- Черный монах за каменной стеной
- Монах не кот…
- Просто христианство
- Пустите детей…
- Не озирайтесь вспять!
- Аще кто не возненавидит…
- Караван на пути к раю
- Особенности монастырской политэкономии
- У Бога всего много
- Рука дающего…
- Тесный путь, имже внидоша святии отцы…
- Наедине с медведем
- Не делайтесь рабами человеков.
- Нормальный человек в монастырь не пойдет…
- Погода на улице
- Познание умножает скорбь?
- Искусство святости
- …Устав, что нас от нас же ограждает
- Из жизни поливающих
- Бессмертный Толстошеев
- О покаянной дисциплине
- Есть тебе дело, душа моя
- На кипящий котел мухи не садятся
- К себе восходи, человече…
- Аще хощеши инок быти…
- Чистые тайны девства
- Путешествие спящих
- Иметь или не иметь
- По мере веры
- Со страхом и трепетом
- Приют для неудачников
- Нет нам дороги унывать!
- Монашество – сердце христианства
Иметь или не иметь
…И жаль оставить
Всю шушеру пленительную эту,
Всю чепуху, столь милую…
Арсений Тарковский.
В начале 90-х годов, когда под угрозой разрыва с отечеством происходил исход из ставших зарубежными монастырей, выезжала в Россию одна послушница; таскали и таскалиее нажитый за десять лет скарб: коробки, узлы, связки книг, чемоданы; две пожилые монахини напряженно наблюдали, провожая каждый тюк пристальным взглядом; «ну, и у нас есть», вздохнув, уронила одна из стариц; «но не стольки», недовольно возразила другая на родном белорусском наречии.
Вообще-то женские монашеские стяжания ничтожны, предел мечтаний – теплый пуховичок, оренбургский платок, часы Romanson, рекламируемые знаменитой актрисой, а так больше по мелочи, тряпочки, занавесочки, бельишко поприличней из пожертвований; но владелица этого барахла, уезжая, приделывает на дверцы шкафа ушки и вешает амбарный замок.
У мужчин запросы серьезнее; даже на идеальном для нас Афоне повсюду снуют джипы-внедорожники, сверкают черепичными крышами по-над морем белоснежные дворцы, то бишь кельи, разумеется со всеми мыслимыми современными удобствами; какой-то дикей пять раз переделывал туалет, пока не достиг совершенства[534].
Но если католический орден в Хорватии демонстративно отвергает мерседесы, ауди и BMW, провозглашая, в ущерб престижу и комфорту, предпочтение машин среднего класса, язык всё же не поворачивается объявить этих францисканцев возлюбившими нищету Христову. Прав преподобный Марк Подвижник, обличая скрытое сребролюбие монахов: мы хуже тех, которые приобрели большое богатство, потому что предаемся страстям с некоторой хитростью, как бы желая утаиться от Бога, ибо, не скопляя золота, собираем маловажные вещи; если же вздумаем оставить наслаждение приобретениями, то не во избежание лихоимства, а как бы гнушаясь их[535].
Тот морально устойчивый юноша, который отошел от Христа, пожалев, в стихотворении Олеси Николаевой, «расставаться с сабелькой из Эфеса, и с камзолом бархатным с алой лентой, и с пером на шляпе, и с крепким перстнем», печалился конечно не о побрякушках, а о твердой почве под ногами. Все мы независимость и уверенность в завтрашнем дне отождествляем с имением, пускай небольшим: квартира, прописка, денежки в банке; иногда роль опоры во внешнем мире играют сущие пустяки вроде фамильных золотых часов, обреченных старцем на истолчение в металлической ступе[536], или шерстяного коврика, приговоренного схимонахиней Ардалионой к истреблению посредством ножниц[537]. Святитель Григорий Палама замечает: стяжаний вожделевают отнюдь не от бедности; напротив, чувство бедности возникает от ненасытности; сама же страсть от безумия; разве не безумен не верующий в Божественное промышление и опирающийся надеждой своей на богатство[538].
Апостол недаром видит в сребролюбии корень всех зол[539]; с того самого приятного для глаз и вожделенного[540]райского фрукта, сорванного без необходимости, не от голода или другой природной потребности, а из тщеславия, сладострастия и любопытства, растет и укрепляется неукротимый навык присвоить, поглотить, прибрать к рукам. Диавол, хорошо зная эту слабость, пытался использовать ее, искушая Человека Христа: все три сатанинские предложения сулят обладание: насущным хлебом, законами природы и всеми царствами земли.
В отступничестве от Бога человечество настолько продвинулось по пути благоденствия и прогресса, что большинству людей алчность, накопительство, корысть сегодня кажутся естественным, нормальным, единственно приемлемым способом существования; протестантизм возвел на степень идеала добропорядочного буржуа, считающего приумножение капитала весьма почтенной целью и едва ли не гражданским долгом.
На всех направлениях жизнедеятельности нами управляет хватательный инстинкт: например, стремятся в институты, но добывают диплом, а не знания; стоит ли надрываться, усваивая трудные лекции, штудируя учебники и пытаясь родить оригинальные идеи; чтобы сдать сессию, достаточно готовых конспектов и вызубренных билетов.
Метод чтения также отмечен печатью потребления: заглатывается лишь сюжет, внутреннее усилие с целью постичь глубину замысла, художественную манеру и своеобразный стиль писателя заведомо исключается; классики нужны уходящему поколению, большинство выбирает современных авторов, учитывающих запросы масс.
Никого не обогащает так называемая «роскошь человеческого общения», потому что каждый озабочен доказать собственное мнение и положить противника на лопатки; какая истина может рождаться в спорах неспособных слушать[541]; чтобы беседовать, надобен бескорыстный интерес к чужому мнению.
Животворное общение с природой оскверняется низменным практицизмом, установкой получить пользу, «отдохнуть», употребив свежий воздух и приятный ландшафт. Можно продолжать о власти, куда рвутся не служить населению, а хапать выгоды и льготы, о браке, исковерканном стараниями обеих сторон подавить, покорить, полностью завладеть телом и душой другого, борясь за максимальный комфорт для себя.
Источником корысти становится даже дарованная Богом вера, используемая как повод к превозношению, отмычка ко всем тайнам, универсальное правило и пропуск на небеса; православие превращается в потребительский товар, долженствующий удовлетворять религиозные нужды, служить защитным покрывалом, лекарством, задешево снабжать ощущением собственной праведности[542].
Тенденция захватить и применить в личных целях порой посягает на самое святое и тайное: общение с Непознаваемым; в 80-е годы один подвижник, получив первый мистический опыт[543], счел его собственным достоянием, доступным управлению, и прибегал к разнообразным манипуляциям, усиливаясь удержать неизъяснимую сладость экстатических высот: не спал, добиваясь остроты восприятия, взвинчивая и нагружая нервы, ничего не ел кроме кефира, облегчая дебелость плоти, на вопрос «что читаешь» с выражением отвечал «Иисусову молитву». И неправда, книги читал, к сожалению, лишние, изучал индуистскую и буддистскую практику дыхания; потом стал применять наркотики, вошел в соответствующий круг знакомств и покатился до ужасного конца. В те же годы другой мистик, не пожелавший в аскетических трудах и делании заповедей терпеливо ожидать наития благодати[544], ушел из Церкви к пятидесятникам-харизматикам добывать легкий хлеб сомнительного происхождения.
Да не подумает кто-либо, предостерегает преподобный Нил, что без труда и легко достигается преуспеяние в нестяжательности; нужна не вынужденная, а добровольная решимость довольствоваться малым, отказавшись от всех завлекательных приманок, пустых забот, наслаждений, сложив с себя многосложные путы житейских уз. Исполнение обета нищеты не требует отказа от материальных вещей, напротив, уклоняясь от необходимого, чего Господь никогда не лишает, рискуем впасть в кичливость мнимого любомудрия[545].
Но если оставить болезнь без внимания, считая маловажной, она, закравшись в сердце, бывает гибельнее всех[546]; ужасающий факт: после реформы 1861 года многие русские афониты – до двадцати человек из одного монастыря! – соблазнившись земельными наделами, возвратились в свои деревни и пахали как простые мужики[547]. Не напоминает ли (пример святителя Григория Нисского) обезьяну, наряженную балериной; в маске танцовщицы она производит подходящие телодвижения, но как только кидают на сцену орехи, бросается к пище, содрав с себя человеческие доспехи.
Неспокойный иеромонах Д., взятый из обители на приход, купив дом с садом-огородом, умиротворяется и на глазах оживает, вдохновленный мощным стимулом под названиемчастная собственность; она покоряет, тянет, завлекает; «еду мимо освещенных окон, таких теплых и уютных с виду, и щемит сердце: этого у меня не будет никогда» – признается матушка Н.
В чине пострига, предваряя обеты и как бы указывая на принцип их исполнения, следует вопросотрицаеши ли ся мира; ответить на него легко и просто, ведь с момента крещения или обращения мы сбегаем из мира в храм, под надежную защиту божественных чудес, и здесь, среди своих, обласканных Небом за благочестие, всё сильнее презираем и поносим этот самый мир, откуда вышли, чуждый, грешный и прелюбодейный, хоть бы он сгорел совсем вместе с сонмищами непокорных истине и потому больных, голодных, несчастных, обреченных геенне.
Но вот Исаак Сирин предлагает прежде осмыслить понятие; мир есть имя собирательное, обнимающее собою страсти: желание богатства, телесное наслаждение, желание чести, желание начальства, желание власти, желание славы, желание нравиться, страх за тело[548]. Кто посмеет утверждать, что мир в нем умер? Роскошь монастырского убранства в виде дубовых гарнитуров, необъятных кожаных диванов, натуральных ковров, мраморных лестниц обыкновенно оправдывают тем что не прилагают сердца[549], но тогда зачем? приличие, престиж, удобство – категории для нас не подходящие.
Далее, телесное наслаждение компенсируется блаженством чрева; монастырская трапеза славится непревзойденным искусством обойти любые ограничения устава, чтобы утешиться едой, приготовленной даже без масла; монах вообще способен извлечь столько удовольствия из куска ржаного хлеба с солью, что и не снилось самому изобретательному гурману с его устрицами и, как их там, лобстерами. Често (власто)любие выявляется ропотом: ведь «если б я был (а) настоятелем, таких безобразий нипочем не допустил (а) бы».
А страх за тело! монастыри изводят немереные средства на платные клиники, врачей, приборы и лекарства: стыдно и недостойно инока руководствоваться пошлейшим американским заклинанием «береги себя», популярным теперь и у нас, однако, усомнившись в надеждах на медицину, рискуешь прослыть бесчеловечным еретиком. Хотя, например, далеко не молодая мать Л., лет тридцать назад отказавшись от всяких лечений, болеет не чаще, а реже прочих, при первом чихе горстями принимающих таблетки.
Угроза серьезной болезни вызывает дикую панику; подобно язычникам мы никак не уразумеем, что «дни нашей жизни сочтены не нами» (Шекспир). «Одна монахиня мне написала, что страдает и если не сделает операции, то умрет; я отвечаю ей: имей веру, возложи всё на Бога, предпочти смерть; она присылает мне ответ, что болезнь повернула вспять»[550]. Признак духовного преуспеяния – малоуважительность страха смертного, а всякому живущему нечисто вожделенна жизнь временная[551]. Элементарное пренебрежение земной суетою[552]тоже проверки не выдерживает: помнится, один молитвеннейший, на вид духовнейший игумен совершенно потерял лицо, всего-навсего опаздывая на поезд.
Утратило свою привлекательность вожделенное для христиан странничество, не буквальное, как образ жизни, но как образ мышления и поведения: всякая чужая страна их отечество, и каждое отечество для них чужое, писал святой Иустин Философ. Странник нищ, весел и всегда готов отправиться в путь: бедняку собраться – только подпоясаться, говорит пословица; странник свободнее всех; у него ничего нет, он не боится ничего потерять и значит его не за что подцепить. Древние святые вели такую жизнь, бездомную, бесприютную, скитальческую, не имели ни крова, ни закрома, ни ложа, ни трапезы, ничего кроме тела[553].
Монахи бежали в пустыню; в пустыне возрастал Иоанн Креститель; в пустыню Дух вёл Спасителя для испытания и укрепления; Моисей в пустыне беседовал с Богом, а пророк Илия в пустыне же узнал Господа вгласе хлада тонка[554]. Пустыня символ вольного пространства, бескрайней, безлюдной и безвещной дали, открытой до горизонта, в ней действуют иные законы, нет места обыденности и дешевым соблазнам, но она таит в себе риск и вызов: приходится остаться наедине с собственной удобопреклонной ко греху природой, с тонкой силой тьмы, пребывающей в сердце, с прежними нравами и помыслами, которые повлекут и закружат именно в том, от чего бежишь и отрекаешься[555].
Не обязательно для монаха пребывать вне людей и мира, важно уйти в пустыню безстрастия[556]отвергнувшись себя[557]. Отречение половинчато и несовершенно[558], если не простирается до главных имений, сокрытых в нашем многочисленном, многоликомя, всегда желающем вопреки Евангелию пыжиться и утверждаться. Стяжанием является всё что имеет общение с душой, а всё, что имеет общение с душой, пойдет в будущий век[559]. Протиснется ли в игольные уши[560]верблюжий горб наших убеждений и заблуждений, если и в веке сем он клонит нас к земле, лишая маневренности и свободы.
Как часто мы сами стоим у себя на пути со своими достоинствами, знаниями, воспоминаниями, любимыми друзьями, фильмами и книгами, ворохом пристрастий и неприязней, на нихже стоим и утверждаемся; замечено: некоторые, например, бывшие учительницы, как правило, к монашеству непригодны, у них слишком большое имение: интеллигентство, добрые дела, репутация и как следствие – непроницаемое самоуважение.
Монашество требует освобождения от всего, что обременяет, будоражит и томит наши мысли и ощущения; «если вцепиться в семью, политику, науку, христианство обращается в шутку; в формуле «Христос плюс еще что-нибудь» второе слагаемое по мере возобладания Христа необходимо умаляется, сходя к нулю»[561], чтобы сердце ни к чему не прилеплялось[562]. Единственный критерий зрелости – минование не только боязни житейских превратностей[563], но и страха смерти, готовность разрешиться и быть со Христом[564]:«уничтожь в себе всякое разделение, пусть будет весь человек собран воедино и всецело устремлен к Богу»[565]; иначе не осуществить монашества.
Рассеянность эмоций и помыслов делает человека бессловесным рабом обстоящего разноречивого мира; ничем не лучше одержимость какой-нибудь одной целью, порабощающей страстью, т. е. собой. Предпочтителен третий способ существования, когда все силы, все мысли, все желания устремлены к Богу[566]. Это и есть истинная простота[567], населенная ангелами, подразумеваемая в известном афоризме: концентрация на единственно ценном и важном, а не бедность чувств, не темнота воззрений, не высокомерная слепая пошлость, игнорирующая тайну и щедрая на рецепты. Тот монах, кто живет для Бога, и притом для Него одного, сказал святитель Григорий Богослов.
[534] П. В. Троицкий. Русские на Афоне. М., 2003, с. 55, 153.
[535] Преподобный Марк Подвижник. Советы ума своей душе. Минск, 2005, с. 182.
[536] В воспоминаниях архимандрита Херувима «Из удела Божией Матери».
[537] В книге «Путь немечтательного делания», М., 1999.
[538] Святитель Григорий Палама. К старице Ксении… Добротолюбие, указ. изд., т. 5, с. 265.
[542] Протопресвитер Александр Шмеман. Водою и духом. М., 2004, с. 121.
[543] Возможно, по учению преподобного Симеона Нового Богослова, «получил пламя», «залог Духа», который отнимается и потом, как свидетельствует архимандрит Софроний (Сахаров), вымаливается всю оставшуюся жизнь, иногда безуспешно, однако с надеждой получить после исхода из здешней жизни. Но возможно и нечто совсем другое, подобное прельщению Исаакия Киево-Печерского.
[544] См. Преподобный Симеон Новый Богослов, преподобный Никита Стифат. Аскетические произведения. Указ. изд., с. 58 – 59.
545 Творения преподобного отца нашего Нила Синайского. Указ. изд., с. 127.
[546] Иоанн Кассиан Римлянин. Писания. Указ. изд., с. 104.
[547] Русские на Афоне. Указ. изд., с.. 206.
[548] Творения аввы Исаака Сирина. Сергиев Посад, 1911, с. 20.
[550] Старец Иосиф Афонский. Изложение монашеского опыта. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1998, с. 121.
[551] Творения аввы Исаака Сирина, указ. изд., с. 3, 11.
[552] Там же, с. 123.
[553] Творения преподобного отца нашего Нила Синайского, указ. изд., с. 132.
[555] Наставления св. Макария Великого. Добротолюбие, указ. изд., т. 1, с. 209.
[556] Преподобного Никиты Стифата первая деятельных глав сотница. Добротолюбие, указ. изд., т. 5, с. 102.
[558] Творения аввы Исаака Сирина, указ. изд., с. 123.
[559] Там же, с. 11.
[561] В. В. Розанов. В темных религиозных лучах. М., 1994, с. 267.
[562] Святитель Феофан Затворник. Что есть духовная жизнь и как на нее настроиться. СПб, 1991 (репринт), с. 134.
[563] Преподобный Исаак Сирин. О божественных тайнах и духовной жизни. Указ. изд., с. 71.
[565] Святитель Игнатий (Брянчанинов). Собрание сочинений, указ. изд., т. IV, с. 311.
[566] С. С. Хоружий. Очерки синергийной антропологии. М., 2005, с. 128 – 129.
Комментировать