее, когда и ее часть, вместе с дру­гими, опу­стится во святую Чашу, погру­зится в свя­тей­шую Кровь Сына Божия, с молит­вою свя­щен­но­дей­ству­ю­щего: «отмый, Гос­поди, грехи поми­нав­шихся зде, Кровию Твоею!»

«Ты веришь, что твои молитвы и при­но­ше­ния могут спа­си­тельно дей­ство­вать на живых, но вместе с этим никак не хочешь допу­стить, чтобы они хотя сколько-нибудь могли быть дей­стви­тельны и в отно­ше­нии к умер­шим. Почему? Потому ли только, что они умер­шие, а не живые? Но разве ты забыл уве­ре­ние Апо­стола, что “уми­ра­ю­щие о Гос­поде пере­хо­дят от смерти в живот”? Разве ты не пом­нишь, того, что сказал Небес­ный Учи­тель сад­ду­кеям, отвер­гав­шим вос­кре­се­ние мерт­вых:   “Разве вы нико­гда не читали в Писа­нии, — сказал Он им, — что Бог Авра­ама, Бог Исаака и Бог Иакова не есть Бог мерт­вых. но Бог живых?”. Что же после этого умер­шие во Христе, как не отсут­ству­ю­щие, раз­де­лен­ные от нас извест­ным про­стран­ством вре­мени и места? А сколько при­ме­ров дей­ствия молитвы и при­но­ше­ний соот­вет­ству­ю­щих пред­став­ляет нам Св. Писа­ние? (Хана­не­янка о дочери; Ап. Павел об Они­си­форе; Иов о детях; при­нес­шие друзья — о рас­слаб­лен­ном; сотник — о слуге, и т. д.). Но, ты снова гово­ришь, что отсут­ству­ю­щие по край­ней мере целы, а умер­шие тлеют в земле. Как тлеют? Тлеет только тело, но не тлеет душа: “Дух воз­вра­ща­ется к Богу, Иже даде его”, гово­рит Пре­муд­рый. Но это види­мое тление тела не есть ли заро­дыш неви­ди­мого нетле­ния? “Сеется в тлении, — гово­рит Апо­стол, — и вос­ста­нет в нетле­нии; сеется тело душев­ное, а вос­стает тело духов­ное”…

“Безу­мие! — взы­вает Апо­стол. — Ты еже сееши не оживет, аще не умрет”, а если оживет — это значит, что дух жизни сохра­ня­ется в самом тлении. Почему же ты умер­ших почи­та­ешь как бы вовсе несу­ще­ству­ю­щими? Не видишь ли, как далеко завлекло тебя неве­рие? Думая отвер­гать только пользу поми­но­ве­ния усоп­ших, ты вместе отвер­га­ешь бес­смер­тие души и вос­кре­се­ние мерт­вых. Если мест­ные живы для Бога, то живы и для тебя; а если живы, то почему же отка­зы­ва­ешь им в той бла­го­де­тель­ной помощи, в кото­рой нико­гда прежде не отка­зы­вал им, когда они были с тобою и своею любо­вью, своим попе­че­нием, своими услу­гами — непре­станно напо­ми­нали тебе о своем при­сут­ствии и бытии. Теперь ты их не видишь, не слы­шишь, не лобы­за­ешь, не при­ни­ма­ешь уго­жде­ний их, не чув­ству­ешь сопри­кос­но­ве­ний их — неужели только от того они сде­ла­лись менее любезны для тебя? Неужели твоя любовь была подобна огню, кото­рый пога­сает тотчас, как отни­мают веще­ство, питав­шее его? Нет, не так любил Гос­подь Своего друга Лазаря, ибо Лазарь был для Него другом и во гробе. Спа­си­тель со сле­зами молился за Своего друга и в то время, когда тело его испус­кало уже из себя зло­вон­ный запах, и молитва Его вызы­вает к жизни умер­шего. Не будьте же жесто­ко­серды и забыв­чивы и вы к умер­шим вашим бра­тьям, срод­ни­кам и зна­е­мым по плоти, и оро­сите прахи их не столько сле­зами сожа­ле­ния и без­утеш­ной скорби, сколько елеем молитв и при­но­ше­ний, да воз­двиг­нет их Гос­подь “в день оный” к бла­жен­ству нескон­ча­е­мому и радо­сти непре­ста­ю­щей чрез вас и с вами во веки». (Пояс­не­ние Божеств. Литур­гии. Митр. Арсе­ний Киев­ский)

Вот бес­цен­ная услуга, вот неза­ме­ни­мая ничем помощь, кото­рую можешь ока­зы­вать умер­шим срод­ни­кам своим каждый день, если захо­чешь быть вни­ма­тель­ным и состра­да­тель­ным к их загроб­ной участи. Хотите ли при­не­сти что-либо в дар умер­шим срод­ни­кам вашим? — пошлите им туда чрез руки нищих и страж­ду­щих, сотво­рите _ по силе своей мило­стыню во имя их, и будьте уве­рены, что дар ваш дойдет по назна­че­нию, а пору­кою в том — Сам Гос­подь наш Иисус Хри­стос: «понеже сотво­ри­сте еди­ному от бра­тьев Моих сих мень­ших, — гово­рит Он, — Мне сотво­ри­сте». А Он ли, Все­мо­гу­щий, может оста­ваться у нас в долгу, хотя на малое время? Он ли, Пре­ми­ло­серд­ный и Все­щед­рый, не воз­даст сто­ри­цею душам отшед­ших от нас за всякое бла­го­де­я­ние во имя их? Он ли, Слад­чай­ший Уте­ши­тель всех скор­бя­щих, не найдет, чем уте­шить души усоп­ших братий наших, если мы утешим во имя Его хоть одну душу страж­ду­щую на земле?

Может быть, духов­ная алчба и жажда правды Божией сне­дает душу брата твоего и срод­ника. Напи­тай же во имя Его алчу­щего, напой жаж­ду­щего, и Гос­подь насы­тит ее явле­нием ей пре­свет­лого для самих анге­лов Лица Своего и напоит ее от источ­ника бла­го­дати Живо­тво­ря­щего Духа Свя­того. Быть может, обна­жен­ная добрых дел и ока­лян­ная нечи­сто­тами гре­хов­ными, душа срод­ника твоего сты­дится пред свя­тыми анге­лами, укры­ва­ется от Лица Божия? Одень во имя ее нагого, омой ноги утом­лен­ному пут­нику, укрой и упокой при­шельца, и Гос­подь Мило­серд­ный обле­чет ее одеж­дою заслуг Своих и омоет нечи­стоту ее Своею Кровью.

Быть может, пре­сле­ду­е­мая и гони­мая духами злобы, душа брата твоего ищет покрова и защиты, но не обре­тает их за недо­сто­ин­ство свое? Защити во имя ее гони­мого от гоня­щего, приими и упокой бес­при­ют­ного сироту или бед­ству­ю­щую вдо­вицу, и Гос­подь про­стрет над душею брата твоего покров мило­сер­дия Своего, и духи злобы уда­лятся от нее со стра­хом, а святые ангелы огра­дят ее покро­вом крыл своих.

Быть может, свя­зан­ная, как узами, пле­ни­цами гре­хов­ными, душа друга твоего томится в неви­де­нии Лица Божия, пре­бы­вает во тьме и мраке, далеко от свет­лого лика пра­вед­ни­ков? Посети во имя ее заклю­чен­ных в тем­нице узни­ков, облегчи сердца их состра­да­нием, утеши их воз­мож­ною для тебя помо­щью, и Гос­подь пошлет свет­лых анге­лов Своих уте­шить ее в скорби, обра­до­вать ее обе­то­ва­нием мило­сти Своей.

Быть может, пере­се­лив­ша­яся в духов­ный мир, не пере­но­сясь в него прежде бого­мыс­лен­ным раз­мыш­ле­нием, не при­учив своего вкуса к его духов­ным насла­жде­ниям, не сбли­зив­шись молит­венно с eго свя­тыми оби­та­те­лями, — душа брата твоего или срод­ника яви­лась в него, как в страну чуждую, не находя себе срод­ни­ков в этом Небес­ном Иеру­са­лиме? Укрой во имя ее стран­ника, приими и упокой не иму­щего где главу под­к­ло­нити, и Гос­подь дарует ей одну из свет­лых оби­те­лей в дому Отца Небес­ного, и все ангелы и души пра­вед­ни­ков примут ее в свое све­то­нос­ное обще­ство.

Хотите ли когда бесе­до­вать с умер­шими вашими?.. Бесе­дуйте с ними посред­ством Слова Божия. Это такое все­мо­гу­щее слово, кото­рого слу­шает и кото­рому пови­ну­ется все, что на небе­сах и на земли, и под землею, кото­рое слышат и сущие во гробех. Это такое вла­ды­че­ствен­ное и цар­ствен­ное слово, кото­рого стра­шатся и тре­пе­щут духи злобы, кото­рому вни­мают с бла­го­го­ве­нием св. Ангелы, кото­рые пони­мают самые бес­сло­вес­ные твари, тем паче услы­шат и с радо­стью при­и­мут души усоп­ших в вере.

Души умер­ших, уеди­нен­ные от мира види­мого, уда­лен­ные от суеты житей­ской, жаждут сего слова, как манны небес­ной. Посе­щая клад­бище, вос­пойте свя­щен­ные песни Дави­довы, разные другие молитвы — это доста­вит усоп­шим неска­зан­ное удо­воль­ствие и отраду, или же про­чтите с молит­вен­ным вос­по­ми­на­нием об умер­ших Св. Еван­ге­лие, — вы обра­ду­ете их более, нежели радует нас самая при­ят­ная весть о неожи­дан­ном сча­стии. Такая небес­ная беседа с умер­шими и для нас, живу­щих, есть лучшее уте­ше­ние в мире: она ожив­ляет сердце, воз­вы­шает душу, про­свет­ляет разум, при­во­дит весь дух наш в вос­торг небес­ный. О! насколько мы были бы чище, воз­вы­шен­нее и совер­шен­нее и серд­цем, и душою, если бы чаще бесе­до­вали таким обра­зом с умер­шими бра­тьями нашими! Какое отрад­ное и для них, и для себя сви­да­ние с ними мы при­го­то­вили бы себе на случай соб­ствен­ной смерти! «Вот что мы можем сде­лать умер­шим срод­ни­кам нашим, — гово­рит Свя­ти­тель Димит­рий Хер­сон­ский. — Пре­бу­дем в истин­ной любви к ним, да обря­щем и мы духов­ную помощь в час смерти своей, а по смерти вспо­мя­нут и они нас любо­вью там, как мы с любо­вью поми­наем их здесь; да встре­тят и они нас с весе­лием и радо­стью там, как мы со слез­ною молит­вою про­во­дили отселе…» СТОП

Св. Иоанн Зла­то­уст пишет: «Не напрасно уза­ко­нено Апо­сто­лами тво­рить пред Страш­ными Тай­нами поми­но­ве­ние об усоп­ших: Апо­столы знали, что велика бывает от сего польза для усоп­ших, вели­кое бла­го­де­я­ние. Не напрасны бывают моле­ния, не напрасна мило­стыня: все это уста­но­вил Дух Святой, желая, чтобы мы полу­чали пользу друг от друга, ибо бла­го­тво­ре­ния живых в память усоп­ших спа­сают тех и других. Если усоп­ший грешен, то мы своей любов­ной забо­той много можем ему помочь, из места мрака и скорби пере­ве­сти его в свет­лый мир без­гра­нич­ного сча­стья, а если усоп­ший пра­ве­ден, то сам он, нахо­дясь пред пре­сто­лом Божиим, отве­тит на нашу любовь горя­чей молит­вой о нашей душе, нахо­дя­щейся еще в земной жизни». «Пере­шед­шие за гроб, как пра­вед­ник, так и греш­ник, после част­ного суда, не полу­чают еще окон­ча­тель­ного воз­да­я­ния, кото­рое еще пред­на­зна­ча­ется полу­чить пол­ному чело­веку, т. е. по соеди­не­нии души с телом, что про­изой­дет в момент вос­кре­се­ния тел чело­ве­че­ских. Неве­ру­ю­щие гово­рят: “как это тело вос­крес­нет, когда оно давно истлело, обра­ти­лось в прах?». Богу легче, удоб­нее собрать прах тела чело­ве­че­ского, рас­се­ян­ный по лицу земли, нежели нам собрать платье наше, раз­бро­сан­ное по ком­нате, и ника­кие частицы наших тел, как бы они ни были рас­се­яны, хотя бы наши тела истлели, хотя бы мы были сожжены, — не поги­бают для Бога. «Они пере­хо­дят в те стихии, из кото­рых взяты рукой Все­дер­жи­теля» (Авгу­стин, архиеп. Ниже­гор).

По учению нашей Церкви — пра­вед­ники нахо­дятся в состо­я­нии пред­на­ча­тия бла­жен­ства, а греш­ники — в состо­я­нии пред­на­ча­тия муче­ния. Тепе­реш­ний век — это про­ме­жу­точ­ное время между двумя при­ше­стви­ями Хри­сто­выми, и насто­я­щая жизнь каж­дого чело­века есть, сле­до­ва­тельно, то время, в кото­рое Хри­стос пришел спасти мир, а не судить его. Время судить — впе­реди, то буду­щий век, в кото­рый после­дует вос­кре­се­ние мерт­вых и окон­ча­тель­ное, послед­нее реше­ние загроб­ной участи каж­дого чело­века. Насто­я­щая наша жизнь, несмотря на все скорби, кото­рыми она пере­пол­ня­ется, должна воз­буж­дать в живу­щих на земле — чув­ство вели­чай­шей бла­го­дар­но­сти к Богу за воз­мож­ность испро­сить про­ще­ние грехов себе и умер­шему; — Св. Цер­ковь наша, кото­рая еже­дневно сама молится с при­но­ше­нием Бес­кров­ной Жертвы о всех пра­во­слав­ных хри­сти­а­нах, — дает нам пример любви и памяти об усоп­ших. Будем же молиться и мы сами о них; но чтобы молитва наша была дей­стви­тельна — необ­хо­димы, во-первых, бла­го­го­ве­ние, усер­дие и сми­ре­ние в самой молитве. Молитва наша, как за живых, так и за умер­ших, осо­бенно бывает бла­го­творна тогда, когда соеди­ня­ется с при­но­ше­нием за них Бес­кров­ной Жертвы. Это самое силь­ное и дей­стви­тель­ное сред­ство к испро­ше­нию мило­сти Божьей.

Итак, если вы всем серд­цем жела­ете помочь вашему усоп­шему и дела­ете все, чему учит св. Цер­ковь, — никак не допус­кайте сомне­ния в его спа­се­нии. Знайте, что это сомне­ние — это хит­рость злого духа, потому что, если бы умер­ший недо­стоин был спа­се­ния, то вы не допу­щены были бы к хода­тай­ству за него, как сви­де­тель­ствует св. Иоанн Дамас­кин, что «за недо­стой­ных спа­се­ния умер­ших Бог на молитву за них никого не подви­гает: ни роди­те­лей, ни жену, ни мужа, ни родных, ни друзей; на таких умер­ших сбы­ва­ется про­ро­че­ство: несчастны те из умер­ших, о кото­рых не молятся на земле живые!»

До Страш­ного Суда есть время помо­гать друг другу и изме­нять загроб­ное состо­я­ние наших отшед­ших. Всем усоп­шим, за кото­рых при­но­сится Бес­кров­ная Жертва, — этим самым при­но­ше­нием загла­жда­ются грехи, и усоп­шие полу­чают воз­мож­ность пере­хо­дить в лучшее состо­я­ние. После Бес­кров­ной Жертвы могу­чим сред­ством к изгла­жде­нию грехов усоп­шего служит мило­стыня. Св. Иоанн Зла­то­уст гово­рит: «почти умер­шего мило­сты­ней и бла­го­тво­ре­ни­ями, ибо это послу­жит к избав­ле­нию от вечных мук». Если вы бедны — не сму­щай­тесь, помните, что лепта бедной вдовы была в очах Спа­си­теля дороже всех бога­тых вкла­дов.

Один пра­вед­ник гово­рит так: «если ты идешь в цер­ковь и у тебя денег мало, и берет тебя раз­ду­мье: дать ли нищему, или свечу поста­вить — то лучше дай нищему, а сам будь свечей Богу: гори верой и свети любо­вью ко всему Божьему миру. «Бог есть любовь», гово­рит люби­мый ученик Христа. Спа­си­тель же Сам о Себе сказал, что Он есть жизнь, сле­до­ва­тельно, жизнь есть любовь, а любовь есть жизнь. Как вечна жизнь, так вечна и любовь, — она бес­смертна, «она нико­гда не отпа­дает», учит Ап. Павел. И она вместе с душею пере­хо­дит за гроб, в цар­ство любви, где без любви никто не может быть. Любовь, укреп­лен­ная и освя­щен­ная верою, горит и за гробом к Источ­нику любви — Богу, и к ближ­ним, остав­шимся на земле. Какою нежною роди­тель­скою любо­вью любят умер­шие роди­тели своих остав­шихся на земле детей-сирот! Какою креп­кою любо­вью любят пере­се­лив­ши­еся супруги остав­шихся на земле вдов­ству­ю­щих! Какою ангель­скою любо­вью любят пере­се­лив­ши­еся за гроб дети своих остав­шихся на земле роди­те­лей! Какой чисто­сер­деч­ной и нежной любо­вью любят ото­шед­шие от жизни сей братья, сестры, зна­ко­мые и все истин­ные хри­сти­ане остав­шихся здесь своих срод­ни­ков и друзей, с кото­рыми соеди­няла их вера. Какое мно­же­ство душ ожи­дает нас там! «Там, — гово­рит неза­бвен­ный Вышен­ский Свя­ти­тель Феофан, — душу встре­чают все, о кото­рых она моли­лась и кото­рым она моли­лась в про­дол­же­ние своей жизни. Как это уте­ши­тельно! Как мило­стив Гос­подь к нашей душе, что пове­ле­вает встре­чать ее тотчас же при вступ­ле­нии в еще неве­до­мую ей страну, всем, о ком она хода­тай­ство­вала и к кому она сама при­бе­гала за помо­щью. Эту силу веры, эти ощу­ще­ния «жизни буду­щего века», спо­кой­ную, радост­ную смерть при полном при­ми­ре­нии с жизнью дает нашим подвиж­ни­кам рели­гия Христа, рели­гия, пере­рож­да­ю­щая обык­но­вен­ных людей — в людей жизни, полной дей­стви­тель­ных подви­гов, дей­стви­тель­ного само­от­вер­же­ния. Все это дала им рели­гия, кото­рую они познали опыт­ным путем чрез свой подвиг. Вот что нам гово­рят наши Учи­тели Церкви: «чело­век пока в нера­де­нии (т. е. не в жизни во Христе) боится часа смерти, а когда при­бли­зится к Богу, тогда погло­ща­ется сей страх»… «При­об­рети чистоту в делах твоих, чтобы оза­ря­лась душа твоя в молитве, чтобы памя­то­ва­нием о смерти воз­жи­га­лась радость в уме твоем. А другой гово­рит: «живу­щий в любви пожнет жизнь от Бога, и в этом еще мире в ощу­ща­е­мом здесь обо­няет воздух вос­кре­се­ния»… Этим состо­я­нием души, стя­жав­шей Духа Свя­того, объ­яс­ня­ется вели­чие пере­хода пра­вед­ника из зем­ного мира в мир духов­ный, и посмот­рите, как спо­койно и радостно уми­рает истинно веру­ю­щий хри­сти­а­нин! Чтобы понять рели­ги­оз­ные истины, надо испы­тать на опыте их живо­твор­ную и спа­си­тель­ную силу. По одному только созер­ца­нию понять их нельзя, их нужно пере­жить, ибо они назна­чены для жизни.

Заклю­че­ние^

Беда нашей совре­мен­ной жизни в том, что мы, если ищем искренно рели­ги­оз­ные истины, то стре­мимся понять их только разу­мом, тогда как они позна­ются только жизнью. Если мы хотим познать хри­сти­ан­ство, то должны начать жить по-хри­сти­ан­ски. Тогда только мы познаем Христа. Одним разу­мом Его понять нельзя. А между тем наша неве­ру­ю­щая часть обще­ства ищет Христа только одним рас­су­доч­ным путем. И немуд­рено, что не нахо­дит. Ведь только чистые серд­цем узрят Бога. Надо очи­ститься, надо начать жить по-хри­сти­ан­ски, а тогда явится к нам Спа­си­тель, как Он явился Ап. Фоме, и мы узрим Его и уве­руем в Него.

Но борьба со стра­стями! Как она непо­нятна для людей мира сего, пре­дан­ных слу­же­нию плоти, земным куми­рам! Между тем, эта борьба, внут­рен­няя борьба чело­века с самим собою, со своими нрав­ствен­ными недо­стат­ками и сла­бо­стями, с худыми помыс­лами, со страст­ными дви­же­ни­ями души, со сквер­нами сердца, с плот­скими похо­тями и пр., — долг каж­дого хри­сти­а­нина. Эта нрав­ствен­ная борьба — закон хри­сти­ан­ской жизни; в этой борьбе со стра­стями и в одо­ле­нии их — весь смысл хри­сти­ан­ской жизни и веро­уче­ний, залог оду­хо­тво­рен­ного сча­стья чело­века на земле и бла­жен­ства на небе­сах. Все люди так страстно ищут сча­стья и не пони­мают, что это сча­стье не вне, а внутри нас, в очи­щен­ном от стра­стей сердце, в воз­вы­шен­ном уме, в про­свет­лен­ной душе, в осво­бож­ден­ном от плот­ских вожде­ле­ний духе… Это сча­стье доста­ется именно путем нрав­ствен­ной борьбы чело­века с самим собою — борьбы со стра­стями.

«Все и всегда во что-нибудь верят, но не всякая вера имеет нрав­ствен­ное зна­че­ние и может слу­жить осно­ва­нием для дела Божия; если я верю только в то, что мне при­ятно или хочется верить, то такая вера, не выра­жа­ю­щая собой само­от­ре­че­ния, не имеет нрав­ствен­ного досто­ин­ства, — гово­рит Вл. Соло­вьев, — она не упразд­няет нашей огра­ни­чен­но­сти, а, напро­тив, обна­ру­жи­вает и утвер­ждает ее. Нрав­ствен­ное досто­ин­ство при­над­ле­жит только такой вере, пред­мет кото­рой нисколько от моего про­из­вола не зави­сит, ника­кого отно­ше­ния к моим соб­ствен­ным вкусам и мне­ниям не имеет, кото­рый дан мне, и не мне лично, а мне вместе со всеми и для всех. Своими чело­ве­че­скими силами нам не выкру­титься из раб­ства у дурных сил нашей при­роды, не уйти из их обла­сти в Цар­ство Божие». Раб земли не может вла­деть ею и, сле­до­ва­тельно, не может и делать из нее осно­ва­ние для Цар­ства Божия. Вот соци­а­лизм иногда заяв­ляет при­тя­за­ние осу­ще­ствить хри­сти­ан­скую мораль, но между хри­сти­ан­ством и соци­а­лиз­мом только та «малень­кая» раз­ница, что хри­сти­ан­ство тре­бует отда­вать свое, а соци­а­лизм — брать чужое. Так иска­жа­ется дивное хри­сти­ан­ское учение в том уме, кото­рый наде­ется лишь на свои силы, отка­зы­ва­ется от помощи свыше, от бла­го­дати, при­не­сен­ной нам Хри­стом…

При воз­дей­ствии бла­го­дат­ной силы от Духа Свя­того наша рели­гия ставит чело­века на такую высоту само­от­ре­че­ния, в такую бли­зость к небу, что есте­ствен­ному чело­веку, как бы он ни был одарен богато и все­сто­ронне обра­зо­ван, при нали­чии только своих есте­ствен­ных сил — это недо­сти­жимо: «но невоз­мож­ное чело­ве­кам — воз­можно Богу».

Бог дает веру­ю­щему, по его вере и любви, силу выс­шего вдох­но­ве­ния, недо­ступ­ную ника­кому фило­софу, худож­нику, ника­кому поэту. «Не мерою дает Бог духа», и не исчис­лить ни на каких весах коли­че­ствен­ную и каче­ствен­ную содер­жи­мость даро­ва­ний Хри­стова духа. «Веру­ю­щий в Меня, — гово­рит Гос­подь, — дела, кото­рые Я творю, и он сотво­рит, и больше сих сотво­рит». Чего же после этого еще может не доста­вать такому иде­ально вдох­но­вен­ному состо­я­нию, кото­рое осу­ще­ствимо в хри­сти­ан­стве?

Вели­кий «Апо­стол языков», неод­но­кратно испо­ве­дав­ший свою есте­ствен­ную немощь и не забы­вав­ший нико­гда о своем преж­нем неве­рии, и ведь он, всегда искрен­ний и сми­рен­ный, в непо­сред­ствен­ном пере­жи­ва­нии выс­шего бла­го­дат­ного оза­ре­ния, настолько глу­боко чув­ство­вал в себе прилив твор­че­ских сил, что выра­зил это с необы­чай­ным дерз­но­ве­нием: «Все могу в укреп­ля­ю­щем меня Иисусе Христе».

Напрасно думают, что высшая цель хри­сти­ан­ства — в аске­ти­че­ском отре­че­нии от этой жизни, нет! А в освя­ще­нии и очи­ще­нии этой жизни, в подъ­еме ее навстречу нис­хо­дя­щему Богу. Хри­сти­ан­ство гово­рит о пре­об­ра­зо­ва­нии есте­ства, о дви­же­нии, вслед­ствие этого, не вперед (внеш­няя куль­тура), а вверх, к небу, к Богу: — «будьте совер­шенны, как совер­шен Отец ваш небес­ный». Идеал внут­рен­него пре­об­ра­же­ния, а не внеш­него про­гресса. За мно­го­ве­ко­вое суще­ство­ва­ние чело­ве­че­ства ни один чело­век только своими силами, без помощи свыше, не мог под­няться над жизнью в область духа.

Допол­не­ние^

Пере­не­семся мыслью в апо­столь­ские вре­мена.

Вот, св. Павел, вели­кий Апо­стол языков, в одном из зна­ме­ни­тей­ших цен­тров язы­че­ства, перед име­ни­тей­шими пред­ста­ви­те­лями язы­че­ской муд­ро­сти, — в Афин­ском Аре­о­паге, — про­по­ве­дует избран­ным муд­ре­цам Пре­муд­рость Божию, гово­рит об общем для всех людей Боге, о Христе вос­крес­шем, о буду­щей жизни…

Каков же был резуль­тат его про­по­веди?

«Услы­шав о вос­кре­се­нии мерт­вых, одни насме­ха­лись, а другие гово­рили: об этом послу­шаем тебя в сле­ду­ю­щий раз» (Деян. 17:32).

Не встре­чает ли и в наше время учение о вос­кре­се­нии мерт­вых и о буду­щей жизни такой же прием? Не служит ли оно для одних, хотя и вырос­ших на хри­сти­ан­ской почве, но обра­тив­шихся к язы­че­ской муд­ро­сти, пред­ме­том глум­ле­ния и соблазна? И не отвра­ща­ются ли от него и другие, если не умом, то серд­цем раз­вле­ка­е­мые раз­ными «забо­тами века сего» (Мф. 13:22), кто своим «полем», кто своей «тор­гов­лею» (22:5)?

А между тем, послед­няя участь чело­века должна слу­жить для каж­дого пред­ме­том глу­бо­чай­шего вни­ма­ния, доб­ро­со­вест­ного науче­ния, ибо, так или иначе, а к вопросу о послед­ней судьбе чело­века сво­дятся почти все вопросы жизни чело­ве­че­ской и раз­ре­ша­ется послед­ний вопрос — о смысле земной жизни.

Пред­ла­га­е­мый очерк, конечно, далеко не соот­вет­ствует досто­ин­ству и важ­но­сти рас­смат­ри­ва­е­мых в нем вопро­сов. Но он испол­нит свое скром­ное назна­че­ние, если хотя бы несколько удо­вле­тво­рит потреб­но­сти ищущих хри­сти­ан­ской муд­ро­сти и нахо­дя­щих ее в том, чтобы, живя на земле, помыш­лять о небе и гото­виться к житель­ству на небе­сах; и если при­не­сет неко­то­рое уте­ше­ние скор­бя­щим о потере родных и близ­ких, ото­шед­ших в иной и лучший мир.

Смерть^

Если бы кто-либо из жите­лей неба, нико­гда не бывав­ших на земле, явился на ней и обра­тил свое вни­ма­ние на род чело­ве­че­ский, то — как вы дума­ете — что больше всего могло бы его пора­зить?

Мне кажется, что его прежде всего уди­вила бы и пора­зила наша ужас­ная смерт­ность. В лице чело­века он тотчас бы узнал вла­дыку земли, кото­рому все под­чи­нено и, волею или нево­лею, все ему служит; а в смерти он тотчас бы увидел лютого врага и тирана, кото­рому этот вла­дыка земли отдан в жертву наряду с послед­ними из бес­сло­вес­ных. Ибо на земле не про­хо­дит ни одной секунды без того, чтобы кто-либо не умер. Почти чет­вер­тая часть людей для того только, по-види­мому, и рож­да­ется, чтобы уме­реть, не оста­вив следа своего суще­ство­ва­ния, разве только в рас­тер­зан­ном скор­бью сердце роди­те­лей; для многих минута их рож­де­ния есть и минута их кон­чины; иные уми­рают, даже не выходя на свет, имея гробом утробу матери. Из оста­ю­щихся жить едва третья часть дости­гает юно­ше­ского воз­раста и едва поло­вина пере­хо­дит за рас­цвет жизни в сред­нем воз­расте, а дожи­ва­ю­щих до глу­бо­кой ста­ро­сти так же мало, как коло­сьев, кото­рые ускольз­нули из-под серпа жателя. Никто не сво­бо­ден от смерти! Вой­дите в полу­раз­ва­лив­шу­юся хижину — уви­дите гроб; на горах — смерть; на морях и реках — смерть. Всему есть вре­мена и сроки, только не смерти. Она про­хо­дит зача­стую мимо старца и похи­щает юношу; остав­ляет мла­денца и берет мать; один упо­треб­ляет все сред­ства, чтобы изба­виться от незна­чи­тель­ного недо­мо­га­ния, и все же от него уми­рает; другой же делает все, чтобы рас­стро­ить свое здо­ро­вье и сокра­тить дни, и — живет Мудрец уми­рает, не довер­шив своих откры­тий, над кото­рыми тру­дился весь свой век; пол­ко­во­дец уми­рает нака­нуне битвы, кото­рая должна решить судьбу его оте­че­ства; воз­вра­ща­ю­щийся с поля брани целым и невре­ди­мым уми­рает за час пути от дома; неве­ста или жених уми­рают, едва воз­вра­тив­шись из-под венца. Смерти нет ника­кого дела до чего-либо нашего чело­ве­че­ского: это — скелет без сердца и души, с косою и серпом. И очень часто она любит пред­по­сы­лать, как своего вест­ника и пред­течу, раз­лич­ные недуги и болезни. И, как бы любу­ясь стра­да­ни­ями своей жертвы, замед­ляет свой приход. Но она же любит пора­жать и вне­запно, «как тать в нощи». И сколько людей не встало от ложа ноч­ного, воз­легши на него с замыс­лами на многие годы! Сколько уснуло за тра­пе­зой послед­ним сном! Сколько не воз­вра­ти­лось в дом, выйдя из него лишь на несколько минут! Тщетно наука здра­во­охра­не­ния изощ­ряет свое искус­ство и свои усилия: сила смерти — все та же, и та же ее сви­ре­пость и вне­зап­ность. Врачи, как бы в отмще­ние за поку­ше­ние на невоз­мож­ное, менее всех поль­зу­ются дол­го­ле­тием. Даже рели­гия не спа­сает от смерти. Вот чело­век, кото­рый всю свою жизнь посвя­тил Богу, вере, доб­ро­де­тели и чело­ве­че­ству: все желали, как мило­сти Неба, про­дол­же­ния дней его. Но смерть не вни­мает ничему, и — пра­вед­ник лежит без­ды­ха­нен…

Глядя на все это, кто, вместе со св. пес­но­пис­цем, не вос­клик­нет от всей скорб­ной души: «Что сие еже о нас бысть таин­ство? Како пре­да­хомся тлению? Како сопря­го­хомся смерти?»

Вопрос — горь­кий и неиз­беж­ный. Но кто из людей в состо­я­нии раз­ре­шить его? «Нет гласа и ответа из могилы: «несть познан воз­вра­ти­выйся из ада» (Архиеп. Инно­кен­тий, архиеп. Хер­сон­ский. Слово о смерти).

«Если бы не при­зна­вать бес­смер­тия души и веч­но­сти, то не спра­вед­ливо ли было бы всю вре­мен­ную жизнь чело­века счи­тать только непре­рыв­ною смер­тию, кото­рая, нако­нец, рано или поздно, пере­ве­сив силу рож­де­ния, погло­тила бы все чело­ве­че­ство и всякую жизнь в мире? И было бы послед­ним словом чело­века на земле его само­от­ри­ца­ние: «я жил и мыслил, я чув­ство­вал и дей­ство­вал: но все это — ничто, потому что я умру и буду ничто. Такое само­от­ри­ца­ние ста­вило бы нашу духов­ную жизнь даже ниже телес­ной, потому что и тело наше по смерти не уни­что­жа­ется, а только раз­ла­га­ется и сме­ши­ва­ется с дру­гими эле­мен­тами земли» (Иоанн, еп. Смо­лен­ский. Беседы на Успе­ние Б. М.).

Про­ис­хож­де­ние смерти^

Откуда смерть в людях? На этот чрез­вы­чайно важный вопрос суще­ствует два про­ти­во­по­лож­ных ответа.

Неве­ру­ю­щие всех времен, предо­став­лен­ные руко­вод­ству своего бед­ного разума, при­знают смерть есте­ствен­ною и неиз­беж­ною для чело­века по самой его при­роде: мы уми­раем потому, что такова именно была изна­чала и ныне есть при­рода чело­ве­че­ская.

«Слу­чайно мы рож­дены и после будем, как небыв­шие; когда тело обра­тится в прах, — и дух рас­се­ется, как жидкий воздух; и нет нам воз­врата от смерти» (Прем. Солом. 2:3–5). Умирая, мы отдаем неиз­беж­ную дань при­роде, наравне со всеми живот­ными. Как пожел­тев­ший лист спа­дает осенью с дерева, точно так же и чело­век, сра­жен­ный в свою осень неумо­ли­мою косою смерти, исче­зает, подобно бед­ному листу, бес­следно и без­воз­вратно…

Таков взгляд на смерть неве­ру­ю­щих: смерть — не что иное, как дань при­роде. К сожа­ле­нию, и мы все бес­со­зна­тельно под­твер­ждаем этот язы­че­ский взгляд, когда, желая ска­зать, что такой-то умер, гово­рим, что такой-то запла­тил долг или отдал дань при­роде. Это выра­же­ние — язы­че­ское, пере­шед­шее и в хри­сти­ан­ство.

Но — бла­го­да­ре­ние Богу мило­серд­ному, оза­рив­шему нас светом Своего Боже­ствен­ного откро­ве­ния, «ута­ив­шему от пре­муд­рых и разум­ных и открыв­шему мла­ден­цам» (Мф. 11:25) вели­кие истины и спа­си­тель­ные тайны Цар­ствия Божия. Теперь отрок и мла­де­нец знают о цели бытия чело­ве­че­ского и о жизни нашей за гробом больше, чем знали все язы­че­ские муд­рецы. Теперь мы знаем не только начало, но, можно ска­зать, и конец, т. е. смерть самой смерти.

Боже­ствен­ное Откро­ве­ние учит, что «Бог не сотво­рил смерти» (Прем. Солом. 1:13), «не сотво­рил чело­века для истле­ния» (2:23) и что смерть вошла в мир зави­стью диа­вола (2:24). Сле­до­ва­тельно, смерть есть дань не при­роде, а греху; она вторг­лась в нашу бес­смерт­ную при­роду слу­чайно, из-за нашего отпа­де­ния от Источ­ника жизни — Бога, через нару­ше­ние Его живо­твор­ной запо­веди. Вот един­ственно истин­ный ответ на вопрос о про­ис­хож­де­нии смерти.

Смерти как тво­ре­ния Бога, Суще­ства Все­со­вер­шен­ного, не было и не могло быть во все­лен­ной, в Цар­стве Божием. Она — про­из­ве­де­ние не Творца, а самих тварей, след­ствие зло­упо­треб­ле­ния ими сво­бо­дой. Тут весьма понятно каж­дому, что суще­ства разумно сво­бод­ныя могли упо­тре­бить и про­из­вол, и волю, и силы свои, как хотели — на добро или на зло. Могли устре­миться по пути правды и жизни вечной или, пойдя по про­ти­во­по­лож­ному пути зла и неправды, вопреки зако­нам Своего Творца, — отде­литься от Него, встре­титься с паде­нием и, нако­нец, со смер­тью. Где и как про­изо­шло это ужас­ное раз­лу­че­ние сво­бод­ных существ с Источ­ни­ком жизни и бес­смер­тия, с Богом? Слово Божие гово­рит нам, что это ужас­ное пре­вра­ще­ние про­изо­шло не на земле, а на небе, у самого пре­стола Божия, и винов­ни­ком был не чело­век, а один из первых архан­ге­лов.

Он был бли­жай­шим зри­те­лем совер­шенств Божиих, первым вос­при­ем­ни­ком света несо­здан­ного и, сле­до­ва­тельно, бла­жен­ней­шим из сотво­рен­ных существ. Этот свя­то­нос­ный архан­гел не устоял в своем чине, не удо­вле­тво­рился своим досто­ин­ством и бла­жен­ством, вос­стал против своего Творца, возо­мнил безумно, что не только может обой­тись без Его бла­го­во­ле­ния, но и всту­пить открыто с Ним в борьбу. И архан­гел, с раз­де­ляв­шими его безу­мие анге­лами, не устоял против Все­мо­гу­щего и с неба был низ­ри­нут в пре­ис­под­нюю. Вот первый мерт­вец и первое клад­бище в мире! Не имея, как духи, нашего тела, воз­му­тив­ши­еся ангелы не могли иметь нашей смерти; но вместе с воз­му­ще­нием, с отлу­че­нием через грех от Бога, они тотчас поте­ряли жизнь, силу и бла­жен­ство, сде­ла­лись мерт­выми для жизни в Боге. Как духи нетлен­ные, они не могли поте­рять бытия, не могли истлеть, как тлеет наше тело; но под­верг­лись сто­крат боль­шей смерти — веч­ному и невоз­врат­ному отлу­че­нию от Бога, един­ствен­ного Источ­ника всякой истин­ной жизни.

Эта первая смерть в мире Ангель­ском была самой ужас­ной, ибо она тотчас же сде­ла­лась смер­тию вечною, для кото­рой нет вос­кре­се­ния.

Как ни ужасна была эта смерть, но на нас она не имела ника­кого вли­я­ния, ибо ни рода чело­ве­че­ского, ни нашей земли и неба тогда еще не суще­ство­вало.

Для пока­за­ния же бес­пре­дель­ного Своего могу­ще­ства и бла­го­сти Творцу бла­го­угодно было про­из­ве­сти мир види­мый, чув­ствен­ный и телес­ный. Во главу его сотво­рено было и постав­лено было такое созда­ние, кото­рое соеди­няло в себе и дух, и тело, т. е. первый чело­век, наши пра­ро­ди­тели. По своей душе и сущ­но­сти они были подобны анге­лам; но эти ангелы обле­чены были телес­но­стью и в этом отно­ше­нии похо­дили на прочие телес­ные созда­ния нашей земли. Тело их своим видом, без сомне­ния, похо­дило на наше тело; но вместе с тем оно имело такие совер­шен­ства, кото­рых нет в нынеш­нем нашем теле. А глав­ное — оно было бес­смертно, заклю­чало в себе воз­мож­ность и спо­соб­ность не уми­рать, а жить вечно, чего уже нет в нашем нынеш­нем теле. Эта дра­го­цен­ная спо­соб­ность зави­села от разных причин, и, прежде всего, от того, что невин­ный чело­век был обра­зом Божиим, был суще­ственно соеди­нен со своим Пер­во­об­ра­зом. Вечная жизнь из суще­ства Божия непо­сред­ственно стре­ми­лась на суще­ство чело­века, напол­няя его душу, а через нее и тело мощью и нетле­нием. Поэтому телес­ная при­рода первых людей была вне гос­под­ства над нею стихий раз­ру­ши­тель­ных. В при­роде, окру­жав­шей чело­века, ничто не вре­дило его здо­ро­вью и силам; поэтому он, несмотря на то, что в состав его суще­ства вхо­дило чув­ствен­ное тело, и обла­дал спо­соб­но­стью не уми­рать, а жить вечно. Но он мог и уме­реть. Путь к этому был лишь один — отде­ле­ние от Бога, Источ­ника жизни, и тогда чело­век неми­ну­емо предо­став­лялся самому себе, но, не имея в самом себе источ­ника жизни, есте­ственно должен под­верг­нуться бес­си­лию и раз­ру­ше­нию того, что в нем раз­ла­га­ется, то есть всей его телес­но­сти. Итак, к раз­лу­че­нию с Богом путь был один — укло­не­ние от Его воли, т. е. грех. И для того, чтобы не впасть в грех и не поте­рять бес­смер­тия, чело­век был одарен всем необ­хо­ди­мым вполне и с избыт­ком.

Но, увы, в нем была сво­бода — дар высо­кий, необ­хо­ди­мый для суще­ства разумно-нрав­ствен­ного, но и опас­ный; ибо в силу этой сво­боды и чело­век, как прежде архан­гел на небе, мог из себя сде­лать что угодно: мог остаться в соеди­не­нии с Источ­ни­ком жизни — Твор­цом своим; мог и уда­литься от Него, к своей пагубе. И вот, чтобы помочь чело­веку скорее обна­ру­жить свою сво­боду и волю и утвер­диться в добре, Оте­че­ский Про­мысл Божий дал ему в испы­та­ние поло­жи­тель­ную запо­ведь о нев­ку­ше­нии плодов одного из рай­ских древ. Этим самым все случаи к паде­нию сво­ди­лись в один случай, все­воз­мож­ные иску­ше­ния невин­ного чело­века на зло сокра­ща­лись в одно, самое малое иску­ше­ние, кото­рое пре­одо­леть было весьма нетрудно.

Дабы еще более огра­дить чело­века от зло­упо­треб­ле­ния своей сво­бо­дою и от всех про­тив­ных вну­ше­ний, Все­б­ла­гий Творец указал даже на пагуб­ные послед­ствия нару­ше­ния запо­веди, данной чело­веку, и объ­явил прямо, что непо­сред­ствен­ным след­ствием этого будет смерть. «В онь же аще день снесте от него (от плодов запре­щен­ного древа), смер­тию умрете» (Быт. 2:17), т. е. по силе этого выра­же­ния на сла­вян­ском языке, — умрете неми­ну­емо, под­верг­не­тесь вели­чай­шему бед­ствию.

Таким обра­зом, первые люди все­воз­можно и со всех сторон были ограж­дены Про­мыс­лом Божьим от опас­но­сти, чтобы испы­та­ние их сво­боды воли прошло для них удачно и счаст­ливо.

Вооб­ра­зим теперь поло­же­ние наших пра­ро­ди­те­лей в Едеме, даже поста­вим сами себя там вместе с ними мыс­ленно: вот перед нами запре­щен­ное древо с его пло­дами, а над ним запо­ведь Божия с угро­зой смерти.

Дей­стви­тельно, в Едеме пред нашим лицом была не только жизнь, — ибо ею мы поль­зо­ва­лись, — а самое бес­смер­тие и смерть.

Кто бы мог ожи­дать, что мы будем так нера­зумны, так, можно ска­зать, враж­дебно нена­вистны к самим себе, что отверг­нем и бес­смер­тие, и жизнь, и про­из­вольно избе­рем смерть? Но так именно и слу­чи­лось (Инно­кен­тий, архиеп. Хер­сон­ский. Беседы на Св. Четы­ре­де­сят­ницу о смерти).

Кратко и просто ска­за­ние Мои­се­ево о паде­нии неловка. Так Св. Дух обык­но­венно и изоб­ра­жает в Писа­нии вели­кия собы­тия и тайны, в каждом слове заклю­чая неиз­сле­ди­мую и неиз­ме­ри­мую глу­бину смысла. Свя­щен­ное Писа­ние не ука­зы­вает, как долго пер­во­быт­ная Цер­ковь сохра­няла свой мир и бла­го­ден­ствие в Едеме от козней диа­вола. И это мол­ча­ние заклю­чает в себе тайну; оно как бы дает разу­меть, что мрач­ная эпоха паде­ния должна изгла­диться из книги бытия чело­ве­че­ского, тогда как память Тво­ре­ния и Суб­бота Божия будут сохра­няться и совер­шаться во вре­мена опре­де­лен­ные.

Угроза и страх смерти не оста­но­вили при­бли­же­ния того страш­ного дня, кото­рым Бог угро­жал пер­вому чело­веку, если он вкусит от запре­щен­ного плода. Падший ангел поза­ви­до­вал бла­жен­ству людей (Прем. Солом. 2:24), вошел в змия и соблаз­нил Еву нару­шить запо­ведь Божию.

«И уви­дела жена, что древо хорошо для пищи, и что оно при­ятно для глаз; и дала также мужу своему, и он ел» (Быт. 3:6). И испол­ни­лось Слово Божие: чело­век смер­тию умер. За свя­то­тат­ствен­ным вку­ше­нием от запре­щен­ного плода после­до­вала смерть духа, отчуж­де­ние от жизни Божией (Ефес. 4:18), разъ­еди­не­ние с Тем. Кто есть жизнь всего живу­щего и Свет чело­ве­ков (Ин. 4), изгна­ние чело­века из рая, уда­ле­ние от древа жизни, осуж­де­ние на труды, болезни, скорби, смерть и раз­ру­ше­ние тела, про­кля­тие из-за него всей твари. «Как одним чело­ве­ком грех вошел в мир и грехом смерть, так и смерть пере­шла во всех чело­ве­ков, потому что в нем все согре­шили (Рим. 5:12).

Объ­яс­не­ния на неко­то­рые недо­уме­ния и воз­ра­же­ния^

Исто­рия паде­ния чело­века, или — что то же самое — исто­рия про­ис­хож­де­ния смерти, посто­янно вызы­вала и вызы­вает со сто­роны одних воз­ра­же­ния, а у других – недо­уме­ния.

Как мог, — гово­рят они, — вос­стать чело­век против непре­лож­ной и святой воли Все­мо­гу­щего Бога и совер­шить такой страш­ный пере­во­рот в Цар­стве Божием? Как мог чело­век, суще­ство ничтож­ное перед Богом, стать во вражду со своим твор­цом и вместе с собою увлечь и всю тварь в бездну нестро­е­ния и зла? Почему Творец не уни­что­жил зла в самом его заро­дыше и допу­стил ему войти в мир? Зачем дана чело­веку самая воз­мож­ность зла? Зачем дан случай или повод ко греху в виде «древа позна­ния»? Зачем был допу­щен в рай иску­си­тель, столь  хитрый и силь­ный во зле? Почему были упо­треб­лены все сред­ства, чтобы уско­рить пере­ход этой несчаст­ной воз­мож­но­сти в дей­стви­тель­ность: зачем открыт был чело­веку и случай ко греху и дан был и опыт­ный учи­тель греха?

Гово­рят: неужели мы при­знали бы мудрым и добрым такого отца, кото­рый наме­ренно ввел бы сына в иску­си­тельно и опас­ное поло­же­ние, в кото­ром несчаст­ный и погиб; а отец после этого стал бы уве­рять, что он вовсе не погу­бил своего сына, ибо только попу­стил зло, но не содей­ство­вал ему? Ведь сам чело­век не видит и не может пред­ви­деть, чем кон­чится испы­та­ние, кото­рому он под­вер­гает дру­гого. Если Бог от веч­но­сти пред­ви­дел, что чело­век не устоит в испы­та­нии, падет и низ­ри­нет за собою всю тварь, то зачем же он вводил его в испы­та­ние? Какую цель могло иметь испы­та­ние, когда испы­ту­ю­щий, несо­мненно, знал его гибель­ный конец?

Нет спора, что реше­ние таких вопро­сов недо­ступно малому чело­ве­че­скому разуму, дерз­кому и кич­ли­вому. Не жела­ю­щий искренно и с бла­го­го­ве­нием умуд­риться в этих вол­ну­ю­щих вопро­сах всегда найдет в писа­нии успо­ко­и­тель­ные на них ответы, вполне доступ­ные разу­ме­нию чело­века в этой жизни, «в кото­рой мы ходим верою, а не виде­нием» (2Кор 5:7), удо­вле­тво­ри­тель­ные и для разума, при­шед­шего «в послу­ша­ние веры» (Рим. 14:25).

В пред­веч­ном совете Трии­по­стас­ного Боже­ства о сотво­ре­нии чело­века Бог опре­де­ляет создать чело­века «по образу своему и по подо­бию» (Быт. 1:26-27).

Основ­ной чертой образа Божия в чело­ве­че­ской при­роде явля­ется ее лич­ность, духов­ность; а суще­ствен­ные черты духов­но­сти — само­со­зна­ние и сво­бода.

Бог есть Дух само­быт­ный и бес­ко­неч­ный; а чело­ве­че­ский дух сотво­рен и огра­ни­чен. Сле­до­ва­тельно, между обра­зом и Пер­во­об­ра­зом — рас­сто­я­ние бес­ко­неч­ное. Бог, как бес­пре­дель­ный Дух, имеет в Себе все­це­лую пол­ноту все­воз­мож­ных совер­шенств, без вся­кого недо­статка и огра­ни­че­ния, а потому, как все­со­вер­шен­ный, Он неиз­ме­няем, всегда оди­на­ков в Своем суще­стве, в Своих силах и совер­шен­ствах. В Духе бес­пре­дель­ном и неиз­ме­ня­е­мом — и ум бес­пре­дель­ный, все­ве­де­ние и сво­бода совер­шен­ная, всегда святая и благая, не могу­щая быть не-святою и не-благою. Поэтому Бог — все­мо­гущ и в нрав­ствен­ном смысле может сотво­рить все, что хочет, потому что Он хочет только сооб­раз­ное Своей совер­шен­ней­шей при­роде и не может хотеть того, что ей про­тивно. Сво­бода Божия — все­со­вер­шенна, неиз­ме­ня­ема и не может ни хотеть, ни делать зла. Ника­кое совер­шен­ное суще­ство, как бы оно ни было высоко и совер­шенно и близко к Богу, не может иметь такой все­со­вер­шен­ной и неиз­ме­ня­е­мой сво­боды. Иначе оно было бы не тварью, не обра­зом Божиим, но суще­ством, совер­шенно равным Богу.

«Малым чим, — по слову про­рока, — умален чело­век от Ангел, венчан славою и честию» (Пс. 8:5). Адам полу­чил из рук Творца могу­ще­ствен­ные силы и вели­кие совер­шен­ства. Ум Адама, гово­рит блаж. Авгу­стин, по своей силе и быст­роте был настолько же выше вели­чай­шего из извест­ных нам чело­ве­че­ских умов, насколько птица быст­рее чере­пахи. Но и это срав­не­ние пред­став­ля­ется блаж. Авгу­стину слабым и недо­ста­точ­ным. Высок был ум Адама, но не был умом совер­шен­ным и неогра­ни­чен­ным, для кото­рого невоз­можно было бы ника­кое даль­ней­шее воз­рас­та­ние и усо­вер­шен­ство­ва­ние. Неогра­ни­чен­ное совер­шен­ство при­над­ле­жит только уму Божьему.

Посте­пен­ное совер­шен­ство есть необ­хо­ди­мый закон вся­кого сотво­рен­ного духа, какими бы высо­кими силами и совер­шен­ствами он ни обла­дал. Высок был ум Адамов, однако же это совер­шен­ство было не более, как мла­ден­че­ское состо­я­ние, в срав­не­нии с тем вели­чием, кото­рого он мог бы достиг­нуть. И Адаму пред­ле­жал путь раз­ви­тия, но путь легкий, быст­рый, свет­лый, без тех скор­бей и трудов, с кото­рыми про­ла­гают себе и раз­ра­ба­ты­вают себе путь знания его потомки. Ни одна нечи­стая мысль или жела­ние не воз­му­щало свет­лое состо­я­ние его ума. Чув­ствен­ность, с кото­рой у нас непре­рыв­ная борьба, кото­рая так часто увле­кает и пора­бо­щает наш ум и сердце, есть уже порож­де­ние греха. Внут­рен­няя брань еще не откры­ва­лась в душе невин­ного чело­века. Сво­бода пер­во­здан­ного была сво­бода чистая и направ­лен­ная к добру, не колеб­лю­ща­яся между добром и злом, но совер­шенно соглас­ная с нрав­ствен­ным зако­ном, со святою волею Божиею. Творец, как Святый и Благий, не мог вло­жить в нее иску­си­тель­ного вле­че­ния ко злу (Иак. 1:13), но внед­рил в сущ­ность ее закон добра, напи­сал Свой закон в сердце чело­века (Римл. 2:15). Однако же эта самая сво­бода сде­ла­лась источ­ным нача­лом всего зла. Сво­бода твари, как бы ни была чиста и совер­шенна, не есть сво­бода неиз­ме­ня­е­мая, обла­да­ю­щая всею пол­но­тою нрав­ствен­ного совер­шен­ства. Для огра­ни­чен­ной и сотво­рен­ной сво­боды воз­можна и есте­ствен­ная изме­ня­е­мость на лучшее, посте­пен­ное воз­рас­та­ние и укреп­ле­ние в добре, но есть в ней воз­мож­ность и уда­ле­ния от добра, вле­че­ние ко злу. Творец создал чело­ве­че­скую сво­боду чистою, невин­ною, без­греш­ною, вложил в нее стрем­ле­ние к добру; но, не раз­ру­шая сво­боды, не мог исторг­нуть из нее воз­мож­но­сти зла. Сво­бода пере­жила бы эту воз­мож­ность и уда­ли­лась бы от нее, как пере­жила ее окреп­шая в добре и теперь уже непре­клон­ная ко злу сво­бода анге­лов. Но в сотво­рен­ной сво­боде пер­во­на­чально должна была быть воз­мож­ность зла, чтобы самое укреп­ле­ние ее в добре было сво­бодно и непри­нуж­денно. Чело­век так был создан, наде­лен такими могу­ще­ствен­ными силами и совер­шен­ствами, что для него гораздо легче была доб­ро­де­тель, чем грех; в нем несрав­ненно силь­нее была потреб­ность добра, чем воз­мож­ность зла. Блаж. Авгу­стин раз­ли­чает в нрав­ствен­ном состо­я­нии разум­ных тварей воз­мож­ность не укло­няться от добра и невоз­мож­ность укло­няться от добра или, иначе: воз­мож­ность не гре­шить и невоз­мож­ность гре­шить.

Воз­мож­ность не гре­шить есть состо­я­ние невин­но­сти, в кото­рое постав­лен был Адам; невоз­мож­ность гре­шить есть состо­я­ние ангель­ское, святых и бла­жен­ных в жизни вечной, небес­ной (Блаж. Авгу­стин. О повре­жде­нии и бла­го­дати. Гл. 12).

Воз­мож­ность не гре­шить, при посте­пен­ном укреп­ле­нии в добре, пере­шла бы в невоз­мож­ность гре­шить, как и было со свя­тыми Анге­лами. Неко­то­рые духи пали по своей сво­бод­ной воле, другие же по той же сво­бод­ной воле усто­яли в добре и за это укреп­ле­ние в добре удо­сто­и­лись полу­чить награду — такую пол­ноту бла­жен­ства, кото­рая дает им уве­рен­ность совер­шен­ней­шую, что они навсе­гда оста­нутся непо­ко­ле­би­мыми в добре. Но чело­век посту­пил не по-ангель­ски: вместо того, чтобы воз­вы­шаться к невоз­мож­но­сти греха, он осу­ще­ствил воз­мож­ность зла. Осу­ществ­ле­ние этой несчаст­ной воз­мож­но­сти и есть то пре­ступ­ле­ние, грех, кото­рый, как гово­рит Апо­стол, чело­ве­ком вошел в мир, а за ним — смерть и все зло (Рим. 5:12).

Часто задают вопрос: «Зачем Бог дал чело­веку самую сво­боду — дар опас­ный и гибель­ный?»

Дви­жи­мый бес­пре­дель­ною бла­го­стию Бог вызы­вает из небы­тия к бытию твари. Без­мер­ная Его любовь бла­го­во­лила, чтобы суще­ство­вали не одни только бес­со­зна­тель­ные носи­тели совер­шенств Боже­ствен­ных твари без­душ­ные и нера­зум­ные, но чтобы были и созна­тель­ные носи­тели и разум­ные при­част­ники Его бла­жен­ства. Ему бла­го­угодно было в тварях не только раб­ское, бес­со­зна­тель­ное слу­же­ние необ­хо­ди­мо­сти, но и духов­ное слу­же­ние любви. Непри­ступ­ный и бес­пре­дель­ный, по без­мер­ной Своей бла­го­сти, Он хочет сбли­зиться со Своею тварью и, насколько воз­можно для нее, при­бли­зить ее к Себе. И чтобы, насколько воз­можно, воз­вы­сить и обла­жен­ство­вать Свое созда­ние, Бог неко­то­рых из тварей укра­шает и воз­ве­ли­чи­вает Своим Обра­зом и в Нем дает им воз­мож­ность к упо­доб­ле­нию и при­бли­же­нию к Себе, к бла­жен­ному соеди­не­нию с Собою. Нет ничего любез­нее для Творца, как видеть образ Своего высо­чай­шего Боже­ского совер­шен­ства. Нет ничего выше и бла­жен­нее для твари, как носить в себе образ Творца. Суще­ствен­ные черты образа Божия и, вместе, вели­чия чело­ве­че­ского состав­ляют сила ума и сила сво­боды. Суще­ство разум­ное не может быть не сво­бод­ным. Созна­ва­ние себя самого само­сто­я­тель­ною при­чи­ной своих дей­ствий и стрем­ле­ний, без дей­стви­тель­ной воз­мож­но­сти на самом деле быть виною своих дей­ствий, — про­стой при­зрак само­обо­льще­ния. Поэтому тре­бо­вать, чтобы Бог создал тварь созна­тель­ную и разум­ную, но не дал ей сво­боды, значит тре­бо­вать, чтобы Бог-Истина оста­вил Свою тварь в посто­ян­ном само­обо­льще­нии и обмане. Бог мог бы поста­вить чело­века в состо­я­ние необ­хо­ди­мо­сти, кото­рой под­чи­нены живот­ные; но, даруя ему сво­боду, Он воз­вы­сил чело­века над всеми види­мыми тва­рями и при­бли­зил его к Себе, как свя­щен­ника и царя при­роды. Сле­до­ва­тельно, роп­тать на Бога за дар сво­боды значит роп­тать на Него за то, что Он весьма благ и мило­стив к чело­веку: зачем Он так воз­вы­сил чело­века и зачем не уров­нял его с живот­ными?

«Но, — гово­рят нам, — если сво­бода есть столь высо­кое и суще­ствен­ное состо­я­ние чело­ве­че­ского духа„ то зачем же Творец дал ей воз­мож­ность зла? Разве Он не мог создать сво­боду без этой гибель­ной воз­мож­но­сти?» Кто дерз­нет утвер­ждать, что Бог не мог создать сво­боды, недо­ступ­ной греху и неодо­ли­мой злом? И «из камней Он может воз­двиг­нуть чада Авра­аму» (Мф. 3:9). Но чем бы такая сво­бода отли­ча­лась от необ­хо­ди­мо­сти? На этот вопрос св. Васи­лий Вели­кий отве­чает сле­ду­ю­щим рас­суж­де­нием. «Гово­рят: почему в самом устрой­стве не дано нам без­греш­но­сти, так что нельзя было бы согре­шить, хотя бы даже и хотели? Да потому же, почему и ты не тогда при­зна­ешь слу­жи­те­лей исправ­ными, когда дер­жишь их исправ­ными, но когда видишь, что они доб­ро­вольно выпол­няют перед тобою свои обя­зан­но­сти» (Тво­ре­ния Св. Отец. Т. VIII). Воз­мож­ность зла так необ­хо­дима и есте­ственна чело­ве­че­ской сво­боде, что и по суду разума уни­что­жить эту воз­мож­ность в чело­веке зна­чило бы то же, что пере­со­здать чело­века; точно так же, как теперь оста­но­вить в чело­веке воз­мож­ность греха зна­чило бы то же, что совер­шать над ним посто­ян­ное чудо.           

Воз­мож­ность зла пред­став­ля­ется нам страш­ной в невин­ной сво­боде Адама потому, что мы срав­ни­ваем его воз­мож­ность с нашей, кото­рая пере­шла в нас почти в необ­хо­ди­мость зла или, по край­ней мере, в пре­об­ла­да­ю­щую наклон­ность ко злу, в страсть греха. Не сле­дует пред­став­лять, что воз­мож­ность зла, как тень, неот­лучно пре­сле­до­вала невин­ную сво­боду Адама и, как внут­рен­ний неумо­ли­мый иску­си­тель, влекла его ко греху, подобно тому, как наша чув­ствен­ность не дает нам покоя и жадно ищет средств и слу­чаев ко греху. Воз­мож­ность зла в невин­ной сво­боде далеко не имела такой страш­ной силы. Неспра­вед­ливо пред­став­ляют себе, что невин­ная сво­бода носила в себе воз­мож­ность зла, как пло­до­твор­ное семя зла, кото­рое точно так же, как и семя веще­ствен­ное, будучи бро­шено в землю, уже необ­хо­димо совер­шает рас­кры­тие своих воз­мож­но­стей, необ­хо­димо начи­нает свое раз­ви­тие. Такая воз­мож­ность есть скры­тая необ­хо­ди­мость, и вся вина за осу­ществ­ле­ние такой необ­хо­ди­мо­сти воз­мож­но­сти падала бы на Того, Кто дал ее. Воз­мож­ность же зла в сво­боде невин­ной — исклю­чи­тель­ная, един­ствен­ная и бес­при­мер­ная во всем цар­стве сотво­рен­ных воз­мож­но­стей. Как про­яв­ле­ние сво­боды, воз­мож­ность зла не носила в себе необ­хо­ди­мо­сти осу­ществ­ле­ния его, могла не пере­хо­дить в дей­стви­тель­ность и навсе­гда остаться только воз­мож­но­стью, а, по исте­че­нии какого-то пери­ода вре­мени, исчезла бы и самая воз­мож­ность гре­хов­ной сво­боды, ибо чело­ве­че­ская воля уко­ре­ни­лась бы непо­ко­ле­бимо в сво­бод­ном дела­нии только добра. Такая само­опре­де­ля­е­мая воз­мож­ность зла, сво­бод­ная от необ­хо­ди­мо­сти осу­ществ­ле­ния, не есть дело невоз­мож­ное и в нынеш­ней сво­боде чело­века. Чело­век имеет полную воз­мож­ность греха; все усло­вия к ее осу­ществ­ле­нию бла­го­при­ятны: готов и пред­мет, и сред­ства ко греху; есть даже то, чего не было в сво­боде невин­ной: внут­рен­нее силь­ное вле­че­ние ко греху. И при всем этом, чело­век всегда может оста­но­вить воз­мож­ность греха одним лишь уси­лием воли — не сде­лать греха. Если сво­бода, уже нечи­стая и осла­бев­шая, может еще подав­лять в себе раз­лич­ные гре­хов­ные воз­мож­но­сти, то она, конечно, была несо­мненно сво­бод­нее от греха в чело­веке невин­ном, еще чистом и без­греш­ном.

Еще неесте­ствен­нее пред­став­лять себе состо­я­ние невин­ной сво­боды как состо­я­ние тяже­лого коле­ба­ния, как внут­рен­нюю борьбу между добром и злом. Борьба — это уже состо­я­ние сво­боды падшей или, по край­ней мере, начи­на­ю­щей падать. Коле­ба­ние между добром и злом пред­по­ла­гает уже не одну про­стую воз­мож­ность зла, но вле­че­ние ко злу, вле­че­ние, рав­но­силь­ное стрем­ле­нию к добру, с кото­рым оно борется. Чело­век, у кото­рого сердце дво­ится, по словам Ап. Иакова, подо­бен волне мор­ской, ветром под­ни­ма­е­мой и раз­би­ва­е­мой (Иак. 1:6-8). Состо­я­ние, конечно, не рай­ское. Неспра­вед­ливо, нако­нец, пред­став­лять себе состо­я­ние невин­ной сво­боды рав­но­ве­сием между добром и злом, в кото­ром сво­бода была бы оди­на­ково доступна и открыта тому и дру­гому, равно подвижна и на добро, и на зло. Такое вооб­ра­жа­е­мое рав­но­ве­сие — то же, что застой, непо­движ­ность, недви­жи­мое кос­не­ние, воз­мож­ное только в без­жиз­нен­ном веще­стве. Адам полу­чил из рук Творца могу­ще­ствен­ные силы ума и воли, направ­лен­ные к созер­ца­нию и дела­нию добра; в сердце чело­века был начер­тан закон добра, руко­во­ди­тель к Богу. Сле­до­ва­тельно, для добра был дан закон, опре­де­лен­ное тре­бо­ва­ние: для зла была только воз­мож­ность. Закон ума, кото­рый в падшем чело­веке явля­ется жела­нием добра, но часто бес­силь­ным и бес­плод­ным (см. Посл. Рим. 7:14-23), в невин­ном состо­я­нии чело­века был, конечно, стрем­ле­нием свет­лым, силь­ным, бес­пре­пят­ствен­ным. Срав­ни­вая потреб­ность добра и воз­мож­ность зла в пер­во­быт­ной сво­боде, осу­ществ­ле­ние воз­мож­но­сти зла, и по суду разума, при­знают столь неожи­дан­ным и неесте­ствен­ным, что за эту неожи­дан­ность и неесте­ствен­ность назы­вают грех Адамов неис­сле­ди­мою тайною тьмы.

Напрасно срав­ни­вают Бога с отцом, кото­рый, чтобы испы­тать сына, наме­ренно его вводит в иску­си­тель­ное и опас­ное состо­я­ние. Бог «не иску­шает никого же» (Иак. 1:13). Напро­тив, Бог в отно­ше­нии к Адаму подо­бен отцу, кото­рый пред­ви­дит и мудро пре­ду­пре­ждает самую воз­мож­ность иску­ше­ния и всеми сред­ствами укреп­ляет его и при­го­тов­ляет к подвигу испы­та­ния. Неза­ви­симо от того, что воз­мож­ность зла в невин­ном чело­веке была слиш­ком слаба в срав­не­нии с креп­кими силами ума и воли, направ­лен­ными к добру, и немощна пред силою есте­ствен­ного закона, напи­сан­ного в сердце чело­века, неза­ви­симо от этого, Бог Сам непо­сред­ственно содей­ствует Адаму к укреп­ле­нию в добре и предо­хра­няет его от зла — конечно, в такой мере, чтобы не стес­нять его сво­боды.

Рай, в кото­рый был введен пер­во­здан­ный, многие из Отцов Церкви пред­став­ляют себе не только веще­ствен­ным, но и духов­ным. По веще­ствен­ной сто­роне, рай был бла­жен­ным жили­щем на земле; по духов­ной сто­роне, рай­ская жизнь была состо­я­нием осо­бен­ной бли­зо­сти чело­века к Богу. При такой бли­зо­сти чело­века к Богу тем ужас­нее пред­став­ля­ется отпа­де­ние от Него. Из несо­мнен­ных сви­де­тельств Писа­ния известно, что в раю бывали Бого­яв­ле­ния. Бог непо­сред­ственно являлся пра­ро­ди­те­лям, бесе­до­вал с ними и вводил их в свет Бого­по­зна­ния. Озаряя ум Адама светом Своих непо­сред­ствен­ных явле­ний и собе­се­до­ва­ний, Гос­подь не оста­вил и сво­боды его без под­креп­ле­ния все­мо­гу­щею силою Своей бла­го­дати. До своего паде­ния Адам посто­янно нахо­дился под ее наи­тием. «Бог, — пишет блаж. Авгу­стин, — дал чело­веку сво­бод­ную волю; Он дал ему и Свою вспо­мо­ще­ству­ю­щую силу, без кото­рой Адам не мог бы усто­ять в добре, если бы и хотел; но самое хоте­ние добра было предо­став­лено его сво­бод­ной воле. Сле­до­ва­тельно, он мог бы усто­ять в добре, если бы хотел, ибо с ним была та вспо­мо­ще­ству­ю­щая сила, кото­рою он мог и без кото­рой не мог усто­ять в добре. Но что он не хотел усто­ять, в этом его и вина. Если бы чело­век по своей сво­бод­ной воле не отри­нул бла­го­дат­ного вспо­мо­ще­ство­ва­ния, он навсе­гда пребыл бы добрым; но он отри­нул бла­го­дать, и был отри­нут ею» (О повре­жде­нии и бла­го­дати. 9, 31–32).

Итак, Адам не мог оправ­ды­ваться в своем гре­хо­па­де­нии тем, чем думают оправ­ды­ваться в грехах своих его потомки. Пра­ро­ди­тель не мог жало­ваться ни на тяжесть доб­ро­де­тели, ни на немощь Своих сил. Силы он имел могу­ще­ствен­ные, направ­ле­ние к добру прямое и бес­пре­пят­ствен­ное. Путь его был рай­ский, свет­лый, бла­жен­ный, не затруд­ня­е­мый еще внут­рен­ними гре­хов­ными вле­че­ни­ями. Бла­го­дать осе­няла его все­мощ­ною силою. Сам Бог был его Настав­ни­ком и Вос­пи­та­те­лем. Бог сделал все, что только можно, для сво­бод­ной твари, не стес­няя ее сво­боды. Со сто­роны чело­века тре­бо­ва­лось только лишь сво­бод­ное хоте­ние добра. Богу оста­ва­лось создать в Адаме самое это хоте­ние, т. е. сокру­шить в нем сво­боду или спасти чело­века без его хоте­ния, против его воли, насильно. Но такое насиль­ствен­ное опа­се­ние или обла­жен­ство­ва­ние чело­века недо­стойно и Бога, даро­вав­шего сво­боду чело­веку, как создан­ному по образу Творца, недо­стойно и чело­века, как суще­ства сво­бод­ного, нося­щего в себе образ Божий. К чему тогда была и самая сво­бода?   

«Но к чему, — гово­рят, — тогда запо­ведь? Зачем среди дня древо позна­ния, иску­ше­ние, случай греха? Зачем иску­си­тель?»

Что каса­ется древа позна­ния, то оно было самым про­стым сред­ством, кото­рым сво­бода могла обна­ру­жить при­ня­тое ею направ­ле­ние к добру или злу. В пустыне, при Синае, евреи, не имея из чего сде­лать идола, отлили его из золо­тых серег, взятых из ушей жен и доче­рей (Исх. 32). Не жен­ские же укра­ше­ния были при­чи­ною идо­ло­по­клон­ства. И в раю чело­век, воз­меч­тав­ший быть равным Богу и неза­ви­си­мым от Него, нашел бы, навер­ное, иное сред­ство, кото­рым обна­ру­жил бы свое отпа­де­ние от Бога, если бы и не было запре­щен­ного древа. Древо позна­ния само по себе не имело ника­кой осо­бенно обо­льсти­тель­ной и иску­си­тель­ной силы. Рай был полон кра­си­вых пло­до­нос­ных дере­вьев. Ева, пока не смот­рела на древо позна­ния гла­зами греха, не видела в его плодах какой-нибудь осо­бен­ной, чрез­вы­чай­ной кра­соты. Надо пред­по­ло­жить, что в пра­ро­ди­те­лях был совер­шенно дет­ский разум, если их могла пре­льстить кра­сота дре­вес­наго плода.

«Но зачем же запо­ведь?» «Нам был вверен рай, — пишет св. Гри­го­рий Бого­слов, — нам дана была запо­ведь, чтобы, сохра­нив ее, заслу­жить славу : дана не потому, что Бог не знал буду­щего, но потому, что Он поста­вил закон сво­боды чело­века; почтив сво­бо­дою, Бог поста­вил его в раю. Дает ему и закон для управ­ле­ния сво­боды. Зако­ном же была запо­ведь, какими рас­те­ни­ями ему поль­зо­ваться и какого рас­те­ния не касаться. А послед­ним было древо позна­ния, насаж­ден­ное в начале не зло­на­ме­ренно и запре­щен­ное не по зави­сти” (Твор. Св. Отцев. 6, 182, III, 240).

«Для чего было в раю древо позна­ния?» «Для того, — отве­чает св. Васи­лий Вели­кий, — что нужна была запо­ведь для испы­та­ния нашего послу­ша­ния» (там же, 8, 150). Запо­ведь — это тот же внут­рен­ний нрав­ствен­ный закон, только в его при­ло­же­нии к част­ному случаю жизни. Общее же тре­бо­ва­ние нрав­ствен­наго закона — это  любовь к Богу, пре­дан­ность Его воле. Но чело­век не иначе может выра­зить свою любовь и пре­дан­ность Богу, как в поступ­ках и в част­ных слу­чаях своей жизни и дея­тель­но­сти. Запо­ведь, как част­ное опре­де­лен­ное выра­же­ние закона, не только не затруд­няла сво­боду на пути добра, но, напро­тив, как и все запо­веди Божии, была светом, про­све­ща­ю­щим очи чело­века (Пс. 18:9).

Про­ни­кая в запо­ведь, данную Адаму, мы видим в ней сви­де­тель­ство о вели­кой пре­муд­ро­сти и бла­го­сти Запо­ве­дав­шаго. Запо­ведь дана о самом част­ном пред­мете, но при своей част­но­сти она про­яв­ляет в себе весь дух нрав­ствен­ного закона, всю сущ­ность его тре­бо­ва­ний — любовь, пре­дан­ность Боту — и этим пока­зы­вает чело­веку опре­де­лен­ный образ для всей его дея­тель­но­сти; опре­де­ляет направ­ле­ние всей его жизни — послу­ша­ние, пови­но­ве­ние воле Божией. В таком духе пони­мал запо­ведь блаж. Авгу­стин: «Древо — доброе, но не касайся его. Почему? Потому что Я — Гос­подь, а ты — раб, вот вся при­чина» (Раз­мыш­ле­ние на Пс. 70).

Бог ограж­дает запо­ведь угро­зою: «в онь же аще день снесте от него, смер­тию умрете». Нрав­ствен­ный закон не под­ска­зы­вает чело­веку смерти. В душе еще невин­ной совесть была светла и покойна. В Своей угрозе Бог откры­вает Адаму то, о чем еще не могла гово­рить ему совесть. Бог стра­хом лишь уси­ли­вает в чело­веке ува­же­ние к закону. Нако­нец, Бог про­ви­дит иску­ше­ние, кото­рому под­верг­нется чело­век от диа­вола. Любовь и пре­дан­ность Богу сильны были спасти чело­века от иску­ше­ний. Но Бог дает ему еще более силь­ное оружие против иску­си­теля: страх смерти. Для той же благой цели Он дает запо­ведь самую легкую и удо­бо­ис­пол­ни­мую: запре­ще­ние плодов только от одного дерева. Запре­щен­ный плод не имел в себе ничего соблаз­ни­тель­наго. И напрасно многие сетуют на древо позна­ния: оно насаж­дено было с благою целью и мудрою. Запо­ведь, хотя и ограж­дена была стра­хом смерти, но вела не к смерти, а к жизни.

«Но, — гово­рят, — извест­ное дело, что запре­ще­ние раз­дра­жает жела­ние». «Когда чув­ствуем поже­ла­ние к пред­мету, — пишет св. Иоанн Зла­то­уст, — и нам запре­щают этот пред­мет, то огонь поже­ла­ния раз­го­ра­ется еще силь­нее». Еще задолго до Зла­то­уста царь Соло­мон сделал наблю­де­ние, что воро­ван­ные воды (т. е. запре­щен­ные удо­воль­ствия) сладки и вкусен ута­ен­ный хлеб (Притч. 9:17). То же заме­чает и св. Апо­стол, что запо­ведь служит пово­дом ко греху. «Грех, взяв повод от запо­веди, про­из­вел во мне всякое поже­ла­ние: ибо без закона грех мертв» (Рим. 7:8). Правда, что запре­ще­ние теперь дей­ствует на нас, как раз­дра­же­ние жела­ний. Но так ли оно дей­ство­вало на чистую и без­греш­ную волю Адама? Да если бы и так, вино­вата ли в этом запо­ведь? «Я не иначе узнал грех, как посред­ством закона. Ибо я не пони­мал бы и поже­ла­ния, если бы закон не гово­рил: «не поже­лай» (Рим. 7:7). Запо­ведь, ука­зы­вая чело­веку зло, выво­дит его из опас­ного неве­де­ния зла и предо­сте­ре­гает от ука­зы­ва­е­мого зла. В воле чело­века — вос­поль­зо­ваться предо­сте­ре­же­нием или найти в нем повод к опыт­ному изве­да­нию запре­щен­ного. Сво­бода пала и в запо­веди нашла только повод ко греху. Вино­ват в этом не Даро­ва­тель сво­боды и не запо­ведь Его, а падшая сво­бода. «Что же скажем? — спра­ши­вает Апо­стол: — неужели от закона грех? Никак. Но я не иначе узнал грех, как посред­ством закона… Когда пришла запо­ведь, то грех ожил, а я умер, и таким обра­зом запо­ведь, данная для жизни, послу­жила мне к смерти. Потому что грех, взяв повод от запо­веди, обо­льстил меня и умерт­вил ею. Посему закон свят и запо­ведь свята и пра­ведна и добра. Итак, неужели доброе сде­ла­лось мне смер­то­нос­ным? Никак, но грех» (Рим. 7:7, 9-13).

«В худом упо­треб­ле­нии лекар­ства, — объ­яс­няет слова Апо­стола св. Зла­то­уст, — вино­вен не врач, а боль­ной. Бог не для того дал закон, чтобы им вос­пла­ме­нять похоть, а для того, чтобы уга­шать ее. Хотя вышло и про­тив­ное, но вино­вен в том не закон… Что из того, что грех полу­чил повод посред­ством закона? Худому чело­веку и доброе при­ка­за­ние часто служит пово­дом сде­латься еще пороч­нее. Так диавол погу­бил Иуду, вверг­нул в среб­ро­лю­бие и сделал вором при­над­ле­жа­щего нищим. Но не вве­рен­ный ему денеж­ный ящик был при­чи­ной его поги­бели, а худое рас­по­ло­же­ние воли. Оно же изгнало из рая Адама и Еву, побу­див их вку­сить от древа. И не древо было в том виною, хотя им дан повод» (Толк. на Посл. к Римл.).

«Но с какою же, — гово­рят, — целью был допу­щен в рай иску­си­тель, и притом столь хитрый и силь­ный во зле?» Рас­суж­дая, что зло не от Бога, св. Васи­лий Вели­кий пред­ви­дит и раз­ре­шает этот вопрос так: «Откуда диавол, если зло не от Бога? Что скажем на это? Да то, что для ответа на этот вопрос нам доста­точно того же рас­суж­де­ния, что и о лукав­стве чело­века. Ибо почему лукав он? По соб­ствен­ному своему про­из­во­ле­нию. Почему зол диавол? По той же при­чине. Диавол не создан злым: он пал гор­до­стию и сде­лался иску­си­те­лем и врагом чело­века по зави­сти. Отчего у него брань с нами? Оттого, что, став вме­сти­ли­щем вся­кого порока, принял на себя и болезнь зави­сти, и поза­ви­до­вал нашей чести, ибо, будучи низ­ри­нут из Анге­лов, не мог рав­но­душно смот­реть, как земно­род­ный, чрез пре­успе­я­ние, воз­вы­ша­ется до ангель­ского досто­ин­ства» (Твор. Св. Отцов, т. 8).

Бог не воз­бра­няет диа­волу иску­шать чело­века потому же, почему не воз­бра­няет и чело­веку сорвать смер­то­нос­ный плод с древа позна­ния. Для этого Богу над­ле­жало бы огра­ни­чить их сво­боду, даже отнять ее у них, но «дары Божии непре­ложны» (Рим. 9:29). Двери рая открыты иску­си­телю, как и путь к древу чело­веку, потому что и иску­си­тель, и иску­ша­е­мые — суще­ства сво­бод­ные, и добро и зло должно быть делом их сво­бод­ного избра­ния, а не физи­че­ской необ­хо­ди­мо­сти или нрав­ствен­ного при­нуж­де­ния. Адам не ребе­нок, чтобы насильно отво­дить его от иску­си­теля и укры­вать от него опас­ные пред­меты. Диавол явля­ется в рай не как при­тес­ни­тель чело­века, гото­вый упо­тре­бить против него наси­лие и при­нуж­де­ние, но как обо­льсти­тель, кото­рый мог дей­ство­вать хит­ро­стью, сове­том, вну­ше­нием, т. е. теми ору­ди­ями, кото­рые, хотя могут дей­ство­вать на сво­боду, но не могут ее при­ну­дить, стес­нить, при­не­во­лить. Бог Сам являлся Адаму, был его Настав­ни­ком и Вос­пи­та­те­лем. После этого, какой же иску­си­тель мог быть опасен для него? Какое иску­ше­ние могло пере­си­лить его волю, кроме иску­ше­ния соб­ствен­ною похо­тью, кото­рая, дей­стви­тельно, зачала и родила грех? (Иак. 1:14-15). Бог, по уве­ре­нию Апо­стола, не допус­кает иску­ше­ния, кото­рое было бы не по силам иску­ша­е­мому (1Кор. 10:13).

Диавол иску­ше­нием сам начи­нает вражду и откры­вает борьбу с чело­ве­ком. Бог попус­кает ее, но, по Своей неис­сле­ди­мой муд­ро­сти, нисколько не стес­няя сво­боды врагов, направ­ляет в даль­ней­шем эту борьбу к пора­же­нию и уни­чи­же­нию иску­си­теля и к тор­же­ству и воз­вы­ше­нию чело­века. В борьбе с диа­во­лом рас­кры­ва­ются нрав­ствен­ные силы чело­века, креп­нет его воля к соблю­де­нию нрав­ствен­ного закона, т. е. к исправ­ле­нию ошибки пра­ро­ди­те­лей. Зло, измыш­лен­ное и вве­ден­ное в мир диа­во­лом, не пере­ста­вая быть злом, служит благим и мудрым целям Миро­пра­ви­теля. Никто не станет спо­рить, что в общем ходе судеб чело­ве­че­ских добро тор­же­ствует над злом. Боль­шин­ство разум­ных тварей дости­гает пред­на­зна­чен­ной им цели, но прочие гибнут. «Зачем же, — гово­рят, — Бог создал суще­ства, о кото­рых Он знал, что они не устоят в добре и погиб­нут? Не больше ли было бы бла­го­сти вовсе не давать им жизни, чем дать ее на поги­бель?» Подоб­ные вопросы вол­но­вали душу одного из мужей, близ­ких к Богу. «Лучше было не давать земли Адаму, — гово­рит Ездра, — или, когда уже дана, удер­жать его, чтобы не согре­шил. Что пользы людям в насто­я­щем веке жить в печали, а по смерти ожи­дать нака­за­ния? Что пользы нам, если нам обе­щано без­смерт­ное время, а мы делаем смерт­ныя дела? Нам пока­зан будет рай, но мы не войдем в него» (3Езд. 7:46-54). В данном случае необ­хо­димо при­пом­нить слова Ап. Павла: «Ты кто, чело­век, что спо­ришь с Богом? Изде­лие скажет ли сде­лав­шему его: зачем ты меня так сделал? Не вла­стен ли гор­шеч­ник над глиною, чтобы из той же смеси сде­лать один сосуд для почет­наго упо­треб­ле­ния, а другой для низ­каго?» (Рим. 9:20-21). Конечно, чело­век не мог бы пре­пи­раться с Богом и тре­бо­вать у Него отчета даже и в таком случае, если бы он, дей­стви­тельно, создан был на поги­бель. Но да прой­дет мимо нас такая мрач­ная мысль. В при­ве­ден­ных словах Апо­стол огра­ни­чи­вает только необуз­дан­ную пыт­ли­вость чело­ве­че­скаго разума, хотя­щего про­ник­нуть в глу­бо­чай­шие планы миро­пра­ви­теля, и научает чело­века сми­рен­ной пре­дан­но­сти и покор­но­сти Богу, муд­рому и бла­гому, а вовсе не про­по­ве­дует нам боже­ство мрач­ное и без­сер­деч­ное, подобно судьбе, кото­рую выду­мали и перед кото­рой тре­пе­тали языч­ники. Бог, в Кото­рого мы веруем и о Которм воз­ве­щает нам Откро­вен­ное Слово Его, не есть только все­мо­гу­щая сила. «Если бы у нас кто опро­сил, — гово­рит св. Гри­го­рий Бого­слов, — что мы чуствуем и чему мы покло­ня­емся? то ответ готов: мы чтим Любовь. Ибо, по изре­че­нию Св. Духа, Бог наш Любы есть (1Ин. 4:8), и наиме­но­ва­ние сие бла­го­угод­нее Богу вся­каго дру­гого имени» (Твор. свв. Отец, т. II). Дви­жи­мый без­пре­дель­ной бла­го­стью, Бог вызы­вает к бытию суще­ства, Себе близ­кия и подоб­ныя, созна­тель­ные и сво­бод­ные, назна­чает целью бытия их — уча­стие в Своем соб­ствен­ном бла­жен­стве, про­ви­дит их паде­ние, но пред­опре­де­ляет их спа­се­ние. В пред­веч­ном Совете Три­еди­наго Боже­ства опре­де­лено и сотво­ре­ние чело­века, и искуп­ле­ние его: поэтому Спа­си­тель наш и назы­ва­ется Агнцем, заклан­ным прежде сло­же­ния мира (Апок. 13:8). «Если бы для тех, — рас­суж­дает Иоанн Дамас­кин, — кото­рые, по бла­го­сти Божией, пред­на­зна­чены к бытию, послу­жило пре­пят­ствием к полу­че­нию бытия то, что они, по соб­ствен­ному про­из­во­ле­нию, сде­ла­ются злыми, то зло побе­дило бы бла­го­дать Божию» (Точн. изло­же­ние пра­восл. веры). Если про­ви­ден­ная Богом поги­бель греш­ни­ков, как рас­суж­дают неко­то­рые, могла бы оста­но­вить твор­че­скую бла­го­дать, вос­хо­тев­шую создать разум­ных тварей, то почему же не обратно — бла­жен­ство пра­вед­ных и спа­сен­ных, также про­ви­ден­ное Богом, не могло подвиг­нуть Его к тво­ре­нию? И тогда как поги­ба­ю­щие во грехах по своей злой воле, при всех сред­ствах к спа­се­нию, дер­зают роп­тать на Жиз­но­да­теля и бла­гость Его, мил­ли­оны разум­ных существ ликуют и сла­во­сло­вят Творца за радость бла­жен­наго бытия. Даже по чело­ве­че­ским сооб­ра­же­ниям было бы неблаго и неспра­вед­ливо из-за гибели немно­гих лишать бла­жен­ства многих. «Бог знал, — пишет св. Иоанн Зла­то­уст, — что Адам падет, но пред­ви­дел, что от него про­изой­дут Авель, Енос, Енох, Ной, Илия, про­изой­дут про­роки, дивные Апо­столы и бого­нос­ныя облака муче­ни­ков, исто­ча­ю­щие бла­го­че­стие».

«Но, — скажут, — каждый дорог сам себе». — Не только себе, но и Богу. Сам Гос­подь уве­ряет нас, что на небе бывает радость и об одном  греш­нике каю­щемся (Лк. 15:7). И чего Бог только не сделал и не делает, чтобы греш­ник не поги­бал, пока­ялся и обра­тился? Но пере­ста­нем поправ­лять Пре­муд­рого. Пере­ста­нем доис­ки­ваться того, что было бы лучше сотво­рен­наго Им. Хотя от нас и скрыты при­чины част­ных Его дей­ствий, однако же да утвер­дим в душах наших сле­ду­ю­щее поло­же­ние: от Бла­гого нико­гда не бывает ника­кого зла.

Бла­го­твор­ная цель смерти^

Смерть, будучи след­ствием и нака­за­нием за грех, вместе с тем, как ни странно, явля­ется и бла­го­де­я­нием Божиим к греш­нику. Бог, попус­кая ее, делает ее кон­чи­ною греха; ею же нака­зы­вает чело­века, ею же и милует. Смерть — бла­го­де­я­ние чело­веку уже потому только, что она изво­дит душу из земной суеты, осво­бож­дает от скор­бей и бед­ствий, а глав­ное — пре­се­кает и окан­чи­вает путь самого греха. «Чело­век под­верг­нулся смерти, — рас­суж­дает св. Феофил, — но и в этом случае Бог оказал ему вели­кое бла­го­де­я­ние, именно тем, что не оста­вил его вечно пре­бы­вать в грехе. Бог изгнал чело­века из рая, как бы в ссылку, чтобы он в тече­ние извест­ного вре­мени очи­стил свой грех и, вра­зум­лен­ный нака­за­нием, снова воз­вра­щен был в рай. Подобно тому, как сосуд, только что сде­лан­ный, если откро­ется в нем недо­ста­ток, пере­де­лы­ва­ется, чтобы был новый и целый, то же бывает и с чело­ве­ком в смерти, чтобы он во время вос­кре­се­ния был чист, пра­ве­ден и без­смер­тен» (Твор. свв. Отец. Том III).

Так же рас­суж­дали свв. Васи­лий Вели­кий. Григо рий Бого­слов, Иоанн Зла­то­уст. И вет­хо­за­вет­ные пра­вед­ники под гроз­ным видом смерти про­зре­вали ее бла­го­де­тель­ную силу. Поэтому они назы­вали смерть изве­де­нием души из тем­ницы (Пс. 141:7), отпу­ще­нием души (Лк. 2:29) и не только без страха всту­пали в долину смерт­ной тени (Пс. 22:4), но и тяжко взы­хали о про­дол­жи­тель­но­сти своего зем­ного при­ше­ствия (Пс. 119:5).

И в бла­го­дат­ном Цар­стве Хри­сто­вом, когда дер­жава смерти раз­ру­шена Крест­ною смер­тью Христа и веру­ю­щие в Него искуп­лены от греха пер­во­род­ного, смерть равным обра­зом необ­хо­дима для совер­шен­наго очи­ще­ния и истреб­ле­ния зла из при­роды чело­века, потому что корень его заклю­ча­ется в самом плот­ском зача­тии и. сле­до­ва­тельно, как бы в союзе, свя­зы­ва­ю­щем тело с душею; а потому это зло, т. е. грех, не иначе может быть истреб­лено, как только рас­тор­же­нием этого союза. Сколько бы ни очищал себя чело­век на земле и как бы ни усо­вер­шен­ство­вался в свя­то­сти, однако он не может совер­шенно истре­бить в себе самый корень греха и достиг­нуть такого состо­я­ния, чтобы не тяго­титься телом и не воз­ды­хать вместе с Ап. Павлом: «Бедный я чело­век! Кто изба­вит меня от сего тела смерти?» (Рим. 7:24).

Смерть, нако­нец, изве­ща­ется, как успо­ко­е­ние от трудов, на кото­рые осуж­ден воз­де­лы­ва­тель земли, суеты и греха. Св. Тай­но­зри­тель пишет: «И услы­шал я голос с неба, гово­ря­щий мне: отныне бла­женны мерт­вые, уми­ра­ю­щие о Гос­поде. Ей, гово­рит Дух, они успо­ко­ятся от трудов своих» (Апок. 14:13).

После­сло­вие^

Гос­подь наш Иисус Хри­стос учил Своих уче­ни­ков не бояться смерти телес­ной, а бояться того, чтобы после Страш­наго Суда чело­век не был навеки ввер­жен в геенну огнен­ную: «Не бой­тесь уби­ва­ю­щих тело, души же не могу­щих убить; а бой­тесь того, кто может душу и тело погу­бить в геенне» (Мф. 10:28).

Сколь ни страшна на вид телес­ная смерть, она не вечна; она еще сама по себе не решает вечной участи чело­века. Как и всякое нака­за­ние, она непри­ятна, страшна. Но за смер­тью тела душа оста­ется жить, а впо­след­ствии будет вос­кре­шено и тело. Значит, не надо бояться этой смерти, от кото­рой, все равно нет спа­се­ния на земле. Но нам грозит «смерть вторая» (Апок. 2:21:8), т. е. вечная гибель отпав­шей от Бога души. Этого мы должны и можем избег­нуть, если бла­го­ра­зумно будем эту «жизнь житель­ство­вать», ходя в страхе Божием, руко­во­дясь во всех делах наших запо­ве­дями Его, ста­ра­ясь во всем и всегда тво­рить волю Гос­подню. «Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни. Име­ю­щий ухо слы­шать, да слышит, что Дух гово­рит церк­вам: побеж­да­ю­щий не потер­пит вреда от второй смерти» (Апок. 2:10-11).

Будем побе­ди­те­лями греха в этой жизни и, соеди­нив­шись со Хри­стом в Св. Таин­ствах Церкви, станем участ­ни­ками вечной, бла­жен­ной жизни в Цар­ствии Божием.


При­ме­ча­ния:

1. Пра­во­слав­ное Изда­тель­ство „Хри­сти­ан­ская Жизнь” 1957 год. Льеж.
2. Брат­ство преп. Сергия Радо­неж­ского.
3. «Пере­ме­щён­ное лицо» — от англо­языч­ного тер­мина «displaced person» (аббр. DP, про­из­но­сится «Ди-Пи»).
4. Вышла ли эта книга – выяс­нить, к сожа­ле­нию, не уда­лось.

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки