Странница Любушка

Странница Любушка

Ильюнина Людмила Александровна
(1 голос: 5.0 из 5)
Содержание

Юродство Христа ради

Повествование о блаженной матушке Любушке необходимо предварить кратким историческим очерком о сути служения юродивых Христа ради. Потому что мирскому сознанию, особенно в наше время, когда утеряны духовные традиции «различения духов» многое в поведении блаженной, казалось при ее жизни непонятным и странным. А между тем сопоставление ее образа с тем, что мы знаем о истории чина святости, названного, исходя из слов апостола Павла: «Мы безумны Христа ради (1Кор 4, 10), по- славянски — «юроды Христа ради», убеждает в том, что матушка шла тем же путем сурового аскетического подвига, по которому до нее прошли самые самоотверженные служители Божии на протяжении веков. Обращение к истории юродства позволяет ощутить масштаб личности блаженной Любушки, увидеть какой дар мы получили от Бога – в наше время общаться с той, кто в себе воплотил тысячелетнюю традицию православного подвижничества. И тогда вместе со старицей Марией (Матукасовой) – духовным чадом прп.Варнавы Гефсимансокого, мы можем воскликнуть: «Любушка – она великая!»

Предшественниками юродивых Христа ради можно считать ветхозаветных пророков, совершавших странные поступки. Например: пророк Исайя ходил нагим и босым в течение трех лет в предзнаменование скорого плена египтянами (см.: Ис 20, 2—3); пророк Иезекииль лежал перед кирпичом, обозначавшим осажденный Иерусалим, и ел хлеб, испеченный на человеческом кале (см.: Иез 4); пророк Осия символизировал своим браком с блудницей неверность Израиля Богу (см.: Ос 3). Все эти поступки походят на поведение юродивых — по своей нестандартности (и даже скандальности), символичности, по своему пророческому значению.

В Новом Завете содержится немало изречений объясняющих, что такое «безумие во Христе». В Послании к Римлянам и в Первом послании к Коринфянам апостол Павел подчеркивает коренную противоположность, существующую между мудростью мира и мудростью Божией:

1)то, что является мудростью в глазах мира, есть безумие в глазах Божиих: называя себя мудрыми, обезумели (Рим 1, 22); Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие? (1 Кор 1, 20); Ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом (1 Кор 3, 19);

2) то, что является мудростью в глазах Божиих, есть безумие в глазах мира: Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием (1 Кор 2, 14); слово о кресте для погибающих юродство есть (1 Кор 1, 18); благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих (1 Кор 1, 21); мы проповедуем Христа распятого… для Еллинов безумие (1 Кор 1, 23); потому что немудрое Божие премудрее человеков (1 Кор 1, 25);

3) то, что является безумием в глазах мира, есть мудрость в глазах Божиих: Бог избрал немудрое мира (1 Кор 1, 27).

Из-за того, что мудрость по Богу есть безумие для мира, безумным называют Самого Христа (см.: Ин 10, 20), а также апостола Павла (см.: Деян 26, 24). Таким образом, Спаситель и апостол Павел могли стать примерами для юродивых — для тех ревностных христиан, которые стремились следовать Учителю во всем, претерпеть то, что Он претерпел, стать подражателями Христа и Его святых, по слову апостола: Будьте подражателями мне, как я Христу (1 Кор 11, 1; ср.: 1 Кор 4, 16; Еф 5, 1; Флп 3, 17; 2 Тим 3, 9).

Процитируем подробно и то место из Первого послания апостола Павла к Корнифянам (4, 9-13), откуда взят термин «Юроды Христа ради»: «Ибо я думаю, что нам, последним посланникам, Бог судил быть как бы приговоренными к смерти, потому что мы сделались позорищем для мира, для Ангелов и человеков. Мы безумны Христа ради, а вы мудры во Христе; мы немощны, а вы крепки; вы в славе, а мы в бесчестии. Даже доныне терпим голод и жажду, и наготу и побои, и скитаемся, и трудимся, работая своими руками. Злословят нас, мы благословляем; гонят нас, мы терпим; хулят нас, мы молим; мы как сор для мира, как прах, всеми попираемый доныне.» Можно указать как письменный источник параллельное место из Второго послания к Коринфянам (6, 8—10) «в чести и бесчестии, при порицаниях и похвалах: нас почитают обманщиками, но мы верны; мы неизвестны, но нас узнают; нас почитают умершими, но вот, мы живы; нас наказывают, но мы не умираем; нас огорчи ют, а мы всегда радуемся; мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем». А также -девятую заповедь блаженств: Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня» (Мф 5, 11).

Итак, очевидно, что юродивые Христа ради стремятся достичь именно такого положения (во всех его деталях), которое описано в этих словах.

Начиная с IV столетия, появляются первые повествования о Христа ради юродивых в греческих и сирийских источниках. Самый ранний рассказ о подвиге юродства мы находим в «Лавсаике» Палладия. Речь идет о блаженной Исидоре, монахине, которая жила в четвертом столетии в Верхнем Египте в женском монастыре, устроенным прп. Пахомием Великим. Прикидываясь сумасшедшей, она обматывала голову тряпьем вместо монашеского куколя и в таком виде работала на кухне. Ей доставалась самая тяжелая и грязная работа, она была презираема, унижаема и оскорбляема другими монахинями. Однажды монастырь посетил известный аскет Питирим. Ко всеобщему удивлению, он упал к ее ногам, испрашивая благословения. «Она же сумасшедшая», — запротестовали монахини. «Это вы сумасшедшие, » — ответил Питирим. «Она ваша amma (духовная мать) — моя и ваша». Спустя несколько дней монахиня, дабы избежать почитания, скрылась, и больше о ней не слышали. «И куда она подалась, — добавляет Палладий, — куда исчезла или как умерла, никто не знает».

В греческой традиции особым почитанием пользуются двое юродивых: святой Симеон Эмесский (VI в.) и святой Андрей Константинопольский (IX в.). Симеон — личность историческая. Он жил в середине или конце VI века, и о нем, в частности, упоминает его современник церковный историк Евагрий. В России более известен св.Андрей, главным образом в связи с праздником Покрова Пресвятой Богородицы. Симеон был монахом, Андрей — мирянином; но их объединяет то, что оба они совершали свой подвиг юродства в городах: Симеон в Эмесе, Андрей в Константинополе, и оба только казались сумасшедшими, а на самом деле были истинными юродивыми Христа ради.

Юродство изначально было характерно только для византийской религиозности. Оно никогда не было распространенным на Западе. С XIV века юродство исчезает в Византии и становится исключительно русским явлением. Из сорока юродивых, прославленных всей Православной Церковью, лишь шесть жили в Византии, остальные — на Руси. Сегодня известно более четырехсот юродивых, местночтимых в Русской Православной Церкви. Практически каждый крупный город Русской земли имел своего юродивого.

Необычное обилие «Христа ради юродивых» в святцах Русской Церкви и высокое народное почитание юродства придает этой форме христианского подвижничества национальный русский характер. Понимание этого русскими людьми, влияние на жизнь русского человека отражается в народных сказках. В них главный герой Иван-дурак похож на юродивого тем, что мудрость его скрыта. На первый взгляд его противостояние миру выглядит как конфликт глупости и здравого смысла. Однако потом открывается, что глупость только притворная или мнимая, а здравый смысл сродни подлости.

Первым Христа ради юродивым на Руси считается монах Киево-Печерской обители Исаакий (XI век). Золотой век российского юродства приходится на XVI столетие. Два наиболее известных юродивых того времени — святой Василий Блаженный (+ 1552) и святой Николай Псковский (+ 1576); оба были связаны с Иваном Грозным. После XVII века юродивых становится значительно меньше, да и реформированной на европейский лад России Петра Великого и его преемников «дураки Божьи» были под запретом. Но все же традиция не прервалась: в XVIII столетии прославилась блаженная Ксения Петербургская; в XIX – блаж.Феофил Китаевский, которого посетил император Николай I и духовная дочь преп. Серафима Саровского блаж.Пелагея Ивановна, а XX век открыл знаменитую Пашу Саровскую, которая в 1903 г., в дни прославления преп. Серафима принимала у себя последнего российского Государя. У Паши был обычай класть много сахара в чай посетителям, если она предвидела их несчастную судьбу. Когда же к ней пришел будущий царственный мученик, юродивая положила в его чашку столько кусочков, что чай перелился через край.

В XX столетии в годы гонений на веру по всей России поддерживали людей и противостояли злу «Христа ради юродивые», имена многих из которых ныне широко известны, а многих чтут только в тех скромных городках и селах, где они подвизались. В это страшное и одновременно святое время, юродивые становятся духовными просветителями, живыми носителями церковного опыта, проповедниками Священного Писания, наставниками в духовной жизни. В условиях, когда храмы были закрыты, духовенство арестовано, сослано или расстреляно, именно к юродивым обращались люди за советом, помощью, утешением.

Подвиг юродства естественным образом стал во времена гонений подвигом исповедническим и мученическим. В XX веке Русская Православная Церковь прославила блаженных именно как исповедников и мучеников. Юродивых и арестовывали не за юродство, то есть не за форму подвига, а за миссионерскую деятельность. Например, Евдокию Пузовскую (близ Дивеево) или преподобномученицу Марию Гатчинскую, та и другая более двадцати лет пролежали бездвижно. Власти предупреждали, что, если к ним не перестанут ходить люди, то арест неизбежен. Но святые подвижницы не захотели отказывать в духовном просвещении и утешении приходящим, и, хотя они совершенно не могли передвигаться и принимать участия в какой-либо деятельности, обе была обвинены в том, что «проводили массовый прием верующих», обе подвижницы приняли мученическую кончину.

* * *

После краткого исторического обзора подвига юродства в православной традиции назовем причины непонятного поведения Христа ради юродивых.

Юродивый стремится к смирению и поэтому добивается того, чтобы его презирали, отвергали, считали ничтожеством. Это соответствует святоотеческому учению. Многие отцы говорят о том, что на обижающего или оскорбляющего нас надо смотреть как на врача, исцеляющего нас от тщеславия и гордости. «Начало к истреблению тщеславия есть… любление бесчестия», — пишет преподобный Иоанн Лествичник. Он же еще яснее указывает: «[Бог] радуется, видя, что мы усердно стремимся к бесчестию, чтобы потрясти, уязвить и уничтожить суетное наше тщеславие». Преподобный Иоанн Пророк, ученик преподобного Варсонофия Великого замечает: «Кто желает смирения, как говорит, и не понесет бесчестия, тот не может достигнуть смирения». А преподобный Варсонофий указывает: «Совершенное же смиренномудрие состоит в том, чтобы сносить укоризны и поношения и прочее, что пострадал Учитель наш Иисус».

Юродивые достигают таким образом смирения, которое закалилось в постоянных испытаниях и различных ситуациях, а такое смирение намного труднее стяжать и сохранить, чем смирение, созидаемое лишь внутри себя. «В буре испытывается истинная ценность рулевого, на стадионе — ценность атлета, в битве — ценность полководца, в беде — ценность великодушного человека, а в искушениях — ценность христианина», — замечает святой Кирилл Филеот. Признаком избавления от тщеславия является отсутствие скорби при унижении на людях и отсутствие злопамятства на того, кто нас обидел, уничижил, оскорбил. Именно в таком состоянии и пребывают юродивые, по описаниям их агиографов.

Речь идет о крайней степени смирения: своими действиями юродивые ставят себя в ситуацию, когда их считают последними из последних, а таким образом они исполняют одну из классических монашеских заповедей: «Считай себя последним из всех людей». Презрение к себе с целью полного самоотречения выражается в унижении себя.

Юродивые, как правило, поселяются вдали от тех мест, откуда они родом, исполняя в высшей степени добродетель странничества, воспетую отцами Церкви. Соответственно своему положению в обществе, все юродивые живут в нищете и крайнем лишении во-первых, чтобы переносить испытания от непогоды, и, во-вторых, чтобы быть предметом презрения.

Юродивые всегда особенно внимательны к страданиям и несчастьям нищих, а также унижаемых и презираемых в обществе, и поэтому сами разделяют подобную судьбу. Именно особенное положение юродивых позволяет им легче, чем другим, сблизиться с отверженными, общаться с ними, быть принятыми ими, добиться их дружбы и доверия.

Все, что мы знаем о блаженной Любушке свидетельствует – она была преемницей того великого подвига добровольного мученичества ради Христа, который был доступен лишь избранным даже из среды подвижников-аскетов. Весь образ ее жизни, поступки, внешний вид, слова были такого же свойства как у многих прославленных церковью и почитаемых в народе юродивых. И дарования ее – исцеления болезней, предсказания судеб людей, обличение скрытых пороков, великий дар молитвы – были так же следствием ее великого подвига самоуничижения и добровольного мученичества ради Христа.

Жизнеописание блаженной Любушки

Сокровенные подвиги в детстве и юности

Как человек становится святым в условиях безбожного мира? Как он выбирает для себя путь странничества и юродства? Ответ прост: Бог избирает, Бог ведет, Бог говорит через таких людей.

Любушка Сусанинская несомненно была избранницей Божией. С раннего детства ее душа была готова откликнуться на Божий призыв. Родилась она в сердце России, неподалеку от прославленной своими старцами Оптиной пустыни[1], куда с раннего детства будет совершать паломничества.

Любушка появилась на свет 17 сентября 1912 года. Это значит, что в последние годы до революции и в первые годы после переворота 1917 года, девочка в Оптиной еще застала прп.старцев Анатолия, Нектария, Никона, Исаакия, Рафаила. И вероятно, получала от них благословения на дальнейшую жизнь. Когда Любушке было пять лет, умерла ее мама, воспитывали ее четыре тетушки, «вековые девы», как сама матушка впоследствии их называла. Именно они и привили Любушке богомольный, страннический дух. И успели с детства напитать ее благодатью незакрытых еще обителей, не только Оптиной пустыни, но и Шамординского Казанской Божией Матери монастыря, Тихоновой пустыни, Пафнутьево-Боровского монастыря.

Недаром уже в наше время при встрече с матушкой Любушкой возникало непередаваемое словами ощущение, что ты встретился не с ней одной, а со всей Святой Русью, с той праведностью и святостью, которая не является только ее личным стяжанием, а получена ею по наследству и достойно сохранена. Любушка была для нас как мостик в ту потерянную страну, она была связующей ниточкой с простой, несуетной, немногословной крестьянской жизнью, которая рождала исповедников Христовых. Каким был ее отец Иван Степанович Лазарев, проведший несколько лет в заключении за веру, как церковный староста, и вскоре после освобождения от непосильных трудов скончавшийся.

Любушка прожила в родной деревне все те тяжелые голодные годы, когда уничтожалось русское крестьянство. С раннего детства она не знала, что такое досыта наесться и тепло одеться, не знала покоя и отдыха. Но, когда ее тетушка, решила для того, чтобы облегчить материальную скудость, выдать 18 летнюю девушку замуж, Любушка твердо сказала, что она останется невестой Христовой. Божий призыв, запавший в душу в детстве не умолкал, и по сути дела уже в 18 лет Любушка начала свой страннический путь. Можно представить, как нелегко ей было из укромной деревеньки в сердце России переехать в огромный, холодный и уже осовеченный город на Неве. Вернее не переехать, а уйти – более тысячи километров маленькая тоненькая голубоглазая девушка с русой косой, проходя по незнакомым городам и весям добиралась до северной столицы. Произошло это в 1930 году, когда той благочестивой страны по которой толпами ходили странники (и это не было зазорным, им давали приют и кормили незнакомые люди), давно уже не было…

Жизнь в городе на Неве

В Ленинград Любушка отправилась потому, что здесь на ул. Тамбовской в доме 46 жил ее старший брат Алексей. Брат помог ей устроиться калощницей на завод «Красный треугольник», выпускавший различные резиновые изделия. И сейчас, когда едешь по Обводному каналу и видишь длинные кирпично-красные корпуса с башней у входа, думаешь: «Здесь одиннадцать лет с 12 июня 1931 года по 20 марта 1942 года проработала блаженная Любушка. Сюда она каждый день приходила ранним утром, отсюда пешком через два моста шла в Никольский собор». А в воскресные дни Любушка ходила в храм, который находится неподалеку от места ее проживания – «на Волкуши», в храм св.пр. Иова Многострадального на Волковском кладбище.

Думается, что Любушка особенно любила этот храм не только из-за близости к дому, но потому что там можно почувствовать себя выведенным из городской суеты. Как и везде на старых кладбищах, здесь царит покой и веет благодать. И сама скромная церковь не похожа на питерские классические храмы. Она построена в русском стиле и, попадая в нее, вступаешь в пространство «московской Руси», — простота, уют и намоленность охватывают тебя и утешают. За более чем столетнюю историю этот храм никогда не закрывался, в нем сохранились многие старинные иконы, по воспоминаниям Любушка любила стоять и молиться у иконы Божией Матери «Скоропослушница». Многие прихожане помнили, как блаженная молилась и на паперти «Волкушки» и слезы ручьями лились из ее глаз.

В годы жизни в северной столице Любушка вела себя как монахиня в миру. Она много молилась, вообще не ела мяса, отдавала молоко, полагавшееся ей «за вредность» на заводе, своим сослуживцам и была целомудрена. Как она сказала уже в глубокой старости – за всю свою жизнь она не приняла ни одного блудного помысла, то есть целомудрие ее было сверхъестественным. Недаром при встрече с ней невольно в уме звучали слова тропаря о «земном ангеле и небесном человеке».

«Молитвенница и постница изрядная» – так же церковными словами можно сказать о юной подвижнице. В дни церковных постов Любушка ела только хлеб и пила воду, и это при том, что работа у нее была очень тяжелая и действительно вредная. Целыми днями одиннадцать лет приходилось дышать зловонными испарениями и всю смену простаивать на ногах. «Дух бодр, плоть же немощна», у Любушки открылся туберкулез легких, и пришлось уже во время войны уйти с «Красного треугольника» и перейти на более легкую работу – на бельевую фабрику кастеляншей. Но подвиг телесный и молитвенный от этого не уменьшился, а даже увеличился, потому что тогда город уже был взят в блокадное кольцо. Теперь пришлось переживать настоящий голод и холод. Тем более, что новую работу Любушка скоро потеряла, отказавшись от участия в махинациях, приписках начальства, — это означало потерять рабочие карточки и перейти на «иждивенческий паек», кусочек сырого хлеба с отрубями. Спасала только молитва.

Вероятно, в это время Любушка познакомилась с блаженной матушкой Марией (Маковкиной), которая жила в Никольском соборе все годы блокады и после нее (+1971). По свидетельству близких матушки Марии, старица уже тогда предрекла Любушке ее подвиг странничества и юродства Христа ради. Да по сути дела она и тогда в молодые годы уже была таковой.

Сохранились свидетельства о том, что Любушка молилась за весь город в дни блокады. Люди заметили, что она не укрывается в бомбоубежище, а то место, где она оставалась стоять, было наиболее безопасным во время обстрела. Сколько времени провела Любушка в осажденном городе нам неизвестно. Есть сведения, что она была все-таки вывезена в эвакуацию, а после войны снова вернулась в город на Неве, опять как странница – не имея работы, неизвестно имела ли она в это время постоянное пристанище. Здесь ее ждали настоящие мытарства.

От недоедания, от слабости Любушка однажды прямо на улице потеряла сознание. Прохожие вызвали «скорую помощь», приехавший врач, обратив внимание на «блаженный вид» больной сказал: «Это не моя пациентка» и вызвал психиатрическую машину. Так матушка оказалась, как можно сказать про все психиатрические лечебницы, в которые помещали в советское время инакомыслящих, в застенках, где из человека старались при помощи принудительного лекарственного лечения сделать «овощ». Терпеливая, смиренная, целомудренная Любушка решилась на невероятное – побег из больницы. Впоследствии сама она рассказывала, что сделала из простыней и полотенец веревку, по которой спустилась через окно и убежала. Без документов, без верхней одежды и теперь уже с полной потерей возможности найти работу и жилье. Начался период многолетнего странничества избранной рабы Божией.

Странничество

Любушка обходила святые места России, большинство которых были тогда запущены, храмы не действовали. Молилась у дорогих сердцу каждого православного человека руин, вымаливала у Господа милость, чтобы здесь вновь зазвонили колокола, затеплились свечи, начала приноситься Бескровная Жертва. По некоторым сведениям, она побывала даже у отшельников Кавказских гор. Сколько искушений, страхований, болезней пришлось пережить Любушке в это время. Ночевала она и в лесу под деревом, и в заброшенных домах, в подвалах и на чердаках, питалась подаянием. И так почти тридцать лет! Великий подвиг.

Подробностей о странническом подвиге матушки мы не знаем, поэтому решили включить в жизнеописание отрывки из книги протоиерея С. Сидорова о странничестве на Руси[2], чтобы еще раз подчеркнуть, что Любушка дана была нам как напоминание о тои подвижническом духе, которым хранилась Русь на протяжении веков.

Но в чем же, собственно, состоит оно, странничество, в чем его подвиг и каковы его исторические судьбы? Странничество произошло из подвига паломничества, из желания посетить места, освященные стопами Спасителя, Божией Матери и святых, из желания приобщиться святости места. Это желание освятиться местом заставляло многих христиан, особенно чем-либо грешных и желающих искупить свой грех, предпринимать далекие паломничества ко святым местам. Грех искупался в момент завершения подвига. Подвиг, собственно, заключался в отказе от удобств, в том, что человек скидывал с себя временно все земные путы богатства и приобщался к нищете. Человек становился добровольным нищим и следовал завету Христа: не сеял, не жал, всецело вручая себя на волю Бога. Так он шел к тому месту, куда влекла его вера, и там, узрев святыню, прикоснувшись к ней, снова становился прежним человеком, лишь просветленным подвигом, им совершенным.

… Мы знаем даже целый институт в древней Руси, имеющий свои юридические права, — «калик перехожих», паломников-профессионалов, всю жизнь свою посвятивших на хождение с поклонением к святым местам. Они являлись как бы посредниками между Русью и святыней Востока и Запада, они собирали свидетельства о новейших чудесах; они приносили из святых мест святые мощи, частицы древа Креста Христова, камни от Гроба Господня. И им за это устраивали особые пиры, они имели почетные места на свадьбах и погребениях.

С XVIII века появился на Руси особый подвиг — подвиг странничества. С определенного момента Русская Церковь обращается к новому подвигу — к уходу из этого мира, к странничеству. Главной чертой этого подвига странничества является отметание определенного места, отрицание до конца уюта. Взяв начало от подвига паломничества в святые места, подвиг странничества провозгласил святость всего мира. Странники не знают в пределах этой жизни цели своего странствия. Так, если паломники в подвиге древнего Израиля стремятся к Земле Обетованной, то странники знают пути учеников Господних, идущих за Ним по дорогам Галилеи.

Подвиг страннический входил в состав первых подвигов Церкви. Странники первых веков христианства несли определенные задания церковным общинам. На их обязанности лежало оповещение различных общин о новых распорядках Церкви, о соборах. Они распространяли послания апостолов и мужей апостольских, они помогали ссыльным и заключенным в темницах. Подвиг их был связан обетом. Ряд произведений древней христианской письменности сохранил эти обеты. В них указано на то, каким должен быть истинный странник, и даются предостережения от лжестранников. Особенно много о странниках первых веков повествуют послания апостольские. Так, апостол Павел в своих посланиях начертал образцы страннические, о них говорит ряд отцов Церкви. Подвиги страннические сводятся к постоянному хождению, к повиновению своему духовнику, к полной нестяжательности. Как и подвиг пророческий, странничество прекратилось с момента широкого распространения христианства, с момента признания Церкви государством. Со II и III веков жизнеописания угодников Божиих почти не знают о подвиге странничества. Только в Фиваиде, в глубокой пустыне, этим подвигом спасались многие святые: Иаков из Нитрии, Иоанн, великий Онуфрий, Виссарион, которые, подобно небесным птицам, всю жизнь свою ходили по высоким горам, скрываясь в расщелинах и пещерах. Да в житии Андроника и Афанасии можно найти черту подлинного странничества, подвига хождения, который приняла на себя Афанасия после смерти детей и после своего пострига.

…Подвиг страннический учил о полной нищете, он восхвалял свободу от предметов, или, говоря словами одного странника, «всего человека обнажал, дабы не думал о богатстве своем». Подвиг добровольной нищеты знает святая Церковь, почти все ее подвиги презирают внешние богатства. Хранит она в своей сокровищнице повесть об Алексии человеке Божием, о Франциске Ассизском, о святых юродивых, которые восхваляют свободу нищенства и бичуют пути богатства. Странники знают только лишь посох, мешок, иногда Евангелие или Библию, а больше никаких богатств не имеют. «Берегись, странник, лишней копейки! Она обожжет тебя в день судилища», — говорила одна странница.

Подвиг странничества, возникший в первые века, освященный мужами Фиваиды, возродился в России и, приняв несколько своеобразные формы, внес свои достижения в сокровищницу Церкви. С определенного момента истории Русская Церковь обращается к странничеству. Мне кажется, этот момент наступает в начале XVIII века, то есть тогда, когда впервые рационалистическая культура стала вытеснять внешне и внутренне самые дорогие святыни Православия. Тогда стали говорить о бесполезности монастырей, появились указы Петра I о превращении монастырей Новодевичьего, Чудова и других в богадельни для увечных воинов, Перервинского — в школу, Андреевского — в воспитательный дом; указы Анны Иоанновны о запрещении созидать монастыри. Тогда начались суровые преследования подвижников, скитающихся в лесах и вертепах. В это же время стали особенно интенсивно сливаться черты неверия и желание рационализма.

Целый ряд странников, не знающих определенных путей, идущих с дороги на дорогу, проходит в продолжение последних двух столетий по Руси. Вот кочевавший всю жизнь свою по тайге Сибири старец Федор Кузьмич. Вот странник Даниил, высокий стройный старик в холщовой рубахе с грустно-строгим взором темных глаз, как изобразил его Кипренский. Здесь знаменитый Филиппушка, соединивший в себе два подвига — юродства и странничества, один из странников Зосимовой пустыни. Здесь смиренный странник конца XVIII века Николай Матвеевич Рымин, добровольно раздавший все имение свое нищим, за что попал в дом умалишенных. Его изображение сохранило черты добродушия и веселости. Он показан высоким, почти лысым, с длинным посохом, с крестом, одет в рваный зипун и старый жакет. Странник Алексей Михайлович Крайнев, росту среднего, сухощав, на вид не более сорока лет, очень остер, хотя в глазах что-то безумное, о нем докладывал по начальству тамбовский капитан-исправник. Проходит перед нами и безымянный странник, которого встретил инок Парфений в Румынии. Этот странник скитался среди Карпат и зимою ютился по селам Румынии. Проходит и Ксения, странница древняя, ста трех лет, ее трудами воздвигнуто более сотни церквей. И веселая Даша-странница, и суровый странник Фома. Все они как бы хоронят вертепы и дебри, все они говорят о том, что уходит пустыня из родины нашей и что только дороги одни еще остались свободными от суеты торжествующего мира.

Но для принятия путей необходимо освящение их. Эти странники освятили свой путь непрестанным повторением Иисусовой молитвы. Понятие молитвы чрезвычайно широко в церковном сознании. Отцы «Добротолюбия» так говорят о молитве: «Под именем молитвы объединяются различные чтения и пения, славословящие Господа, и заботливая печаль о Боге, и телесные поклоны».

… В восьмидесятых годах XIX века в Казани был издана книга «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу». Это единственная книга, где открыты принципы подвига страннического, где подробно раскрыты достижения Иисусовой молитвы и указана связь ее со странничеством. Оптинские старцы отец Анатолий и отец Нектарий советовали читать и распространяли первую часть этой книги. Имя Божие влечет к странствию. Почти все странники с ранних лет были искателями разъяснения Иисусовой молитвы. Почти всех эта молитва призвала к странствию и приобщила к далям. Странники, говорящие молитву Иисусову, смотрят на Евангелие как на единственную книгу о молитве, которая может углублять их внутреннее делание. Это почитание Евангелия ведет странников к делам добра. Таково содержание первой части «Откровенных рассказов странника».

… Кроме подвижников, непосредственно соприкоснувшихся подвигу странничества, все великие старцы Божии, жившие в XIX веке, имели общение со странниками. У двух замечательных старцев Оптиной пустыни, Макария и Амвросия, были духовниками таинственные странники, изредка появлявшиеся в Оптиной. Покойный батюшка отец Анатолий говорил мне, что отец Амвросий всегда, бывало, как завидит странника, в ноги ему кланялся и по тайности с ним долго беседовал. У Воронежского праведного архиепископа Антония также в юности был старцем странник, имя которого не дошло до нас. Иеромонах Дорофей говорит о некотором старце, который имел общение с прозорливым Антонием. Странники имели своих руководителей среди подвижников XIX века. Многие духовные деятели благословляли на подвиг страннический. Так, митрополит Филарет Московский благословил «на странствие до гроба» Алексея Михайловича Крайнева, митрополит Филарет Киевский — странницу Евфросинию, старец Порфирий Киевский — Дарью-странницу, отец Иоанн Кронштадтский — виденного мною странника Ивана Родионова. Наконец, отец Амвросий Оптинскии благословил ряд странников проходить этот трудный подвиг до конца жизни. Иногда странники являлись вестниками воли великих старцев. Через них старцы имели общение друг с другом. Так, преподобный Серафим передал свой совет задонскому затворнику через странника, а митрополит Филарет Киевский вел переписку с Оптиной также через странника. Такова судьба странничества и отношение к нему подвижников XIX века.

… Ряд чтимых Церковью рабов Божиих проходит, раньше чем просиять как Христа ради юродивые или преподобные, странствие и связанные с ним трудности и скорби. Так, знаменитый отшельник троекуровский странствовал долгое время, пока не услышал голос «Живи на одном месте». Иоанн, Срезневский подвижник, был также странником, Герман Валаамский странствует по тайге Сибири.

Подвижницы вроде Марьи Петровны Протасьевой и Агафьи Симеоновны Мельгуновой (Дивеевской) также сперва были странницами. Основатель Зосимовой пустыни схимонах Зосима и основатель пустыни «Белые берега» схимонах Симеон прежде их поступления в монастырь были Христа ради странниками. Наконец, знаменитые юродивые: Ксения Петербургская, Иван Яковлевич Корейша и духовный друг малоярославецкого игумена Антония Путилова Емельян также проходили этот подвиг. Составленные в их честь духовные стихи воспевают их странствия. И если Господу угодно будет прославить их на земле как своих угодников, эти стихи перейдут в церковные песнопения, освятив великие их подвиги и подняв подвиг странничества на высоту святости.

Молитвенное служение людям в Вырице

Как справедливо сказано в процитированной работе, подвиг странничества часто был подготовкой для служения людям в образе юродивых Христа ради. Добавим так же, что по отношению к Любушке справедливо и все сказанное выше о странниках земли русской – о стяжании молитвы Иисусовой, о сверхъестественных лишениях (Любушка странствовала босой и часто спала на земле), о крайней нищете, об общении с опытными подвижниками и научении у старцев. Среди них особое значение для Любушки несомненно имел преподобный cтарец Серафим Вырицкий.

По свидетельству вырицких сторожилов Любушка на всех путях своих странствований постоянно возвращалась в Вырицу. И по праву ее можно назвать не как мы привыкли «сусанинской», но и «вырицкой подвижницей», более тридцати лет она «обходила дозором» эту благословенную землю, завершая и начиная с нее странничество по России. Здесь у нее было и постоянное пристанище у одной благочестивой старушки, неподалеку от храма свв.апостолов Петра и Павла. И недаром, когда по внушению свыше Любушка прекратила подвиг дальних странствований, она остановилась именно в Вырице. Позже в Сусанино на стене над кроватью старицы висел большой потрет прп.Серафима, к нему она постоянно обращалась с молитвой, вернее разговаривала как с живым. Так что сомнения в том, что он был духовным наставником Любушки, кажутся нам необоснованными.[3]И поселилась она в Вырице всего за два года до кончины той, что приняла старческое служение в Вырице после кончины прп.Серафима – блаженной Натальи.

Повторим: невозможно даже представить такое – странствовала Любушка по нашей, «официально отделившейся от Бога» в то время родине, почти тридцать лет! Сказано: «Не стоит село без праведника». А для скольких сел и городов такой праведницей стала Любушка на пути своих странствий, скольких грешников она спасла от тяжкого наказания своими молитвами. «Ради святых Господь милует землю» — сказал прп.Силуан Афонский. Блаженная Любушка несомненно была одной из тех, ради кого наше поколение было помиловано и столько времени прожило в мире и стабильности.

В 1974 году, когда Любушка остановила путь своих странствований, было ей тогда 62 года. Она сама выбрала, у кого теперь будет жить в Вырице. Подошла к недавно переехавшей из города в поселок Лукии Ивановне Мироновой и скромно спросила: «А можно у тебя переночевать?» А когда вошла в дом, наполненный гомоном маленьких детей, сказала их матери: «Я тоже буду здесь жить».

Так это и останется тайной блаженной: почему она выбрала именно этот дом. Ведь могла остановиться у какой-нибудь совсем одинокой старушки и жить в уединении. Но она «въехала» в 25 метровую комнату, в которой помещалась хозяйка, ее дочь, муж и двое детей. И прожила в этой семье более двадцати лет. К Лукии Ивановне Любушка относилась как к своей сестре во Христе, видела в ней родную душу. И неслучайно – матушка Лукия была твердой хранительницей веры и всю жизнь прожила в чистоте, ее как и Любушку воспитывали монашествующие, замужем она была совсем недолго (муж погиб на войне) и одна поднимала дочку, потом нянчилась со внуками, а потом принимала «всю Россию» у себя в доме, всех, кто приезжал к Любушке с вопросами она привечала и не возмущалась, что на старости лет ей не дают покоя посторонние люди. Действительно она была сестрой Христовой подвижницы, роднило их смирение, терпение, простота. Но, нужно отметить, что у Лукии Ивановны никогда не было панибратства по отношению к Любушке, она очень ее почитала, относилась к ней как к «Божьему человеку» с трогательным вниманием и заботой.

Через год после того, как Любушка вселилась в вырицкий домик Лукии Ивановны, она предложила ей: «Люся (так Любушка всегда называла свою хозяйку), пойдем с тобой странствовать». Лукия Ивановна была всего на год младше блаженной и ответила: «Любушка да уже не то время теперь. Давай у нас жить, здесь храм рядом (жили они у вырицкого храма свв.Петра и Павла)». Потом еще не раз Любушка звала «свою Люсю» странствовать, видно трудно было навсегда расстаться с тем особым общением с Богом, с природой, со святынями, которые можно получить на путях странствований и хотелось приобщить ко всему этому богатству дорогого ей человека. Но Лукия Ивановна, ссылаясь на возраст и заботы о близких, отказывалась, и Любушка смирилась, почти до самой кончины она не покидала семью Лукии Ивановны.

Через два года жизни в Вырице состоялось переселение из этого, довольно-таки многолюдного поселка, в тихое Сусанино, в нескольких километрах от знаменитой «дачной столицы». По молитвам Любушки был куплен небольшой домик на 6 линии (дом №55) и стала Любушка Сусанинской подвижницей и прихожанкой храма в честь Казанской иконы Божией Матери.

Подвижничество в Сусанино

В год празднования 300-летия Дома Романовых местные жители села Малая Ковшовка обратились к властям с просьбой переименовать железнодорожную станцию и поселок в честь Ивана Сусанина, 300-летие подвига которого отмечалось одновременно с юбилеем Царствующего Дома.

Казанская церковь в селе Сусанино была заложена в 1908 году и строилась по проекту петербургского архитектора Бориса Николаевича Басина на средства известной столичной благотворительницы Александры Герасимовны Семеновой (скончалась 10.XII.1912г).

Торжественное освящение храма было совершено 5 сентября 1910 года епископом Гдовским Вениамином (Казанским). В том же году в Сусанино была открыта церковно-приходская школа, также выстроенная на средства А. Г. Семеновой. К храму была приписана находящаяся неподалеку деревянная часовня. Храм закрывался очень ненадолго. В 1939 году церковь закрыли, ее купол и колокольню разобрали на кирпичи. Возможно, и весь храм постигла бы та же участь, но началась война, и храм по ходатайству местных жителей немецкими властями был открыт. 22 октября 1941 года церковь была освящена иеромонахом Сергием. Тогда по свидетельству старожилов, тех, кто это помнит, в храме можно было наблюдать удивительную картину: немецкие солдаты молились здесь вместе с местными жителями. Храм был снова ненадолго закрыт, когда на смену обычным армейским частям пришли эсэсовцы, но после войны церковная жизнь опять возродилась.
В 1951 году был составлен проект восстановления нового (несколько видоизмененного) купола и колокольни, которые к ноябрю 1953 года, благодаря тщанию настоятеля храма о. Николая Андреева, были восстановлены, а в 1960 году был переустроен и иконостас, до этого представлявший собой обычную дощатую перегородку. Церковный дом при храме был построен в 1947-1949 годах.

Большинство икон и церковная утварь во время войны и гонений не пропали: прихожане разобрали церковное имущество по домам и спрятали. И сейчас иконы в храме в основном старинные, дореволюционного письма: и главная храмовая икона Казанской Божией Матери, и икона мучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии, и довольно редкий образ «Спас Недреманное Око» работы палехских иконописцев — все они сейчас в храме. Сохранился также мраморный напольный киот, сделанный по заказу строительницы храма Александры Семеновой с иконами небесных покровителей членов ее семьи; всех их, выполняя завещание Александры Герасимовны, поминают на каждой службе. Каждый святой образ, каждая икона в Сусанинском храме перецелованы блаженной Любушкой, намолены ею; дух Любушки доныне здесь присутствует. Перед иконой Божией Матери «Скоропослушница» стоит аналой, а на нем бархатной коробочке лежит фотография блаженной и Новый завет, обложка и страницы которого почти стерлись от долгого пользования. Подходя к иконе, перед которой любила во время богослужения стоять и молиться Любушка, помянешь и ее, прикладываясь к ее изображению на фотографии, как к живой и любящей матери всех нас. В храме бережно хранится икона Спасителя из молитвенного уголка из Любушкиной кельи. Самая большая святыня Казанского сусанинского храма – замечательная старинная Чаша 1825 года, почти двести лет ей. Пожалуй, немного найдется храмов, в которых сохранились Чаши, из которых причащалось не одно поколение верующих людей. А в Сусанино среди этих тысяч простых людей была блаженная Любушка. Как сейчас ближе всего можно почтить старицу, которая несомненно до сих пор имеет попечение о Сусанино, как не приобщением с ней из одной Чаши?

В Сусанине рядом с Казанским храмом есть «домик Любушки» — он строился для нее, но она никогда там не жила. Сейчас в нем трапезная и крошечная гостиница для паломников. Каждый год 30 сентября, на день Ангела блаженной Любушки, в Сусанино обязательно приезжают паломники из Петербурга и других городов. И хотя блаженная странница пока не прославлена в лике святых, здесь ей молятся: «Блаженная мати Любовь, моли Бога о нас». Присутствие Любушки явственно ощущается и в Сусанинском храме, и во дворике вокруг него, где она подолгу молилась, принимая людей.

Она брала принесенный богомольцами хлеб, откусывала от него кусочек и по-детски простыми словами поминала приносящих. Люди, видя это, начинали плакать слезами любви и покаяния. Как короста спадала с их душ, оставался единственный вопль: «Господи, помилуй мя грешного!» Потом Любушка брала с собой остатки этого хлеба и кормила им птиц в церковной ограде. Разговаривая с человеком, Любушка часто «писала по руке» — водила пальчиком по ладошке и отвечала — иногда понятными словами, иногда загадочно, а порой, видимо, зная, что человек не выполнит сказанного: «Как хотите, делайте, как хотите». Так отвечала она и тем людям, кто хоть однажды не исполнил ее благословения.

Советами Любушки руководствовались не только простые верующие, но и те, кому поручено «кормило Церкви» — и владыки, и опытные духовники, и недавно рукоположенные пастыри. Следует подчеркнуть, что к Любушке обращались именно как к старице. Когда в жизни надо решиться на какой-нибудь шаг, на какую-либо существенную перемену, тогда никакая логика, никакие расчеты не помогают решить жизненно важного вопроса, не дают возможности предвидеть каким будет результат нашего действия – благой или погибельный. И в таком случае нужно обращаться к старцам, которые как «ближние Божии», «друзья Божии» обладают пророческим зрением и слухом и молитвою могут познавать волю Божию и открывать ее людям.

Блаженная Любушка Сусанинская совершала свои молитвы днем и ночью, не позволяя себе не только прилечь, но даже присесть. Это был подвиг столпничества, который она несла многие годы — возможно, по благословению столпника XX века прп. Серафима Вырицкого. Любушка знала наизусть много акафистов жила в постоянном молитвенном общении со святыми.

Как вспоминала ее хозяйка и сестра во Христе Лукия Ивановна: «В последние годы не было дня, чтобы к нам не приезжали люди, бывало, что и ночью, и не только миряне, но и монашествующие, духовенство. Отец Наум, архимандрит из Троице-Сергиевой лавры, часто к нам своих чад отправлял. Он и сам не раз бывал у нас, в Сусанине. Помню, предлагал Любушке постричь ее в монашество, однажды куклы прислал в монашеской одежде. Но Люба упорно отказывалась. Она говорила всегда: «Я странница, так меня и поминайте…».

В последние годы жизни Любушка была очень слаба и плохо видела, потому до храма ее провожали келейницы-хожалки, они иногда пытались перевести зачастую непонятную речь Любушки на русский язык. Они были свидетельницами борьбы Любушки с «духами злобы поднебесной» и во время ночной молитвы и даже в храме.

В воспоминаниях мы находим рассказы об этом, а так же свидетельства о молитвенной помощи Любушки в трудных жизненных обстоятельствах, об исцелениях по ее молитвам, а более всего – о даре прозорливости, который проявлялся при встрече с незнакомыми людьми очень часто. Маленькая, согбенная старушка в платочке, надвинутом на глаза, в старенькой одежде в тапочках или валенках на хрупких ножках, была она пророком Божиим. И это достоинство за ней признавали не только многочисленные простые паломники, а и настоятели монастырей, архиереи и старцы. Бог открывал им высоту молитвенного подвига Любушки. Приведем здесь одно из таких откровений: « Когда он (настоятель Николо-Шартомского монастыря архимандрит Никон) был еще молодым иеромонахом и собирался ехать в отпуск, отец Наум Лаврский старец благословил его заехать в Сусанино и послужить там. Отец Никон за послушание сделал это, не ожидая ничего особенного. Когда он, стоя на амвоне произносил ектенью что-то изнутри заставило его посмотреть назад через плечо. Он увидел, что всегда согбенная, невысокого роста Любушка, стоит, возвышаясь над всей окружающей ее толпой людей. Она молится, и от нее исходит несказанное, в самое сердце проникающее сияние. Это продолжалось несколько мгновений. Отец Никон отвел взгляд, закончил ектенью и зашел в алтарь. Но в душе его за эти мгновения все перевернулось. Православие, веру, молитву он стал воспринимать совершенно по-иному, у него в душе зародилась Живая вера».[4]

Но не только чудесные откровения могли потрясти при встрече с Любушкой – для целого поколения она была той, о ком сказано, что достаточно увидеть хотя бы одного человека, на лице которого отобразилось Царство Небесное, чтобы признать его существование. Свет вышнего Царства исходил не только из глаз Любушки, не только от ее лица, но и от всей ее хрупкой фигурки. Она нам говорила без слов: «Бессильно зло. Мы вечны- с нами Бог!»

Последнее странствование

Глубокой старицей, в 80 с лишним лет, незадолго до своего перехода в мир иной Любушка вновь вступила на путь странствования. Она, всю жизнь прожившая по-монашески и благословившая на этот подвиг очень многих, отправилась в свое последнее странствование именно по монастырям. И прожила подолгу в двух из них – вначале в мужском Николо-Шартомском монастыре, а потом в женском Богородице-Казанском в Вышнем Волочке.

В Николо-Шартомский в Ивановской области недалеко от г. Шуи монастыре она прожила ровно год — от недели Богоявления 1996 года до тех же святых дней в 1997 году. Поразительно, но по свидетельству одного из посетителей Любушки в этом монастыре, она предсказала место своей подготовки в «последний путь всея земли» за тридцать лет до этого. Тогда еще молодого человеку, не помышлявшему о своем священстве, она сказала: «Мы ведь с тобой еще увидимся. Ты ко мне приедешь через тридцать лет священником, а я буду жить в Ивановской области, в мужском монастыре – в избушке за оградой»[5]. Сбылось все до мелочей. Для блаженной как будто не существовало прошлого и будущего – она жила в Божьем времени, где все существует одновременно. Думается, что Любушка знала и время своей кончины – ведь именно спустя 29 лет после вышеупомянутого разговора, когда к ней приехал игумен Николо-Шартомского монастыря, она к его великому изумлению оповестила его, что переселяется из Сусанино в Шартому.

Почему именно этот монастырь был избран (ведь во многих других монастырях игуменьи и игумены были «ставленниками» Любушки) — это недоступно нашему пониманию. Одно несомненно, что в последний год жизни и еще несколько месяцев только в монастыре блаженная имела возможность ежедневно приобщаться Святых Христовых Таин и почти ежедневно (когда силы позволяли) присутствовать на богослужении. В деревенском сусанинском храме это было невозможно.

Кроме того, так как жизнь Любушки в монастыре и ее встречи с братией и паломниками происходили на виду, то именно в это время особенно очевидными стали чудеса, совершавшиеся по ее молитвам. Когда она жила в Сусанино, многие люди по молитвам Любушки получившие чудесные исцеления, больше к ней не возвращались. А в монастыре по ее молитвам исцелились многие насельники, и случаи эти были записаны одним из иноков[6]. Именно в монастыре впервые Любушка призналась сестрам, которые жили с ней в одном домике, что ей не раз являлась Божья Матерь, святые угодники и Сам Спаситель в виде Младенца. Духовным людям она открывала близость духовного мира. Здесь же в Шартоме она дала матушкам молитвенное правило, которое может помочь в трудную минуту каждому христианину: «Молитесь так по четкам: Господи. Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй мя заблудшую! Господи, Иисусе Христе Сыне Божий, прости грехи! Господи. Иисусе Христе Сыне Божий, спаси меня недостойную!» «Если холодно в сердце, сделай 20 Иисусовых молитв с земными поклонами – и будет тепло! А если тебе нехорошо на душе, то подойди к иконочкам и скажи: “ Господи! Матерь Божия! Что-то нехорошо мне на душе, скучно – помоги! “ – и будет легко!»[7]

За несколько месяцев до кончины (можно прибавить «мученической кончины») Любушка вступила на последние стези своего страннического пути, о которых она говорила: «Казанская Божья Матерь меня заберет» — переехала в Казанский женский монастырь в Вышнем Волочке. И сюда, как и в Шартому, к ней продолжал ехать народ и здесь к ней припадали как к последней надежде, как к путеводительнице на запутанных жизненных путях.

Перед уходом в мир иной Любушке пришлось немало пострадать. Десять дней она страдала от непереносимых болей, плакала и даже вскрикивала как младенец, прося о помощи. Никакие лекарственные средства не помогали, началась интоксикация[8]. На время боли неожиданно отступили, но потом опять вернулись, два месяца Любушка была на кресте, а потом решено было делать операцию. После этой безнадежной операции матушка довольно быстро пришла в себя и к полному изумлению врачей на девятый день уже ходила по палате. И стала проситься отпустить ее в монастырь умирать.

11 сентября 1997 года , всего несколько дней не дожив до своего 85 летия, Любушка отошла Отцу Небесному, к Матери Божией, ко всем святым, которых она так почитала и любила при земной жизни. Незадолго до смерти, она, обращаясь к одному из навестивших ее монашествующих, сказала слова, которые можно рассматривать как завещание старицы всем нам: «Держите Православие!» — произнесла она дважды, подняв руки к небу.

Завершим это краткое жизнеописание блаженной матушки Любушки словами первого ее агиографа, скрывшегося за псевдонимами Н.Никонов и «инок Николо-Шартомского монастыря»: «Многое из того, что говорила и делала Любушка, очень трудно передать и описать, Все это было так просто и в то же время так тонко, когда совсем простые ее слова и действия говорили очень много тем, для кого были предназначены, порой спасая от серьезных ошибок и падений. Но все это невозможно описать, ведь невозможно косными человеческими словами изобразить на бумаге все сложные и объемные человеческие переживания, из которых собственно и состоит жизнь. Это все равно, что пытаться фигурами из пальцев дать представление о музыке Баха»[9].

Посмертное почитание

Сразу же после кончины Блаженной Любушки в Вышний Волочок поехали многие паломники на ее могилку. Каждый год день памяти Любушки собирает особенно много ее почитателей, и это является подтверждением того, что в народной памяти образ праведницы жив. В этот день в монастыре после служения Божественной Литургии совершается соборная панихида на могиле Любушки, на которой служат священники из разных епархий: Тверской, Ивановской, Санкт-Петербургской. Паломники умиленно молятся у Казанской иконы в храме, которую особенно почитала Любушка. Многим запомнился ее образ, стоящей у колонны Казанской церкви, молящейся по своему обычаю; иногда она водила пальчиком по руке, а иногда отмахивалась, как бы отгоняя от себя кого-то. Сила ее молитв ощущалась многими, запомнились ее простые, но глубокие слова, предсказания, было записано несколько случаев чудесных исцелений больных, которые воспринимались как «обыкновенные»…

В проповеди после поминальной службы и на трапезе духовенство и паломники делятся воспоминаниями о блаженной. Всех поразил рассказ о том, что даже своей смертью Любушка прославила Бога, в частности хирург оперировавший ее — Яков Григорьевич Шулер вскоре принял православие.. Многие высказывают мысль, что придет время, когда Любушке будут служить не панихиды, а молебны. К десятилетию Любушки было издана биографическая книга о ней под названием «Любушка»[10]. Леушинское подворье в Санкт-Петербурге издало памятную открытку с редким кадром Любушки на молитве. Вышний Волочок некогда стоявший на водном пути и соединявший Москву и Санкт-Петербург теперь соединяет две столицы духовно.

В Санкт-Петербурге особым местом почитания блаженной Любушки является Леушинское подворье, где хранятся ее личные вещи: аналой, перед которым она исповедалась, ее молебный образ Шестоковской иконы Божией Матери, ее чайная чашечка и ее пасхальное яичко. Подворье регулярно организует паломничество в Вышний Волочок и в Сусанино.

Надеемся, что свидетельства о случаях молитвенной помощи Любушки, которые совершились уже после ее кончины, так же будут изданы и послужат материалом для канонизации блаженной.

Воспоминания

Все собранные в этой книги свидетельства-воспоминания о блаженной старице Любови раскрывают перед нами очевидную истину, которая стала понятной только сейчас, когда прошло уже более пятнадцати лет со дня ее кончины.

Любушка была одним из тех столпов духовных, кто удержал Россию на краю пропасти гражданской войны, полного духовного упадка и отчаяния в один из самых трудных периодов русской истории в конце 1980-х и в 1990-е годы. Во времена очередного катастрофического разрыва традиций, во времена, когда воцарялась плутократия и бандократия, тихий голосок Любушки умолял Бога о помиловании России, всех нас.

Любушка, как подлинная старица, была «всем для всех» — для людей с простой детской душой она была родной и милующей, для умудренных житейским опытом, она была носительницей высшей мудрости, которая выше любого опыта, для философствующих «умников», современных книжников она была откровением о том, что есть слово не ум услаждающее, а воскрешающее душу. А иногда и слов не нужно, есть нечто высшее и большее, чем слова. Для «заблудших» она была неутомимой плакальщицей и плакала иногда все ночи напролет не только о России, но и обо всем, впадшем в безумие, мире. Как написала одна матушка: «Она плакала, пока мы смеялись, замерзала, пока мы загорали, постилась и молилась, пока мы ели и спали. Ослепшая от слез, вымаливала у Матери Божией нам время на покаяние, зрячая среди слепых»[11]

И еще: теперь уже очевидно — плодами молитвенного подвига Любушки стало открытие многих храмов и монастырей, что было совсем непростым делом в «лихие годы». Хотя это определение справедливо для политиков и бизнесменов. А мы – православные люди можем сказать, что 1990-е годы были началом «духовной весны», предсказанной нашими старцами. Какая тогда была духовная жажда, настоящее горение духа подвигало людей трудиться на восстановлении храмов и монастырей «во славу Божию», а многих это горение привело и к монашеству, и к священству. Теперь понимаем, какие счастливые мы люди, что жили в одно время с гигантами духовными, под их молитвенным покровом – старца Николая Гурьянова, старца Иоанна (Крестьянкина), старца Павла (Груздев), блаженной Любушки. Потому во многих из воспоминаний, собранных в эту книгу, эти именно постоянно переплетаются. Начинает человек рассказывать об одном подвижнике, и невольно вспоминает о другом.

Проходят годы, а смиренный образ Любушки не стирается из памяти народной и без слов поучает и утешает.

Помяни, Господи во Царствии Твоем блаженную старицу Любовь и ее святыми молитвами помилуй всех нас.

Протоиерей Геннадий Беловолов[12]. Любушкино благословение на священство

Праздник Усекновения главы св. Иоанна Предтечи для меня — особенный день. Это день памяти блаженной Любушки Сусанинской, которую я очень почитаю: именно с ее благословения начался мой путь к священству.

Желание служить в Церкви у меня появилось еще в юности, когда я поступил в Московский институт культуры, и, проучившись в нем один курс, был исключен за религиозные убеждения. Тогда я поехал поступать в Московскую духовную семинарию, но узнал, что для этого требуется немало документов, в том числе рекомендация священника или архиерея. Знакомых священников у меня тогда не было, и я поступил на филологический факультет Кубанского университета, но мысль о священстве меня не оставляла. Будучи студентом филфака, я еще раз ездил поступать — уже в Петербургскую семинарию. Там я встретился с инспектором в сане протоиерея, который, отведя меня в тихий уголок, откровенно сказал, что у меня нет никаких шансов на поступление, потому что я являюсь студентом ВУЗа, а у них есть негласное предписание — таковых не принимать в семинарию. Это были конец 1970-х — начало 1980-х годов, так сказать, «разгар застоя». Казалось, на моей мечте поставлен крест.

Я закончил филфак, отработал положенные три года в школе, причем в системе ФСИН (тогда для заключенных было обязательно получение среднего образования). А потом в Петербурге устроился научным сотрудником музея Ф.М.Достоевского и начал писать диссертацию, поступив в аспирантуру. Мысль о священстве не исчезла, но отодвинулась в неопределенную далекую перспективу.

Живя в Петербурге, мне не раз приходилось слышать в церковной среде имя блаженной Любушки, жившей в пос. Сусанино километрах в 60 от Питера. Рассказывали удивительные истории о ее помощи и силе ее благословения. Говорили даже, что к ней приезжал из Иерусалима сам хранитель Гроба Господня (что потом и подтвердилось). Хотелось увидеть современную праведницу, но не было повода и серьезных духовных вопросов.

В 1992 году вопрос появился у моей супруги. Он носил чисто житейский характер. А у меня вопросов никаких не было, но я решил тоже поехать за компанию, просто из духовного любопытства. Тогда-то мы и узнали точнее, где и как можно найти блаженную Любушку. Одна знакомая, бывавшая у нее не раз, рассказала, что ехать в Сусанино нужно на электричке в Павловском направлении до одноименной станции. Она назвала улицу и дом недалеко от Казанской церкви и посоветовала приехать пораньше, чтобы быть первыми у Любушки, поскольку потом в течение дня может быть много народа, и придется ждать.

Было начало июня, не помню точно день. Мы выехали пораньше, и около 8.00 были в Сусанино. Дом нашли легко. Нас встретила хозяйка Лукия Ивановна — приветливо, как знакомых, без лишних формальностей. Сказала, что мы приехали, действительно, первыми, но Любушка сейчас на молитве, и нам придется подождать.

Она провела нас в большую комнату с печкой и оставила одних. Я не знал, где находится Любушка, но за перегородкой, отделявшей небольшую комнатку, мы услышали какие-то легкие звуки. В эту комнатку вел проем с занавеской, которая была полуоткрыта. Я подошел и увидел, что там как раз и находится Любушка. Она стояла на молитве в святом углу, наклонив голову, казалось, читала Молитвослов, но в руке у нее ничего не было, и она смотрела на пустую ладонь. Причем указательным пальцем правой руки водила по полусогнутой ладони как по строчкам книги. Делала она это она медленно, внимательно, как бы вчитываясь в невидимый текст.

Периодически она останавливалась, поднимала голову вверх к иконам, что-то неслышно шепча, а потом пальцами правой руки неожиданно ударяла по ладони левой, изображавшей книгу, как будто что-то посылая вверх. И потом смотрела по направлению движения руки, провожая что-то взглядом. Затем она вновь раскрывала книгу ладошки и продолжала «чтение». Реальный молитвослов она ни разу в руки не брала. Все это продолжалось минут 15-20. Я чувствовал некоторую неловкость, что стал невольным свидетелем молитвы блаженной, но с другой стороны, каким-то более глубоким чувством ощущал особый Промысле Божий в том, что сподобился стать таким свидетелем. И поэтому мне не хотелось прекращать наблюдение.
После продолжительной молитвы Любушка остановилась, посмотрела вокруг себя, и мне показалось, что она заметила меня. Но взгляд ее был направлен на пол вокруг себя. Потом, как бы что-то заметив, она неожиданно топнула ногой, будто раздавив таракана, хотя на полу ничего не было. (Потом мне объяснили, что так блаженная борется с бесами). И опять продолжила молиться, не обратив на меня никакого внимания. В общем, ее молитва продолжалась при нас около получаса. Сколько времени она молилась, я не могу сказать, поскольку мы пришли, когда она была уже на молитве.

Потом она отошла от святого угла, и мне уже не было видно, что она делала. Через несколько минут она вышла, посмотрела внимательно на нас, но ничего не сказала. В это время зашла Лукия Ивановна и поторопила нас: «Спрашивайте быстрее, а то там уже люди приехали». Супруга довольно быстро решила свой вопрос, и Любушка подошла ко мне, вопросительно посмотрев на меня. Промелькнула мысль, что нужно что-то спросить, больше, возможно, такого случая не представится. Готового вопроса в голове не было, но откуда-то из глубины всплыло давнее желание — служить в Церкви. И я буквально на одном дыхании, боясь, что она уйдет, буквально выпалил: «Быть ли мне священником?» Она опустила голову, задумавшись. Потом склонила ее вправо к плечу. Потом выпрямила и посмотрела на меня, тихо сказав, всего лишь оно слово: «Хорошо». Я слышал, что Любушка долго не говорит, а отвечает очень кратко, и этого бывает достаточно. По моей груди прошло тепло. Я решил, что ответ получен, и хотел было поблагодарить Любушку. Но в этот момент, она вновь склонила голову, теперь уже к левому плечу, будто к чему-то прислушиваясь. Я почему-то стал волноваться, как бы она не изменила своего первого слова. Но вскоре она подняла голову, и опять же посмотрев на меня, сказала погромче: «Очень хорошо». Я одновременно обрадовался и забеспокоился, потому что ее слово прозвучало для меня уж как-то слишком конкретно. Спрашивая о священстве, я имел в виду неопределенную далекую возможность, а в словах блаженной чувствовалось что-то конкретное и близкое. Я подумал, что теперь-то уж все сказано, и пора уходить, но Любушка не двигалась с места. Она вновь наклонила голову к правому плечу. Наступила какая-то особая тишина, в которой я почувствовал, что сейчас Любушка скажет мне главное. Не могу сказать, сколько продлилась эта пауза, но потом Любушка вновь как будто ожила, посмотрела мне прямо в глаза, и сказала совсем громко: «Самое лучшее». После этого она заговорила что-то очень тихо на своем непонятном языке. Мне говорили, что она часто говорит так, что ничего не разберешь. Некоторые так и уходят ни с чем. Любушка развернулась и направилась к двери, где ее ждали другие посетители. Я едва успел поблагодарить ее и попрощаться.

На обратном пути в электричке я вспоминал слова Любушки и думал об их смысле. Что все это значит? Как это понимать? Что мне теперь делать? В тот же вечер мы были у нашего духовника и я рассказал ему о словах блаженной Любушки. Батюшка решил обратиться к своему старцу и к нашему митрополиту Иоанну (Снычеву). Не буду описывать всех подробностей, не связанных с Любушкой. Скажу только, что прошло чуть больше четырех месяцев, и в том же 1992 году 18 октября я был рукоположен митрополитом Иоанном во диаконы, а 22 ноября того же года — во иереи.

Вспоминая теперь эту историю, я поражаюсь чуду Промысла Божия, силе и прозорливости слова блаженной Любушки. Ведь я не учился в семинарии, не имел духовного образования и прошел лишь практику на сельском приходе перед рукоположением. Все это воспринимаю как явное чудо Промысла Божия.

Любушка, по сути, сказала мне одно слово, изменяя его по степеням сравнения. У меня даже была мысль, что такое «грамматическое» благословение было дано мне специально как филологу. Причем троекратное повторение было удостоверением истины ее слова, а последние слова исключали какие-бы то ни было варианты. Сейчас я воспринимаю эти слова Любушки как благословение на священство и считаю ее своей особой молитвенницей. Потом я уже священником приезжал с прихожанами к ней в Казанский монастырь в Вышнем Волочке, где она поселилась за полгода до кончины. Посещал ее могилку и неоднократно бывал в Сусанино в том самом доме, где получил первое благословение на священство. С Лукией Ивановной, келейницей блаженной Любушки, я потом познакомился поближе. И она мне преподнесла бесценный дар — одну из двух писанных моленных икон старицы Любушки: Шестаковскую икону Божией Матери. Вторую — святителя Николая Угодника — Лукия Ивановна передала в Кирилло-Белозерский монастырь.

Я всегда молился, как о ее здравии, так и вот уже 17 лет — о упокоении. Собираю рассказы о блаженной Любушке, случаи ее помощи и прозорливости. Несколько лет назад мы издавали книгу с этими рассказами, сейчас готовим новое издание. Был бы благодарен всем, кто мог бы поделиться своими воспоминаниями о блаженной Любушке Сусанинской.
Царство Небесное и вечный покой приснопоминаемой блаженной страннице Любушке!

Протоиерей Николай (Голубев). У старцев нужно учиться молитве духовно

Наше поколение — молодежь семидесятых годов — было очень активным, ищущим. Мы искали истину, искали людей, которые могут показать путь к истине. Когда мы пришли в Церковь, то почти все питерские прихожане молодого поколения (а было нас тогда не так уж много) знали друг друга, если что-то открывалось в духовной жизни, старались поделиться. А когда узнавали о духовно опытных людях, старались к ним съездить, чтобы учиться правильной духовной жизни. Так мы ездили в Каменный Конец к отцу Василию Швецу, к блаженной Любушке, к отцу Павлу Груздеву, к отцу Науму в Троице-Сергиеву Лавру. Архимандрит Наум стал моим духовником.

И оказалось, что все священники, с кем мы встречались, к кому ездили за советом, очень почитают протоиерея Николая Гурьянова. Почитают его как опытного и в то время старшего по возрасту духовника и как молитвенника- потому что сами условия его жизни располагали к молитвенному подвигу.

Вот мы на приходах в основном ремесленники, к нам народ идет с требами, мы постоянно в этой круговерти, а отец Николаи много лет жил в таких условиях, что люди его особенно не донимали, и он имел возможность молиться.

Я поехал к отцу Николаю именно с вопросом о молитве. Впервые тогда прочитал книгу С. Большакова «На высотах духа», где рассказывается о том, как православный мирянин учился молитве у подвижников, «собирал мед духовный» , ездил к разным подвижникам именно для того, чтобы научиться правильно молиться. Потому что от этого все в жизни зависит. Нужно исполнять свою меру, это как на работе: хорошо работаешь, норму выполняешь — хорошо тебе платят; плохо работаешь — ничего не получаешь. Так и в молитве: если прибавляешь или убавляешь, молитва превращается в забаву. И за это расплачиваешься. Чем? Болезнями, жизненными неприятностями. Правильно и хорошо молишься – и жизнь твоя течет в нужном русле.

У меня тогда были проблемы в личной жизни, и я понимал, что что-то не так с молитвой, и nотому поехал к старцу Николаю. Кроме того, я чувствовал необходимость пересмотра жизненного пути. Я был в то время геодезистом, работал заведующим лабораторией в Горном институте, много путешествовал по стране, но уже чувствовал духовную неудовлетворенность, душа искала иных путей.

Очень мне запомнилась та первая поездка к батюшке. Я доехал до Пскова, сел на «Ракету». На острове вышли три человека: двое местных и я. Я направился вглубь острова, а навстречу мне батюшка. А я даже не знал, как он выглядит. Несу в подарок арбуз и два батона. Спрашиваю его:

— А вы не знаете отца Николая?

— Так ведь он в Москве.

— А как бы ему гостинец передать?

— Аа ладно уж, заходи.

Зашли мы в келью, присели к столу с многоведерным самоваром. За занавеской — спальня, на стене- икона Страшного Суда. Разговаривали мы очень долго. Я спрашивал о своих жизненных проблемах, но в основном мы говорили о молитве.

Считаю, что к духовным людям с этим и нужно ездить: «Батюшка, научи молиться!» А не то что: «Вот фотография, скажите, батюшка, хороший это человек или плохой, нужно за него замуж выходить?» Или, как бывает обычно, спрашивают: «А если так?>» — «Ну, помолись». – «А если вот так?» — «Помолись».- <»А если еще вот так?»

Так что же, старец-гадалка?

Потому-то старец и отвечает некоторым однозначно, что не видит в

человеке готовности на труд духовный. Не видит, что человек сам способен поразмышлять, молитвенно поискать воли Божией.

Про себя скажу, что в мой первый приезд старец Николай не дал мне никаких житейских советов. Он только сказал: «Молись». И наставил о молитвенном правиле, как и сколько я должен молиться. И потом это принесло плоды: я стал служить в церкви, сначала алтарником, потом псаломщиком потом дьяконом, а потом уже Господь меня сподобил священства. И с семейными делами у меня все, слава Богу, устроилось. Не сразу, не без искушений, постепенно, но устроилось.

И в результате я понял главное — учиться нужно всегда у Церкви. То есть жить церковной жизнью, ровно, последовательно, и все будет устраиваться, открываться постепенно, без рывков, без надрыва.

Потом я ездил к старцу еще раз, чтобы утвердиться в том, что я иду правильно. То есть в миру оставаться, или служить в Церкви? Я склонялся к последнему, но хотел узнать мнение старца. Он благословил меня готовиться к церковному служению. Но именно готовиться, а не искать, не вымогать. Так старец Николай дал мне направление духовной работы на всю жизнь, этим путем я и иду.

Потом, когда уже к старцу поехали толпы, я на остров не ездил. Я ездил к матушке Любушке, Бог дал и причащать ее уже в Вышнем Волочке. Часто ездил к старцу Павлу Груздеву на Ярославщину.

И из общения с этими молитвенниками я понял, что нужно уметь правильно задавать вопросы. Вот сейчас слышишь: «Старец Николай благословил, а так не получилось. Благословил на брак, а он развалился. Благословил на священство, на монашество — одно искушение вышло из этого. Как же так?» А дело вовсе не в том, что старец ошибся. А в том, что к старцу подходили как к оракулу, как к волшебнику. И это не только к старцу Николаю относится.

Так как я к старцу в последние годы не ездил, приведу аналогичный пример с матушкой Любушкой. Приехала ко мне на приход какая- то женщина и давай меня учить духовной жизни. Я ее спросил: «Кто тебя на это поставил?»

«Матушка Любушка>» — «А как?»- «Я ей рассказала о своих откровениях, духовных снах. О том, что хочу людей учить. А она сказала: «Как хочешь «». И вот человек делает, как хочет.

К старцу идут с вопросом, заранее ожидая определенный ответ. Старец видит, что человек не слышит его, повторяет ему его же намерение — пусть шишки набивает и через это учится мудрости духовной. Духовные вещи необъяснимы, тут нельзя с грубой логикой лезть. Если ты идешь к старцу, то ты должен подготовиться к этому и ловить каждое его слово, а не думать о своем. Например: «Жена в церковь не идет, не хочет. Венчаться не хочет».- «Захочет. Привези ее ко мне, я с ней поговорю». Она так и не захотела к старцу ехать И в церковь ходить не захотела, но венчалась, правда, не потому, что захотела, а только потому, что ее уговорили. И брак тут же распался. Так что же, старец в этом виноват? Надо было внимательно слушать. И выполнять его благословение в той последовательности, которую он открыл, а не механически.

И теперь ясно, что многое из того, что приписывают старцу, не он говорил, а от него говорили. Не искали воли Божией, а ехали уже с определенным решением: «Я знаю, что надо делать, чтобы было хорошо». Ну вот старец и благословлял, видя такую внутреннюю установку, а потом человек набивал шишки и начинал учиться серьезной духовной жизни, в которой нет ничего механического. Часто люди ехали именно с такой формулировкой: «Батюшка, помолитесь, чтобы…» А может, молиться нужно совсем о другом? «Батюшка, благословите на то-то и то-то». А может, нужно сначала спросить: «А нужно ли мне это делать?» Но человек уже заранее убежден, что «его дело правое», нужно только благословение получить. Поэтому старец часто на все вопросы отвечал только: «Помоги вам, Господи, спаси, Господи», то есть как Бог Сам все устроит, так и будет.

Опять приведу пример из жизни Любушки Сусанинской. Однажды мы приехали к ней со знакомым студентом Духовной академии, у него был вопрос, где ему найти духовника. Она ему ответила: «Выбирай: отец Николай Кузьмин, отец Боrдан из Никольского и отец Василий с Серафимовского». И я спросил: «А мне духовника?» К отцу Науму уже редко приходилось ездить. Я уже был послан рукоположен и послан в деревенский приход, а оттуда трудно было выбираться в дальнюю поездку в Лавру. И Любушка мне ответила: «А ты у Бога спрашивай». Я был в недоумении: «Как это, у Бога спрашивать? Руки к небу воздымать, ангелы к тебе спустятся и будут тебя учить? Что-то не то!» А потом со временем, по жизни до меня дошло: «Читай Евангелие каждый день и смотри, как Он поступал, так и ты старайся. Так и учись постоянно. Ситуации ведь одни и те же. И прежде люди голодали, болели, были у них семейные неурядицы, с властями неприятности были». Так нужно постоянно учиться вере. Все мы еще по настоящему не верующие люди, если бы я веровал, то я бы уже по воде ходил…

А старцы, подвижники — они верующие люди. Но их слова, их советы обычной логикой не познаются. Продолжу тот пример, о котором рассказывал. Тот семинарист (теперь он священник), который спрашивал Любушку о духовнике, пошел к отцу Василию Ермакову, а через него к нему потом пришел и я. Отец Василий и рекомендовал меня на священство, у него на Серафимовском кладбище я служил я целый месяц после рукоположения в священники.

Так все в духов ной жизни совершается постепенно, не вдруг. По молитве Бог все устраивает.

А то мы святых превращаем в мифы, их слова, их жизнь истолковываем по-своему. И внимание обращаем в основном на внешнее: во что одевался, где был, каких людей привечал, главное -не это, главное -как молился святой.

Как, например, отец Павел Груздев учил молиться. Так, как будто ты упал в колодец и видишь, кто-то мимо идет. Ты ведь не будешь говорить: «Кидай веревку, где ты раньше был?» Нет, ты будешь упрашивать: «Спаси меня, помоги мне».

Старцы, подвижники — это те, кто правильно молится. И Бог дает им Свои дары. А мы все умничаем. Вопросы любим задавать, хотим, чтобы у нас в жизни все поскорее да получше разрешалось. А нужна верная основа жизни для каждого человека — правильная молитва, и учиться всю жизнь у Церкви нужно, остальное приложится.

Матушка Иоанна, насельница Пюхтицкого монастыря. Любовь Божия[13]

«Вы наш враг»

Начиная с 1982 года, Пюхтицкий женский монастырь, один из немногих оставшихся в то время оплотов православия, хотели закрыть. Начались враждебные нападки со стороны советских властей. Газета «Ленинское знамя» выпустила 10 номеров, в которых всячески чернилась монашеская жизнь. И цель была достигнута: общественное мнение восстановилось против монастыря. В день преподобномученика Корнилия по благословению настоятельницы поехала я в редакцию этой газеты защищать наш монастырь. В течение трех часов шла ожесточенная борьба: мира безбожия и атеизма с православием. Но все вышло по слову апостола Павла: «Немощное Божие сильнее человеков». Главный редактор «Ленинского знамени» Слепак, философ-атеист, дал перед всеми обещание прекратить нападки на монастырь. Подавая мне на прощание пальто, он тихо добавил: «Сестра Наталия, запомните: мы вас уважаем, но вы наш враг».

Вернувшись в монастырь, я записала беседу в редакции на бумагу, и этот текст был отправлен в Таллин к уполномоченному по делам религии. Реакция сверху не заставила себя ждать: главный редактор газеты был отстранен от должности. После этого еще несколько лет, выполняя в монастыре послушание экскурсовода, мне приходилось отстаивать обитель перед проверяющими самых разных рангов. Господь всегда помогал.

Попущение Господне

Пришло время, и Господу стало угодно, чтобы сбылись на мне напутственные угрозы главного редактора Слепака: «Мы вас уважаем, но вы наш враг». Находилась я в то время в одной из больниц. Внезапно меня за послушание переводят в психоневрологический диспансер якобы для обследования. Главврач этой больницы, психиатр Белоцерковский, оказался другом Слепака. Он «лечил» меня гипнозом и не скрывал своего происхождения из рода колдунов. При первой встрече Белоцерковский сказал мне:

– Вы не больны, сестра Наталия, но вы не нужны в Эстонии. Дайте подписку, что вы не вернетесь в монастырь, и мы вас отпустим.

Я написала своему духовному отцу Иоанну (Крестьянкину) – старцу в Псково-Печерский монастырь. Ответ гласил: «Чадце мое горемычное! За что на тебя такие напасти? Назвалась груздем – полезай в кузов. Все претерпи, а против гипноза вооружись Иисусовой молитвой. Все к тебе вернется: и монастырь, и отдельная келия». Послушалась я старца. Каждодневно в течение полугода принимала я, перекрестившись, по 20 психотропных таблеток и по одному горячему уколу, который делала мне, глядя глаза в глаза, сестра-экстрасенс. Раз в неделю со мной беседовал тэт-а-тэт маг Белоцерковский. «Лечение» действовало: я сильно поправилась, бытовая память была утеряна, появилась непрерывная дрожь в руках, и мне пришлось их прятать под белый апостольник. Но дивны дела Твои, Господи! Мне была дана благодатная помощь в виде непрерывной Иисусовой молитвы, в душе спокойствие и радость. Не раз Белоцерковский в беседе со мной во время гипноза машинально проговаривался: «Не путайте меня, сестра Наталия!» Вся физически разбитая, я после больницы, уйдя из монастырской богадельни, временно жила за оградой Пюхтицкого монастыря в своем домике. Была тогда столь плоха, что, бывало, прижму крепко-накрепко к груди как последнюю защиту и зацепку в этой горькой жизни икону Казанской Божией Матери – благодаря Ее помощи и заступничеству и выживала. В боку у меня была величиной с почку большая опухоль, и она так сосала сердце, что порой нечем было дышать. Отец Вячеслав из Кохтла-Ярве сказал мне однажды: «Поезжай к Любушке, живущей под Питером. Она юродствующая монахиня, и только она тебе поможет».

Сусанинская «нищенка»

Приехала я с этим послушанием сначала к маме в Питер, а через несколько дней рано утром – на Витебский вокзал. Стою и думаю: «Если сейчас подойдет электричка, то поеду к Любушке, а если придется долго ждать, то на автобусе в Эстонию в монастырь». Электричка подошла через пять минут. И вот я в пути. До Сусанино ехать около часа. Смотрю в окно: проплывают поля, покрытые снежком. И такая отрада пришла на сердце, что я всем своим существом почувствовала: меня ждут.

Сусанино. Дивное зимнее утро, кругом пушистый снег, на деревьях искрящийся от солнца иней. Вдали виднелся небольшой. Как потом оказалось, очень уютный сельский храм в честь иконы Казанской Божией Матери – на всех моих путях жизни Путеводительницы. Служба еще не начиналась. Спросила у батюшки о Любушке. Сказали, что придет. Старенький священник о.Константин приступил к исповеди. Стою около батюшки, исповедую свои грехи и вдруг чувствую, что кто-то положил голову на мое плечо. Вижу улыбку о.Константина: «А-а, это Любушка!» Оглядываюсь и встречаю взгляд дивных голубых глаз. Передо мною маленькая старенькая нищенка. Началась служба. В этой церкви пел не только клир, пела вся церковь. Было ощущение, что я попала на древнюю катакомбную службу. Из алтаря изредка доносился батюшкин голос: «Любушка блаженная, помолись о нас!» А мне невольно слышалось при этом: «Ксения блаженная, моли Бога о нас!» Я во все глаза наблюдала за Любушкой. Она, несмотря на толпу, на народ, когда каждый стремился быть ближе к ней, стояла рядом со мной, за спиной, и шептала:

– Говори: «Матерь Божия, прости меня» – и поправишься.

И быстро водила при этом указательным пальчиком правой руки по указательному пальцу левой – так она всех поминала. Иногда внезапно притопывала ножкой. Маленькая, худенькая, в белом платочке, в ситцевой кофточке и юбочке, разрумянившаяся от молитвы, с опушенными долу глазами. Изредка взглянет на народ, а из глаз смотрит само Небо! Часто и мягко падала на коленки и быстро вставала. Иногда выкрикивала высоким голоском: «Никто, как Бог»! И снова уходила в молитву. Чувствовалось, что она, словно живительным воздухом, окружала молитвой слабое твое, еле дышащее сердце.

Затем Любушка направилась к аналою в центре храма, я следом. Попыталась положить на аналой не заполненную именами записочку на молебен. Для нас, грешных, пустую, а перед Богом – заполненную молитвой о всех нас. Ее злобно отталкивает женщина. Я заступаюсь. Любушка искоса на меня посматривает. Потом, не раздражаясь, терпеливо пытается с другой стороны положить записочку на аналой. И снова ее худенькую ручку отталкивают со злобой и ворчанием. Я опять заступаюсь. Вышел о.Константин с Чашей. «Тело Христово при-и-мите…» Кажется, причащается весь храм. Любушка, идя сзади меня, высоким голоском утверждающе спрашивает меня: «А ты причастишься!?»

Я бы назвала Любушку Пасхальной старицей. Она так любила соединяться со Христом в Его спасительных животворящих Таинствах, что каждое причастие для нее было Пасхой. Она преображалась при этом внешне и внутренне, становилась моложе, яркий румянец покрывал ее щеки. Подойдя к поминальному столику, Любушка брала в руки булки, надкусывала их и бросала на пол. Тотчас люди с мешочками подбирали их. Какие-то кусочки Любушка складывала себе за белую кофточку.

Литургия подошла к концу. Батюшка стал служить молебен Казанской иконе Божией Матери. При этом он очень громко и часто поминал блаженную рабу Божию Любовь – Любушку. После молебна, попрощавшись с батюшкой, я вышла на крыльцо. В стареньком, рваном пальтишке, стоптанных тапочках, белом простом платочке стояла около церкви Любушка, окруженная людьми. Много приезжих, есть и батюшки. При взгляде на старицу у меня снова мелькнула мысль: «Что она мне может дать?! Эта маленькая нищенка?!» А она мне: «Сходи, попей чайку у матушки и приходи». Я так устала, что и внимания не обратила на ее прозорливый ответ на мои мысли.

За чаем матушка о.Константина настоятельно посоветовала мне все же подойти к Любушке, но я, видя вокруг нее множество людей, пошла к калитке, к поезду. Вдруг слышу голос: «Матушка, не делай операцию! Исцелит Царица Небесная». Подошла ко мне Любушка и легонько стукнула по больному месту. Потом взяла меня под руку: «Пойдем, матушка, ко мне, покормят тебя». А приезжим людям, топнув ножкой: «Вы идите вперед, в дом, а я с матушкой!» Увидев, что Любушка плохо видит и что она надела очки, я старалась ее вести по утоптанной в снегу дорожке.

– Мне можно по камушкам, – ответила она на мои старания, – а тебе – нет. Мне можно поклоны, а тебе – нет.

Вошли в избу. Все сидели за столом и ждали Любушку. Проводив меня в свою маленькую келейку и сказав Люсе, чтобы меня покормили, Любушка ушла к гостям. Потом, вернувшись, уложила меня на свою кроватку. Увидев, что я смотрю на портрет нашей матушки – игуменьи Варвары, который висел над кроватью, Любушка и говорит:

– А матушка у вас хорошая. Вас много у нее. На тебя наговорят, а она верит. Скажи ей, чтобы она дала тебе отдельную келию в монастыре. «И в богадельню, – продолжила Любушка, – не ходи». Я отвечаю: «Любушка, я порченная». – «Нет, матушка, ты не порченная. Ты умная и очень добрая. Тебе по зависти все устроено. А матушка игуменья у вас хорошая. Ты на нее не сердись».

Напутствие в дорогу

В дорогу дала мне Любушка целый мешочек откусанных кусочков булки и два пузырька маслица, добавив при этом, чтобы его освятил батюшка и что это маслице пить надо. И подумалось мне тут, что хорошо бы получить из ее ручек пачку чая, а Любушка уже подает мне ее. Я надела пальто, выхожу из комнаты, а она за мною. «Любушка, ты куда»? – «Я только матушку до калитки провожу». А сама за калитку и упрашивает: «Матушка, пойдем в церковь Казанской Божией Матери, помолимся». Я ей: «Любушка, я опоздаю тогда на 4-часовой автобус в Эстонию» – «Пойдем, матушка, успеешь». Пришли к храму. Любушка только вошла в храм, стала все иконы целовать. Целует, целует и шепчет, шепчет – разговаривает со святыми, как с живыми. Когда вышли из храма и пошли по дороге к поезду, то я говорю ей: «Любушка, возьми мое пальто». А у нее такое рваное, воротник без меха, только холстинка серая. Как говорил преподобный Федор Студит, что если три дня пролежит за калиткой, то никто его и не поднимет. Любушка отвечает: «Тебе надо хорошо одеваться, а мне так». Помолчав, добавила: «Ты, матушка, не ходи по небу, а больше по земле. И постись умеренно. На платформу до отхода поезда не заходи. И приезжай ко мне». На платформе, кроме пьяного мужика, никого не было. Мы простились. Приехала я на автовокзал за пять минут до отправления последнего автобуса в Эстонию. У кассы толпа народу. Я же, как неразумная, без очереди подошла к кассе, попросила билет, и мне дают – последний. Толпа ахнула и только тогда спохватилась. Привезла я Любушкины подарки к отцу Вячеславу. Он поцеловал их и принял как святыню.

«Покайтесь, люди!»

Через некоторое время, на летнюю Казанскую Божию Матерь, я снова ехала в Сусанино. И снится мне в дороге сон, что будто везу я Любушку в Пюхтицкий монастырь (батюшка и сестры очень просили, чтобы я упросила Любушку приехать), и лежит она связанная на соседней койке. Приехала я в Сусанино, а в храме пусто. И вдруг слышу от Распятия тонкий голосок: «Никто, как Бог». С трепетом подошла я к ней, а она мне: «Поеду, матушка, с тобой, поеду в Пюхтицу». Перед началом службы в честь иконы Казанской Божией Матери Любушка стояла у дверей с протянутой ручкой. Когда ей давали деньги, она, глядя в глаза, умоляюще просила: «А ты покаешься?!» Деньги складывала не в карман (да и не было у нее кармана этого), а засовывала с молитвой за иконы, под Евангелие, на аналой. Началась дивная служба.

Люди давали Любушке гостинцы. От одних она брала их, от других – нет. Одна женщина умоляла со слезами: «Любушка, возьми!» и протягивала ей набор дорогих шоколадных конфет и еще что-то. Любушка гневалась и даже раза два топнула ножкой: «Нет, нет!» И народ стал просить за эту женщину, но так и не взяла Любушка подарок. Потом уже, когда я уезжала, то на платформе узнала от этой женщины, что она перешла в какую-то секту.

После службы снова идем с Любушкой в ее дом. У меня молитвами Любушки отдельная келия в монастыре и новое послушание: писать иконы. Первой написанной иконой был образ Казанской Божией Матери. Здоровье мое налаживалось, хотя и не оставляли меня сильные головные боли, и опухоль не прошла, но было уже легче. И снова у Любушки забота обо мне. Просит приезжавшего к ней врача из Перми проводить меня до Питера. Эта женщина – врач – по дороге все удивлялась вниманию ко мне блаженной, а при расставании дала мне денег, в которых я тогда очень нуждалась. Спаси ее, Господи, и помилуй.

Любовь Божия

Довелось мне еще 2-3 раза после этого побывать у Любушки в Сусанино, а значит, и в Казанской церкви Божией Матери. Что осталось в моей памяти от этих, дорогих для меня, встреч? Любушку отличали от всех нас любовь Божия к человеку и безграничная милость. Она не разбирала, какого чина человек, а смотрела в сердце приходившего к ней. Обычно она стояла у стеночки с опушенными вниз глазами. Терпеливо выслушивала приходивших к ней и что-то неразборчиво отвечала. Рядом находилась женщина, за ней ухаживавшая и разъяснявшая ее слова. Изредка Любушка вскидывала кроткий взгляд небесных синих глаз и отвечала кратко и ясно. В редкие минуты, когда гневалась и гнала от себя неугодных Богу людей, тоненьким голоском как бы кричала: «Уходи отсюда, уходи!» А так во всем ее облике были тихость и умиротворенность. С ней было хорошо молчать и как-то неловко говорить о ненужном и суетном. Помню, был строгий постный день, без рыбы. Приезжих в храме мало. Во время службы к Любушке подошла мирская женщина, без платка, стриженная, и поцеловала ее. И Любушка ответила ей приветом: поцеловала и обняла приезжую. После службы эта женщина на улице, на скамейке, стала кормить Любушку. Она привезла из дома горячую картошку, консервы, хлеб. Она, наверное, думала, что старицу здесь не кормят, и проявила этим свою любовь и признательность к ней. И Любушка, стоя около нее, не смущаясь, вкушала эту пищу. Вкушала и рыбу, чтобы не обидеть женщину. А та с преданностью и любовью смотрела на нее и что-то взахлеб говорила. Было видно, что Любушка выручила ее из большой беды. Потом Любушка пошла зачем-то в церковь и, указывая этой женщине на меня, сказала: «Матушке дай».

Когда Любушка ушла, я узнала, что она помогла этой женщине, исцелив ее, безнадежно психически больную, от этого страшного недуга. И хотя после этого она не стала верующей, но приезжала к Любушке посоветоваться и покормить ее.

Молитвенная помощь

Последняя моя встреча с Любушкой произошла в 1995 году перед Покровом Божией Матери. До этого меня очень сильно прихватило. Протоиерей Василий Ермаков дал благословение: «Срочно на операцию». Но сердце мое было в тревоге и смятении – я поехала в Сусанино. Добралась с трудом. Всю службу Любушка плакала, почему-то отворачивалась от алтаря. Я поцеловала ее в плечико и сказала насчет операции, добавив, что священник настаивает и что трудно устроиться к хорошим врачам. Она, тихо подняв на меня свои чудные глаза, повторила два раза: «Не делай, матушка, не делай. Плохо будет». Я ей дала мандарины, она отдала назад: «Тебе самой надо». Потом все-таки взяла.

Больше я ее не видела. Со временем мучающие меня головные боли прошли. На месте опухоли остался пустой мешочек. И я твердо верю, что это все свершилось по молитвам блаженной Любушки и по молитвам епископа – старца Никона, настоятеля Задонского монастыря, благословившего меня купаться в живоносном источнике Божией Матери и на несколько лет приютившего меня в мужской обители. По благословению Святейшего Патриарха Алексия II я снова вернулась под родной кров Пюхтицкой обители.

«Претерпевший до конца той спасен будешь» – такое напутствие получила я недавно от старца Псково-Печерского монастыря о.Андриана. Терпение скорбей – высшая добродетель нашего времени. Через нее блаженная старица Любушка вошла в Любовь Божию и явила нам пример стяжания верности Господу нашему Иисусу Христу.

Игумения Елисавета, настоятельница Спасо-Елеазарова монастыря[14]. Воспоминания о блаженной Любушки и старце Николае

Господь, по Своей безграничной милости, по Своей безграничной любви, сподобил меня быть в общении с великим старцем — отцом Николаем. Правда, не очень долго и не так часто, но, во всяком случае, эти минуты очень дороги моей душе и очень значимы в моей жизни. По сути дела уже первая встреча со старцем изменила всю мою жизнь, и она сразу вошла в нужное русло.

Никогда не смогу забыть тот день, когда я в первый раз приехала к старцу Николаю. А было это 12 июля 1991 года.
…Хотя на самом деле случилось так, что несколько лет спустя после этой встречи я запамятовала эту дату. Много раз я мысленно задавалась этим вопросом, однако никак не могла ответить на него: почему-то ничего не получалось. Но Господь вскоре дал мне такое чудо. Я ехала к батюшке и опять пыталась вспомнить, когда же произошла моя первая встреча с ним. И вот в автобусе, по дороге к озеру, вижу женщину, которая показалась мне знакомой. Она же меня сразу узнала и укорила: «Что же ты меня забыла? Мы ведь вместе с тобой были у батюшки 12 июля 1991 года». Это день памяти первоверховных апостолов Петра и Павла. Я была, конечно, изумлена неслучайностью такой встречи. Кстати, именно в этот день раньше носили на остров чудотворный образ Спасителя из Елеазарова монастыря…
Как же все-таки произошла та, первая встреча со старцем?

Раньше я часто посещала блаженную Любушку в Сусанино. И как-то раз женщины, приехавшие к ней, прямо с порога стали говорить об отце Николае. Я слышала разговор, но не очень внимательно, так как это меня не касалось. И вдруг Любушка сама обратилась ко мне: «А ты знаешь отца Николая? » — «Нет, не знаю». — «А ты съезди к нему».
Но я усомнилась в пользе поездки, тем более что больших проблем у меня не было, да и духовника я имела в Лавре. Однако Любушка очень настаивала: «Нет, ты съезди!» — «А зачем мне ехать? Я вроде бы не нуждаюсь, да и зачем беспокоить старца? Я ведь уже нахожусь под духовной опекой…» — «А ты ему от меня поклон передашь». Ну, конечно, я не могла отказать в этой просьбе такой великой старице.

При общении с духовными людьми вся наша жизнь просматривается как суета, земное бытие освещается совсем другим светом. Ведь старцы — носители света небесного. Их свет высвечивает Промысл Божий в нашей жизни. Таким Промыслом оказалась встреча моя со старцем Николаем, произошедшая по благословению блаженной Любушки. Таким Промыслом Господь устроял спасение меня грешной.

А началось все это даже еще раньше. Я попала на первый фестиваль православного кино, где увидела фильм «Храм». Заставкой к нему служил следующий эпизод: сидит старчик, пьет чаек с каким-то журналистом, и так ему все чайку-то подливает и говорит: «Да вы попейте, попейте». Я само кино не запомнила, а эта незамысловатая заставка прямо врезалась в мою память. Я почувствовала, что был показан великий старец и что он еще жив. И мне сразу закралась в сознание мысль: где бы его найти?..
Но мысль эта как пришла, так и угасла. Видно, я не очень поверила в чудо встречи с неизвестным старцем. Зато Любушка вдруг распознала это сокровенное желание моей души и послала именно к этому старцу, а не к иному. У таких духовных людей все просто. А когда я начала сопротивляться, не понимая еще, что к чему, и выставляя на это сто своих причин, Любушка опять по-своему, по-духовному, направила меня, найдя самую нужную причину: поклон от старицы к старцу. И эта встреча действительно изменила весь ход моей жизни. Конечно, Любушка все это уже знала заранее.

Так я первый раз поехала на остров и на берегу встретила упомянутую женщину. Ее звали Анна. Она, как и я, ехала неизвестно куда. Обе трясемся, боимся, всех сторонимся. Куда едем? Какой-то остров, какое-то озеро, одна… Я даже стала немножечко на Любушку роптать из-за всего этого. Но все-таки добрались.

Сначала Анна решила с батюшкой свои сложные семейные проблемы, а потом он меня спросил: «Ну, а у вас-то что?» — «Поклон от Любушки привезла». — «Ну, а как она там, Любушка-то?» — «Слава Богу. Кланяется вам. Все хорошо». (Как мне потом сказали, блаженная Любушка и отец Николай встречались при жизни и знали друг друга достаточно неплохо.)
На этом я исчерпала тему своего визита к старцу и впоследствии именно этот-то день и забыла. Вот Господь и послал мне потом, спустя три или четыре года, ту женщину, мою попутчицу. Думаю, что произошло это по молитвам отца Николая.

На сей раз Анна ехала к батюшке уже из Германии, куда он ее благословил. По его предсказаниям, у Анны родилось двое детей, Мария и Серафим, и молитвами батюшки устроились все дела. Это был ее второй приезд к батюшке, и вновь она встретила здесь меня. Ну а для меня этот день стал еще более знаменателен. Господь дал мне наглядный ответ на мучивший вопрос.

Но и тот, самый первый день встречи со старцем, в 1991 году, не исчерпался передачей поклона от блаженной Любушки. Потом еще я встретила на острове своих знакомых, и они поинтересовались, беседовала ли я со старцем. «Зачем? — спросила я. — У меня ведь есть свой духовник в Лавре, и вопросов особых нет. Не хочу беспокоить старца».
Вот такие мы несмысленные в жизни. Нам вроде бы все понятно, но, оказывается, Промысл Божий мы не разумеем. И Господь через этих знакомых убедил меня сходить опять наутро к батюшке и поговорить с ним или хотя бы выслушать его.

Утром я, за послушание моим знакомым, пришла к отцу Николаю, хотя по дороге мысленно укоряла их, что они послали меня беспокоить такого старенького и немощного батюшку. Я села на лавочке и решила, что честно отсижу, но сама тревожить не стану. А когда придет кораблик, то уплыву.
Сижу себе потихонечку и вдруг слышу за дверью слабый голосок отца Николая: «Кто там?» Я встрепенулась: «Батюшка, простите, я не хотела бы вас беспокоить. Мне не надо много времени, всего десять-пятнадцать минут». А он вдруг очень радостно распахивает мне дверь, прямо как ребенок, и говорит: «Да хоть сорок! Проходи». (Батюшка вообще умел играть, как дети, и нередко от него можно было услышать: «Я побаловаться хочу, я — ребенок!»).

Ну, я зашла. Келья его очень скромная, но приветливая, радостная. Начали мы беседу. И батюшка во время разговора сразу меня поразил. На один мой жизненный вопрос никто не мог ответить, а он тут же на него ответил. Я даже заплакала. Да так сильно, словно река слез открылась. Сижу, плачу, слез не унять…Тогда отец Николай стал меня веселить. Вытащил толстую книжку со стихами: «Ты стихи-то любишь?» А я на самом деле очень стихами увлекалась, любила поэзию. И батюшка стал читать не по книжке, а на память. Читал много стихов. И на разных языках. И надо мной все смеялся: «Это какой язык? » А я плачу и никак с собой справиться не могу: «Не знаю я, батюшка, языков». Последней была латынь. «Ну, ты хоть что-нибудь понимаешь?» — «Да ничего я не понимаю». Тогда он говорит: «Ну, слушай, я тебе по-русски прочту».

Это стихотворение было очень длинное (до сих пор я его нигде найти не могу). По мере того как он читал, я поняла, что это было обо мне. Но поскольку жизнь моя не кончена, то, естественно, в стихотворении оказалось много того, что сбылось позже. И еще, наверное, сбудется. Смысл же был таков: она учится, учится, учится и опять учится (а мне действительно пришлось много учиться). И заканчивалось, что она еще будет учиться.
Я вновь заплакала и сказала: «Не хочу больше учиться. Я устала». А батюшка не слушает и читает концовку: мол, сколько ты ни учись, хоть всю жизнь — все это не та наука, однако потом откроется то, что тебе надо, и наконец-то ты начнешь заниматься той наукой, которая тебе нужна. Я поняла, что, конечно, это было о монашестве. Сколько ты не суетись, сколько ни бегай по миру, сколько ни познавай,— это не то познание, не то делание. Все это надо оставить и поступить уже в академию не мирскую, а духовную.

Ну а потом отец Николай все-таки утешил меня с моим будущим; помазал маслицем и опять пошутил.

Неожиданно постучали в окошко, и батюшка сказал: «Ваше время истекло. Прошло сорок минут». Провожая меня до калитки, он все повторял: «Помни мои наказы».

Конечно, я не понимала, пока еще ничего и не мог понять, но ему уже тогда, в 91-м году, был открыт Господом весь мой путь. Действительно, мне пришлось учиться дальше, закончить богословский институт и уйти в монастырь. А батюшка видел, в какой именно монастырь мне придется идти! В Спасо-Елеазаровский. Он даже сам предостерег от всех искушений, которые могли стать препятствием к этому. И это уже при первом нашем разговоре! Однако поняла я все это только тогда, когда началось исполняться предреченное отцом Николаем. И конечно же, я с благодарностью и со страхом все это вспоминала, удивляясь, какой же он глубокий и прозорливый старец! Ведь пришла к нему какая-то девчушка с улицы, а он сразу увидел весь Промысел Божий о ее спасении и попытался раскрыть ей его всеми доступными способами: и стихами, и прибаутками, и всякими фокусами, каждый раз спрашивая: «Ну, ты понимаешь?» А как понимать-то, если я никогда не имела дела с такими людьми?..

Мы начинаем понимать, когда с нами уже все совершается. Это еще хорошо, если есть смирение и разумение того, что ты имеешь дело со столь необычным человеком — человеком высочайшей духовной жизни. А если ты просто пришел и ничего не знаешь, то можешь еще и соблазниться: «Думал увидеть великого пророка, а он с тобой тут играет, как маленький ребенок, да стихи читает, да маслом мажет, да шутит, да юродствует»…
Но именно такая у отца Николая была простота. И в то же время в нем была необозримая глубина.

Когда я уехала, то была очень довольна своей первой встречей со старцем и совершенно утешена.

Позже я стала ездить к батюшке приблизительно раз в год, обычно Успенским постом, во время отпуска. При этом, конечно, мы со знакомыми норовили попасть на Преображение, когда можно есть рыбу. А рыба была там вкусная. Поэтому мы старались сочетать полезное с приятным.

Помню такой случай. Приехали на остров. А хозяйка была у нас строгая. Бывало, спрашивала: «Вы зачем приехали? Рыбу есть — или к старцу за советом? » Советы же мы просили одни: как спастись? где жить: в миру или монастыре? если в монастыре, то в каком?.. (Последний вопрос батюшка пресек: «В какой духовник благословит».)

И вот идет литургия, а у меня в голове мечта о рыбе: где ее достать, как пожарить? Идем уже со службы, а рыбаки рыбу привезли. Мы умиляемся: «Какой милостивый Господь! Послал рыбки нам, как когда-то апостолам». Принесли рыбу в дом, а наша Александрушка и говорит: «Никакой рыбы! Пойдемте к батюшке, коль приехали к нему!» Ну что же, отложили рыбу и пошли. Приходим. Батюшка нас пригласил, обрадовался: «Ой, как хорошо, что вы пришли! Я сейчас вас угощать буду. Мне ушицу принесли». Берет он миску и из кастрюли большой кусок рыбы, хлоп мне в чашку: «На тебе!» Ну, конечно, я была на седьмом небе. Такое батюшкино ребячество стало и обличением строгим людям, и детским утешением мне. Ведь он много ведал, даже такие мелочи знал. И мелочи эти показывали нам, насколько он и прозорлив, и любвеобилен. Такие минуты общения с ним были незабываемы.

Отец Николай, как всегда помню, был очень простой, веселый, радостный, с очень тонким чувством юмора. Любовь его распространялась на все живое, как у святых древности. И живая тварь его слушалась. Помню, принесли мы к нему котенка, которого подобрали в соседнем доме, и попросили благословить. Батюшка сразу по обычаю назвал его Липой, взял на руки, погладил и ласково попросил: «Липушка, поцелуй батюшку!» И этот Липушка протягивает свою мордашечку и целует батюшку в губы. А батюшка опять, словно играясь с ним: «Поцелуй, батюшку, Липочка, поцелуй, Липок!» И котеночек, даже сидя у нас на руках, тянулся и послушно исполнял все, о чем просил батюшка. А кот Липушка у самого батюшки просто поражал всех своим послушанием. Раз я наблюдала, как вышел этот Липушка во двор, а там ходили куры. Батюшка увидел это и говорит: «Коток! Ты куда, коток, пошел? Возвращайся ты назад!» Тот постоял немножко, призадумался, поразмыслил — и на наших глазах развернулся и ушел. Батюшка часто показывал нам такие «фокусы», причем даже с курами — казалось, совсем неразумными… Потом мы встречались с батюшкиными котиками в разных местах, даже в Петербурге, и все они были очень похожи: серьезные, основательные, послушные. Такие отношения старца Николая с живой тварью напоминали патерики.

С 1991 года, когда еще часто можно было посещать отца Николая, я сама видела, сколько было рядом с батюшкой чудес, сколько исцелений по его молитвам, сколько духовных прозрений. Целую книгу можно написать об этом. Возвращаясь к тем счастливым годам, могу вспомнить по аналогии случай с другой моей знакомой из Германии, у которой сначала не было детей, но потом, по предсказанию и молитвам отца Николая, в семье родилась девочка. Ее назвали Мария, как благословил старец. Она, конечно, росла при церкви, причащалась. Когда девочке исполнилось всего полтора года, ее привезли из Германии в Россию, к батюшке на остров. И эта малышка по приезде, еще до встречи с отцом Николаем, сама вдруг вскарабкалась на большой валун у батюшкиного дома, встала там, перекрестилась и положила земной поклон. Все были изумлены. Получалось, что она всей своей чистой детской душой кланялась батюшке за тайну своего рождения и жизни на земле! Потом она обернулась к стоящим и серьезно, даже строго на всех взглянула: мол, что же вы не понимаете, где и у кого вы находитесь? Интересно, что никто ее этому не учил. Земные поклоны она могла видеть только в храме, перед иконами, а никак ни здесь, на улице, перед простым домиком. Так рядом с батюшкой взрослые расцветали, словно дети, а дети рождались уже с возвышенной душой.

Но батюшка бывал и строгим, и обличительным, хотя при этом очень деликатным. Помню такой назидательный момент. Отправились мы на остров в сороковую годовщину служения здесь батюшки. Это случилось на Покров Божией Матери, поэтому батюшка особо чтил этот праздник. И вот мы едем с красивым букетом цветов для него. А погода необычайно ветреная, штормовая. Мы побоялись, что ветер может поломать цветы, поэтому моя знакомая взяла у меня из рук букет и кинула его прямо на дно лодки. Мне стало сразу неловко: ведь это цветы для батюшки, надо бы поаккуратней. По приезде же я сразу вперед всех подошла к батюшке с букетом и поздравила его. Он взял цветы: «Ой, какие красивые цветочки, какие замечательные*. Потом поворачивается к моей спутнице и говорит: «Ну, нате вам!» — и протягивает букет. Я была сражена и с горечью подумала: «Надо же! Отдал ей все цветочки! Да лучше бы я стояла тихо в сторонке, не лезла вперед…» Но вижу — и она совсем не обрадовалась. Я говорю: «Ну, что же ты такая бестолковая! Тебе Господь такое утешение послал: сам батюшка цветы подарил! Это ведь хорошо очень». — «Да что же хорошего-то,— говорит спутница,— он же меня обличил. Ведь как я с этими цветами по дороге обращалась? Вот он мне и вернул их». То есть мы цветы-то везли, но везли без благоговения. Так батюшка обличил нас, но очень незаметно, не назвав вслух ни одного порока: ни моего тщеславия, ни ее неблагоговения. И такие обличения каждый человек, если он не совсем безнадежен, понимал.

С подобным примером батюшкиного воспитания встретилась одна моя знакомая, которая довольно часто приезжала к нему. Однажды она шла за ним среди толпы приезжих и все пыталась вперед с разных сторон забежать, чтобы видеть и слышать батюшку получше. И вдруг он резко встал и говорит скромно идущему вместе со всеми священнику: «Батюшка! Вы меня простите! Я никогда вам дорогу не перешел». Моя знакомая встала как вкопанная и все поняла. И с тех пор, по ее словам, не только боялась перебежать дорогу кому-то, но еще десять раз оглядывалась: как бы кому не доставить неудобства.

Множество случаев говорило о том, что батюшка, даже находясь в домике, знал, что и с кем из приезжих происходит там, на улице. Он провидел их мысли, знал Промысел Божий о них. И при этом воспитывал души этих людей. Воспитывал ненавязчиво, тактично, лишь одним легким прикосновением к душе человека мог сразу открыть ее ранку, немощь и указать лекарство, уврачевать. После таких уроков люди уже крайне внимательно старались вести себя с окружающими.

Величайший Божий дар — общение с такими духоносными людьми, как отец Николай. Этот дар дается на всю жизнь, потому что человек время от времени, всегда в нужный, переломный момент, возвращается мыслями к поразившим его эпизодам этого общения, вспоминает их, порой видит продолжение в сбывающихся событиях и получает большую пользу, большое утешение в жизни. Без таких старцев мы бредем по жизни, как в потемках без фонаря, как слепые котята. И наоборот, каждая встреча с высокодуховными людьми обозначается, как судьбоносная веха в нашей жизни, обычно такой суетливой, бессмысленной.

И это счастье, если Господь вдруг выхватывает нас из мутного жизненного пространства, в котором мы погребены под суетой, и ставит перед таким праведником, как отец Николай, перед таким светильником. Жизнь человеческая сразу же меняется. Каждый после такой встречи начинает видеть: оказывается, это пространство гораздо шире, а многое из того, что проживается и ценится в этой жизни, несущественно, и наоборот — иное, мимо которого проходишь, как раз важно. Поэтому я очень благодарна отцу Николаю, что он вот так ненавязчиво, деликатно поставил меня на путь спасения. Многие духовники прикладывают огромные силы, чтобы заставить своих чад идти в нужном направлении, отец же Николай действовал по-иному. Он никогда не вмешивался в Промысел Божий, в судьбу человека, никогда ничему не мешал — и, тем не менее, имел такую могучую воспитательную силу и власть, что в одну минуту переиначивал жизнь человека, просто показав ему направление пути.

И так мы всё ездили и ездили, спрашивая, каков же наш путь спасения… И однажды приехали, когда стоял вопрос об открытии на Псковщине монастыря, который предполагали построить на пустом месте, но потом вдруг Господь вразумил владыку Евсевия восстановить древний Спасо-Елеазаров монастырь. Владыка и привез нас в Елизарово. Но нам, конечно, все там не понравилось: храмы разрушены, кругом глушь, все разорено, в лесу змеи. А мы ведь из столицы, из Москвы… Однако Промысел Божий был спасаться именно здесь. Владыка нам тогда сказал: «Ну что же. Раз вы не верите архиерею, поезжайте к старцу и послушайте, что он вам скажет».

И мы поехали. А я еду и думаю: «Вот пожалуюсь на владыку, что он говорил нам об одном месте, а привез в другое». К тому же у нас в отношении первого места уже были и планы, и расчеты. Однако только зашли к батюшке, он нам прямо с порога: «Вы что задумали? Ерунду построить! Там, где монастыря не было, там ему и быть не надо ».
Конечно, я растерялась. Но, тем не менее, проговорила свою жалобу, что хотели, мол, в одном месте, а на самом деле нас привезли в Елизарово. И батюшка сказал: «Я не знаю. Там мужской был монастырь ». Объясняю, что владыка намерен открыть женский. Услышав, что сам архиерей принял это решение, батюшка сказал: «Ах, если владыка благословил… Благословение владыки никто не имеет права нарушить». Это было для него непререкаемо. Меня тогда очень потрясло, с каким трепетом отец Николай относился к церковным иерархам.

Батюшка всем своим поведением нас воспитывал. Ведь мы же воспитаны неправильно и в советские времена, и в демократических условиях. А батюшка воспитан в православном благочестии, и поэтому у него отношение к церковной иерархии, к человеку в высоком духовном сане всегда было достойное, трепетное. Отец Николай всегда знал место каждому.

Для нас этот случай был большим уроком. Мы увидели воочию, как надо относиться к тем, кто над тобой поставлен,— будь это твои учителя, наставники, духовники. Иногда думалось: «Поеду, пожалуюсь отцу Николаю на духовника». О, как он пресекал подобные вещи! Сам он был очень послушлив, очень благоговеен к иерархам. Поэтому он нам весьма строго сказал тогда: «Коль так благословляет владыка, то это есть воля Божия».
Я также удивилась, насколько отец Николай может быть строгим. Да не просто строгим, а даже, что называется, угрожающе строгим. Когда я стала
упираться, он взглянул на меня прямо-таки грозно: «А ты, если возьмешься, то величайшее сделаешь дело!» Так мне было дано благословение взяться за восстановление Спасо-Елеазаровой обители.

Но как мы разумеем? Думаем, что если старец сегодня благословил, то завтра уже это должно исполниться. Однако благословение-то было мною получено около 1995 года, а открыли монастырь в 2000-м. И опять же, это говорит о его предвидении, о том, насколько все открыто старцу.
А вот еще один нюанс. Поскольку мы ежегодно ездили к нему с одним вопросом: как спасаться — в миру или в монастыре, то и он обычно спрашивал: «А вы что делаете?» — «Да вот, с детьми работаем». — «Ну, и работайте. Я тоже с детьми работаю». Но вопрос-то наш был не праздный. Мы не просто его задавали, а потому что чувствовали: в жизни что-то не так, что-то неправильно, что Промысел Божий о нас иной. И душа готовила нас к каким-то переменам. Перемены эти были такие чудесные, которые можно получить от Бога только благодаря общению со старцем Николаем.

Однажды Рождественским постом мне приснился сон. Я видела местность, похожую на Елизарово, и храм, в котором шла литургия. Служил ее отец Николай. А храм неустроенный и вроде бы передан батюшке. И я стою в храме и думаю: «Батюшка такой старенький. Зачем же на него еще и такое — возрождение храма?..»

Лишь теперь я понимаю, что он молился о Елеазаровом монастыре, что это была его боль, его отчаяние. Ведь домик-то его стоит напротив, через озеро. Конечно, и монастырь этот он посещал еще в детстве, любил его и очень пекся о нем. Многие из приезжающих к нему вспоминали, как он их ставил на «дорожку Спасителя» (по ней в старину носили на остров из нашей обители чудотворный образ Спаса). Ставил их и говорил: «Помолимся! Там — Спасо-Елеазаровский монастырь». А иным говорил: «Вы будете в Елизарове, когда откроют обитель. Но ее не скоро откроют». Значит, и это ему было открыто.
…И вот снится мне сон. И надо заметить, местность в нем не была определенной: то ли Елизарово, то ли Москва, вроде и близко столица, и вроде далеко. И все это, как мне кажется, неспроста. Ведь именно из Спасо-Елеазаровой пустыни вышло изречение старца Филофея «Москва — Третий Рим». Во сне вижу, что идет литургия. Батюшка служит, а я решила побеспокоиться об украшении храма, чтобы хоть еловыми веточками прикрыть его убогость. Сбегала в лес, что-то насобирала, вернулась в церковь и вижу: отец Николай сидит на горнем месте, а от него исходят лучи, как от солнца! Это можно было сравнить только с Преображением на горе Фавор. Я была изумлена, испугана, ошеломлена. А потом вижу опять эту местность, накрытые столы с чашечками. Приходит батюшка в своем сереньком подряснике и говорит: «Я устал и с вами трапезу разделять не буду». (Так и произошло — монастырь открыли, и батюшка скоро ушел). И еще сказал: «Я каждому из вас написал, каков ему путь спасения». Вижу — у меня лежит записочка, а в ней написано: «Читай житие преподобной Евпраксии и из этого уразумеешь свой путь».

Я прочитала это житие. Святая Евпраксия была пустынножительница… Однако когда мне снился этот сон, вопрос о моем монашестве, а тем более о пустыни, еще не стоял, поэтому я для себя решила, что меня зачем-то путает враг. В то время у меня было много преподавательской работы и общественных поприщ. Я была в гуще суеты, в столице, в Лавре. И вдруг — в пустыню. Я даже не представляла себе этого. Позже, когда попала в это место (кстати, раньше Елеазаровский монастырь был пустынный), я уразумела, что батюшка, видимо, имел такое дерзновение, что по его молитвам Господь мог открыть во сне сомневающимся и непонимающим людям, таким младенцам, как я тогда была, Свою волю. Это оказался ответ на мой постоянный вопрос отцу Николаю, где спасаться.

Но в то время батюшкино благословение меня не только не обрадовало, но даже, мягко говоря, напугало. Как это можно было вдруг оставить Москву, Лавру, духовника, под чьим крылом я выросла?.. У меня тогда не было сильных испытаний, поэтому я не была готова ехать куда-то в неизвестность, в «дремучий лес», «пустыню». Все это надо было обдумать, пережить, подъять душой. Наверное, Господь потому и не сразу дал открыть монастырь. Но раз благословение было дано, я стала внутренне готовиться. Сколько было разных переживаний, испытаний, скорбей! Проходит год, другой, а монастырь не открывают, не отдают. Искушения растут. Пошла тяжелейшая внутренняя брань. От этого подвешенного состояния стали брать помыслы, что все это искушение, что старец ошибся. И в этих сомнениях я поехала к батюшке попросить снять с меня это испытание, чтобы больше не переживать.

Приезжаю. Стоим мы около домика, а вокруг отца Николая собралось много народа. Вдруг батюшка обращается ко мне: «А вы-то зачем приехали? Монастырь на Залите открыть? » — «Да что вы, батюшка, у меня совсем другой вопрос». А сама подумала: «При чем здесь Залит? От этого не знаешь, как отвертеться, а тут еще…» И только хочу к нему обратиться, как он строго, чуть не отталкивая меня, отрезает: «Не отказывайся!» Я опять свое, а он от меня убегает. Я за ним, почти наступая на пятки. Он опять грозно: «Не отказывайся!» Я вновь за ним, а он вновь, и так жестко: «Не отказывайся!» Я смирилась… Видно, нужна была для моей смятенной души только такая суровая мера. И когда я уже согласилась и смирилась, он сам подошел ко мне и на ушко тихонечко сказал: «Не отказывайся! Там хорошо будет».

Это был день празднования Покрова Пресвятой Богородицы и день 39-й годовщины прибытия батюшки на остров. И был год кончины Любушки блаженной.

И Господь дал так, что все куда-то разошлись и мы с батюшкой остались почти совсем одни. Это был нам словно подарок. Мы провели вместе часа два или три, и так тепло, по-родственному. Он пригласил пойти на кладбище. Сначала мы помолились на могилке его мамушки, потом на могилке блаженного Михаила. Было холодно, ведь уже Покров. Батюшка, однако, вышел в одном легоньком подрясничке, раздетый совсем. Он даже так немножко поежился и пошутил: «Нам бы сюда по шкалику ». А потом повернулся ко мне: «А ты на похоронах Любушки была? » Я действительно была у Любушки на похоронах, а на девятый день видела необычный сон. Вижу батюшкин остров, но на другой его стороне — какой-то незнакомый храм. Мы вошли туда, а на аналое лежит икона Преображения Господня. Мы очень удивились, что на острове оказался другой храм. Идем дальше. Однако никакой воды вокруг острова не видно, а мы каким-то образом попадаем в необыкновенный город. Все в нем красоты неописуемой. Сияют купола, кресты… И мы никак не можем понять, в каком же мы городе и как туда попали с острова.

И поскольку этот сон меня очень поразил, да еще приснился он на девятый день по кончине Любушки блаженной, я спросила о нем у батюшки. «А ты не поняла, что это за город?» — «Нет». — «Так это же был Небесный Иерусалим». И вправду, город был неземной красоты. Людей мы тоже видели в нем и поражались их благочестию.

Похоже, что Любушка еще раз подтвердила мне, что свой путь спасения я найду, только выполнив благословение отца Николая, к которому она же меня когда-то и направила. Так Господь напоминает нам, неразумным и сопротивляющимся, по милости Своей, о спасительности Своего Промысла. Напоминает через Своих избранников, через благословения, через сны.
…И вот мы пошли уже с кладбища, и батюшка быстро-быстро повел нас к «дорожке Спасителя». Там он нас выстроил лицом к Елеазарову монастырю и сказал: «Помолимся. Там — Елеазаров монастырь, а это — дорога Спасителя. По ней на остров из монастыря носили икону Спасителя». (Позже этот благодатный момент оказался запечатленным на фотографии, причем мы все стоим там как бы в радуге.)

Потом мы пришли к храму, и батюшка начал вдруг радостно бегать вокруг нас: «А я вас не выпущу! Я — маленький, побаловаться хочу!»
Причем, надо особо отметить, что невдалеке от нас стояла его келейница Валентина. Она только недавно подошла, опомнившись, что батюшка куда-то ушел без нее, а, найдя нас, почему-то встала как вкопанная, словно перед невидимой чертой. И так и простояла минут сорок как столп, не сходя с места, издалека стараясь вслушиваться в нашу беседу и всматриваться в происходящее.

А батюшка тем временем играл с нами, словно ребенок. Мимо шли жители, и он к каждому подбегал, благословлял, что-то ласково говорил, потом опять возвращался к нам. До чего же это было славно! Мы тоже радовались и смеялись. И вдруг он это развлечение прекратил и очень серьезно сказал своей церковной помощнице: «Шура! Ты их не корми. Дай им в дорогу только святой воды от молебна Божией Матери, и пусть они немедленно уезжают, а то им и уехать будет не на чем». А время действительно было уже 4 или 5 часов. Мы и сами стали волноваться: кто же нас отвезет? Ведь перевозчиков в это время не найти. Но вдруг видим — идет такой тихий и смиренный дедушка. Мы очень нерешительно спрашиваем его: «А вы нас не перевезете на ту сторону?» Он говорит: «Что ж, пойдемте». Люди на острове очень простые, искренние. И дедушка повел нас. Но не к причалу, а на «дорогу Спасителя». «Дедушка,— говорим,— нам к причалу, а не туда!» — «Да у меня лодка там стоит»… И опять это было для нас откровение. У Господа все просто. Он ведь сказал: «Вот ваша дорога» — и повел этой дорогой.

Сели мы в лодочку. Едем. Смотрим, а остров — такой красоты! Словно Афон! Кругом синее пространство, солнце! И только над островом было маленькое облачко. Как покров. Глядим мы на остров,— а он сияет, как в сказке. Но на горизонте — все темно от облаков. Едем по озеру к другому берегу. И вдруг глядим — радуга в одном месте зажглась. «Что там под радугой?» — спрашиваем мы перевозчика. «Да там Елизарово»,— говорит он. Так мне было дано знамение, которое опять показало волю Божию, Промысел Божий.

..И я наконец успокоилась, смирилась с этим и стала терпеливо ждать, когда же Господь все устроит и Сам переселит меня на место моего спасения. А пока ездила за молитвами и благословениями. За открытие монастыря молились в Лавре отец Кирилл, отец Наум и много других монахов.

В Лавре же я встретила блаженную Марию Ивановну из Самары, которая тоже дала благословение и молилась за открытие обители. Интересно, что она предрекла о монастыре то же, что и отец Николай: «Там хорошо будет!» Перед своей кончиной она объезжала монастыри, старцев, и я увидела ее на острове у отца Николая. Трогательно было наблюдать общение этих духоносных людей. С острова она благословила Елизарово. После кончины блаженная была похоронена рядом с моей старицей Любушкой, которая благословила меня когда-то ехать к батюшке…
В 2000 году, через пять лет, молитвами старцев и блаженных, все-таки отдали монастырь Церкви. И после передачи все мое упование было опять на молитвенную помощь отца Николая. Но тогда уже к нему не так легко было попасть…

Тем не менее Господь сподобил нас еще повстречаться.
Как-то раз я вновь начала сомневаться, мой ли это крест — монастырь? Чувствую, что не в силах все нести. Тяжелый для меня крест. Пошли мысли, что произошла опять ошибка, что надо отказаться от всего. И я поехала к батюшке. Вхожу. Батюшка сидит на стульчике, видит меня и сам вдруг говорит: «Матушка! А крест-то — мой!» И смотрит так, как будто я у него крест украла. Он-то шутит, а окружающие думают, что действительно я какой-то крест присвоила. Поняла я все и заплакала: «Батюшка, он такой тяжелый, такой тяжелый! У меня нет сил его нести». И он тогда мне говорит: «Ой, матушка, снимите-ка мой крестик». Я сняла крест, он повесил его на себя и приговаривает: «Мой крестик, мой крестик! Дорогой крестик, золотой крестик…» Я же стала просить, чтобы батюшка помолился Господу об освобождении меня от этого креста. Отец Николай очень строго посмотрел на меня и сказал: «Крест — твой до гроба, чтобы его с тобой в гроб положили». Потом он снял с себя крест и торжественно возложил на меня, выстроил всех и благословил петь тропарь Кресту Господню. Так он воспитывал, так укреплял. При этом ведь и обличил мой грех сомнения, и показал, как именно следует нести свой крест: с благоговением, страхом Божиим, любовью. И с благодарностью. Ведь крест — это спасение.
Такие у батюшки были особенные приемы воспитания. Душу он назидал очень тонко, с любовью. И у него не было человекоугодия, лицемерия. Кто бы ни приходил, он работал с каждым, но работал, соизмеряясь с мерой каждого и проникая во все тайники души.

Батюшке были открыты все наши помышления. Примером может служить такой случай. Я очень хотела бы стать художником, иконописцем, но Господь не дал мне этого дара. И я завидовала тем, кто имел этот дар: ведь такой счастливец через икону смотрит в иной мир. Дар очень благодатный, спасительный. Правда, батюшке я об этих помыслах не говорила. Но в один из приездов я показывала ему фотографию нашего храма, чтобы дать подробный отчет, как идут восстановительные работы. Он внимательно посмотрел фотографию, затем перекрестил меня ею и сказал: «Пусть это будет твоей иконой». И я поняла, что любое дело может стать иконой, если к нему относиться благоговейно, как к святыне.

Помню, однажды шли мы к нему зимой, по снегу, преодолевая большие трудности. В тот день нас пустили, но предупредили, что он слаб и мы можем взять только благословение. Для нас и это была радость, ведь мы и шли за молитвой и благословением. Однако батюшка оказался очень веселым, оживленным. Я как обычно показала ему фотографии нашего восстанавливающегося монастыря. Он начал подробно расспрашивать о том, как идет работа, о зданиях, о людях. Интересовался, как кого зовут, чем он занимается… Посмотрел на храм: «Какой бедненький!» И вдруг, обратившись к келейнице, всем сердцем воскликнул: «Поехали в Елизарово!» Это был такой искренний, такой детский порыв! Ему очень-очень захотелось сразу отправиться к нам и посмотреть все собственными глазами. Однако келейница сразу остудила: «Батюшка, ледок-то тонок». (Отец Николай уже находился под строжайшем надзором: ни его не выпускали, ни к нему старались не пускать.) И батюшка повторил, безнадежно-безнадежно: «Да. Ледок-то тонок…»

Он всегда отклонял свою волю. Это только мы отклоняем волю старца и предпочитаем свою. Мол, зачем нам такой дискомфорт. Хотя можно было сказать: «Батюшка, благословите». Может, он и сам-то потом передумал. Но своя воля оказалась дороже.
А батюшкины слова, надо уточнить, касались не поездки в Елизарово, а нашего духовного состояния. «Да. Ледок-то тонок». Часто и мы свое человеческое неразумие желаем поставить поперек воли Божией или старческого благословения и потом, конечно, пожинаем плоды нашего своеволия.

Уже незадолго до смерти отца Николая я вновь приехала к нему, с отцом Борисом Николаевым из Малой Толбы, его сомолитвенником. Это было преддверие Великого поста 2002 года. Когда я увидела батюшку, то просто его не узнала…

Раньше возле него было радостно, легко, он ведь любил повеселиться, пошутить, поиграть. Люди приходили к нему в слезах, а, уходя, радовались вместе с ним, как дети. Хотя это было та еще игра! Ведь он преподавал великие духовные уроки, и душа воспитывалась и исправлялась через общение с ним. Рядом с такими людьми достаточно просто постоять, даже не разговаривая,— и сразу же почувствуешь великую благодать, великую внутреннюю радость, красоту. Как нам всем не хватает этой красоты! И одно только присутствие батюшки переворачивало сознание человека, и тот начинал видеть свое духовное ничтожество. Не говорил отец Николай никаких пророчеств, не был глашатаем. Но был светел, радостен, прост, легок. И возле него всем становилось хорошо. Это был, конечно, сосуд избранный, полный Божией благодати.

..И вот, в наш приезд с отцом Борисом, я батюшку не узнала. Вроде как он — и не он… И поскольку видела разительную перемену в его состоянии, то заплакала. Это была встреча-прощание. Тем более, что мы были с отцом Борисом — таким же благодатным, молитвенным, духоносным, преданным и благодарным его другом, сотаинником. Если с нами батюшка всегда веселился и обращался, как с маленькими детьми, то рядом с отцом Борисом у него было совсем другое состояние, шел совсем другой разговор.
Батюшка никогда раньше не пугал меня ни концом света, ни дурными предзнаменованиями, ни адом. Никогда не предупреждал: «Спасайтесь! Завтра вы все погибнете!» Никогда не угрожал. Разве что пронзительным взглядом останавливал, если что не так сделаешь. Но в эту встречу батюшка говорил о том, как трудно спасти душу. В тот день беседовали два старца…
Отец Борис слушал очень-очень внимательно. Возможно, в его душе были те же рассуждения. Между ними чувствовалась связь единомышленников, чувствовалось глубокое духовное общение. Батюшка говорил о спасении души, о том, как нелегко, как непросто попасть в Царствие Небесное. Он впервые при мне богословствовал. И богословствовал глубоко. Ведь отец Борис тоже был богословом. Тогда мне непонятно было, почему он поднял тему о спасении души. Но говорил он это в преддверии своего перехода в мир иной. Ему, конечно, уже все о себе было открыто. Ведь он отошел ко Господу уже через полгода, Успенским постом, 24 августа. Более того, в конце разговора он нас поднял и сказал: «Давайте споем тропарь Успению Божией Матери». И только по его кончине мы поняли, что он хотел нам сказать… А в тот момент мы просто пели Божией Матери и слушали назидание о спасении души. Батюшка же все это внутренне переживал перед собственным исходом и делился именно этими переживаниями. И действительно, как трудно спастись!..

По сути дела он прощался с отцом Борисом и известил нас о том, что Успенским постом уйдет от нас. Мы тогда этого не поняли.
…Никогда не забуду, какая была ночь перед его погребением. Нечто подобное я ощущала, когда мы как паломники переплывали Босфор со светящимися огнями судов и во всем чувствовали некую совершающуюся тайну. И Псковское озеро в ту ночь представляло собой какой-то громадный международный порт. Будто изменилась география. Столько было огней! Плыли суда, множество разнообразных лодок. И при этом — необыкновенный, густой прегустой туман, какого раньше здесь никто не наблюдал. Было ощущение, что это вовсе и не туман, а таинственная Божественная дымка. В природе был покой, была благодать, буквально — благорастворение воздухов. Трудно даже описать, насколько все было благостное, тихое, спокойное. Да еще мерцающие и плывущие в этой Божественной дымке огни…

Когда мы на другой день приехали на остров и встретились там с владыкой Евсевием, то пошли в батюшкину келью. И там владыка спросил келейниц (в присутствии свидетелей): «Был ли батюшка в постриге? И если да, то сохранилось ли монашеское облачение или какие-либо свидетельства его пострижения?» Ведь ходят всякие разноречивые слухи, будто он был в монашеском чине, и даже чуть ли еще не епископ… Владыке надо было знать, как и в чем хоронить батюшку. Для монашествующего ведь нужен соответствующий чин погребения. И ответ келейниц был — «Нет». Владыка при этом несколько раз переспросил. Вопрос же не праздный, а очень серьезный: речь шла о погребении, да не простого лица, а известнейшего старца в духовном сане. И в ответ вновь прозвучало: «Нет». Тогда владыка сказал: «Ну, что же, тогда сомнений быть не может. Будем погребать как священника». При этом владыка предложил погрести отца Николая в церкви, где он прослужил более сорока лет, или хотя бы за алтарем храма. Он даже хотел сделать особую сень, чтобы люди могли прибегать за помощью к батюшке как к угоднику Божию. Но келейницы возразили, сказав, что сам батюшка желал быть погребенным около своей мамушки, на кладбище.
Однако позже мне рассказал отец Евгений (который служит в Озерах), что однажды, когда он приехал на остров со своей матушкой Ольгой, отец Николай предрек: «А вы знаете что? Когда я умру, меня среди дороги положат». Тогда они не придали этому значения, но все всплыло в памяти после того, как похоронили батюшку именно на кладбищенской дорожке.
А игумения Георгия, настоятельница Горненской обители в Иерусалиме, свидетельствовала мне, что их с матушкой Варварой из Пюхтиц отец Николай просил: «Когда я умру, пусть меня похоронят рядом с блаженным Михаилом на кладбище». Этого блаженного он очень любил. Сам батюшка нам рассказывал, что, когда его девятилетним мальчиком мамушка Екатерина привезла на остров, блаженный Михаил встретил их словами: «Приехал драгоценный гость!» Конечно, этот праведник был одним из первых его духовных наставников, наравне со священномучеником Вениамином, и не удивительно, что батюшка захотел быть погребенным рядом с ним.

Однако известны и другие места, где хотел бы или мог бы быть похороненным отец Николай. И среди них — наше Елизарово. Эти свидетельства мы слышали и от духовенства, и от монашествующих, и от мирян,— причем из разных концов России. Особенно часто мы слышали это в день его похорон. Больших выводов я не делаю из этого, мне ясно одно: монастырь наш был батюшке очень дорог. Не исключаю, что батюшка, возможно, хотел кончить жизнь в монастыре и при ком-то обронил в разговоре свое пожелание.

Мы не можем знать его сокровенной жизни, но ведь жил он пустынником, хотя и не монах. Потому что этот остров — не только пустыня человеческая, но и пустыня духовная. И здесь он провел большую часть своей жизни. Только пройдя через эту пустыню, он смог стать светильником нашей Церкви. Многие пустынники не имели пострига, а стали святыми отцами. Он из той же древней плеяды, и того же духа, и того же подлинного православного благочестия — глубокого, отмеченного дарами благодати: духовной рассудительности, прозрения Промысла Божия в жизни людей. Какие труды он там понес, сколько пострадать ему пришлось, — это тайна, это сокровенная жизнь с Богом. И подвижники нашей обители, нустынножительной обители, были его духовными воспитателями. Он очень любил, хотя лично не мог знать, преподобного Гавриила Спасоелеазаровского (над кроватью батюшки висела его фотография), старца Серафима и других наших елизаровских праведников. Молился о них. Ведь он плоть благодати нашей обители. Так же и отец Борис Николаев, его сотаинник и наш духовник, который был воспитан сестрами псковского Иоанно-Предтеченского монастыря, а их духовником являлся тоже старец Гавриил (Зырянов) — попечитель женского монашества. Позже эти сестры пострадали как новомученицы, и отец Борис оказался с некоторыми из них в заключении.

Сейчас, после его смерти, очень чувствуется, что батюшка не оставил нашей обители. Он всегда приходит на помощь в нужную минуту и даже подает об этом знаки нам, неразумным, часто снится насельницам обители, назидает их, избавляет от тревог и дарит зримые утешения. Помню, как однажды я стояла у батюшкиной могилки и малодушно думала, что сейчас мы лишены таких утешений, а главное благословений отца Николая, и что это очень скорбно. Ведь не может же он, мол, встать из могилы и благословить нас. С этими грустными мыслями я пришла в дом наших знакомых на острове и села рассматривать фотографии. А хозяйка вдруг выносит мне из другой комнаты фотографию и говорит: «Это тебе». На этой фотографии батюшка как раз благословляет.

В день его погребения в нашу обитель по ошибке свернули с дороги очень многие из тех, кто ехал проститься с отцом Николаем и никогда раньше не слыхал о монастыре. Видя нашу обитель, очень удивлялись: «Ой, тут монастырь, оказывается? А мы и не знали…» Завернули вроде бы случайно, однако раньше, когда батюшка был жив, они всегда ездили прямо по этой дороге и никогда не сворачивали. (Только сейчас здесь вновь возрожден именно женский монастырь, все как бы вернулось на круги своя.) Здесь же подвизался преподобный Досифей, ушедший затем подвижничать на остров, соседний с батюшкиным, и основавший там монастырь в честь святых апостолов Петра и Павла. Потому-то и икону Спасителя из нашего монастыря носили крестным ходом по островам в этот день. Конечно, и я не случайно впервые приехала к батюшке в этот день…

Нужно только Бога благодарить, что нам, таким неразумным, немощным, слабым, Он посылает таких светильников, как батюшка Николай и блаженная Любушка, чтобы они становились для нас примером. Достичь такого же уровня благодати, конечно, дело Божиего избрания, но подражать ей по мере наших сил — наша обязанность. Нам остается лишь с назиданием и благоговением взирать на наших наставников, удивляться их вере, учиться ей и носить их пример в своей душе.

Монахиня Кирилла (Червова), Горицкий монастырь. Странница Любушка[15]

Мы знали ее как блаженную Любушку из Сусанино. Ехали к ней чаще всего с горем или в переломные моменты жизни узнать волю Божию, попросить святых молитв.

Она – невысокая, хрупкая, одетая, как ей нравилось, но чисто – поднимала на нас свои большие и добрые небесно-голубые глаза, выслушивала. А затем начинала что-то писать и читать по своей ручке, ей одной ведомое. Водила пальчиком правой руки по ладошке левой, и открывалась ей воля Господня.

С замиранием сердца ждешь, что скажет блаженная старица в ответ на твой вопрос. «Хорошо» – значит Божие благословение. «Как хочешь» – воля своя, не Господня… Остальное говорила малопонятно, приходилось переводить келейнице. А привезенные гостинцы, за исключением хлеба, Любушка брала редко – смотря из чьих рук. От денег всегда отказывалась, а когда ей пытались их навязать, клала в церковную кружку.

Любушка была воплощением любви Христовой, которой нам всем так не хватает в этой жизни. Этим даром Божиим, данным ей свыше как избраннице, она щедро делилась со всеми, кто нуждался в утешении и помощи. Мы уезжали из Сусанино от Любушки, согретые любовью Христовой, укрепленные молитвами блаженной и Божией благодатью, которая незримо исходила от нее. На душе становилось легко и радостно.

Молись Казанской!

Самая памятная моя встреча с Любушкой, которая произошла в первых числах июня 1992 года, оказалась последней встречей с ней живой. Ехала я тогда в Сусанино, чтобы узнать волю Божию, разрешить мучившие меня сомнения, где мне спасаться по воле Божией. Жила я тогда послушницей в одном монастыре, звали в другой, а душа рвалась в третий… Был полдень. У знакомой калитки, словно поджидая кого-то, стояла сама Любушка, держа в руках букетик первых полевых цветов.

– Христос Воскресе! – по-пасхальному поздоровалась я с Любушкой.

– Воистину Воскресе! – отвечала Любушка, спросив меня, с чем к ней пожаловала. Она, к моему удивлению, не стала привычно читать по ладошке, а вполне ясно вдруг сказала, что можно поехать в монастырь, куда меня приглашают, на ответственное и нелегкое послушание. Неожиданно у меня сорвался вопрос, который я и не собиралась ей задавать, но который тревожил душу: «Любушка, есть такое место на вологодской земле – Горицы, там разрушенный монастырь… Душа почему-то рвется именно туда. Что мне делать? Как воля Божия?» Она как-то разом переменилась лицом, стала радостная, заулыбалась, казалось, вот-вот в ладоши захлопает:

– Лучше в Горицы! Поезжай в Горицы, я к тебе приеду…

Я растерялась от недоумения:

– Но это так далеко, Любушка!

К дому подошла женщина с мальчиком-подростком: «Любушка, мы к тебе…»

– Вы идите в дом, а мы с Татианой пойдем в храм, – сказала им Любушка.

Мы вышли на улицу. Я медленно вела ее под руку и о многом расспрашивала, стараясь не пропустить ни одного слова блаженной, все запомнить. На все вопросы Любушка отвечала внятно и сразу, словно ей заранее была открыта вся моя жизнь. У храма Любушку ждали люди, и было их немало, но, войдя в ограду, блаженная остановилась и стала кормить хлебом не весть откуда прилетевших голубей. Они, похоже, тоже ждали Любушку. Никто из богомольцев не осмелился подойти, пока небесные гости трапезничали. Вдруг она довольно громко сказала: «Дайте Татиане покушать».

Откуда что и взялось. Не прошло и пяти минут, как мы с Любушкой сидели вдвоем на скамейке, и она заботливо угощала меня свежими огурцами, килькой в томате, чаем из термоса, подкладывая кусочки сахара и хлеба… Все терпеливо ждали, когда закончится наша трапеза. Между тем к храму стали подходить только что приехавшие Любушкины почитатели. Видимо, из проходящей электрички. Стало неудобно и неловко отнимать у Любушки драгоценное для всех время.

– Так что же мне делать, Любушка? Ждать, когда откроется в Горицах монастырь? – задаю ей свой последний вопрос.

– А ты молись Царице Небесной, Она поможет, – отвечала старица, указывая на икону Казанской Божией Матери, что на паперти, над церковными входными вратами.

По благословению духовного отца я молилась Царице Небесной, просила управить мой иноческий путь по воле Божией.

С той памятной встречи с Любушкой прошло чуть больше года. Летом 93-го с моей келейной иконой Казанской Божией Матери, подаренной духовной сестрой – пюхтинской послушницей, – случилось чудо. Она, ранее темная, вдруг вся обновилась, сама по себе засветилась, засияла, словно ее только что позолотили.

Прошло еще время. Неожиданно узнаю, что Любушкина верная спутница и келейница Лукия Ивановна – родом с Вологодчины,из тех мест, где Горицы, и что Любушка не раз ей говорила: «Люся, поехали к тебе на родину!» А за два месяца до кончины она спрашивала у Лукии: «Люся, а в Горицах-то монастырь открыли?»

На родине вместе с Любушкой

В день Любушкиных именин – в праздник святых мучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии – мы сидим за столом в доме Лукии Ивановны Мироновой, многолетней Любушкиной спутницы, пьем чай с пирогами, поминаем и вспоминаем блаженную. Впервые за много лет мы не в Сусанино, а на Вологодчине, где родилась хозяйка дома. Дом просторный и светлый, куплен недавно по благословению и молитвам блаженной старицы. В углу огромная старинная икона святителя Николая, она досталась вместе с домом. Со слов хозяйки, Любушка особо чтила Николая Чудотворца, усердно молилась в Сусанино перед его старинным образом (ныне икона передана в дар Кирилло-Белозерскому мужскому монастырю).

Вдруг стук в окно. Трижды. Мы замерли. Галина, дочь Лукии Ивановны, сначала выглянула в окно, а затем вышла на крыльцо. «Никого нет», – с удивлением сказала она, вернувшись в дом.

– Это Люба пришла к нам на свои именины, – говорит хозяйка дома, украдкой смахивая слезу. Лицо ее светится. Она напоминает мне Любушку, какой я ее запомнила в Сусанино.

– После своей кончины до сорока дней Любушка часто ко мне в Сусанино приходила, снилась мне, – продолжает она. – Однажды сказала: «Люся – так звала Лукию блаженная, – дай мне твое красное одеяло, мне там холодно». В другой раз сказала, что вещи оставит там, где лежит, а жить будет у меня.

– А накануне вечером мы с мамой молились, – вспоминает Галина. – Вдруг почувствовала запах ладана, необыкновенно ароматного, напоминающего иерусалимский. У окна появился дымок. Я спрашиваю у мамы: «Тебе не плохо? У нас не угарно от печки?» Мы ее только что истопили. Присмотрелись, угаром не пахло. Вскоре дымок у окна рассеялся, но еще сильнее запахло ладаном. А ночью маме приснился сон. Любушка сказала, что будет жить у нас.

Ближе к сороковому дню Любушка приснилась Лукии Ивановне и сказала, что там, где она лежит – в монастыре иконы Казанской Божией Матери, – построят часовню и сойдет Святый Дух. «А ты, Люся, поезжай в деревню». Подтверждение о строительстве часовни пришло вскоре от побывавших там знакомых.

Присутствие и молитвенное предстательство блаженной Любушки Лукия Ивановна и Галина ощущают здесь, на Вологодчине.

– В начале девяностых, – вспоминает хозяйка дома, – Любушка вдруг заговорила: «Люся, поехали к тебе на родину жить».

С покупкой дома долго не получалось. Дом искали и в Ферапонтово, и в Аксеново, и в Горицах – ближе к Горицкому монастырю, об открытии которого предсказывала и молилась Любушка. А купили в деревеньке на берегу озера, ближе к Кирилло-Белозерскому монастырю, куда они ездят молиться, ближе к тому месту, где родилась Лукия. Дом купили осенью, на Казанскую оформили документы.

В мае 1999 года Лукия Ивановна вернулась на родину, почти через 70 лет. Приехала, припала к родной земле и не смогла удержаться от слез. Плакала от радости, что наконец вернулась домой. Благодарила Господа. Кажется, она мигом бы оббежала, как в детстве, все любимые места, лесные тропочки, поклонилась святыням – да ноги уже не те. Возраст дает о себе знать, ей уж 87-й год идет. Она часто вспоминает, как девчонкой ходила с мамой полями и лесными тропочками на богомолье в Горицкий монастырь, как к блаженной Марине – одной из последних горицких юродивых – с подружками забегали уже после закрытия обители.

– Вот и мироносицы пришли. Ну, проходите…

Прозорливая мать Марина называла их «мироносицами» – четверых деревенских девчонок: Анну, Надежду, Евгению и Лукию. В страшное время гонений на веру и Церковь приметил их в храме последний Кирилловский епископ Тихон и благословил помогать на своих богослужениях. «Мироносицы» помогали облачать владыку, поочередно стояли с его посохом. В то время, после закрытия храмов в Кириллове, владыка служил в Сорове, в храме святых мучеников Косьмы и Домиана, недалеко от деревни, где жила Лукия. Все «мироносицы», кроме Лукии, ныне уже отошли в мир иной. Лукия Ивановна за всех молится. «Видимо, так Богу угодно», – говорит она. Господь дает ей силы и дома молиться, и бывать на монастырских богослужениях в Кирилло-Белозерской обители. Помогает дочери Галине по дому и на огороде, солит необыкновенно вкусно грибы и огурцы. По молитвам Любушки, считает она, Господь дает ей силы жить. К врачам она, как и Любушка, обращаться не любит, считает, что один у нас врач – Господь Иисус Христос, на все Его Святая воля.

Сестры во Христе

«Люся, ты меня никому не отдавай», – не раз говорила ей в Сусанино Любушка. 22 года блаженная жила в доме Лукии Ивановны Мироновой.

– Пришла Любушка к нам в праздник святых апостолов Петра и Павла, – вспоминает Лукия Ивановна, – в 1974 году. Мы тогда в Вырице жили. Встретились мы с Любушкой на улице. А до этого я ее в храме видела, ее уже тогда за прозорливую считали. Любушка спросила меня, где я живу и попросилась переночевать. Я сказала ей тогда, что я грешная и недостойная, но буду рада. Только у меня внуки маленькие…

– Я детей не боюсь, – ответила Любушка.

Пришли домой, а Галина кормит грудью Павлика. Я тогда занимала комнату в коммунальной квартире. А на лето ко мне приезжала Галина с мужем и двумя маленькими детьми. Первое, что сказала Любушка, когда мы вошли: «Ты здесь живешь. И я теперь буду здесь жить…» Мы постелили ей на раскладушке, другого места не было. Так она и осталась жить в нашем доме. Ее звали к себе одинокие старушки, но Любушка почему-то отказывалась, говорила, что к себе, то есть в наш дом, пойдет.

Помню, через год она сказала мне: «Люся, пойдем с тобой странствовать».

– Любушка, не то время, теперь много хулиганства, куда же мы с тобой пойдем? Давай в доме у нас жить, храм рядом.

– Ладно, давай у тебя жить…

Она дважды звала меня странствовать. Пришла в наш дом с сумочкой, где была пара белья и кусочек хлеба. На ногах – тапочки. Кто-то из богомольцев дал ей новую кофту с начесом. У меня была такая же, только уже старенькая. Она мне вдруг говорит: «Люся, давай поменяемся, я хочу твою носить». Поменялись.

К нам, в Вырицу, частенько приезжала горицкая монахиня Клавдия, мы с ней с детства дружили. Кроткая такая, смиренная. У нее было единственное платье, сатиновое, темно-синее, в белую крапинку. Однажды Любушка ей говорит: «Клава, отдай мне платье!» Гостившая у нас моя сестра Анна стала уговаривать мать Клавдию не делать этого – самой, дескать, не в чем ходить. Но Клаша – так мы ее звали – не послушалась, отдала платье Любушке, сама одела чужое. Любушка взяла платье, крутила-вертела его, три раза примеряла и вдруг говорит: «Люся, возьми это платье, носи и никому не отдавай». Я храню это платье по сей день…

Она продолжает: «В Вырице мы жили семь лет. Любушка не была духовной дочерью иеросхимонаха Серафима (Вырицкого), как иногда ошибочно о ней пишут. У нее никогда не было духовника. Ее вел сам Господь. Мы жили по ее благословению и святым молитвам. Любушка однажды сказала, что я уже трижды должна была умереть, но Господь хранил. Это могло случиться во время блокады, которую пережила в Ленинграде, или после тяжелейшей операции, когда чудом выжила… Бог весть… Только думаю, что по Любушкиным молитвам Господь даровал мне такую долгую жизнь.

По благословению Любушки мы купили дом в Сусанино, рядом с храмом иконы Казанской Божией Матери, которую она особо чтила. Эту покупку она нам предсказала заранее, за три года.

Любушка много молилась, особенно ночами. Она знала наизусть много акафистов. В Сусанино к ней все чаще стали обращаться люди, особенно в беде, в горе. Она за всех, кто к ней обращался, молилась, говорила им волю Божию – ей было открыто. Она чаще всего по своей ручке читала, словно книгу жизни открывала. По молитве, конечно, которая ее, праведницы, доходила до Бога. Многих Любушка отправляла молиться в монастырь на Карповку к святому праведному Иоанну Кронштадтскому или к блаженной Ксении. Она их очень почитала.

В последние годы не было дня, чтобы к нам не приезжали люди, бывало, что и ночью, и не только миряне, но и монашествующие, духовенство. Отец Наум, архимандрит из Троице-Сергиевой лавры, часто к нам своих чад отправлял. Он и сам не раз бывал у нас, в Сусанино. Помню, предлагал Любушке постричь ее в монашество, однажды куклу прислал в монашеской одежде. Но Люба упорно отказывалась. Она говорила всегда: «Я странница. Так меня и поминайте…»

Она никогда не осуждала ни священство, ни вообще кого-либо, всех жалела. Не раз говорила мне, что умрет у Казанской, что ее убьют мужики…»

…Лукия Ивановна охотно рассказывала мне про блаженную и очень мало говорила в связи с ней о себе. Хотя она, верная Любушкина спутница, 22 года незаметно помогала блаженной нести нелегкий крест юродства Христа ради. Сколько людей перебывало в их доме за годы жизни с Любушкой, не перечесть – не десятки, а тысячи… И сколько нужно было хозяйке дома терпения, любви Христовой, чтобы всех принимать, утешать в горе, кормить-поить, укладывать порой на ночлег. Помню, какими вкусными щами и пирогами угощала меня, совсем ей незнакомую, в первый приезд к Любушке. На плите у Лукии Ивановны в последние годы всегда стояло несколько кастрюль с едой. На них однажды обратил внимание знакомый, приехавший к Любушке. Священник, удивился, что их так много, а затем, помолчав, сказал, что этим Лукия спасется. «Блаженны милостивии, яко тии помилованы будут».

А сколько клеветы, поношений перенесли Лукия Ивановна и Галина, ее дочь?! Они да Господь знают об этом. Враг рода человеческого жестоко мстил им за Любушку, чаще всего через своих же, православных, близких к дому.

Не ведая козней дьявольских, одну из таких приближенных, помогавшую в уходе за Любушкой (ее ежедневно необходимо было водить в храм и не оставлять одну), отправили в январе 1996 года в поездку с Любушкой. Лукия и Галина поехать не могли. Блаженная обещала скоро вернуться. Но попущением Божиим, по вражьему наущению, Любушку навсегда увезли от Лукии Ивановны, несмотря на ее многократные просьбы вернуть ее к Люсе.

Про это время – без Люси – можно сказать одно: странница Любушка по примеру Спасителя была распинаема на кресте, который несла всю свою многотрудную жизнь. Она по-христиански не противилась этому. Попущением Божиим рядом с ней оказался чужой человек, которому она еще в Сусанино говорила: «Откажись от меня!» Все остальные были далеко – и, казалось, все оставили ее тогда… Больную и одинокую 85-летнюю старицу в угоду чьей-то злой воле возили по монастырям, по чужим квартирам, по-мирски, потребительски относились к праведнице. По тому же вражьему наущению строили у сусанинского храма дом Любушке, от которого она категорически отказывалась. Господь по-своему вразумил тех, кто по самочинию задумал эту стройку. Дом был построен, когда в Сусанино пришла печальная весть о кончине блаженной старицы. 11 сентября 1997 года, на Усекновение Главы Иоанна Предтечи, Любушка отошла ко Господу после перенесения операции, на которую не соглашалась. Так сбылось предсказание странницы о своей кончине.

…Она особо почитала Матерь Божию. Любушка, сирота, любила Ее всем сердцем, всей душою, как свою родную мать. И тоже в сердечной простоте по-своему с Ней говорила. Любушка рассказывала мне, что Царица Небесная неоднократно к ней являлась. Впервые она заговорила об этом еще в Вырице. Однажды Любушка молилась на дороге, недалеко от храма. И видит, как прямо на нее идет по дороге стая волков – почему-то черных, страшных. Это были бесы. Через несколько дней на том месте, у дороги, она увидела на сосне Саму Царицу Небесную в голубом красивом одеянии…

Запомнился случай в Сусанино. Мы только что купили дом и задолжали. Я высаживала травку и ездила в город продавать. У Любушки был ключ от дома, но она без меня домой не шла, ждала, когда приеду. Однажды я задержалась, а она, как потом мне рассказывала, стала переживать, что меня долго нет. Стоит у храма и молится Царице Небесной: «Владычице, матушка, куда мне идти ночевать, Люси долго нет…» И вдруг слышит голос. Она поняла, что отвечает ей Сама Владычица: «Иди к Люсе, она уже дома». Любушка схватила свою сумочку, с которой никогда не расставалась, она в ней хлеб птичкам носила, и радостная пошла к нам. Я была уже дома.

Однажды она стояла у храма, молилась и вдруг видит Матерь Божию совсем недалеко, в нескольких шагах. Царица Небесная словно с иконы сошла. Она стояла и смотрела на угодницу Божию Любушку, утешала ее Своим явлением.

Рассказывает Галина Сафонова, дочь Лукии Ивановны:

«На девятый день после кончины Любушки мне снится сон. Вижу большую комнату, похожую на домовой храм в Казанском женском монастыре. Много народа. Я стою у окна. У дверей стоит Любушка с протянутой рукой, голова опущена – просит милостыню. Все подходят и дают ей милостыньку. Что же я-то стою? И мне надо подойти к Любушке и дать копеечку. Подхожу к ней, сыплю в ладошку мелочь – сколько было в кошельке. Она подняла глаза и заулыбалась, увидев меня. Вижу, что рада. И говорит: «Хорошо! А сейчас Люся придет!» Я проснулась и посмотрела на часы. Было без пятнадцати пять утра. В семь часов я встала, вдруг звонок. Звонит наша духовная сестра, Валентина, часто приезжавшая к Любушке. Я рассказала ей сон. Она мне говорит: «Это Любушка о Люсе думает».

В выходные дни, как всегда, поехала мама в Сусанино. И вот она мне говорит: «Ты знаешь, ведь я была у Любушки в Вышнем Волочке на девятом дне. За мной приехали, место в автобусе было оставлено (я ничего не знала об этом)». Приехали мы в монастырь в пять часов утра. Я рассказала маме про сон. Мы поблагодарили Господа и Любушку – за то, что она не оставляет нас своим попечением.

Однажды в Сусанино я спросила у Любушки, спасусь ли я и как мне спасаться.

– В храм будешь ходить и спасешься, – ответила блаженная.

Будем считать, что это наказ нам всем – всем, кто стремится спасти душу.

Монахиня Клавдия (Клавдия Георгиевна Петруненкова). Любушка – наставница монахов[16]

Любушка многих настоятельниц современных монастырей в игумении поставила. Они приезжали к ней за советом, а она направляла их на служение. Ее молитвами созидались многие монастыри.

Так, после того, как блаженная старица побывала в Шамордино, женской обители, основанной преподобным Амвросием Оптинским, им передали дом, который очень долго не отдавали монастырю. Матушка игуменья попросила Любушку помолиться о передаче дома, и в скором времени хозяева принесли им ключи. Так и в Казанском монастыре в Вышнем Волочке, где она нашла вечное упокоение, обители передали все корпуса после того, как там поселилась блаженная. Когда Любушка была в Дивеево, ее там принимали с большим почетом, пригласили поклониться мощам преподобного Серафима, она почему-то не шла. Ее уж так и так уговаривали. И наконец она сказала: «Какие мощи? Он же здесь живой». Сила прозрения ее в духовный мир была такова, какая нам неведома. Она уже жила в ином мире. Промыслительно и то, что матушка умерла в день усекновения главы Иоанна Предтечи. Она была истинный пророк нашего времени. Мы сейчас вполне понять это не можем и не можем осмыслить величины ее святости. Со временем Господь Сам все расставит по местам»

….Однажды от Любушки вышла женщина. На щеках красные пятна, глаза -неспокойные. Женщина, похоже, занималась какой-то издательской деятельностью. Порывшись в сумочке, извлекла целую пачку бумажных иконок. — Любушке хотела оставить… — сказала она.
-Это мы выпускаем…
— Нет-нет! — замахала руками. — Заберите. Не надо нам. Когда женщина ушла, я все-таки не удержался и спросила почему отказалась от иконок. Разве иконы могут быть лишними?

— Вся стена иконками увешена. Любушка у нас ведь как говорит: «Что вы думаете? — это нарисовано? Нет… Это не рисунки, не фотографии. Это сами святые и стоят… Это для других икона — картинка, а для Любушки нет. Сколько ни будет икон, а каждой она поклонится. Хоть и нету сил-то, и так едва на ногах стоит… Да ведь и закрепить такую иконку не знаешь как. Того и гляди упадет… Не знаю уж, чего бумажками иконы печатают… А Любушка плачет потом…».

Из воспоминаний игуменьи Феодоры, настоятельницы Свято-Казанского женского монастыря

Господь сподобил меня, недостойную, приехать первый раз к Любушке в Сусанино по благословению духовного отца (схиархимандрита Серафима (Тяпочкина)) 14 января 1987 года. С тех пор одиннадцать лет, до самой блаженной кончины ее, я слушала ее и жила только по ее благословению и ее святыми молитвами.

В 1990 году мне предложили принять Вышневолоцкой Казанский женский монастырь, храмы и колокольня лежали в развалинах, сестрам жить было негде и не на что. А Любушка благословила: «Принимай».[17] Несколько раз порывалась я оставить монастырь, так как приходилось жить с одной или двумя сестрами без средств к существованию, но когда приезжала к Любушке и говорила об этом, она и слушать не хотела: «Оставишь монастырь, он закроется, и Матерь Божия тебе не простит. Строй, строй и строй, построишь монастырь — Господь пошлет Свою милость». Только блаженная Любушка своими святыми молитвами помогла возродиться этой святой обители в честь Казанской Божией Матери, а в конце жизни и сама упокоилась здесь, вот Господь и послал Свою милость…

В 1995 году она впервые посетила Вышневолоцкой Казанский монастырь. Затем старица изъявила желание поехать в Николо-Шартомский монастырь Ивановской области. «Отец, возьми меня к себе», — сказала Любушка архимандриту Никону. «Ко мне?» — изумился отец настоятель и, не веря своему счастью, отвез Любушку в родную обитель, где она подвизалась около года.

После этого блаженная вернулась в Вышневолоцкой Казанский монастырь. «Ты останешься здесь навсегда?» — спросила она меня. «А Вы, матушка, со мной останетесь?» Подумала Любушка и сказала: «Останусь…».

По прибытии в монастырь (29 января 1997 года) она сказала: «Вот я приехала домой». Когда мне было очень тяжело, я говорила Любушке: «Вас не будет, и я не смогу без Вас». А она мне отвечала: «Потерпи до лета». Я с тревогой ждала, что пройдет лето, и Любушка уедет. Но лето проходило, а Любушка у нас все жила, только начала болеть. И когда после сложной операции, которую ей сделали в Твери, она попросила отвезти ее в Казанский монастырь, я поняла, что Любушка останется у нас. Неожиданно ей стало хуже. Ее каждый день причащали. За сутки до смерти в 22 часа Любушка попросила еще раз причастить ее и этим дала понять, что скоро умрет. Все сестры и близкие чада, которые были в монастыре, начали подходить прощаться с ней. Она у всех просила прощения и молилась за нас. Все время писала пальцем по руке.

11 сентября в день Усекновения главы Иоанна Предтечи в 11 часов ее причастили, до последней минуты она была в сознании и молилась. За полчаса до смерти лицо ее начало просветляться. Видя ее последние минуты жизни на земле, мне было неловко за свою нерадивую жизнь и за то, что в келии никого не было, и я одна вижу блаженную кончину великой угодницы Божией. Я начала читать канон на исход души, затем Любушка три раза тихонько вздохнула и предала свою праведную душу Господу. Сразу же на ее лице запечатлелась блаженная улыбка. Она еще при жизни говорила, что Сама Матерь Божия Казанская придет за ней в белом платье. Похоронили блаженную старицу Любовь 13 сентября 1997 года в субботу возле Казанского собора с правой стороны алтаря. А на следующий день 14 сентября, по старому стилю 1 сентября — начало церковного новолетия. Только в этот день я, недостойная, поняла, почему она велела потерпеть до лета, оказывается, это значило — до церковного лета. Она, как только приехала к нам, уже знала день своей кончины…

Господи, упокой блаженную Любушку, со святыми упокой, и её молитвами спаси нас!

Монахиня Пелагея (Шеремет). Ответ оптинским монахам

Имя Любушки было на слуху у православных верующих не только Санкт-Петербурга, но и дальних мест в 1980-1990- е годы. Постоянно приходилось слышать рассказы о том, что она кому-то помогла советом и молитвой. Один раз и я побывала у Любушке в Сусанино с теперешним епископ Алапаевским Мефодием. Тогда он был простым батюшкой, служил на Волге в селе Михайловское и приехал специально к блаженной, чтобы задать ей жизненно важный вопрос. У меня вопросов никаких не было, я поехала просто сопроводить батюшку.

Мы приехали на службу, начиналась литургия. Настоятель попросил отца Мефодия: «Помоги поисповедовать народ». Батюшка стал исповедовать, и Любушка сама подошла к нему на исповедь. Как уж они там общались, про это я не знаю, но знаю, что для отца Мефодия это было большим событием. Потом началось причастие, я обратила внимание на то, что Любушка причастилась не один раз. То есть батюшка дал ей частицу, а она не отошла от Чаши и не отходила, пока батюшка несколько раз не поднес к ее губам лжицу. Это ее обыкновение отмечали многие, кто присутствовал на Литургии в Сусанинском храме, когда Любушка причащалась и толковали это по-разному. Я, конечно, этого делать не берусь.

За той службой я все время стояла у свечного ящика и наблюдала за Любушкой. И вдруг, после причастия она проходит к свечному ящику, что-то там забирает, а потом идет мимо меня, и внезапно оборачивается и четко спрашивает: «Как тебе зовут?» Я говорю: «Татьяна». Она стала читать по руке и кивать. И явно помолилась за меня. Это было за два года до моего пострига. А отец Мефодий получил от Любушки какой-то твердый однозначный совет, который и исполнил.

Но самое удивительное было вот что. В том же 1991 году, во время обретения мощей прп.Серафима Саровского к Любушке приехали два монаха из Оптиной Пустыни. Они были перегружены сомнениями по поводу неких нестроений в монастыре и ехали к блаженной разрешить свои недоумения. На их вопросы Любушка ответила : «Поезжайте к Серафиму». К какому Серафиму? Они тогда еще не знали о переносе мощей. А она настойчиво три раза повторила: «Поезжайте к Серафиму». И больше ничего не сказала. Потом они поняли, куда нужно ехать, и так произошла промыслительная встреча.

На следующий день состоялся перенос мощей прп.Серафима из Казанского собора в Александро-Невскую Лавру, литургию служил Святейший Патрирах Алексей и мы с моей дочкой и регентом храма прп.Серафима Саровского Славой Римшей были на этой службе. И вдруг он мне говорит: «Ой, смотри, монахи оптинские, давай подойдем». Мы подошли и познакомились с ними. Я позвала их в нашу странноприимную квартиру на Староневском «на чаек»[18] .

Вошли мы к нам, и отец Иппатий увидел, что на стене висят портреты старца Софрония (Сахарова). Он увидел это и говорит: « У вас тут отец Софроний, а я как-то настороженно к нему отношусь». А у нас уже в это время были магнитофонные записи бесед старца из Эссекса, которые привезла моя дочь Катя, которая побывала в монастыре в Англии. И одна из них называлась «Об устройстве монастыря», я и предложила оптинцам послушать живой голос старца. Отец Иппатий после услышанного сказал: «Да, это старец большой духовной силы». И из этой беседы он получил ответ на вопрос, какого духовного направления держаться. Вот такая цепочка: Любушка послала оптинцев к прп.Серафиму, там у мощей произошла наша встреча и от старца Софрония они получили ответ на мучавший их вопрос. Вот такая была Любушка – обнимала все и всех. Жила в особом измерении.

Т.М. Горичева. «Мы — юроды Христа ради»

Любушка постоянно вспоминается мне, в ее жестах, движениях необыкновенных в ее поступках, весь ее образ и сейчас вдохновляет. Побывала я у Любушки дважды. В первый раз я поехала к ней сразу после моей эмиграции, в начале 1990-х годов. Спутником моим был отец Геннадий Беловолов, которому она предсказала или можно сказать благословила его на священство. А мне она своим поступком открыла, что ей известно, что я писала о юродивых, и о их «неадекватном поведении». Во всяком случае, первое, что мы увидели, подходя к Казанскому храму в Сусанино, -это как маленькая старушка в белом платочке на виду у «всего честного люда» справляет нужду в придорожную траву. Многие возмущались и, проходя мимо, говорили: «Как тебе не стыдно!» А я подумала: « Вот и попала я в тот мир, о котором писала, стараясь открыть Западу русскую святость». Мою вторую книгу о юродстве там так и не поняли. Она многих смутила, смутили именно рассказы о поведении юродивых. А тут в Сусанино я с этим поведением встретилась въяве. Она мне этим как бы сказала6 «Да, я из тех, о ком ты писала».

Потом мы вслед за Любушкой зашли в храм и увидели, как она беседует с иконами, и ручкой отгоняет или топает ножкой на бесов, которых она видела. Мы увидели, что на некоторые иконы она смотрит с пронзительной любовью. И пишет на своей ручкой на ладошке обращения к Богу и святым. Это происходило во время служения Литургии. А потом мы пошли вслед за Любушкой в тот домик, где она проживала в Сусанино. У меня был вопрос, который я собиралась задать ей.

В это время мой супруг удалился от меня в самый строгий монастырь на Афоне и я думала, что может быть должна последовать его примеру, как об этом читала в книжках и раз муж ушел в монастырь, то и жена должна думать о монастыре.

Любушка стояла в своем уголке в домике, у своей железной кроватки и казалась совершенно невесомой, как будто она в воздухе висела: ощущалось, что рядом с тобой бесплотное существо. Когда я задала свой вопрос, она стала, как обычно это делала, водить пальчиком по ладошке, что-то бормотала или «гулила» на своем младенческом языке, и вдруг стала громко смеяться. И так долго она смеялась. То есть ответила она мне вполне по-юродивому. А потом, когда я еще раз задала ей свой вопрос, она махнула ручкой, как делают, когда говорят: «Да брось ты все это, оставь, отстань». Я поняла, что не нужно размышлять на эту тему, ушел и ушел, а теперь молится там за нас, радоваться надо. А может она предвидела, что из монастыря он вернется и будет еще меня опекать…

Потом, когда мы с отцом Геннадием вышли из домика, он сказал: «Ну если у нас есть такие люди как Любушка, то Россия будет жить всегда!» Это были и мои мысли, высказанные вслух. И не только мысли, когда мы вышли на сусанинскую улицу, все вокруг было залито солнцем, расширился горизонт, расширилось небо. На душе было радостно, это преображение души несомненно произошло под влиянием встречи с Любушкой.

И казалось тогда, что эта личность Любушки – такая невзрачная, убогая, даже смешная, она была больше, имеет большую ценность, чем весь наш суетливо-нарядный мир.

Во второй раз, когда я посетила Сусанино, с Любушкой я уже не разговаривала. Тогда в ее домике собралось несколько человек высоких чинов, был среди них епископ, может и не один, они все сидели в таком благоговении, тихонечко переговаривались друг с другом. Женщина, которая ухаживала за Любушкой, организовывала очередь. А Любушка стояла у своей чудесной кроватки и весь ее образ переливался в душу и оставлял в ней неизгладимый отпечаток . И я думала тогда о том, что на Западе я очень хорошо поняла цену нищенства, подлинного нищенства духа. Там на Западе нищету понимают, как несчастье, там, стараются помогать нищим, как изгоям и даже иногда постятся, ради того, чтобы быть наравне с неимущими. А наши юродивые являют нищету не как несчастье, а как высшую ценность, как духовный аристократизм. Теперь я воспринимаю это как идеал жизни и для себя лично. Я стараюсь отказываться от последних удобств, я продала свою большую квартиру, живу в малюсенькой комнате в коммунальной квартире, с «удобствами» в коридоре для всех жителей квартиры. Теперь я понимаю, как важен вообще минимализм в жизни – свести платья до трех штук, иметь две пары обуви, и вообще все раздавать, ничем не владеть.

Это стремление у меня родилось еще и потому, что в последнее время я занимаюсь спасением животных. А они живут именно так, животные не ищут ничего лишнего. А наша цивилизация страдает от того, что на девяносто процентов все наши потребности – лишние потребности. Поэтому гибнет и земля, и вода, и многие виды растений и животных.

Юродивые же всегда были связаны с животными. И Любушка тоже была окружена животными, я видела, как она кормила голубей, была всегда окружена голубями, которые «паслись» вокруг Казанской церкви. Она общалась с этими голубями на своем языке, голосок ее был похож на голубиное воркование, так она молилась сама и птицам поручала молитву за людей, которые принесли ей хлеб, который она слегка отведав, отдавала птицам.

Недавно я поняла, что еще одно событие в моей жизни связано с Любушкой. В 1990-е годы я привозила в Россию материальную помощь от западных христиан. И вот однажды я привезла довольно-таки большое денежное пожертвование, и нужно было решить куда его отвезти. Совершенно случайно (казалось бы) узнала, что между Питером и Москвой стоит полуразрушенный большой монастырь в честь иконы Казанской Божией Матери. Так я приехала в Вышний Волочек. Ехала на поезде, ночью выходила, до сих пор помню этот «лунный пейзаж» и разрушенный храм. Потом я попала к игумении Феодоре, она поначалу был а очень удивлена тому, что католики решили помогать православным, но потом благодарила Бога – сумма была существенная и очень кстати пришлась для терпящим крайнюю нужду монахинь. А потом я узнала, что именно в этом монастыре впоследствии нашла своей упокоение блаженная Любушка. И что она сама выбрала это место для вечного упокоения. Монастырь находится на полпути между Питером и Москвой, есть предсказания, что Москва будет так разрастаться, что города сольются. Это плохой знак и молитва Любушки очень нужна. Еще я узнала, что рядом с Любушкой похоронена старица Мария, которая так же сама выбрала этот монастырь. Значит это место духовно очень сильное.

К краткому рассказу Татьяны Михайловны мы решили присоединить отрывок из ее книги[19], в котором ярко и точно выражена суть отношения к блаженным старцам и старицам. Все сказанное сполна относится и к блаж. Любушке Сусанинской.

Почему люди приходят к старцам? За советом, за исцелением, для исповеди. И для свободы. Я, грешная, испытала это на себе: рядом со старцем испытываешь чувство неописуемой и небывалой радости, когда ликует сердце, когда исчезает все томившее, мир воцаряется в душе — чувство освобождения.

В старцах меня потрясла простота, кажется, нет ничего проще быть такими, как они. Но как обманчиво это ощущение! Как в танце великого танцора не замечаешь усилий и долгих лет работы, у старца не видишь ничего приобретенного, искусственного, неродного. Бог спрашивает нас, и мы даем ответ. Через какое-то время. У святых этого промежутка между вопросом и ответом Бога нет. Поэтому святые столь неуловимо, просты, одновременны, однопространственны Богу.

Поражает их красота: примиренность, которая приходит после всех разрывов и трагедий — катарсис. Они сверхчувствительны к страданиям мира, они хрупки и невозможны (человек самое маловероятное существо на свете), но одновременно, когда их видишь, то понимаешь, что для них нет границ. Страх, хитрость, «вытеснения» и прочие защитные моменты у старцев отсутствуют. Есть лишь одно доверие — Богу, которое делает их абсолютно бесстрашными, дерзновенными. Мы, бывшие скептики и поклонники научного познания, учились у старцев дерзновению. Разум познает только то, что лежит под ногами, то, что есть. Вера бежит вперед, в будущее, раздвигает пространство, расширяет время, дает масштаб.

В сегодняшнем мире нет авторитетов — и на Западе, и на Востоке произошла смерть отца. Поэтому великим благом является то, что в России, несмотря на гонения, мы знаем, «куда пойти». У нас есть духовники, которые не только отпустят грехи, но и будут духовными руководителями, ведущими нас в небесный Иерусалим. Духовник не только свидетель покаяния духовного сына перед Богом. Но и как бы отвечает перед Богом за его грехи, берет их на себя.

Сегодняшние русские старцы не пишут книг (да и раньше почти не писали). Книга — это нечто абстрактное, а старцы — любовь, которая не обобщает, не анализирует и не поднимается к равнодушной теории. Старцы пишут письма. Всегда к конкретным лицам, по конкретному поводу. Каждый, кто общался со старцем, знает, как важна конкретность. Поэтому, читая письма игумена Никона через 30 лет, мы многого, к сожалению, не можем оценить, именно того, что составляет сам смысл любви, ее невидимую постороннему взгляду тайну. Могу сказать, что нет в мире более глубоких, более подлинных и спасающих отношений, чем отношения между старцем и учеником. И отношения эти, прежде всего, непосредственны — лицом к лицу. Святость не имеет посредников, вот почему в современном мире, где опыт подменен телевидением и видео, святость так редка. Старец целиком присутствует — здесь и теперь, но он любит так, что весь становится слухом и взглядом — весь переходит к другому. Отсюда прозорливость старцев, они умеют читать по лицам, как по книге. Великое счастье иметь такого руководителя: старец может тебе сказать все, не оскорбляя, не раня.

Старцы не пишут книг именно потому, что они величайшие педагоги. Их ответ — всегда единственный, уникальный абсолютно точный и нужный. Я сама видела, как русские старцы (неважно, образованные или полуграмотные) не теряются ни перед современным высоколобым неофитом, ни перед старушкой, ни перед йогом, ни перед ученым, ищущим Бога, ни перед атеистом. Никто не уходит из келий старца неутешенным, незавершенным: боязливые обретают мужество, гордые — кротость, хвастливые — тихость; всех гармонизирует и умиротворяет Святой Дух-Утешитель. А иногда у келий старца ждет толпа, которая устремляется к выходящему от старца посетителю, чтобы зримо, даже телесно прикоснуться к тому, кто несет на себе следы благодатного общения.

Старцы — педагоги, но не только это. Они и сверхпедагоги. Они знают, что каждый человек призван к обожению. Этот сверхпризыв и привлекает сегодня. Познавший низменность, суетность и смехотворность всего земного человек, несмотря на свое падение, ищет высшее: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный». Иначе зачем и становиться христианами. Старцы воплощают в себе невозможное святости и требуют этого от других.

Большинство современных русских старцев живет в монастырях, но есть и такие, что оказались в миру, на приходе. Почти все знаменитые в России старцы, претерпели самые крайние гонения: тюрьмы, лагеря, психиатрические больницы, избиения. Многие провели в Гулаге десятки лет, сидели с самыми страшными преступниками. Вера их укрепилась и очистилась. Страдание старцами, да и всем русским народом, принимается как нечто естественное, ибо «многими скорбями надлежит войти в Царство Небесное». О своих страданиях (вообще о себе) они ничего не рассказывают: почитают, что и не страдали (страдал только Господь). И уж конечно, здесь нет разговора о «несправедливости», старцы знают, что Бог бесконечно милосерден, и все посланное Им—на благо.

Старчество не есть иерархическая ступень в церкви. Это особый род святости, который может быть присущ всякому. Старцем может быть монах без всяких духовных степеней, может быть и епископ, может быть и женщина.

В то время, как церковной власти должны подчиняться все православные, старческая власть не является принудительной ни для кого. Старец никогда никому не навязывается, но найдя истинного старца, ученик должен беспрекословно подчиняться ему, ибо через старца открывается непосредственно воля Божья. Это хорошо знает церковный народ. Он и признает старцев, для него авторитет старца абсолютен. Это происходит оттого, что старцы действительно помогают. Они умеют различать духов. Многие монастыри уже давно перестали бы быть монастырями, если бы не старец: мудрый духовник запретит монахам осуждать, завидовать, разбиваться на партии — ослушаться старца не смеет никто. Никто не критикует и не осуждает его слов. О нем говорят с благоговением и нежностью. Старцы, живущие молитвой и непрестанным внутренним деланием, могут помочь и новоначальным. Сегодняшнее религиозное Возрождение в России — прежде всего, возрождение молитвы, мистической и аскетической жизни. А этот путь — один из опаснейших (если не самый опасный). Кто-то из аскетов сказал: не бойтесь ничего, даже греха, бойтесь лишь молитвы (то есть неправильной молитвы). Пишущая эти строки сама встречала неофитов, которые молились долго, но неправильно, кое-кто из них попал в психиатрические больницы. Законы аскетики строги, отец Павел Флоренский назвал их «алмазными». Научить молитве могут лишь те, кто сам превратился в молитву — опытные старцы.

Везде в современной жизни, столь сложной и запутанной, нужен ясный совет старца. И даже когда читаешь в письмах старца уже давно известные вещи — о смирении например — знаешь, что в этих советах нет ничего банального. Банальность, стертость, безликость появляются тогда, когда слова произносятся впустую, когда они никуда не ведут — старцы же никогда не произносят ничего лишнего. В их духовной жизни присутствует великое напряжение, два крайних полюса соединены единством духовного подвига, парадоксальностью святости. На одном сострадание: старцы кажутся людьми какой-то другой породы, чувствительными даже к малейшему страданию твари. Их сердце обнажено, откликается на всякий стон и вздох. Это люди «без кожи». Сколько раз я наблюдала, как старец, оставляя всех более благополучных и спокойных чад своих, спешил утешить в горе самого хрупкого, может быть, самого грешного.

И на другом полюсе парадокса — строгость. Возможная благодаря великой любви. Старец видит лучше, чем мы сами, наши грехи, нашу грязь и безобразие, но не отворачивается от нас (чем кажется мне и по сей день невероятным), не презирает, а, напротив, видит одновременно и утраченный нами «образ Божий», требует (используя всю изобретательность мудрой любви), чтобы мы вернулись «к прежней славе».

…

После каждой встречи со старцами мне было ясно, что не было в ней ничего случайного, что даже самые малозначительные слова потом оказались важными. Присутствие старца делало мир зеркалом Божьей воли. Небо прорывалось в каждой заминке, в каждом жесте и непонятном (вначале) повороте разговора.

Галина Георгиевна Василик. Любушка – наследница вырицких подвижников

Любушку я всегда воспринимала как наследницу вырицких подвижников, прежде всего прп.Серафима и блаженной Натальи, которую я знала лично. Кроме того мне бабушка, которая встречалась со св. пр. Иоанном Кронштадским, говорила, что он пророчествовал о том, что «в Вырице всегда будут старцы». И многие другие люди старшего поколения мне подтвердили эти слова. А прп.Серафима Вырицкого хорошо знала и моя мама, и моя тетушка. После войны мы снимали в Вырице дачу. И я помню, как мама ходила к старцу Серафиму, а пока она разговаривала, я дожидалась ее на улице. А еще мы дружили с детьми отца Алексея Кибардина, который причащал прп.Серафима и я помню, как после похорон старца, мы с дочерью отца Алексея поливали из большой лейки цветы на могилке батюшки Серафима.

Когда старец Серафим умер, мы так растерялись, кто же будет теперь управлять нашу жизнь? И вот, спустя десять лет с небольшим, мы узнали, что в Вырице появилась блаженная Наталья. Наша близкая знакомая В.А. рассказала, как блаженная устроила ее судьбу. У нее были проблемы с мужем. Приехала она к матушке, та выходит к ней нарядная, с благородной выправкой и говорит: «У меня родился мальчик. Смотрю, а в ногах у меня розы» . Так и случилось довольно скоро: у В.А. родился мальчик, и когда она очнулась после родов, то увидела у себя в ногах розы. И семейная жизнь ее наладилась. Слышали мы рассказ о том, как другой нашей знакомой матушка помогла с работой. Когда она к ней приехала, матушка ее неожиданно спросила: «У тебя шляпа есть?» — «Есть». — «А шуба у тебя есть?» — «Есть». – «Надевай завтра шубу и шляпу и иди в гостиницу «Европейская», тебя там возьмут на работу». Так она и сделала, и ее взяли в «Европейскую», куда обычно брали только после серьезных идеологических проверок, и много лет она проработала там начальником отдела кадров и еще многих своих знакомых устроила туда на работу. В советское время это было очень завидное место.

И вот мы попали к матушке Наталье в 1960 году и не расставались с ней до 1976 года. Нас тянуло к ней, хотелось просто рядом побыть с ней, чтобы напитаться благодатью. По ее молитвам родился мой младший сын Владимир, ныне дьякон и церковный ученый. Матушка успела его подержать на ручках, от того я считаю, что из всех моих детей он оказался ближе всего к Богу.

А блаженная Любушка, которая наследовала старческую благодать вырицких пожвижников, тоже приняла участие в его судьбе.

Я постоянно бывала в Сусанино в лето, когда как раз решалась научная судьба сына. В свое время он чудом поступил на филфак – т.к не был комсомольцем и школа (как они сами сказали) «прошляпила» справедливую пятерку по английскому, так он стал учиться на английском отделении. И одновременно ходил на классическое, на третьем курсе удалось перевестись на классическое отделение (сдав экстерном 23 экзамена), закончил его с красным дипломом. Должен был остаться в аспирантуре. Но кафедра, несмотря на рекомендации декана факультета, все время ставила ему какие-то препоны. Им не нужен был верующий человек, да еще такой активный.

Любушку я не раз видела в храме, молилась рядом с ней, но с вопросами и просьбами к ней не подходила. А тут подошла и сказала: «Сына в аспирантуру не берут» . Она подняла на меня свои большие голубые глаза и сказала: «Возьмут». Я стала противоречить, рассказывать какие препятствия ему чинят. Но Любушка в ответ три раза твердо повторила: «Возьмут его в аспирантуру». И произошло чудо – Владимира взяла к себе в аспирантуру сама Вербицкая, которая была деканом филфака в то время.

К этой истории хочу добавить свидетельство того, как высоко ценил Любушку другой духоносный старец – отец Николай Гурьянов.

Уже погрузившийся в научные изыскания Владимир, как-то попал на остров к старцу. И тот вдруг ему сказал: «А зачем тебе эта наука?» — Владимир ответил: «Матушка Любушка меня благословила и даже в аспирантуру устроила». И старец сразу изменил тон: «Раз матушка Любушка сказала, то делай». Так он с тех пор и не оставляет свою разнообразную научную деятельность, служа Церкви.

Людмила Ильюнина. Имя тебе – Любовь

Одна из самых значительных встреч в моей жизни — и она была не единственной, более десяти раз (не считала — может, и более двадцати?) я побывала в Сусанино — была встреча с блаженной Любушкой.

«Странница Любовь» или «старица Любовь» — так пишут теперь ее имя в поминальных записках, а при жизни мы все называли ее просто Любушкой. Собрано, написано и опубликовано ныне ее жизнеописание, но все равно — тайна святости остается тайной. Как в советское время слабая и одинокая женщина смогла стать воистину «столпом Православия» — той, вокруг которой спасались тысячи? Как стала она незаменимой советчицей не только для простых людей, но и для иерархов? Почему кончина ее была такой мучительной и столько несправедливости перенесла она в конце жизни? Эти вопросы, думается, на земле так и останутся без ответа.

Для меня же лично, как и для тысяч людей, приезжавших к ней в Сусанино, навсегда в памяти останется свет, лившийся из ее глаз. Когда я взглянула в ее глаза в первый раз, слезы сами полились — из ее земных очей смотрело Небо. От нее проистекала любовь, смирение, сострадание. Не нужно было никаких рассказов о ее прозорливости и других духовных дарах, нужно было только увидеть ее согбенную фигурку, убогую одежду, мешки с хлебом и эти глаза, чтобы почувствовать — да, это святость. Вот что такое — святой человек. И за что нам такой дар — встреча с настоящей святостью?

В памяти моей образ Любушки написан, как на иконе, только не старинного письма, а с реалистическими подробностями. Вот она смиренно стоит посредине комнаты, слегка держится ручкой за спинку стула. Одета в цветную кофточку, темную юбку на резинке, на ногах коричневые простые чулочки (рассказывали, что в них лежали маленькие камушки), на голове всегда белый платочек, завязанный по-послушнически, но пряди седых волос иногда из-под него видны (как у блаженной Ксении). Комната, в которой она стоит – одновременно и кухня, и гостиная, и спальня. Справа от входа печка, с варочной плитой, на ней всегда стоят огромные ведерные кастрюли. С другой стороны от входа простая вешалка – на ней висят простецкие пожитки. Два окна выходят на улицу перед ними стоит длинный стол, покрытый старенькой клеенкой, по бокам от него маленький диванчик и стулья, у стены сервант, на нем и в нем почти нет посуды, а стоят иконы и лежат разные святыньки. Справа от входной двери, за печкой занавеска – там келья Любушки с молитвенным уголком и железной кроватью, совсем малюсенькая. Все говорит о смирении, все напоминает о бренности земных ценностей. И такая тишина тут как будто время остановилось, такая полнота, нет ни тревог, ни вопросов – «хорошо нам зде быти».

А теперь я хочу вспомнить того человека, благодаря которому попала к блаженной Любушке, имя ее в 1980-1990-е годы было на слуху многих питерских верующих — Клавдия Георгиевна Петруненкова была настоящей питерской подвижницей. В ее комнатке на Садовой улице находили приют многие паломники из разных городов России, всех она кормила вкусной геркулесовой кашей с брусникой и подчивала рассказами о питерской старице Марии (Маковкиной), о своем духовном отце митрополите Николае (Ярушевиче) и обязательно о блаженной Любушке. По благословению Любушки перед кончиной Клавдия Георгиевна приняла монашеской постриг, и теперь мы ее поминаем как монахиню Клавдию.

Любушка ее очень любила, относилась к ней по-родственному. Роднила их духовная связь с лаврским старцем Наумом (Байбородиным). [20]Часто старец благословлял своих многочисленных духовных чад обращаться за разрешением жизненных проблем к Любушке, а москвичей благословлял останавливаться у Клавдии Георгиевны по пути к блаженной. И она их подспудно подготавливала к этой встрече.

Так было и со мной. К Клавдии Георгиевне я тоже попала вместе с «москвичем» (хотя это определение слишком узко для такого человека) приснопоминаемым архимандритом Иннокентием (Просвирниным). От него я так же услышала рассказы о Любушке и узнала, что он, не раз бывал у нее в Сусанино и очень ее почитает. Он и благословил меня поехать к старице. А потом по его просьбе я возила к Любушке настоятеля Афонского монастыря Ватопед.

Это было в 1992 году, памятна вся «эпохальная» атмосфера этой поездки[21]. Батюшка захотел ехать к старице обычным путем, как большинство паломников – не на машине, а на метро, а потом в электричке. Попали мы в «час пик», отец Афанасий был в монашеском облачении, потому все на него обращали повышенное внимание и комментировали (по-разному) его внешний вид. А батюшка с улыбкой доставал из своей монашеской торбы афонские крестики и раздавал тем, кто не побоялся просить благословения в этой толпе. Так же было и в прокуренной переполненной электричке. Я смущалась от всего этого, а отец Афанасий был счастлив и говорил, что очень рад, что соприкоснулся с простым народом. Это не то, что видеть людей через окно экскурсионного автобуса и никак с ними не общаться, как обычно бывает в таких поездках. Отец Афанасий заставил меня по приезде в Сусанино зайти в сельский магазин. На полках стояли только банки с «Мармеладом из красной смородины» — и больше ничего. Батюшка накупил столько банок, сколько поместилось в его торбу. И одарил потом ими Любушку, и мне тоже что-то перепало.

Приехали мы в Сусанино в то время, когда по нашим расчетам Любушка должна была быть в храме. И вот мы уже идем по 6 линии вдоль скромных деревенских домиков, а вдали возвышается красный кирпичный храм с голубой крышей. Вошли в легкую оградку под темные, стерегущие храм, высокие ели. А внутри храм был таким по-деревенски уютным и простым, киоты были украшены искусственными цветами – как в домах у наших бабушек, на некоторых иконах висели полотенца. Развеска икон такая плотная, — значит у прихожан было желание как можно к большему числу святых обратиться за помощью. Потом мы увидим, как беседовала со святыми на иконах в сусанинском храме блаженная Любушка. И иногда сообщала людям, что она вместе с тем или иным святым будет просить за них милости у Бога. Так при мне родителям одного обезноженного мальчика, посылая их в монастырь на Карповку, она сказала: «Забери из больницы и иди к отцу Иоанну, мы с ним вместе молиться будем».

Богослужение в то время, когда мы вошли в храм, не совершалось, мне сказали, что Любушка в сторожке. Сторожка была помещением смежным с притвором храма, по-старушечьи трогательно выглядела дверь в эту сторожку, обитая темным коленкором (теперь все эти детали стали символами эпохи). За дверью располагалась просторная комната с высоким потолком, с печкой в углу, стареньким комодом, столом и стульями по стенам. На полу стояли многочисленные пакеты – видимо приношения на Канон и Любушке. Любушка сидела на диванчике в полутемной глубине сторожки. Я подошла к ней и поздоровалась. «А, переводчица приехала» — сказала она.

До этого мне приходилось приезжать к Любушке часто, привозить паломников, иногда иностранцев, за что она дала мне прозвище — «переводчица». Но вот прошло время, и теперь я понимаю, что это было прозорливым наименованием моего труда вообще — вот уже 30 лет мне приходится (и устно — на лекциях и экскурсиях, и письменно — в статьях и книгах) пересказывать мысли, слова людей прошлого, то есть по сути дела быть как бы переводчицей — часто с высокого языка переводить на разговорный, доступный большинству (и мне самой).

Любушка вышла в храм к отцу Афанасию, он задал ей свой вопрос, теперь уже можно написать о чем – соглашаться ли ему на предлагаемое епископство – и получил утвердительный ответ.

При встрече и прощании батюшка просил записать его имя для молитвенной памяти и дважды услышал потрясший его ответ: «Не надо писать. Я знаю отца Афанасия». Это «знаю» было произнесено с тем выражением, с каким она не раз говорила об отдаленных от нее не только расстоянием, но и временем молитвенниках.

Надо особенно отметить, что отец Афанасий поехал к блаженной Любушке за разрешением своего вопроса по благословению приснопоминаемого старца Иосифа Ватопедского, который был с ним в паломнической группе. А это значит, что известный афонский подвижник, ученик старца Иосифа-исихаста признал духовную прозорливость русской старицы. Многолетний афонский аскет смирился перед русской странницей, посылая к ней за советом своего духовного сына.

«Любушка великая», — не раз повторяла слова старицы Марии (Маковкиной) Клавдия Георгиевна. И в ту памятную поездку я особенно это прочувствовала.

Но меня всегда в Любушке потрясало не величие, а смирение. Помню, как мы приехали к ней с доктором проверять зрение, она совсем уже плохо видела в то время. И как смиренно она выполняла все предписания врача, тихонечко сидела на табуретке посреди избушки и водила глазами в разные стороны, примеряла стеклышки. Потом я привезла ей прописанные очки, и она смиренно надела их, правда ненадолго, то есть она не отказалась от проявленной о ней заботы. Но жила-то она в другом мире.

Матушка видела все духовным взором. Недаром она спрашивала у приходящих к ней: «А где ты живешь? А в каком районе? А на какой улице?» И было ощущение, что она видит все обстоятельства жизни человека, видит место, где он живет.

Так, я была свидетельницей удивительного устройства судьбы человека Любушкой. Моя подруга О. поехала к Любушке по просьбе сестры, которая собиралась продавать квартиру в Москве и эмигрировать в Америку. О. должна была спросить Любушку, нужно ли ей это делать. Услышала привычное: «А ты где живешь?» А потом потрясшие ее слова: «Ей в Америку не надо, тебе надо. Тебе там будет хорошо»[22]. На следующий день О. играла в своем оркестре концерт вместе с приехавшими на гастроли американцами, старик-импресарио (выходец из России) после концерта подошел к О.: «Я хочу вас пригласить на стажировку в Америку. Я вышлю вам приглашение и билет». Она отнеслась к этим словам как к проявлению мимолетных эмоций, но буквально через неделю или через две ей позвонили и сообщили, что привезли приглашение и билет до Нью-Йорка. О. опять поехала к Любушке и опять услышала: «Поезжай в Америку. Тебе там будет хорошо. Только отслужи молебен святителю Николаю в Никольском соборе». О. исполнила наставление и, когда пришла в американское консульство, все прошло «как по маслу»: ей дали визу сразу на полгода, в то время как другие одинокие женщины вообще получали «от ворот поворот». Я, конечно, не могу тут до конца рассказывать об обстоятельствах ее жизни, но спасти ее, духовно спасти, могло только бегство из города. В Америке же все сложилось как ни у кого — она поселилась в городе Наяке, где живут исключительно русские эмигранты — преимущественно первой волны. А приютило ее семейство Волконских. И стала она петь в церковном хоре — по сути дела вернулась в оставленную ею в России Церковь. А потом устроилась на работу по специальности, что тоже крайняя редкость для эмигрантов, и счастливо вышла замуж.

Вместе с О. мы однажды присутствовали при Любушкиной молитве дома, когда О. ждала ответа на вопрос о своей судьбе. Это было умилительно и страшно. Любушка стояла перед иконами в совеем молитвенном углу, брала принесенный ей хлеб, откусывала от него кусочки и, плача, по-детски простыми словами молилась о приносящих, протягивая руки к иконам, как младенец к матери. Потом остатки этого хлеба она брала с собой к сусанинскому храму и кормила им птиц. Молитвы она совершала не только днем, но, по свидетельству живших с ней, и ночью, не позволяя себе не только прилечь, но и присесть. Можно сказать — это был подвиг столпничества, который Любушка творила долгие годы, после того как перестала странствовать. Рассказывали, что молясь по ночам, Любушка иногда горько плакала…

Наряду с особым заступничеством старицы можно говорить и о сокровенном знании ею грозных судеб Божиих. Она немало говорила об испытаниях, которые ждут петербуржцев. Помню, однажды я приехала в Сусанино, а матушки Лукия говорит: «А Любушка несколько дней беспокоится. Выбегает на улицу, кричит: «Огонь, огонь!» — и показывает на запад. Потом оказалось, что по молитвам Любушки мы избежали возможной аварии на АЭС в Сосновом Бору, подобной Чернобольской. Матушка Лукия говорила, что иногда Любушка подходила к платформе и глядя в сторону Петербурга рукой отгоняла невидимые тучи зла.

К Любушке приезжали монашествующие из вновь открытых монастырей, которым нужно было старческое наставление и руководство. А накануне трагедии в Оптиной пустыни (убийства монахов в 1993 году) один из братии монастыря, постоянно получавший письма с угрозами о расправе, спросил ее, что его ждет, и услышал в ответ: «Убьют, но только не тебя».

Матушке были открыты изменения воли Божией. Так, она могла на протяжении нескольких лет говорить: «Как хорошо, что у тебя нет детей. Время такое сейчас — в вере воспитать ребенка очень трудно». Но услышав об ожидании ребенка, захлопала в ладоши и воскликнула: «Слава Богу! Слава Богу! Он будет хороший!» — определив тем самым и пол будущего ребенка. Вообще такое детское определение из уст Любушки приходилось слышать не раз: «Отец Иннокентий хороший. Владыка хороший. Матушка хорошая. Там хорошо». Но приходилось слышать и обличения.

В домике часто собиралось много народа, дальние оставались ночевать. При этом у человека не спрашивали никаких свидетельств о благонадежности — матушка все прозревала. Однажды в потоке обычного многолюдства приехали две женщины, вошли в избушку, и тут же услышали: «А вы из Большого дома?» (так у нас в Питере называли КГБ). Вместо ответа одна другой в потрясении сказала: «Она — святая».

Еще одно имя хочу упомянуть в этих воспоминаниях – нередко, приезжая к Любушке мы встречали у нее отца Николая Мочалкина, клирика храма св.пр.Иова Многострадального, прихожанкой которого Любушка была в довоенные годы. Батюшка приезжал исповедовать и причащать Любушку, так как в Казанском сусанинском храме богослужение совершалось не каждый день.

В православной энциклопедии «Древо» об отце Николае Мочалкине[23] сказано: «Он запомнился прихожанам как человек исключительно тонкой и насыщенной духовной жизни. Максимально требовательное и бескомпромиссное отношение к себе сопровождалось у него чутким и нежным отношением к пасомым. Все, что он говорил, было наполнено огромным внутренним содержанием. Очередь на исповедь к нему начиналась от самой двери храма. Жил он трудно, слыл бессребреником и праведником, его личная жизнь была полна скорбей». От себя могу сказать, что впервые увидела будущего отца Николая в 1989 году, когда он еще не был священником, а входил в инициативную группу, которая добивалась передачи Церкви Иоанновского монастыря, собирал в архивах материал об о. Иоанне Кронштадтском, выступал с докладами в день его памяти. Тогда уже при взгляде на хрупкого докладчика в больших очках рождалась мысль: «Вот человек не от мира чего! Он знает, о чем говорит, это для него не только слова». И потом, когда я встречалась с отцом Николаем в Сусанино и в последние годы его жизни в Федоровском городке в Царском Селе, впечатление не изменилось. Только батюшка стал совсем немногословным. Позднее я узнала, что он почитал Любушку, как великую угодницу уже при ее земной жизни. Однажды, когда он был под угрозой нападения на него хулиганов, он, проходя мимо того дома, где прежде жила Любушка, взмолился к ней о помощи, и был избавлен от искушения.

Можно свидетельствовать — отец Николай Мочалкин был одного духа с Любушкой, недаром она его выбрала в исповедники. Они и внешне даже были похожи. Посмотрите фотографию в интернете, чтобы убедиться в этом. А еще там можно найти много свидетельств духовных чад, вспоминающих о том, какой заботой и любовью окружал их батюшка. А я от себя добавлю: он был очень скромный, смиренный, — и это в первую очередь роднило его с Любушкой.

Ему наверняка не нужны были переводчики, чтобы понимать Любушку. Да и лишних слов не нужно было.

«Молчание – таинство будущего века». Любушка так мало говорила. Глядя на пришедшего к ней, она «писала по руке» — водила пальчиком по ладошке и, как бы считывая то, что там написано, отвечала — иногда одним-двумя словами, иногда загадочно, а часто — видимо, зная, что человек все равно не выполнит сказанное: «Как хотите. Делайте как хотите». Так она отвечала и хоть раз «проколовшимся» — тем, кто не исполнял ее благословения и опять приходил за советом.

Ее благословение обычно соединялось с указанием на того святого, которому надо особенно молиться, отслужить молебен, прочитать акафист, чтобы исполнилось просимое. Любушка говорила о том, что надо постоянно ходить в храм, почаще ставить свечи, говорила об этом как об очень важном деле. Да и вообще людям, которые приходили к ней с запутанными семейными или служебными проблемами, советовала всегда просто: «Читайте молитвы дома. Учите детей молиться». И на самом деле в жизни этих людей не хватало основы, все остальные проблемы были только «приложением».

Молилась Любушка за всех, кто к ней обращался, молилась за Петербург, за Россию. Думается, что молилась она и за весь мир, так как ее «хожалки-келейницы» вспоминают как она с плачем говорила им: «Если бы ты видела, что сейчас делается в мире! Но лучше тебе не видеть». Молитвенники – за весь мир, это избранные сосуды Божии. О ткаих людях говорят, что на поколение таких бывает единицы. На не дано постичь глубину их сердца, их страданий, их молитвы. На только нужно помнить, что Любушка как-то сказала, что если люди будут все так же грешить, и не будут каяться в грехах, наступит страшное время. Ушла старица, а нам оставлено покаяние…

* * *

Много лет назад, работая в газете «Православный Санкт-Петербург», я попросила через газету читателей присылать воспоминания о блаженной Любушке Сусанинской. Откликов было совсем немного, это показалось странным. Ведь я точно знала (и по своему опыту, который описала когда-то в той же газете), что Любушка многим помогала, что к ней ездили в последние годы толпы паломников.

Ездила я после кончины блаженной в Сусанино, чтобы записать воспоминания прихожан, певчих, настоятеля храма. И тоже – ничего особенного не услышала. Самыми ценными были только воспоминания матушки Лукии, у которой Любушка прожила более двадцати лет жизни, но и они были не особенно пространными.

И потом, встречаясь с теми, кто хорошо знал Любушку, я тоже слышала только очень короткие рассказы. В них большую часть составляло повествование о собственной судьбе и передавались краткие слова Любушки. Так же было и на вечере памяти блаженной старицы, который проходил в годовщину со дня ее кончины в 1998 году в музее Ф.М.Достоевского. Все вспоминали об одном и том же: как Любушка водила пальчиком по ладошке, когда отвечала на вопрос, как она прикладывалась к каждой иконе в Сусанинском храме, как она кормила голубей, как плакала все ночи напролет, как часто говорила: «как хочешь» и почти обо всех: «он хороший», как посылала служить молебны на Карповку, к блаженной Ксении или в Никольский собор, как просила не забывать домашнюю молитву и часто ставить свечи в церкви.

Почему нет каких-то особенных, ярких воспоминаний о старице? – хотелось понять тогда.

А потом в редакцию газеты пришло письмо, в котором содержался ответ на мой чисто журналистский, писательский вопрос.

Вот отрывок из этого письма: «Любушка вышла с послушницей. Мне сразу стало ее очень жалко, так как она была очень глубокой старушкой и немного напоминала мне наших бабушек в больнице. В простоте сердечной я предложила подлечиться Любушке у нас в больнице.

…Пришли в церковь и встретились с Любушкой на паперти, она кормила голубей. Я решилась подойти. Посмотрела в ее глаза, и впечатление первое ушло. Давно я не видела таких чистых, голубых, небесных, открытых и каких-то кротких глаз. Она улыбалась, и мне стало радостно. На все мои вопросы Любушка молчала, но это не было просто молчание, равнодушие. Я чувствовала, что она молится и отвечает на мои слова и даже на то, о чем я не умела сказать. День клонился к вечеру, и мы стали собираться в путь. Любушка все молилась, а мы в этом дивном молчании поехали домой. Конечно, жизнь моя не сразу стала меняться, но я уже знала силу христианской молитвы».

Святую молитвенную тишину трудно передать словами. И страшно потерять то, что было получено в общении со святым человеком, разменяв это достояние на слова. Нельзя все придавать гласности. Блаженные живут уже не в нашем многословном мире. И тот, кто ближе всего к ним стоит, меньше всего будет разглагольствовать.

* * *

Особенно это чувствовалось в общении с Лукией Ивановной Мироновой, которая прожила вместе с блаженной Любушкой более двух десятков лет. По моему разумению эта женщина была настоящей праведницей. И в день памяти блаженной странницы Любови нужно поминать не только ее родителей – Евдокию и Иоанна, но и ее послушницу Лукию, которая все последние годы жзни Любушки в Сусанино принимала нескончаемый поток людей: готовила, кормила, оставляла на ночлег в своем маленьком домике.

Недаром Любушка ее сама выбрала. Жизнь Любушки и в Вырице, и в Сусанино, казалось бы, вся проходила на виду у матушки Лукии, но она признавалась: «Она помогала нам в наших нуждах, но у нее была своя тайная жизнь. Было свое сокровенное, о чем мы не знали, куда мы не можем проникнуть, ибо в силу своей немощи и несовершенства просто неспособны это воспринять. Быть рядом с Любушкой – это счастье. Просто постоишь рядом, и уже получаешь облегчение. Уходить от нее не хотелось, такая любовь от нее излучалась притягательная, что в такие минуты я могла сказать только одно: «Любушка, как я тебя люблю». Она серьезно отвечала: «Хорошо».

После кончины, еще и сорока дней не было, Любушка дважды приходила ко мне во сне, жаловалась: «Люся, дай мне свое ватное одеяло, я замерзаю. Вещи свои там оставлю, а сама у тебя жить буду». А какие у нее могут быть вещи: гроб да покров.

Как-то я ей во сне сказала: «Люба, ты несколько слов промолвишь и убегаешь». – «Некогда мне сидеть», – был ответ. Значит, в Царствии Небесном у нее много дел, надо помогать людям – так я понимаю эти слова. Еще она говорила: «Я теперь с родителями живу». Из этого я делаю вывод, что она в чине мученическом, ведь ее отец – страстотерпец за веру. Любушка даже адрес мне давала, я попыталась его записать, но не сумела, буквы не получались, а утром уже ничего не могла вспомнить.

Потом она мне приснилась и сказала: «Там, где я лежу, строят часовню, туда сойдет Святой Дух». А я тогда и не знала, что в монастыре затеяли строительство часовни, позже люди подтвердили: так и есть».

Духовная связь между блаженной старицей и ее послушницей не прерывалась после кончины Любушки, – сны о которых рассказывала Лукия Ивановна, указывали на то, что она заботится о той, которая разделила с ней крест служения людям и ждет встречи с ней.

* * *

По примеру матушки Лукии не будем стремиться к тому, чтобы проникнуть в сокровенную жизнь странницы Любови: не будем гнаться за свидетельствами о чудотворениях, предсказаниях. А поблагодарим Бога за то, что сподобил нас видеть небесного человека, тихо помянем ее в день памяти у себя в храме или в Сусанино, а если есть возможность, посетим место ее земного упокоения – в Казанском монастыре в Вышнем Волочке, и святыми молитвами блаженной странницы Любови попросим простить нам наши прегрешения и помочь нам стремиться к исправлению.

Из книги А.Ильинской

Когда журнал «Русский паломник», издаваемый Валаамским обществом Америки, решил напечатать житие блаженной Матроны Московской, достать текст поручили брату Иакову Барфильду. За благословением он поехал к отцу Науму в Троице-Сергиеву Лавру. «А отец Наум говорит, — вспоминает брат Иаков, — это не я должен давать благословение, а блаженная Любушка, которая является живой продолжательницей блаженной Матроны». И он благословил ехать в Сусанино просить благословения на это. Со мной отец Наум послал двух своих учеников сопровождать меня. Мы поехали поездом. В ту ночь был ужасный ураган. После многих злоключений добрались до маленького села Сусанино.
Постучали в дверь, нам открыли, и с изумлением я увидел массу народа в маленькой русской деревенской избе. Я приветствовал келейницу, по ошибке думая, что она и есть Любушка. Это вызвало дружный смех. Было поздно, и нас оставили ночевать в доме. Я был изнурен от усталости и раздражен из-за всех препятствий и трудностей и думал о том, как бы поскорее отделаться от этого. Вдруг из глубины комнаты я услышал робкий голос рыдания, который исходил с другой стороны русской печи. Этот плач проник в глубину моей души и влил в мое сердце надежду и веру в Бога. Он продолжался всю ночь. Я всю ночь не спал.
Рано утром начал сходиться народ к Любушке. Она вышла к нам и сказала: “Русский паломник”? Это неплохо». Она благословила нас и сказала, что все у нас будет благополучно. Интересно то, как выяснилось позже, что в тот самый день и час, когда она благословила нас напечатать житие блаженной Матроны в журнале «Русский паломник», в Американскую миссию в Москве явился человек и принес от отца Наума манускрипт, ради которого мы проделали этот долгий путь! Это не случайно. С тех пор я продолжаю поучаться от того, что она сказала мне в ту ночь ее слезной молитвой!».

Любушка живет в Сусанино уже 20 лет. Сусанино известно теперь каждому в православной России. К ней едут издалека за советом и благословением. Ей открыт весь свет, она все видит. Говорит она притчами, не каждый сразу и разберет. Ее келейница и близкие духовные чада помогают, разъясняют посетителям. Келейница рассказала, как матушка известила ее о тяжелой болезни ее брата, жившего далеко отсюда, в Вологодской области. Ночью ей было видение и она не спала, все повторяла: «Кириллов, Кириллов…» (Это название города, где живет брат). А на другой день келейница получила письмо с известием о том, что брат ее в больнице в тяжелом состоянии: ушиб позвоночника, грудной клетки. Так она видела, что с ним произошло. Другому ее брату она предсказала скорую смерть за семь месяцев до того, как это произошло. А он был совершенно здоров в то время».
Привели мы все это для общей картины жизни современных духоносных христиан сегодня, и для того, чтобы наш читатель, где бы он ни был, знал и твердо помнил, что святость на Руси не иссякла, что потусторонний мир просвечивает благодатью Божьего мира сквозь современный гнусный туман ядовитых испарений индустриализации… Русь, поскольку она дорожит своим исконным наследием, еще полна отечественными подвижниками благочестия…»

Рассказывает протоиерей Иоанн Варламов, г. Всеволжск Санкт-Петербургской епархии. «Мы знаем Любушку с 1972 года. Поехали в Сусанино с Екатериной. Она подсказала: «А ведь Любушку надо причащать». С того времени я стал приезжать с запасными Дарами, приобщал ее Святых Христовых Таин. Иногда нам удавалось побеседовать. Много людей приезжало к Любушке с просьбами, чтобы она за них помолилась. Соглашаться на операцию или нет, покупать дачу или нет? Она по ладошке почитает, попишет и даст ответ. Вот и нас благословила купить дачу во Всеволжске.
Я четверть века прослужил в Александро-Невской Лавре, а во всеволжскую церковь попал случайно, хотя ничего случайного у Господа не бывает. Батюшка, который служил со мной в Лавре, как-то после всенощной предложил: «Вас подвезти на машине?» — «Нет, я живу во Всеволжске, на даче», — ответил я, а он запомнил. И когда перед Владыкой Санкт-Петербургским и Ладожским Владимиром встал вопрос, кого назначить во всеволожскую церковь, тот священник вспомнил наш разговор и подсказал: «А направьте отца Иоанна, у него там дом». Раньше я в поселковом храме даже не бывал, все в Лавре да в Лавре, но пути Господни неисповедимы, и уже три года я служу здесь. Вот как повернулось Любушкино благословение».

Матушка отца Иоанна, раба Божия Валентина: «К Любушке мы ездили всей семьей. Она благословила нас покупать дачу, прибавив: «Домик хороший, живите, будет вам на многие годы».
Однажды заболел мой внук Георгий: сочится гной, стафилококк… Я к Любушке: «Георгий умирает!» Она помолилась и сказала: «Будет жить». И все обошлось. Потом дочь заболела краснухой, и опять по молитвам Любушки болезнь прошла.
Как-то глубокой осенью я даже дышать не могла, в носу были полипы. Мы приехали к Любушке. Я рассказала ей о своей болезни. «Молись Богу и получишь помощь от Матери Божией, от Спасителя и Николая Угодника», — сказала Любушка. Я до платформы дойти не успела, как нос задышал нормально.
У одной знакомой умирала дочь. Она привезла Любушке хлеб, чтобы та молилась за болящую Екатерину. «Положи на панихидный столик», — сказала Любушка. Вскоре дочь отошла ко Господу.
Еще помню, Любушка советовала: «Запасайте хлебушек, сухарики, год холодный, год голодный». Что это означало, сказать затрудняюсь. Молилась она по руке. Пальчиком ведет и повторяет имена. Все ее духовные чада записаны у нее на руке — все мы, вся Россия. Для нашей семьи она была духовной «скорой помощью», и сейчас незамедлительно помогает, только попроси. Хоть Господь призвал ее к вечному блаженству, Любушка не оставляет нас, убогих, она всегда живая с нами».
Вторым батюшкой, который причащал блаженную, был иерей Николай из церкви Иова Многострадального. Многие прихожане хорошо помнят, как блаженная молилась на паперти «Волкушки» и слезы ручьями лились из ее глаз.
Отец Николай сказал, что он не литератор, красивым слогом не обладает. Он ни о чем не говорил с Любушкой, только преподавал ей Таинство; рассказывать же об этом не имеет права, так как это тайна, ведомая одному Богу.
Иерей Николай — человек великой доброты и мудрости, это читается на его лице. Когда ему рассказали о Любушкином завете одной женщине, который до сих пор не выполнен, так как в этом обязательно должен участвовать священник, отец Николай с готовностью согласился выполнить волю блаженной, прибавив, что прежде, по всей видимости, время еще не пришло. В конце нашей беседы он вынес из алтаря большую просфору и торжественно произнес: «Христос Воскресе!» На какой-то момент мне показалось, что просфору передает сама блаженная старица — Любушка живет и действует в мире через близких ей людей, они даже внешне на нее чем-то похожи.
«Пока жив был отец, у нас в доме часто бывали нищие, — рассказывает дочь духовного сына старца Серафима Вырицкого А. А. Смирнова Елена Александровна Комарова. — Я хорошо помню сусанинскую Любушку с блаженным Феодором, они часто навещали нас. Любушке было тогда лет сорок, но уже тогда она производила впечатление старицы, была маленького роста, сутулая, сгорбленная. Завидев ее, мама обычно обращалась к отцу с таким возгласом: “Вон твоя Любушка почтенная идет!” Мама и сама ходила к Любушке, водила к ней людей — Любушка предсказывала им судьбу…»
В те годы девочке Лене приснился еще один сон, который ее отец, Александр Александрович, также записал. Я лично видела эту пожелтевшую от времени запись. В ночь на 10 ноября 1955 года, когда девочке было 10 лет, ей приснилось, что родители отмечали ее именины. Она видела на паперти Казанской церкви много нищих, и среди них Любушку с Феодором, которых часто встречала у себя дома. Лена позвала их всех к себе на праздник. А ее отец привел нищих из другой вырицкой церкви в честь апостолов Петра и Павла. Гости сели за стол. В разгар торжества пришли Леночкины крестные, Маргарита Николаевна и Евгений Михайлович. Нищие подарили девочке Евангелие, а крестная подарила шапочку, палочку и записку от милого деди.
«К Любушке меня в 1993 году направил первый вырицкий летописец Андрей Новиков, — продолжает рассказ Елена Александровна. — Он по благословению Любушки крестился в бочке в Сусанино, часто посещал блаженную. Она предсказала ему, что он станет священником. Сейчас Андрей женился на Инне, с которой они приезжали ко мне, и служит священником где-то в Белоруссии. И вот в 1993 году я поехала в Сусанино. За годы, что я не видела Любушку с детства, она мало изменилась. Было впечатление, что это человек без возраста, который живет вне времени — человек из Вечности.
Любушка вышла из-за печки, что-то забормотала. В ее руках было много мелочи. Она сосредоточенно пересыпала монетки из одной руки в другую. Губы ее шевелились. Еще помню, что на стене висел большой портрет отца Серафима Вырицкого.
Говорила Любушка непонятно, косноязычно, лишь отдельные слова различались. Кое-что из ее слов мне «перевела» Фаина.
В тот день я встретила в доме Лукии Ивановны женщину, которая приехала к Любушке с большой скорбью. Лицо ее было черное от горя. Ее сын-бизнесмен исчез при загадочных обстоятельствах. О нем давно нет ни слуху, ни духу, розыски милиции оказались тщетными, и родные не знают, как за него молиться. Она приехала к Любушке, в блаженная говорит, что он жив и поминать его надо за здравие. Мать не теряет надежды, говорит, что будет молиться за него по всем монастырям.
Прошло два года, и я вновь в Сусанино со своими проблемами. На этот раз встреча с Любушкой произошла в церкви. Помню, что она покупала охапками свечи, ходила и ставила их перед всеми иконами, приговаривая: «За Любу, за Любу». К своему удивлению, я увидела в храме ту же женщину, которая скорбела о пропавшем сыне. Она улыбалась, глаза ее излучали радость. Мы обнялись, расцеловались.
Она рассказала, что по благословению Любушки горячо молилась за пропавшего без вести сына, и в один прекрасный день мимо нее медленно проехала машина, за рулем которой сидел он сам. И головы не повернул, смотрел прямо перед собой, ни один мускул в его лице не дрогнул, но как бы нарочно ехал очень медленно, словно давая ей возможность рассмотреть его и убедиться, что с ним все в порядке. Женщина поняла, что по каким-то причинам сын ее вынужден скрываться, но он жив и здоров, а что еще матери надо? Она поспешила поблагодарить свою спасительницу. Теперь часто приезжает в Сусанино, жертвует на церковь, где молится Любушка. У меня где-то записан телефон этой женщины, если нужно, она сама сможет все это засвидетельствовать…»
В феврале 1995 года протоиерей Василий Лесняк из Спасо-Парголовской церкви дал поручение своим духовным чадам съездить к Любушке и спросить, можно ли ему ехать в Иерусалим? У него было больное сердце, он перенес пять инфарктов, и его опасались брать в столь далекое и ответственное паломничество. Любушка благословила, отец Василий поехал в Святую Землю, 6 мая 1995 года отслужил Литургию у Гроба Господня и ровно год спустя, в день памяти великомученика Георгия Победоносца, отошел ко Господу.
Духовник Софрониевой Нижегородской пустыни отец Владимир Цветков также ездил к Любушке с вопросом, благословит ли она его в Иерусалим? Он нашел блаженную в Казанской церкви. Она сидела в уголке на скамеечке — маленькая, на первый взгляд, невзрачная, но такая могучая духом старица. Ответ был положительным, и о. Владимир после этого побывал на Земле Обетованной восемь раз. Он сказал, что когда Любушка отвечала уклончиво: «Как хотите», это было равносильно отказу, лучше было этого не делать.
С Иерусалимом связаны и воспоминания о блаженной Любушке монаха Моисея (Малинского). «В 1991 году я проповедовал Христа, тогда на Западной Украине, откуда я родом, было гонение на Православие, — поведал он. — Власти решили выслать меня в Израиль. Пока оформляли визу, я поехал к отцу Науму в Троице-Сергиеву Лавру, а тот направил меня к Любушке. «Матушка, меня высылают в Иерусалим», — сказал я. А она как захлопает в ладоши, как воскликнет с радостью: «В Иерусалим! В Иерусалим!». Я понял, что такова воля Божия, и с легким сердцем покинул Родину. Грек архимандрит Дионисий постриг меня в Святогробском братстве с наречением имени в честь Законоучителя Моисея.
Вернувшись в Россию, я поспешил с друзьями к Любушке. Она повела нас в церковную сторожку: «Буду вас кормить». И все накладывала, накладывала, мы уже не можем кушать, а она все насыпает: «Ешьте». Это большой дар, когда старец или старица тебя кормит — значит, благодатью делится.
В другой раз отец Василий Швец послал нас в Санкт-Петербург, сказав: «Побываете у блаженной Ксенюшки, потом на Карповке, потом поедете к Любушке». Мы стали искать ночлег, нашли с трудом, а утром отправились в Сусанино. Когда вошли, старица строго заметила: «Вам же было сказано: к блаженной Ксении, потом на Карповку, и только потом ко мне». Мы поняли, что нарушили последовательность благословения: указание духовного отца надо соблюдать дословно, без изменений».
Интересны рассказы даже об этой встрече с блаженной. Иногда краткое слово бывает дороже пространных речей.
«Любушка вышла с послушницей. Мне сразу стало ее очень жалко, так как она была очень глубокой старушкой и немного напоминала мне наших бабушек в больнице. В простоте сердечной я предложила подлечиться Любушке у нас в больнице.
…Пришли в церковь и встретились с Любушкой на паперти, она кормила голубей. Я решилась подойти. Посмотрела в ее глаза, и впечатление первое ушло. Давно я не видела чистых, голубых, небесных, открытых и каких-то кротких глаз. Она улыбалась, и мне стало радостно. На все мои вопросы Любушка молчала, но это не было просто молчание, равнодушие. Я чувствовала, что она молится и отвечает на мои слова и даже на то, о чем я не умела сказать. День клонился к вечеру, и мы стали собираться в путь. Любушка все молилась, а мы в этом дивном молчании поехали домой. Конечно, жизнь моя не сразу стала меняться, но я уже знала силы христианской молитвы. Р. Б.».
Валентина Калиниченко, г. Белебей. «Когда, будучи в Санкт-Петербурге, мы поехали к блаженной Любушке, всю дорогу переживали, примет ли? Нас встретила хозяйка Лукия. Мы сказали, что приехали из Башкирии. Блаженная вышла к нам минут через десять. Мы подали гостинец, она приняла. Радости нашей не было предела. Вдруг старенькая Любушка подняла голову, посмотрела на нас (говорят, на ни на кого не смотрит) и улыбнулась: «Хорошая, очень хорошая девочка. Не бойтесь за нее, она счастливая будет». Потом погладила Инну по руке: «Исцели ей руку, Господи», потом поцеловала руку, добавив: «Господь рядом с ней». Дочка потом призналась, что испытывала в эти мгновенья необычайную легкость во всем теле. Потом нас накормили и гостинцев с собой дали больше, чем мы привезли. Даже не верится, что мы воочию виделись с блаженной Любушкой!»
«Перед кончиной Любушка посетила несколько обителей, и там почувствовали ее помощь, — пишет Клавдия Петруненкова, принявшая перед смертью постриг с сохранением имени — Так, после того, как блаженная старица побывала в Шамордино, женской обители, основанной прп. Амвросием Оптинским, им передали дом, который очень долго не отдавали монастырю. Матушка игумения попросила Любушку помолиться о передаче дома, и в скором времени хозяева принесли им ключи. Так и в Казанском монастыре в Вышнем Волочке, где она нашла вечное упокоение, обители передали все корпуса после того, как там поселилась блаженная.
Когда Любушка была в Дивеево, ее там принимали с большим почетом, пригласили поклониться мощам преподобного Серафима. Она почему-то не шла. Ее уж так и так уговаривали. И наконец она сказала: «Какие мощи? Он же здесь живой». Сила прозрения ее в духовный мир была такова, какая нам неведома. Она уже жила в ином мире. Промыслительно и то, что матушка умерла в день усекновения главы Иоанна Предтечи. Она была истинный пророк нашего времени. Мы сейчас вполне понять это не можем и не можем осмыслить величины ее святости. Со временем Господь Сам расставит по местам».

Перед кончиной Любушка посетила несколько обителей, и там почувствовали ее помощь… Так, после того, как блаженная старица побывала в Шамордино, женской обители, основанной прп. Амвросием Оптинским, им передали дом, который очень долго не отдавали монастырю. Матушка игумения попросила Любушку помолиться о передаче дома, и в скором времени хозяева принесли им ключи. Так и в Казанском монастыре в Вышнем Волочке, где она нашла вечное упокоение, обители передали все корпуса после того, как там поселилась блаженная.

Вспоминает писатель Николай Коняев: «Лет пять назад многие петербуржцы ездили в Сусанино, на небольшую железнодорожную станцию, не доезжая Вырицы. Здесь жила Любушка.
Была Любушка старицей, многое было открыто ей, многое происходило, как говорили, по ее молитвам…
Рассказывали, что однажды на праздник Казанской иконы Божией Матери пропала Любушка из дома. Встревожились женщины, жившие со старицей. Куда пойти могла, если и по избе едва двигалась? Отправились искать и нашли в церкви.
— Добрела-то такую дорогу как? — удивлялись.
— Так не одна шла… — ответила Любушка. — Богородица пособила.
Много таких историй про Любушку рассказывали, а ездили к ней за советом, за молитвою. Любушка послушает гостя, потом пошевелит пальцами, будто книгу листает, и ответ даст. От многих я слышал, что советы эти помогали жизни наладиться.
Однажды я тоже поехал к Любушке в компании православных поэтов. Было это зимой. День выдался морозный, чистый. Сверкали на солнце заиндевевшие ветки. Было тихо. Громко, на весь поселок, скрипел снег под ногами.
Дом Любушки нашли легко. Ее в поселке знали все.
По утоптанной тропиночке вошли во двор и поднялись на крыльцо. Потом долго стояли в небольшой комнатке возле жарко натопленной печи — ждали, пока позовут к Любушке.
Женщина, назвавшая себя грешницей Анфисой, взяла продукты, которые мы принесли, и чистых, голубых, небесных, открытых и каких-то кротких глаз. Она улыбалась, и мне стало радостно. На все мои вопросы Любушка молчала, но это не было просто молчание, равнодушие. Я чувствовала, что она молится и отвечает на мои слова и даже на то, о чем я не умела сказать. День клонился к вечеру, и мы стали собираться в путь. Любушка все молилась, а мы в этом дивном молчании поехали домой. Конечно, жизнь моя не сразу стала меняться, но я уже знала силы христианской молитвы. Р. Б.».

Анна Петровна (регент) вспоминает: «Однажды блаженная стояла на паперти и вдруг говорит: «Там убивают, не ходи, туда ходить не надо». — «Куда, Любушка?» — удивилась я, но она не объяснила. Вскоре на моего мужа Ивана напали, чуть не убили. Она всегда притчами говорила, наше дело было разуметь. Питалась скромно, брала не от всех.
Как-то я себя плохо почувствовала и попросила: «Любушка, помолись за меня». — «Молюсь, молюсь». — «Плохо мне, худо, Любушка». — «Пой Господу, пока ножки ходят». Вот я и пою. Сама она все время на паперти стояла, и все на ножках, на ножках — сидеть не любила. Великой души была человек!» Матушка Людмила вспоминает: «Я думала: мы спрашиваем ее о своих житейских вопросах, а нам надо бы смотреть, как молится эта угодница Божия, пока она еще рядом с нами, на земле. Однажды Любушка долго молилась, потом подошла и сказала мне два греха, о которых никто кроме меня не знал: «Отмаливай, иначе Господь на Страшном суде взыщет».
Из воспоминаний матушки Валентины: «К Любушке мы ездили всей семьей… Однажды заболел мой внук Георгий: сочится гной, стафилококк… Я к Любушке: «Георгий умирает!» Она помолилась и сказала: «Будет жить». И все обошлось. Потом дочь заболела краснухой, и опять по молитвам Любушки болезнь прошла… Как-то глубокой осенью я даже дышать не могла, в носу были полипы.
Мы приехали к Любушке. Я рассказала ей о своей болезни. «Молись Богу и получишь помощь от Матери Божией, от Спасителя и Николая Угодника», — сказала Любушка. Я до платформы дойти не успела, как нос задышал нормально… Молилась она по руке. Пальчиком ведет и повторяет имена. Все ее духовные чада записаны у нее на руке — все мы, вся Россия. Для нашей семьи она была духовной «скорой помощью», и сейчас незамедлительно помогает, только попроси. Хоть Господь призвал ее к вечному блаженству, Любушка не оставляет нас, убогих, она всегда живая с нами».

ЛЕТОПИСЕЦ 2001, 7 (начало 1-2)

Рассказывает Александра Игнатьевна Воронова. (г. Сергиев Посад)

Первый раз я попала к Любушке так. Пришла к своему духовнику, а он мне говорит: «Ты у Любушки была?» Я отвечаю, что вообще у блаженных не была. Он говорит: «Ну вот и поезжай с Надеждой!» А у меня была высокая температура, я стала отказываться, говорить, что болею. Но он говорит: «Ничего, ляжешь в поезде на полку, всю дорогу проспишь. Поезжай!» Пришлось ехать.
Приехали в Сусанино, пришли в дом, где жили Любушка и Лукия. Любушка подошла ко мне, посмотрела и сразу отошла. А у меня в это время сильно болела голова. Уложили нас спать, я лежу, мучаюсь. И посреди ночи Любушка вдруг мне говорит: «Шура, а ты укутай голову платком!» Я укутала, и мне сразу стало легче. А утром встала, пошла на улицу, и у меня открылась рвота. Любушка увидала это и говорит: «Шура, почему ты не сказала, что с тобой так нехорошо? Я бы тебе хлебушка дала, ты бы закусила, и у тебя это все прошло бы!»
Был Великий пост, в храме в тот день служилась литургия Преждеосвященных Даров. Мы все вместе пошли в храм. Все время, пока были в церкви, Любушка часто ко мне подходила. Стоит, молится, потом подойдет ко мне — читает, читает что-то и опять отойдет.
И так мы стали часто к ней ездить вместе с Надеждой. Любушка была всегда нам очень рада. Когда мы приехали во второй раз, она мне говорит: «Шура, ой как от тебя пахло, ведь я сразу отбежала от тебя!» А потом ходила, ходила по дому, все пальчиком водила по ладошке, помолилась, приходит и говорит: «Шура, ты уходи с работы! Скажи батюшке и уходи, а то прямо на работе помрешь! А когда приедешь — открой все окна, двери — пусть все из дома выйдет! И скажи батюшке, чтобы он сам молебен отслужил у тебя!»
Я тогда работала на производстве. И действительно, стала себя плохо чувствовать. Потом выяснилось, что, оказывается, мне на работе очень «делали». Там была девушка из Ростова-на-Дону, вроде бы верующая, знала владыку Иоасафа. И вот она-то, как оказалось, и делала мне разные колдовские пакости.
А выяснилось это так. Я как-то пришла к духовнику, а он меня спрашивает: «Ты на работу?» Я отвечаю: «Да». Он вдруг, ни с того ни с сего, дает мне пачку папирос и говорит: «Ну, вот, на тебе папиросы!» Я за послушание положила их в карман и пошла на работу. Одежду мы держали каждая в своем шкафу, а они у нас не запирались. И вот как-то подходит ко мне та девушка и говорит: «Шура, ты что, куришь?» Я говорю: «Не курю, а чего ты по карманам лазаешь?» Она смутилась: «Да я хотела у тебя кое-что взять». Я думаю про себя: «Тут что-то не так!» Потом однажды она опоздала на работу, а тогда было строго, тридцать третья статья, и ее увольняют. И вот, видимо, ее стала обличать совесть. Перед тем как увольняться, она пришла, упала мне в ноги и созналась: «Прости, Шура, это я тебе «делала»!»
Это, я считаю, у меня в жизни было главное исцеление по Любушкиным молитвам. Любушка ведь не случайно говорила: «Уходи, а то умрешь на работе!» Она видела, что мне там вредно работать — и от людей искушения, и для здоровья тяжело. К ней вообще много ездило людей, многим она помогала, исцеляла их.

Я по ее благословению ушла с производства, устроилась уборщицей в медицинское училище, а заработок совсем маленький. Она и говорит: «Ой, Шура, да что ж у тебя такой заработок маленький?» Я говорю: «Любушка, ну помолись тогда, чтоб мне прибавили!» Она потом помолилась, и мне, правда, немного прибавили зарплату. А потом я ее спрашиваю: «Любушка, а можно мне принять монашество?». Она отвечает: «Нет, когда на пенсию уйдешь». Я говорю: «Любушка, но все равно за меня Юля с Ангелиной работают!» Это у меня в доме тогда жили две молодые девушки. Они тоже к Любушке ездили, Любушка их любила. Она: «Ну и что, все равно ты считаешься на казенной работе. А девчонки пусть работают, они молодые, сильные!» Я когда приезжала, всегда на колени встану и спрашиваю о них: «Любушка, будут ли они монашками?» Она всегда отвечала: «Будут! А ты себя тоже жалей, береги! У них ведь мама есть, а у тебя никого нет!» Великим постом они всегда болели. Я и говорю однажды: «Любушка, сейчас пост, они болеют!» А она отвечает: «Они молодые, им надо болеть!» Потом они обе действительно приняли монашество. Она их очень любила, всегда про них спрашивала. А мне она все время говорила: «Когда уйдешь на пенсию, будешь монашкой! Вот как будет тебе молиться хорошо тогда!» Так все и молюсь, без монашества.
О себе Любушка мне рассказывала тоже. Если ее спросить, она не отказывалась, бывало, что-нибудь о себе рассказать. Но это все сейчас уже в основном всем известно: как она в Питере появилась, как работала на фабрике, как ее оттуда забрали, положили в больницу за то, что она не захотела обманывать с бельем, как ее учили. Ее из-за этого в психиатрическую больницу забрали. Рассказывала, как она из больницы ушла: из полотенец и простыней связала веревку и в окошко спустилась. Многие говорят, что Любушка не могла такого сделать: как, мол, она могла на такое решиться, но я от нее самой об этом слышала. Рассказывала, как после этого пошла она странствовать. Она говорила: «Шура, знаешь, как я странствовала? Я босиком зимой ходила!» Стоим с ней, и как раз снег идет. «И ты знаешь, я не мерзла! А потом я подумала: как же так я не мерзну? Все, сразу стала мерзнуть! Да, странствовала я. Матерь Божия меня хранила. Я в основном знаешь где странствовала, Шура? По лесам! Старалась идти по железной дороге. И вот один раз иду, а навстречу идет мужик. Что делать? Матерь Божия, что делать? Вдруг с той стороны поезд товарный. Я думаю — куда он сейчас? Поезд в одну сторону, я — в другую и убежала!» Так вот она нам такими отрывками о себе иногда говорила.
Такой вот у нее был подвиг: девство хранила, босой ходила. И открыто ни у кого ничего не просила, что ей подадут, то и ела. Она мне говорила о себе: «Шура, я же странница! Я если куда приду, что мне подадут, то я и кушаю. Я вот сейчас в таком-то доме была и ела там куриный бульон. Мне что дадут, то я и кушаю!» Она спасала тех, к кому приходила, — чтобы люди через милость к ней, страннице Божией, спасались.
Она всю жизнь была странницей. Когда Любушка, уже в Иваново была, я как-то раз к ней приехала. А она собралась в Дивеево и приглашает меня с собой странствовать: «Шура, поехали с нами!» Я говорю: «Да у меня там дом, девки!» Она говорит: «Да девки без тебя сами справятся!» Но я все же с ней не поехала, да и она из Дивеево уехала быстро.
Я хочу сказать, что общение с Любушкой — это нам было подкрепление и утешение за святые молитвы нашего духовника Он ведь старец, он не мог нам дать такого внимания, любви и ласки. Он все время перегружен, у него всегда народ. И потом, он же мужского пола, и как мы, такие блудные, страстные, воспримем от него утешение? Может возникнуть пристрастие к духовнику как к человеку. Поэтому он меня всегда очень смирял. А за утешением посылал к ней. А Любушка нас не смиряла, она только все с лаской, любовью: «Шурочка! Шурочка!» Как-то я приехала одна и плачу. Она спрашивает: «Шура, что ты все плачешь?» Я говорю: «Любушка, вот он меня все ругает и ругает!» Она и говорит: «А ты когда придешь к нему, он тебя начнет ругать — ты так ручки сложи и скажи: «Прости меня!» — и сразу беги!» Я один раз к ней приехала и говорю: «Любушка, мы тебя сейчас в рюкзак посадим и увезем!» Она как засмеется: «Шура! Ну, Шура!» Я батюшке рассказала, а он говорит: «А что, думаете только вы любите внимание? Нам тоже это приятно!»
А потом, когда был наместником архимандрит Алексий (Кутепов), было как-то сильное притеснение на нашего духовника. Очень тогда много у него было недоброжелателей в Лавре, и очень на него восставали. Он послал нас с Надеждой в Сусанино, чтобы отец Константин специально отслужил за него литургию. Отец Константин был настоятелем храма в Сусанино. Мы потом однажды были там в то время, когда он умер. Он поехал причащать кого-то в Дом престарелых, а Любушка ему и говорит: «Батюшка, не надо, не езди!» Но, как говорится, «пророка в своем отечестве нет», он не послушался и поехал. И вот, где-то поскользнулся в автобусе, упал, и у него, по-моему, случился разрыв сердца. Мы были на его отпевании, которое совершал Владыка Арсений, а похоронили его за алтарем сусанинского храма. Он был очень хороший батюшка.
А тогда духовник послал нас к отцу Константину, и мы поехали. Приехали, сразу пришли к нему, а он послал нас к старосте и казначею. Они такие важные были, но к нам очень хорошо относились. Сразу заказали просфоры для литургии. И на другой день была специально обедня за нашего отца духовного, присутствовали только «свои». И Любушка пришла молиться. Это что было! Весь храм был в крике, начиная от «Иже Херувимы» и до «Тебе поем»! Она дралась с ними, с бесами! Ей все говорят: «Потише!» А она по всему храму мечется, молится так по-своему. Так она с ними воевала за него! Да, она боролась, отгоняла их от него! Так вот помолились. В этот же вечер поехали и везде за него заказали — у блаженной Ксении, у отца Иоанна Кронштадтского, у святителя Николая. И, по милости Божией, стало потом тише как-то, гонение потихоньку прекратилось. Отца Алексия сделали епископом, перевели на кафедру, все более-менее улеглось.
Так он нас посылал к Любушке, и это было в основном утешением для нас. Он сам вопросы задавал. Мы писали эти вопросы в записочку, а она на них отвечала. Как-то он послал меня с записочками, где были отмечены братья, собиравшиеся ехать на Афон, было их тринадцать. Их отправляли для пополнения числа братии Пантелеимонова монастыря. Они все переживали — и на Афон ехать хотели, но боялись, что больше никогда не приедут в Россию. А она говорит: «Нет, Шура, в отпуск все приедут, пусть едут!» И все сейчас там, кроме главного келейника наместника, отца Ефрема. Отец наместник его не отпустил, так он и остался здесь.
Как-то раз приехали в Сусанино, и приехал Иосиф, который сейчас на Афоне, вместе с отцом Макарием. Отец Макарий сейчас духовник Русского Пантелеимонова монастыря на Афоне. Она нам велела их накормить: «Шура, Надя, давайте угощайте батюшек!» Сама она никогда вместе с отцами не садилась, всегда кушала только отдельно. И все продукты, что ей приносили, отдавала Лукии. От нас она брала только святыню из Лавры, а все остальное — «Люсе!» Возили мы туда два раза отца Спиридона (он теперь в Аносинском монастыре), когда подсобное хозяйство поднимали. Возили его брата отца Николая, когда решался вопрос — жениться ему или нет. Как-то привезли Машу, сестру отца Тимофея, который сейчас в Турции. Она подарки какие-то привезла, вопросы задает. А Любушка берет крестик и говорит: «Вот еще один крест. Сколько их у меня (духовных чад)! Как я уже устала!»

Всех, кого принимала из Москвы, она спрашивала: «Вы у отца Наума были?» Такой случай однажды был при мне. Приехал один человек, она спрашивает его: «У отца Наума был?» Он отвечает: «Нет». — «Ты сначала езжай к отцу Науму, а потом сюда!»
Один раз мы с Лидией Ивановной Шахиной поехали к Любушке. Это было на майские праздники, числа первого-второго. Приезжаем, а Лукия поехала к сестре в Питер, ее дома нет. Мы сходили с Любушкой в храм, вернулись из храма, задали свои вопросы. А она вдруг и говорит: «Лидия, а я к вам поеду, давайте собирайте сумку!» Собираем ее вещи, и вдруг приезжает Лукия: «Ну, собирайтесь, собирайтесь, сколько раз такое было! Сейчас дойдет до вокзала и вернется обратно». Мы собрались, идем. Подходим к станции, и она садится с нами в электричку. Доехали до города, спустились в метро, чтобы ехать на вокзал. Она с нами, но говорит: «Вы в метро больше не ездите, ездите до города, а там сразу на поезд!» Она метро не любила. Приехали на Московский вокзал, я с ней осталась стоять в вестибюле, а Лидия Ивановна пошла в кассы, взяла для нас целое купе. Любушка надела очки и ходит по вокзалу, а глаза у нее закрыты. Подошел к ней один мужчина и говорит: «Бабушка, ты чего?» Она отвечает: «Воля Божья! Воля Божья!» Объявили посадку, мы зашли в свой вагон. Она за всю дорогу ни разу не легла, все сидела и ничего не кушала, а только молилась.
Приехали в Сергиев Посад, взяли такси и сразу поехали в Лавру, к отцу Науму. Привели ее в приемную келью, он так обрадовался! Дал ей скуфейку, а она не взяла: «Нет, нет, Шуре отдай, Шуре!» Он на меня посмотрел, скуфейку положил на место. «Ну, идите, — говорит, — отдыхайте с дороги!»
Поселилась она у меня дома. Вот у меня в комнате кровать, там ей и постелили. И как пошел к ней народ, целыми толпами! Каждое утро она причащалась, каждый день водили ее к отцу Науму. Отец архимандрит Николай встретил ее с такой любовью, всюду ее по Лавре водил, в Серапионову палату, везде. Нам было очень с ней хорошо. Я даже мало о чем ее спрашивала. Я как приду к ней — мне так легко, отрадно! У меня только один вопрос был: будут ли мои девчонки, Юля с Ангелиной, монашками?
Она у нас была три ночи, и каждый день столько народу приходило к ней! Потом приехали Раиса, Лидия Ивановна, Эмилия и увезли ее в Сусанино, к Раисе-чувашке. Она хотела еще вернуться, но вдруг ни с того ни с сего говорит: «Везите меня обратно!» И даже не осталась в Струнино ночевать. Даже вещи у нее здесь остались, я потом возила.
Она потом сказала: «Я специально приехала посмотреть на вашего наместника, на отца Алексия». Она о наместнике ничего не говорила, не обличала. А вообще она иногда людей обличала, но очень деликатно. Как-то я видела, приехали к ней двое людей, и уж какая она была добрая, а говорит: «Выгоняйте их!» Ходила от одного окна к другому и говорила- «Не ходите сюда, я вам сказала, не ходите!» — и все по окнам пальцем грозила!
Мы один раз приехали к ней и говорим: «Любушка, как же мы тебе надоели!» Она говорит: «Нет, если бы вы знали, как мне с вами хорошо и легко, если бы вы остались!» Любушка любила, чтобы ей из Лавры возили артос. И специально отцы наши, они еще на Афон не уехали, снимали ей головку, верхнюю часть артоса. Один раз мы поехали с Надей Г., повезли Любушке артос. Мы набрали яичек красивых, и я Наде в поезде говорю: «Посмотри, какое яичко красивое отец дал!» У Надежды глаза загорелись: «Вот бы мне Любушка его подарила!» Приезжаем к ней домой, все выкладываем, а яичка этого нет! А Любушки дома в это время как раз не оказалось. Она была у Пелагеи, одной благочестивой вдовы, жившей в Сусанино за железнодорожной линией. Она ее очень любила, к ней приходила мыться, стираться. Она никому не доверяла стирать свое белье. А мылит как! Люся все ей выговаривала: «Любушка, ну что ты столько мылишь?!» И мы решили ей мыло хозяйственное возить. Мылась она дома, в баню не ходила. Целлофан большой постелет на пол, корыто поставит, тазик и моется. И никто будто ничего не видит, вот вроде бы ты здесь же, а кажется, что ничего и не видал! И только она разрешала Лукии потереть себе спину. Постирает, развесит белье и караулит, пока оно высохнет. Потом снимет, сложит аккуратно и на свой стульчик кладет. Так она мылась, стиралась. И вот, вернулась Любушка, я ей и говорю: «Любушка, прости, такое вот яичко было, но оно куда-то пропало!». А она как рассмеялась: «Вот и хорошо!» Как она все видела, слышала, чувствовала — не высказать! Она даже чувствовала расположение духа человека.
Один раз мы приехали к ней на День Ангела с Надеждой (теперь она монахиня Ф.). На другой день она посылает нас в город, а у Надежды были планы с ней побыть наедине, и она не послушалась, осталась в Сусанино. Мы приехали в Петербурге в Никольский храм — устали, сил нет! Сели прямо на ковры и просидели так до елеопомазания. Приезжаем обратно, а Любушки дома нет и даже ночевать не пришла. Осталась на ночь у Нины, которая работала в храме, она ее тоже очень любила. А Наде говорит: «Не ходи со мной, ты чего с ними не поехала?» Она очень не любила, когда не слушались!
Как-то в одно из наших посещений Сусанино к: Любушке приехала молодая чета в большом горе. Дело у них оказалось такое— когда они были на даче, их дочка, маленькая девочка, вышла ненадолго на улицу и не вернулась, пропала. Они бросились ее искать, расспрашивали соседей, всех, кто мог ее видеть. Им сказали, что была здесь машина, вышла из нее женщина, забрала девочку и уехала. Они приехали со своей бедой и спрашивают: «Любушка, ну она жива?» Она им отвечает: «Воля Божья! А вот она бегает в розовом платьишке!» И сама спрашивает: «А вы венчались, исповедовались? Вы ведь теперь в храм ходите, да»? Ведь эта беда была им попущена для того, чтобы они через свою скорбь познали Бога и стали ходить в храм. Они ушли, а я спрашиваю: «Любушка, а что с ней, с этой девочкой?» Любушка говорит: «А она у Боженьки!» Я опять спросила: «А почему в розовом платье?» И Любушка мне ответила: «А она же мученица!» Тогда уже начались все эти безобразия сатанистов, стали детей красть.
Как-то я к ней приехала накануне памяти Александра Невского. Собралась уезжать, а она пошла провожать меня до электрички, она всегда нас провожала. И вдруг говорит: «Шура, ты к мужикам не ходи!» Я удивилась и спрашиваю: «К каким мужикам, Любушка?» Она опять: «Шура, ты к мужикам не ходи!» Ничего я не поняла, поехала в Петербург в надежде, что еще успею в Александро-Невскую Лавру на службу. Приехала я еще не поздно, и вот бегу по вокзалу на радостях, что успеваю еще на помазание в Лавру. И на вокзале случайно пробежала мимо поворота и прямо попала в мужской туалет! Мне говорят: «Женщина, вы куда это?» Я глаза подняла: «Господи, вот искушение-то какое!» — и скорее опрометью из него! Вся в смущении, бегом в метро и в Александро-Невскую Лавру!
Любушка очень любила Лешку, сына отца Рафаила. Он по Любушкиной молитве и родился. У них с матушкой Галиной долго не было детей. Они очень скорбели, молились. Ну, наш духовник однажды и говорит: «Вези их к Любушке!» Поехали. Всегда, когда к ней отцы ездили — брали с собой Запасные Дары, причащали ее — там ведь служба была не каждый день. И в этот раз причастили ее, поговорили, помолились, а потом, как всегда, поехали к блаженной Ксении, к Иоанну Кронштадтскому.
После этой поездки через некоторое время гляжу— матушка Галина все ходит и семечки грызет, все ее подташнивает. Мы, конечно, догадались, в чем дело, и у Любушки спрашиваем: «Кто у них будет?» Она не отвечает, молится по ручке, а потом так, как бы в сторону говорит: «У них такой бойкенький будет, такой бойкенький!» Ну, все понятно, что это за «бойкенький»! Так и родился Алеша. Она всегда его по головке гладила и говорила: «Хороший будет, хороший будет!»
Однажды батюшка послал меня к ней накануне первой седмицы Поста, я там заболела и осталась на всю седмицу. Мне так тяжело было стоять на службе — то сяду, то встану, не могу! Смотрю вокруг — бабушки все стоят, ни разу не присели! Идем домой, я и говорю: «Любушка, мне так стыдно! Бабушки все стоят, а я сижу!» Она мне говорит: «Шура, они только телом стояли, только телом!» Как вернемся домой, я все на лежанке. А Любушка ходит, ходит по комнате и вдруг говорит: «Люся, а ты что нас не кормишь?» Лукия удивилась: «Любушка, так ведь один раз в день только по уставу положено!» А Любушка ей: «Ты нас корми, а то мы с Шурой ослабнем!» Вот она нас вечером и кормила, и Любушка тоже садилась кушать.
Когда Хотьковский монастырь восстанавливали, однажды возник очень срочный вопрос. И мы поехали к Любушке с Натальей Хотьковской. А это было на Страстной, на вынос Плащаницы. Там у них на приходе все сразу служат: и чтение двенадцати Евангелий, и у Плащаницы. Мы приехали, службу постояли, стали задавать наши вопросы. Она нам отвечает на все, как что нужно сделать, сказала, чтоб у нас обязательно была своя котельная в монастыре, и так далее. А потом она говорит: «Я бы с вами поехала, но в такие дни никуда не ездят!» Так вот она деликатно нас обличила. Не стала говорить, что вот, мол, зачем вы приехали в такое время, не стала возмущаться. Просто сказала: «Я бы с вами поехала, но в такие дни никуда не ездят!» Но мы все поняли.
И мы пошли на вокзал, а там — ни одного поезда! Обычно всегда так пусто бывало, спокойно — берешь билет и едешь. А тут — ни одного места свободного! А мне так плохо было! Я пришла на вокзал и упала в кресло и встать не могу, прямо без сознания! Такая тяжесть на меня навалилась! Так и сидели, слава Богу, на другой день уехали скорым сидячим поездом! Вот что значит — нельзя в такие великие дни никуда ездить!

Когда Любушка умерла, я ничего не знала. Вдруг ночью, под утро, вижу: стоит Любушка, только молодая, юная совсем, и зовет меня. Лицом она была как будто девочка лет двенадцати-пятнадцати, но я как-то почувствовала, что это она. Стоит и зовет меня, что-то говорит, но не разобрать: «С Раечкой, с Раечкой!» — а что — непонятно! Я думаю — что такое случилось? И вдруг поздно вечером они с Любушкой жили, положила на Любушкину кровать, подарила Любушкину рубашку. Потом стали все съезжаться на отпевание. Но вот так она мне открылась сама, сама позвала, можно сказать, на свое отпевание! (сайт ЛЮБУШКА)

И. Иванов. «Продленный век» Любушки

Когда представляешь, как неохватно и духовно богато наше Православие, то видится огромный Храм до неба. За главными воротами его совершается Божественная литургия, православный люд причащается Святых Тайн, все там сверкает неземным благолепием. Рядом с этими воротами другая дверь – за ней в уединении молится монах. Рядом еще одна – там покои архиерея-вероучителя. Тут же в двух шагах вход под высокие своды древлехранилища, где собрана книжная премудрость… Не охватить глазами, сколько в Храме разных дверей и дверок, и все они распахнуты настежь: входи, человек, спасай свою бессмертную душу! А вот еще одна, необычная калиточка. Ведет она в низкую каморку, в тесный чуланчик. Там живет Любушка юродивая.

О Любушке мы узнали случайно от одного коми паломника. Отзывы православных людей в Петербурге также удостоверяли: да, есть на Руси блаженная, отдавшая разум Богу, и к словам ее надо бы прислушаться. Напоследок нас предупредили: «С пустяками к Любушке не езжайте, а только с тем, что занозит сердце – с главным своим вопросом».

* * *

Была осень 1992 года… Приехали в Сусанино, и в тот же день выпал первый снег. Выпал он обильно, разом. И будто ватой заложило уши. Шли по дороге в странной тишине – даже вороньего грая не слышно в лесу. Что-то боязно… Как-то нас встретит Любушка?

Около сельского храма снег кругом вытоптан, а внутри – людей битком набито. И слышится из храма чей-то голос, как бы ругается кто-то. То ворчливо выговаривает, то чуть ли не плачет:

– …А еще стоишь, руки в карманах! Эх… Бедная, бедная Евдокея. Кабы не Евдокея, стал бы я с тобой тут говорить… руки, понимаешь ли, в карманах! Евдокею жалко, упокой, Господи…

Посреди храма стоит гроб с телом старушки. Только что закончилась панихида. Вокруг гроба ходит пожилой священник в потертой ризе, со всклоченной бородой. Ходит, обиженно, торопливыми пальцами поправляет складки на саване, венчик на лбу покойной и выговаривает толпе прихожан – бабам, старухам, насупившимся мужикам. Тут же стоит заплаканный мальчишка.

– Вот Александра жалко, да! Куда теперь мальчонке деваться? Евдокея его и кормила, и за ним ходила, а сейчас кто о нем позаботится? Уж не вы ли? – голос священника достигает высокой ноты. – Эх, Господи…

Люди стоят понурившись. После необычной «проповеди» батюшка широкими шагами идет на улицу, провожает гроб до калитки. Толпа двигается следом, на лицах – виноватость. Как у детей, которых отчитал отец семейства.

Вот такая картина предстала в Сусанине. И сразу-то стало спокойнее на душе, будто не в чужое место, а домой приехали.

И робость, страх перед встречей с юродивой Любушкой разом исчезли. Чего боялись-то? Увидеть безумие, что-то страшное, выходящее за рамки общепринятого? Но разве этот священник, чинно отслуживший панихиду, не пошел против всяческих правил, когда прямо в храме, прямо над гробом покойной устроил «распеканцию» своей пастве?

…Все так же широкими шагами в развевающейся ризе вернулся священник. Получив благословение, стали расспрашивать его про здешнюю жизнь, про Любушку.

– К нам отовсюду едут, церковь у нас благодатная, – рассказывает о.Василий. – Это в больших городах в храмах не протолкнуться, а здесь свободно. В Сусанино-то больше старообрядцы живут, так что приход у нас маленький, и хорошо у нас молиться. Понравилось матушке у нас… Да что я рассказываю – у нее самой спросите. Она ведь здесь, в храме!

Блаженную мы нашли в церковной сторожке. В теплой домашней кофте, в мягких тапочках (а вовсе не в рубище и не в веригах!) она повернулась к нам навстречу – и глаз ее мы не увидели, так была она сгорблена, притянута к земле.

– Матушка, как вас величать-то?

– Любушка меня зовут, – прошамкала блаженная.

– Слушаю, – помолчав, тихо произнесла она и уставилась глазами в пол.

– …Любушка, к вам отовсюду люди приходят, в день по несколько человек, не устали еще от людей?

– Да, приходят, приходят… Просят: «Любушка, дай яблочко, дай булочку»…

– …А говорят, вы знаете все, что в монастырях происходит.

– И в Лавре, и в Новодевичьем, и во Владимире… Слава Богу…

– …А скоро Соловецкая обитель возродится?

– Да уж не бойтесь…

– …Любушка, а есть ли сейчас святые в России?

– Как же, есть. Сокрыты они… Молятся…

Блаженная жует губами, что-то еще говорит, слов не разобрать.

Просим Любушку молиться за нас. Она спрашивает наши имена и записывает в свой «помянник» – пальцем на ладони. Получив напутствие помолиться в Иоанно-Кронштадтском монастыре, что на набережной р.Карповки в С.-Петербурге, мы вышли из сторожки. Зашла в храм, к иконам, и тут озадаченно остановились: «Для чего блаженная об Иоанновском монастыре сказала? Позаботилась о нашем ночлеге? Или здесь какой-то иной смысл?»

Вышли на паперть. С неба падал снежок, припорашивая дорожку. По дорожке навстречу нам шла сгорбившаяся Любушка и плакала, растирая глаза кулачком. Не доходя до паперти, достала платок и начала им махать, вспугивая голубей. Те вспорхнули до самой маковки церковной, а Любушка продолжала трясти платком, и в нашу сторону махнула: мол, летите, голуби…

От Свято-Казанского храма до дома, где живет Любушка, рукой подать. Однако ж и эти двести метров Любушка ходить теперь самостоятельно не может: все-таки восемь десятков лет. По первому снежку дорога ведет к аккуратному деревянному домику. Открываешь калитку, подходишь к дому и… первая реакция: отпрянуть. Огромный пес на привязи у конуры вопросительно смотрит на пришельца. Хвостом не егозит, но и не скалится: посмотрел, отвернулся и устало отошел в сторону. Проходи, стало быть. Уже через несколько минут, когда в дом стали один за другим входить гости, понимаешь в чем причина флегматичной отрешенности пса: свыкся.

Хозяйка дома – Лукия Ивановна Миронова встречает спокойно и радушно – точно давно ждала. Родом с Вологодской губернии, почти всю жизнь прожила она в Питере, пережила блокаду, а вот на старости лет переехала за город чтобы, как врачи сказали, «продлить жизнь». В Вырице, куда она переехала попервоначалу, и случилось ей впервые повстречать Любушку.

– Помню как сейчас, – рассказывает Лукия, – было это 11 июля 1973 года, на Петра и Павла. Пошла я ко всенощной и слышу, прихожане шепчутся: «Любушка приехала!» Здесь она и раньше бывала, да пропадала куда-то. Но за всенощной побоялась я к ней подойти. Встретиться нам довелось на следующий день. Шла я из города – иду, а она на дороге стоит, молится. Уж не знаю, почему она меня выбрала, только так и было, – сама Любушка ко мне попросилась: пустишь к себе ночевать? «Пущу, – отвечаю, – да только дочь у меня живет с малыми детьми, может, помеха?» Любушка говорит: «Я детей не боюсь». Пришли домой. Дома ее встречает моя дочь, Галина. Любушка спрашивает ее: «Ты здесь живешь?» Дочь кивнула, а Любушка в ответ сказала: «И я буду здесь жить…» Так и живет с тех пор, вот уже 19 лет. 13 лет как сюда из Выриц переехали. По первости частенько спрашивала меня: «Ты от меня не откажешься?» «От тебя отказаться, – говорю ей, – все равно что отказаться от Бога…»

Галина, дочь Лунин, присев рядом, дополнила историю:

– Жили мы в Вырице на квартире, а соседка попалась нам – не приведи Господь. Плакала мама от нее, а Любушка говорит: не плачь, у тебя свой дом будет. «Какой дом! – удивлялась мама. – Денег-то нет, и взять неоткуда». И все-таки Любушка твердила: будет дом, и уточняла – в Сусанино. Случилось, однако, что сторговали мы в Вырице полдома, справили все документы, осталось дело за малым – чтоб хозяйка второй половины дома поставила свою подпись, – что не возражает против новых соседей. Откладывали на последний день, а тут она возьми, да и заболей. Поболела и умерла вскоре. Дело с покупкой и сорвалось. А Любушка все свое: будет у вас дом в Сусанине. И верно: вскоре подвернулась возможность недорого купить не полдома – а именно дом и не где-нибудь, а именно в Сусанине… Сюда-то переехала с нами и Любушка.

* * *

Родом Любушка из Смоленской губернии, из семьи церковного старосты. Мать умерла, когда ей было 4 года, в 26-27 годах лишилась она и отца, попавшего под раскулачивание, – увезли его, и не вернулся. А было в семье пятеро детей, Любушка из них – самая младшая. На воспитание всех взяла тетя.

Росла девочка со всеми вместе, да особняком, со сверстницами не ходила гулять, в лапту не играла. Когда исполнилось ей 18 лет, тетя, собираясь помирать, сыскала жениха Любушке. Явился он, а Любушка говорит тете: «Не для мира я родилась – неуж ты меня так хочешь избавиться?» И уехала в Ленинград, где в то время жил брат.

Приехала – и устроилась на «Красный треугольник», на вредное производство. Да недолго поработала – заболела, нашли у нее затемнение в легких. Взяли ее на бельевую фабрику. Но и здесь недолго проработала: не смогла обманывать, как ее подучивала начальница, – подкладывать вместо целых пододеяльников – половинки, вместо крепкого – худое. Ушла «по-хорошему», как ей посоветовали, устроилась в контору бухгалтерии. Но работа в конторе начиналась и кончалась позже, чем на производстве: стала она не успевать ходить на службу в церковь (что делала со времени приезда в Ленинград неукоснительно каждый день), стала нервничать, «разрываясь» между храмом и работой: жалела, что не туда устроилась на работу, и уйти не могла, потому что «летуньям» в те предвоенные годы можно было вполне остаться вовсе без работы и куска хлеба.

И пот как-то на работе от перенапряжения случилось с Любушкой: закружились шкафы, разбежались стены, сознание замутилось, упала… Вызванный терапевт, осмотрев ее, заявил: «Не моя больная». Явились психиатры артелью – скрутили не долго думая, паспорт отобрали – увезли в психлечебницу.

Ждать, когда отпустят, Любушка не стала – сбежала. Но паспорта нет – на работу не берут; есть хочется, а просить – стыдно, потому что молодая, здоровая… Что делать? И вот идет по улице, плачет. Вдруг подходит к ней старая женщина, спрашивает, в чем дело? Любушка рассказала свою беду, а та, встречная, привела ее к себе, накормила ее и сказала: нет ничего позорного в том, что просишь. Проси, и дастся.

С тех пор стала Любушка нищей странницей, приняла на себя юродство во Христе. Может, за это Господь и наградил ее даром пророчества. А может, не награда это вовсе, а крест…

Был с ней в Ленинграде такой случай: едет она как-то в трамвае (близ моста лейтенанта Шмидта), и вдруг – воздушная тревога. Трамвай остановился, и все побежали, куда указывали нарисованные на стене стрелки, – а указывали они путь к бомбоубежищу. Любушка тоже выскочила из трамвая, подошла к парапету набережной, стоит, никуда не идет. Подбегает патруль: что, гражданка, сигналу опасности не внемлете, проследуйте, пожалуйста, в бомбоубежище. А Любушка: нет, никуда не пойду. Вперед видела: снаряд попал прямиком в это бомбоубежище. Вот он крест: видеть все, знать, и не иметь ни возможности, ни сил что-то изменить, – в самом деле, что бы сказали ей люди, бежавшие в бомбоубежище на свою погибель, если бы она попыталась остановить их?..

* * *

Идут и идут к Любушке люди. Было время – шесть лет жила она у Лукии как бы в затворе. Но вот узнала о блаженной соседка, сказала подружке, та – дальше, и пошел слух о Любушке и ее чудесном даре по городам и весям. Приезжают к ней теперь отовсюду – священники из далекой Америки и экстрасенсы из ближайшего Петербурга, стар и млад, увечный и праздный со своими горестями и просьбами, любопытством и надеждой. Не вcex встречает Любушка одинаково. Колдуний, экстрасенсов всяких гонит с порога. Иной человек только войдет – она отвернется и молча уйдет за загородку, в свой «угол». Как-то раз пришли две женщины: не пожелала с ними разговаривать Любушка. Сидели они в зале, горевали. Разговорились с хозяйкой и в разговоре признались ей: у одной муж удавился, у другой сын самоубийством с жизнью рассчитался. В грехе этом женщины и себя винили. Делать нечего: пошла Лукия Ивановна за перегородку просить Любушку о снисхождении к гостям, уговаривала, Христа поминала, пришедшего спасти не праведников, но грешников. Умолила. Наказала Любушка женщинам во искупление до конца жизни творить тайную милостыню.

Как-то раз пришли другие две женщины. Любушка как увидела их, спрашивает: из «Большого дома» (так в Петербурге называют здание, где помещается управление КГБ) пришли? Чего вам? Удивились прозорливости Любушки, признались: оттуда. Ничего особенного нужно им не было, так, должность справляли, попили чайку и удалились; более не приходили.

О чем спрашивают Любушку люди? Да все более о своем, личном, наболевшем. Редко – об «общественном», потому как идут сюда люди (большей частью православные) за самым-самым; а уж если с вопросом «общим», то должен он быть таким же неизбывным, язвящим душу, как личная беда. На один такой вопрос Любушка ответила. Спрашивал ее один русский человек: «Будет ли царь на Руси?» «Будет», – ответила Любушка. Да не сказала, скоро ли.

Как-то приехал к Любушке монах-посланец из Оптиной пустыни. Послала его братия спросить блаженную, возродится ли обитель в Шамордино? Он и спросил: успеет ли обитель в Шамордино подняться до конца света? Обратно в монастырь вернулся инок радостным: есть еще время.

Были и у нас свои вопросы: загодя готовили. Да не задали в трепете душевном. И ситуация не та была, и вопросы в последний момент вдруг показались праздными. А может, испугались. На все воля Божия и пусть только Он ведает, что будет с нами завтра, да, быть может, Любушка, Спаси нас, Господи, и сохрани.

* * *

За загородкой, над кроватью Любушки в рамках – блаженная Ксения Петербуржская, прав. Иоанн Кронштадтский, лик Спасителя и портрет старца в схиме, почти что нашего современника. В красном углу – божница, – образов здесь столько, что, кажется, всем святым хватило места. На шкапу – самые разные подарки (расписные пасхальные яйца, макеты храмов и т. д.). Вот здесь ночами бдит в молитве блаженная, здесь стол, за которым ее кормит Лукия («мясного и сладкого она никогда не ела, просит соленого да кислого – так себя смиряет, да разве этим сыт будешь…»), здесь всегда стоя (Любушка вообще не садится), она разговаривает с посетителями (или как их назвать, паломниками?).

Вот и сегодня, едва Любушку привели из храма (Галина помогла, слаба уже здоровьем стала Любушка, но ходит сама, а было время – в чулках по снегу бегала, не болела, говорила, что «ноги горят»), едва она прошла к себе за загородку, надев на ноги две левых тапки, как потянулись следом гостьи: одна, вторая, еще двое. Всех Лукия встречает, ни о чем не расспрашивает, только просит подождать: у Любушки уже испрашивает совета женщина, из-за перегородки слышится ее взволнованный голос.

Лукия Ивановна, словно виноватая, говорит нам: «Вообще-то если кому неловко говорить при нас, мы выходим из дома… А вы наливайте, пейте чай, вон сахар, печенье!..» Хозяйка хлопочет по хозяйству, а мы, гости, сидим вчетвером за столом, вполголоса ведем малозначащую беседу о том, кто откуда приехал, да в первый ли раз; вдруг слова прерываются и женщина тревожно переспрашивает другую: помнишь ли, о чем надо спросить Любушку? Конечно, – вздрогнув, отвечает спутница и шепчет про себя молитву. Из-за перегородки слышен голос Любушки, но слов не разобрать, хлопочет по хозяйству Лукия Ивановна и, между прочим, рассказывает:

– Много людей ходит, так что начинаешь уже различать, что за человек пришел и о чем рассказывает хозяйке. Разные приходят, с разными целями. Иной раз не поймешь, что хотят. Иных я даже не пускаю. Соседку вот у нас грабители связали дома да все вещи вытащили из дома. Ну да у нас Бог не попустит, я надеюсь. Я уже перед тем, как открывать, теперь дверь крестным знамением осеняю…

* * *

Как дух дышит, где хочет, так праведник на земле появляется невесть откуда, живет незнамо где и уходит, имена же их Бог весть. Только ими-то и стоит земля, спасается от гнева Бога – и значит, есть в ней те 10 праведников, которых не сыскалось в Содоме и Гоморре.

Россия, неизмеримо ближе продвинувшаяся ныне к содомскому идеалу, всегда спасалась особым образом, общежительно: вокруг преподобного спасались иноки, возле святителя – власти, рядом с юродивой – странноприимница и весь ее дом. Жива традиция, значит, жива и надежда.

Прощаясь с приветливой хозяйкой, пожелал ей, как водится, здоровья. Да, здоровье покуда нужно, – согласилась Лукия Ивановна, – за Любушкой как иначе ходить? Надо мне ее обязательно выходить. Мне ведь она предсказала, что покуда она жива, и я жить буду. А умрет – и мне останется считанные недели по Земле ходить…

* * *

А еще было: уснула Любушка, – и точно умерла – не дышит, не шевелится. Лежала сутки. Очнулась, и сказала хозяйке, что видение ей было. Открылось, что живет теперь она в «продленном веке». По сей день не идет из ума этот «продленный век». Что же, выходит, наш, природой отмеренный век, уже кончился? А живем мы в веке дареном, «продленном»? Но кем продленном? И для чего? И за что, чьими молитвами?

Анна Корноухова. Воспоминания о Любушке[24]

Приехала к батюшке, а он некоторых посылает к Любушке, и сестры наши некоторые уже не раз были. Придут такие счастливые, вот я решилась у батюшки спросить благословения, он сказал: «Сначала тебя повезут, а потом будешь ездить сама». А Любушка сказала нам (мы на приходе пели): «Батюшка у вас один, о. Н., а остальные — отцы: о. Вяче-слав, о. Василий. А батюшка у вас один. Он нам и за батюшку, и за матушку». А батюшка сказал: «Это ваша игуменья».

В первый раз, когда я приехала к Любушке, был страх, примет ли она меня, такую грешную, не выгонит?! И она с такой любовью нас с Марией Ф. встретила! В это время у нее гостила Александра (и та рассказала): «Утром Любушка встала и спросила: «Шура, ты что видела во сне?» А та ответила: «На речке была, белье полоскала», а Любушка говорит: «Это хорошо, а я видела — машина к дому приехала и гостей привезла, и еще птичка к окну прилетела, стучала. Я пошла в храм, а ты встречай гостей». И когда пришла из церкви, с такой радостью нас встретила (Мария у нее была уже, и она рада была, когда та приезжала). Потом пошла в свой святой уголок, помолилась, выходит и говорит: «Сама Матерь Божия вас прислала (мы приехали из Эстонии, а там — Пюхтицкий монастырь). А Александра немного с обидой: «А меня кто?» (Александра приехала из Сергиева Посада, Троицкой Лавры). А Любушка ответила: «А тебя Господь».

У меня тогда была внутренняя брань. Я думала, что когда жила по своей воле, а не по послушанию, то старалась делать добрые дела. А теперь, живя по послушанию, я даже денег не имела, чтобы милостыню подавать — как же, думаю, мне теперь без добрых дел спастись? А Любушка улыбается, смотрит на меня и говорит: «Беленькая!» И добавила, отвечая на мои мысли: «Ты беленькая, а там, в миру, черная была». Я даже рот открыла — вот так, думаю, мои добрые дела! Это на мой взгляд они казались добрыми, а значит, жить по послушанию — спасительнее для меня. И сразу брань прошла, я успокоилась.

В первый раз привезла Любушке картошку, она стала кушать, а «они» ей не дают, а она и говорит: «А это Анина картошка», и кушает, а «они» ей еще что-то говорят, а она отвечает строго: «Это Анина картошка», и продолжает кушать. Я так была рада и молилась, чтобы картошка была хорошая, Любушке возить. Так как иногда станет кушать, «они» ей начнут что-то говорить, она отодвинет и не станет кушать, так и остается голодной. А однажды собралась ехать, а картошка только стала цвести, переживаю, стала выкапывать ее, а картошка такая крупная, на мое удивление, была. И когда привезла к Любушке, они обе с Лукией были удивлены, что так рано картошка созрела, а потом Любушка пошла в свой уголок, и выходит и говорит: «Аня, сама Матерь Божия Южная тебе дала эту картошку». Я хотела тропарь потом пропеть, но нашла «Югская».

Однажды привезла баночку соленых грибов, она очень их любила, сели кушать, и я поставила их на стол. А «они» ей опять не дают, а Любушка говорит: «Это Анины», и кушает, а потом на другой день стали кушать, а Любушка говорит: «Аня, а грибы еще есть?» «Да», — говорю, и спросила у Лукии, где она их поставила. Пошла смотреть — стоят, но не мои. Чтобы не раздражать Лукию, я взяла на мой взгляд тоже вкусные (попробовала) и принесла Любушке к столу. Она обрадовалась, стала кушать, взяла ложку, а «они» ей что-то говорят, а она отвечает: «Анины грибы», а потом так вздохнула и отодвинула от себя, грибы эти были не мною принесены. Я заметила, когда привезу что, она «им» скажет, что это Анины, и кушает, я, грешница, так была рада, и стала делать по-другому. Привезла две баночки сметаны, одну отдала Лукии, а другую Любушке. И говорю: «Любушка, вот тебе баночка сметаны». А она говорит: «Отдай Люсе». «А Люсе я тоже привезла». И приходит Лукия домой, а Любушка и говорит: «Люся, Аня привезла одну баночку сметаны тебе, а другую мне». Та улыбнулась и говорит: «Хорошо». Я это делала не оттого, что Лукия была скупая, а так как очень много приходило людей, и всех она кормила, и конечно, как у всякой хозяйки, пока одно не доешь, другое не начнет. А мне так хотелось Любушку свежим покормить, у нее был больной кишечник. А она покушает, а потом долго гладит живот, тяжело вздыхает, чувствовалось, что сильно болит, и всегда молчала, все терпела. Да еще не всегда могла и кушать, иногда сядет за стол кушать, а «они» ей не дают, и она встанет из-за стола, заплачет и пойдет в свой уголок, а однажды и говорит Лукии: «Люся, мне можно только картошку и капусту кушать» (это щи). Она ответила: «Вот это доедим, потом другой варить буду».

Очень «они» Любушку обижали, конечно, все за наши грехи, даже помыслы. Прежде чем лечь спать, она долго дверью хлопала, как бы «их» выгоняя, и ножками своими давила «их». Лукия всегда ее за это ругала: «Вот, вся дверь осела, скоро с петель слетит». Я всегда уговаривала Лукию: «Слетит, Господь даст человека поправить, только бы Любушке было легче». Однажды вечером, мы уже легли спать, а Любушка все еще воевала с «ними», дверью хлопала (так как мы лежали, разговаривали, а не молились), Лукия стала опять ворчать на Любушку за дверь, а она заплакала и говорит: «Вы лечь можете, а мне «они» даже сесть не дают». Я как вскочила с дивана (про себя думаю, теперь меня Лукия прогонит), подбежала к Любушке и говорю: «Дави “их”, сколько “они” еще будут тебя мучить!» А она еще раз дверью хлопнула и пошла и успокоилась. А спать ложилась, всегда глаза закрывала платком, так как говорила: «“Они” мне глаза жгут» (молилась за нас). А когда стояла на молитве, заставляла нас повторять: «1. Не трогай крест. 2. Не трогай Матерь Божию. 3. Не трогай плащаницу». Гнала «его», и мы повторяли за ней, а она потом успокаивалась.

Подошли с Любушкой к храму, она поцеловала крестик на двери и сказала: «Это Дом Спасителя, сюда иду, несу воз камней, а отсюда так легко иду назад. И в церкви все живое.

Когда почил Патриарх Пимен, и были выборы Патриарха, я была у Любушки, и приехала Надежда и говорит: «Любушка, помолись, чтобы Патриарх был хороший». Она так спокойно отвечает: «Надо по 1000 поклонов делать». А мы в один голос: «Сколько?» А она так спокойно опять отвечает: «А можно и больше». Потом улыбнулась (видя наше удивление, как же столько поклонов делать!) и говорит: «Алексей хороший» (теперь наш Патриарх — Алексий II). Потом подошла к окну и говорит, показывая на небо: «А вон Пимен!» Мы с Надеждой подбежали к окну, глядим и ничего не видим, и спрашиваем: «Где?» А она показывает в окно и говорит: «Да вон!» А мы отвечаем: «Не видим», и спрашиваем: «А что он делает?» А Любушка ответила: «Стоит у Престола Пресвятой Троицы и молится». А потом, как бы поднимаясь (так я иногда делаю, когда прихожу к батюшке и если много народу на крылечке, чтобы посмотреть, там ли батюшка), и говорит: «А вон о. Н.» А мы опять к окну, и, конечно, ничего не видим. И мы спросили: «А что он делает?» А Любушка ответила: «Тоже молится».

Когда я стала петь на клиросе, то считала, что Матерь Божия сподобила меня такой милости, и каждый молебен мы пели тропарь Матери Божией. Однажды во сне слышу голос: «Матерь Божию ты славишь, а Господа нет». Я поехала к Любушке и рассказала о сне. Она сказала: «Молебен надо всегда начинать с Господа, поблагодарить Его, потом Матерь Божию, Михаила Архангела и святых». И еще мы всегда пели тропарь Любушкиному Ангелу. Тропарь Вере, Надежде, Любови и матери их Софии. А как-то раз думаю, надо хотя бы через молебен, так как некоторые на клиросе восставали, что не заказывают, а мы поем. Приезжаю к Любушке, она и говорит: «Аня, ты не знаешь, что это я за вас то молюсь, то не молюсь?» Я сразу поняла, в чем я согрешила, поняла, что иногда надо быть и стойкой. Еще она говорила, когда кто восстает на тебя, надо служить молебен его Ангелу Хранителю. Пришла одна женщина и пожаловалась, что с соседями очень тяжело жить, чем-то они занимаются, что ей иногда бывает очень тяжело, и часто болеет. А Любушка сказала: «Служи молебны», а та ей ответила: «Уже пять раз служила и домой священника приводила освящать, а Любушка сказала: «А если бы не служила так, давно бы уже в живых тебя не было. И когда болеешь, надо мазаться святым маслом, и от какого угодника это масло, того и призывать на помощь».

Любушка вообще очень любила молебны. Однажды мы были в храме, и в этот момент приехал о. Вячеслав (с Кохтла-Ярве), а Любушка до этого ходила и все говорила: «Молебен бы послужить», а о. Василий (местный священник) собрался уже уходить, но когда зашел в храм о. Вячеслав, он согласился послужить, и так мы пели молебен с многими тропарями, и Любушка вышла после молебна из храма, села на скамью свободно, раньше я не видела, чтобы она так сидела — отвалилась на спинку и говорит: «Вот так молебен!» Такой счастливой я ее никогда не видела. Видно, молебен этот так далеко «их» отогнал, что Любушка смогла даже свободно сесть отдохнуть.

Однажды при мне приехала из Печор пожилая женщина, и такая она была добрая, как ребенок, и так с Любушкой по-детски разговаривала, и спросила: «Любушка, как же ты живешь?» А та ей ответила так же просто: «Так обижают, так обижают, что жить не хочется».

Держала я корову, и так было тяжело, часто службы, утром встану, надо накормить, подоить, бегу на службу, в обед опять то же самое, а вечером опять служба, приду, надо накормить, подоить, да еще травы нарвать на другой день. И так я выбилась из сил. Везу однажды я тачку с травой и плачу, на дороге никого, а у меня уже никаких нет сил, и думаю: «Господи, Ты же все видишь, нет моих сил, значит, я должна умереть за этой тачкой за свои грехи». Подумала так и успокоилась, что у меня есть батюшка мой духовный отец и Любушка. Они все обо мне знают. Приехали сестры и говорят: «Батюшка спрашивает, а если у Анны взять корову, она сильно будет переживать? Помогайте ей». А вскоре поехала к Любушке, она встретила меня так строго, да несколько раз повторила: «Нельзя, Аня, так нельзя». Я сначала опешила, что я натворила, кого осудила или что-то плохо сделала, а потом спрашиваю: «Любушка, что я натворила?!» А она говорит: «Здоровье — это дар Божий, и им надо дорожить». Вскоре у меня корову взяли, остался бычок, и такой он был ручной, и вот пришло время его сдавать, погрузили в машину, а он как заревет, да так взглянул на меня, что я даже ревела, чую, что может быть тоска, очень плохо, когда привязываешься к скотине, и поехала к Любушке и забыла про быка. Для чего же я его и держала, чтобы потом сдать, и решила, что теперь я успокоилась и надо ехать, и спрашиваю: «Любушка, поеду я домой?» А она говорит: «“Они” тебя поймают». Вот, думаю, значит, еще «они» будут мне воспоминание о бычке навевать, не поеду, а она улыбнулась и говорит: «Теперь нет», но я все равно у нее пожила, и когда приехала домой, никакой жалости о быке не было уже.

Любушка сильно приболела, ослабела сильно, так как утром уходит в церковь, — когда поест, а когда и нет. «Они» не всегда ей давали кушать, и весь день в сухомятку все отщипывала хлебушек из своей сумочки (брала ломтик хлеба, да еще с голубями делилась). А вечером опять, когда поест, а когда и нет. И так всегда. И вот сестры по очереди жили у одной старушки, готовили и в обед носили к церкви горячие обеды. Пришла моя очередь, повела я Любушку в храм. Хотела идти готовить, а она меня не отпускает, и зашла я в храм, и к каждой иконочке подходила и просила, был ли то образ Спасителя или Матери Божией, или святого, всех их просила, чтобы они исцелили Любушку, оставили бы ее нам, ведь как нам без нее будет тяжело! А в это время Любушка стояла у центрального аналоя и тоже молилась, а молилась она по-особому, по-своему. Держит в руках молитвослов, целует, а правым указательным пальчиком водит по закрытой книге и так молится, целует, и к груди прижмет, а потом книгу положит и водит пальчиком по левой ладони руки. А «они» ей мешают, то за юбку цепляются, то за ноги, и она с «ними» воюет, гонит, ножкой топчет, а иногда и обеими ногами, и так всегда. А тут она стояла спокойно, молилась, и говорит: «Аня, я старая». А я не обращаю внимания на ее слова, продолжаю дальше двигаться по церкви и опять прошу: «Исцелите Любушку, сохраните ее ради наших детей, ради православной веры». А она опять: «Аня, я старая». А я не пойму, почему она мне это говорит, и подошла к иконе целителя Пантелеимона и заплакала: «Целитель, исцели Любушку, умоляю тебя, ведь она нашему батюшке помощница, сохрани ее ради нашего батюшки», — и отошла, села на скамью и плачу. А Любушка также прошла по храму, приложилась к иконочкам, по-своему молясь (она всегда все иконочки обходила и перед каждой всегда молилась) и подошла к целителю Пантелеимону, помолилась, как бы разговаривая с ним, а потом прижалась к стенке, на которой висела эта икона, и так смеялась, так смеялась, а я смотрю и не пойму, что же случилось с Любушкой. А она как птичка заливалась, а потом и говорит: «Аня, я старая». А я еще не вразумилась, но ответила: «Да какая же ты старая, Любушка?» А потом приехала Мария и сказала: «Любушка, батюшка просит, чтобы ты пожила еще волей». Она сказала: «Хорошо».

Потом как-то мы втроем приехали к Любушке, а девчонкам еще хотелось съездить и в Пушкин (там храм открывался), и в Питер, а мне никогда не хотелось от нее уезжать, так было возле нее хорошо. Все скорби, волнения, переживания куда-то девались, и молитва возле нее шла спокойная, легкая, даже ни одного помысла не было. Она иногда скажет: «Отдыхай!», это значит, спокойно помолись, молитва — это отдых, а у меня все в помыслах суета. А Любушка подошла ко мне и говорит: «Пусть они едут, а ты нет». А когда они ушли, она мне и говорит, указывая на образа (они висели перед ее кроваткой): «Они все здесь, и Иоанн Кронштадтский, и блаженная Ксения, и Серафим Вырицкий». Дала понять, молись и проси, и будешь услышана ими. А как-то однажды говорит: «Неправильно пишут Ксению на иконе, у нее такое красивое платье, и сама такая красивая». И как бы оправдываясь: «Я видела».

Были мы с Татьяной у Любушки, и когда стали уходить, она подходит и говорит Татьяне: «А Аня — хорошая, не трогай Аню». Я поняла, что что-то будет, и говорю Татьяне: «Ты что-то на меня имеешь?» Та ответила: «Нет!» Но вскоре у Татьяны такая на меня брань пошла, я еле перенесла, и только за молитвы батюшки и Любушки я поняла, что это не Татьяна, а «они» через нее мне мстили, так как Татьяна хотела уйти с клироса, а я ее удерживала, говорила: «Мир со своими “прелестями” затянет, а в церкви угождаешь Богу, пусть мало платят, зато на душе чище».

А когда пошли искушения на клиросе, приехала я к ней за молитвами, а она мне и говорит: «Приезжай сюда, будешь здесь жить». А Лукия и говорит: «Люба, что говоришь, где она будет жить, работать?!» А Любушка отвечает: «Здесь, в церкви будет петь». А Лукия опять говорит: «Это, Люба, не дело». Я поняла, что с Лукией говорить об этом не стоит, а Любушка уже теряла зрение, ей нужна была помощница водить в храм и приводить, а однажды и говорит: «Аня, купи пять хлебов». Я отвечаю: «Сейчас пойду в магазин». А она подумала и говорит: «Не надо». До меня потом только дошло, что такое пять хлебов, если бы я осталась с ней. И потом, сколько скорбела, что у Любушки нет помощницы водить в храм и из храма.

Сидим однажды втроем, Лукия, я и Любушка в своем уголке молится. Вдруг всполошилась Любушка, заволновалась и говорит: «Люся, скажи: “Я не Любушка”». А Лукия улыбнулась и говорит: «Да, конечно, Люба, я не Люба, куда мне до тебя». И Любушка спокойно стала молиться. Немного погодя приезжает женщина с Украины, встретила Лукия, было поздно уже, а та и говорит: «Людмила Ивановна, ведь для меня что вы, что Любушка, я дорожу вашими советами и молитвами. А Лукия отвечает: «Да что ты, я не Люба, это за ее молитвы так получается». А я сижу и думаю, этот человек только в электричке ехал, а Любушка знала ее мысли. А со мною так, приеду к ним, а Любушка спросит: «Аня, сколько поживешь?» А я отвечаю: «Не знаю, Любушка, может, денек, да поеду». А она сама скажет, когда два-три дня, а когда и неделю. Вечером Лукия спрашивает: «Аня, ты к нам на сколько?» Говорю: «Как скажете». И точно скажет, столько дней можно пожить, как Любушка до этого говорила, а она ведь не слышала.

Однажды собрались мы с Любушкой идти в храм, и вдруг она говорит: «Аня, подо-жди». А сама смотрит в окошко и говорит: «Идите сюда, идите». А потом говорит: «Пойдем!» Пришли мы в храм, а там спрашивает матушку: «А где девочки?» А та ответила: «Да, были две девочки, я объяснила, как к вам пройти». А Любушка и говорит мне тихо: «Пришли спросить, выходить ли замуж за семинариста, да какое замуж, если у него жена есть».

В другой раз приехал семинарист из Троице-Сергиевой Лавры и спрашивает: «Любушка, закончил Семинарию, что делать — в монахи идти или жениться?» А она редко кого благословляла, и ему говорит: «А ты как сам?» А он отвечает: «Да как сам, мне волю Божию узнать надо». А Любушка отвечает: «Монахом быть хорошо». Он и спрашивает: «А вынесу я плотскую брань, устою?» Она отвечает: «Вынесешь!» Тогда он говорит: «А у меня есть девушка, а может, ей тоже в монастырь?» А Любушка опять отвечает: «Как хочет». Он спросил, в какой монастырь ему пойти, она ответила. А потом мы разговариваем, она стояла возле него, молилась, тихо по ручке что-то читала, и потом сказала: «Монахом будешь — как Ангел будешь». Потом сели пить чай, я ему говорю: «Слышал, что Любушка тебе сказала, когда мы разговаривали?» — и передала ему услышанное. Потом видела его в Лавре в послушниках.

…Сижу у Любушки, вдруг она подходит и говорит: «А ты, Аня, наверх не ходи, там так плохо, так плохо», — и ручкой махнула. Я сразу не поняла, что это. Вдруг приехали две женщины и разговорились, и одна другой рассказывает: поехала она в Пюхтицкий монастырь и увидела там одну знакомую, — в миру она была у нее директором, она прошла мимо, ни слова не сказала, только поклонилась, а после службы подошла и сухо сказала, что пойдет спросит, где ее поселить. Директриса разозлилась на то, что та, которая была простой рабочей, так мало уделила ей внимания! Ушла из монастыря и уехала на попутке, а потом узнала, что в монастыре долго ее искали. А та, которой она все это рассказывала, работает в храме, вроде как я. Сижу, слушаю их разговоры и думаю: «Вот что значит “не ходи наверх”, это наша гордость, кто я такая, я лучше всех! При этом забываем, что только смиренным Господь дает благодать.

Была у меня брань, некоторых мужчин видела полураздетыми, исповедалась — прошло, и опять повторяется, поехала к Любушке и рассказала ей, а она присела на кровать (она никогда не садилась, а только прислонится к краю кровати), а потом наклонилась вниз к полу и спрашивает: «Зачем Аню трогаете?» «Те» что-то ответили, а Любушка и говорит: «Да разве это муж? Я была замужем без венца, хотя его уже в живых не было. Во славу Бога — больше такого не было».

Тяжело Любушке было с нами, надо быть не только по плоти чистыми, но и в мыслях. Когда в Сусанино был о. Константин, он знал, кто такая Любушка, и когда она его просила, он сразу спешил исполнить, что она просила. Когда он почил, Любушка сказала: «Солнышко зашло». После смерти о. Константина Любушке стало труднее, замечания ей стали делать: то она в храме насорила, то не разрешали в сторожке сварить супу и покормить, — и столько разных мелочей, для нас они были невидимы, а Любушке за все надо было умолить, чтобы везде был мир. Помню, мы были в храме, Рая (в последнее время она Лукии помогала и ухаживала за Любушкой) сказала, что теперь разрешили варить в сторожке, так как Любушка уже почти совсем не видела (а внутренними очами все видела) и стала слабая. Вдруг заходит Любушка в сторожку и говорит: «Рая, не бери у Ани денег, не бери, отдай». Мы были очень удивлены, так как Рае я денег не давала. Прошло совсем немного времени, сварился суп, и позвали Любушку из храма кушать, она подошла к столу (кушала стоя), постояла, потом позвала меня, дала денег и говорит: «Отнеси и положи в церковный ящик». Я пошла, а Рая остановила меня и говорит: «Любушка сегодня уже в ящик положила, оставь мне на масло», — и я не смогла отказать ей, не успела сообразить, что надо было ей своих денег дать. Она взяла часть денег, остальное положила в церковный ящик, но на душе у меня стало так тяжело, — ослушалась, не выполнила благословения, захожу в сторожку и смотрю: Любушка воюет с «ними» и плачет. Не дают «они» ей кушать. Рая уговаривает Любушку кушать, а она не может. Тогда я сказала Рае, что не дают ей кушать, так как деньги я не все положила. Рая согласилась и отдала деньги, я отнесла в храм, потом забегаю в сторожку и говорю: «Любушка, кушай, я все деньги положила, теперь “они” тебе не помешают. Но она стояла, плакала и опять только сухой кусочек хлеба отламывала, а больше ничего не ела.

Поэтому, чтобы жить с блаженными и ехать к ним, надо только одно — молиться и слушать их безпрекословно, хотя бы на тебя за это и восстали. По своему неразумию я тоже Любушку огорчала. В другой раз мы были с Анной С. у Любушки, сидим у храма, приезжает одна девушка — певчая из Пушкина, привезла Любушке пирог, даже еще горячий. Любушка с такой радостью взяла этот пирог, отдает нам и говорит: «Ешьте и никому не давайте!» Анна обрадовалась и давай уплетать, а я Любушке прекословлю: «Только с тобой пополам». А Любушка такая радостная: «Это — вам». Я ела, но не с благодарностью, а себя обличая: сама ем, а у Любушки нет. Тут еще люди стояли, и у одной женщины как начала девочка-инвалид кричать: «И я хочу есть». Мне бы уйти и скушать, а я отломила ей кусочек. Смотрю, Любушка сразу расстроилась, я прошу прощения, а она молчит. Вот как ей со мною было тяжело. Послушания полного не было. Еду к ней, прошу у Бога по молитвам Любушки исцеления, а когда по ее молитвам Господь исцеляет, отказываюсь. Прости меня, Господи, и вразуми.

Наша Мария (которая в первый раз привезла меня к Любушке) и еще две женщины пошли за клюквой в лес, заплутались и остались в лесу ночевать. И она мне рассказывала, что всю ночь кричала в душе, к батюшке и матушке: «Спасите!» Приезжаю я к Любушке, а Лукия меня спрашивает: «Аня, что случилось с Марией?» Говорю: «Ничего». «А то Любушка недавно так за нее молилась и вслух все просила: «Матерь Божия, спаси Марию». И я вспомнила, что она у нас ночевала в лесу, это было как раз в это время.

Как нас Любушка учила всегда быть до мелочей внимательными и честными. Принесла одна женщина безрукавку Любушке, та с радостью взяла, а эта женщина и говорит: «Решила отдать кому-то, тут подумала, может, Любушке сгодится». Вдруг Любушка выходит из своего уголочка и говорит: «Не надо, у меня есть». Та опешила и расстроилась, что у нее не берут подарок. Мы давай уговаривать ту женщину, что Любушка в руках ее подержала, теперь сама носи на здоровье. Только она успокоилась, Любушка опять заходит и говорит: «Люся, безрукавка хорошая, возьми себе». А та отвечает: «Да у меня есть, зачем она мне?!» Но за послушание все-таки взяла, но только она ее взяла, как Любушка опять заходит и говорит: «Нет, Люся, отдай!» Вот так она и обличила: если даешь, отдай, не думая и не жалея. Так и вернули этой женщине безрукавку. Не знаю, поняла ли она.

Однажды возле дома остановились мужчины (трое или четверо, теперь не помню) и стали распивать водку прямо у нашего забора. Смотрю, Любушка стала молиться, а сама безпокоится, гонит кого-то. Я ей и говорю: «Любушка, возле дома стоят мужчины и пьют», — а она мне и говорит: «Иди и спроси, что им надо». Я взяла ведра, как будто за водой, прохожу мимо, поздоровалась и говорю: «Что вы здесь делаете?» — «Да вот, решили отдохнуть!» Возвращаюсь назад, они мне стали предлагать водку, я им и говорю: «Пить не буду, а вот предупредить вас хочу, ведь вы стоите на самой центральной дороге, и уже так давно, все идут и обращают на вас внимание. Зачем вам это надо, привлекать внимание к себе? Смотрю, как будто вы и добрые люди, мало ли, что о вас подумают! Простите, я вас хотела предупредить». Захожу, а Любушка сразу: «Аня, что ты им сказала?» Я все пересказала, она успокоилась, а сама все молится. Смотрю, один подошел к калитке, чтобы ее открыть, постоял и отошел, а потом и все ушли. Что-то у них было задумано, но Господь сохранил Любушку и нас по ее молитвам.

Собрались уже вечером идти из храма домой, а смотрю, Любушка возьмет свой узелок и опять на скамеечку положит, что-то медлит, а потом повернулась в сторону дома и говорит: «Аня хорошая, хорошая, и Павлик хороший». Думаю, видно, дома не все спокойно. Приходим, спрашиваю Лукию, за что она бранила меня и Павлика. А та отвечает: «А ты откуда знаешь?» Оказывается, я принесла молоко из магазина и поставила все сразу кипятить, а оно свернулось. А Павлику, ее внуку, тоже за что-то влетело. Когда мы пришли, Лукия уже говорила спокойно.

Как-то летом утром с Любушкой на заборе развесили ее белье сушить, а Лукия позвала кушать, говорит: «Быстрее кушайте и идите в храм, у меня дела в огороде (не разрешала мне ей помогать по огороду). При вас у меня дела не идут». А Любушка говорит: «Вот белье высохнет, тогда и пойдем кушать». А Лукия говорит: «Да наше белье выброси, и никто не возьмет». А Любушка ответила: «А нищему и костыль дорог». И стоит у забора, переворачивает белье, чтобы быстрее высохло, молится. А Лукия опять посылает позвать Любушку, так как все готово. Но смотрю, белье еще не все высохло, и опять мне приходилось находить разговор, чтобы отвлечь Лукию. И так несколько раз. Потом смотрю, Лукия уже строго говорит: «Аня, хватит разговоров, зови». Подхожу я, а Любушка расстроена и говорит: «Отдайте рубашку, отдайте». Спрашиваю: «Что случилось?» А она мне и говорит: «Утащили рубашку». Я про себя думаю: никого нет. Говорю Любушке: «Может, ты ее надела?» — и заглядываю под кофточку, и она опять, плача: «Аня, я же видела, “они” ее вон туда понесли», — и показывает в сад под кустик и говорит: «Иди, посмотри». А мне из-за загородки видно, что ее там нет, но послушалась, читаю молитву, зашла в палисадник, под куст заглянула и что-то не по себе, как это прямо так унесли. А она, плача, и говорит: «Отдайте, а то Михаилу пожалуюсь». Так она звала Михаила Архангела, она часто к нему обращалась. А я собираю вещи высохшие в таз и все никак не пойму, как это «они» украли. Вдруг Любушка отвернулась и уже строго: «Отдайте! Михаилу пожалуюсь!» Мне показалось, она так затихла и поворачивается, в руках у нее рубашка, я от страха схватила таз, да домой, а она за мной идет такая успокоенная, да приговаривает, как бы оправдываясь: «Я вам сказала, что пожалуюсь».

А в другой раз дома сели кушать, а в кармане у нее был чулок, она покушала, потом пошла в свой уголок, возвращается и говорит: «Аня, ты мой чулок не видела?» — и смотрит у стола. А я подумала: наверное, обронила у кровати, и туда пошла смотреть, а она мне говорит: «Да нет, он здесь был, у стола». Все я просмотрела: и диван, и стулья, а чулка нет, уже и Любушка начинает расстраиваться, и слежу: все равно Любушка у стола смотрит, молится. Дай, думаю, все уголочки просмотрю, полезла за буфет, а он там, взяла чулок и думаю: но как он мог туда попасть, в самый угол? Позвала Любушку, отдала чулок и сказала, где его нашла, а она: «Вот так-то».

…Приехала к Любушке, сильно душа болела за сына, а тут как бы все прошло, успокоилась, вечером ложимся спать. Легла я против нее на диване, и опять мысли о сыне, так расстраиваюсь, а она что-то по-своему говорит, и так ясно вдруг прикрикнула: «Уходи, не трогай!» А я дальше о сыне думаю, Любушка опять: «Не трогай, а то сейчас встану!» Тут я обратила внимание на ее слова и думаю, что это «они» ей покоя не дают, и начала читать сначала Иисусову молитву, а потом Трисвятое. Любушка успокоилась и говорит: «Так-то!» И добавляет: «Аня, когда спать ложишься, читай молитву Господу и Богородице, а можно и «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсметрный, помилуй нас». Больше ничего не надо думать». Тут только я поняла, что это мои помыслы не давали ни мне, ни ей покоя.

После одного переживания я потеряла голос, даже читать не могла. Приехала к Любушке, вечером пошли на службу, а Любушка подходит ко мне и говорит: «Аня, иди петь, они тебе разрешат (на хорах)». Я ничего не сказала, что я не могу петь, встала на клирос и так что-то немного подпевала, а сама думаю: «Хоть немного что-то выходит». Вечером приходим домой, а Любушка говорит: «Вот, Аня и пела, и читала». А Лукия говорит: «Да Аня не читала, я и голоса ее не слышала». Я тоже хотела возразить, но промолчала. А Любушка, как маленький ребенок, когда ему не верят — обижается и говорит тихо: «Да я же слышала». И правда, приехала домой, встала на клирос и стала потихонечку и петь и читать хорошо. Вот какой это был дивный человек-ангел!

Когда еще девочки ездили, готовили Любушке обеды и ходили к церкви кормить ее, одна из сестер стала просить Любушку сходить на ту квартиру, где они жили. Любушка обещала каждый раз, а все не шла. А однажды сестра (Галина Д.) с обидой говорит: «Вот ты все, Любушка, обещаешь, а не идешь!» Любушка опустила голову и говорит: «Пойдем». Дошла до ворот церковных, остановилась и говорит: «Не могу идти, вот стоит Митрофан (святой Митрофан Воронежский) и говорит: «Если сейчас пойдешь, Господь снимет с тебя обетование». Сестра поняла, что это не Любушка не хочет идти, а нет воли Божией.

После она все-таки сходила к ним. В этот день как раз я и приехала и вела ее обратно домой с той квартиры. Как же ей было тяжело идти, она шла вся в напряжении, я ее держала под руку, а она все «их» отгоняла.

Приехала игуменья Варвара с Толги с сестрами к Любушке. Игуменья спрашивает: «Любушка, вот у этой монахини сестра в другом монастыре (в Дивееве), а сейчас надо игуменью на Украину (не помню место)». Любушка говорит: «Не знаю, как хотите, ваша воля» — и отклоняет разговор. «А вот у меня Аня в гостях, она оттуда-то приехала». Игуменья пошла в храм, а Любушка поворачивается к этой монахине и так строго говорит: «Не смей трогать сестру, она там на месте, ей там хорошо». Пришла из храма игуменья, и разговор пошел на другую тему. А когда они собрались уезжать, Любушка так мягко и ласково говорит: «Пусть она останется на месте, не трогайте ее».

Сидим вечером, поужинали, Любушка пошла в свой уголок, а мы пьем чай и разговариваем. Одна из сестер еще знала Анну Дивеевскую, и говорит: «Анна-то строгая была, так отчитает, только держись. Хоть кто к ней приезжал, при всех начнет обличать. А у Любушки все хорошие, всех с любовью и лаской принимает». Слышим, Любушка в своем уголке смеется (редко у нее такое бывает, а то все слезы). Мы к ней зашли, а она прислонилась к кроватке и приговаривает: «А у Любушки все хорошие, а у Любушки все хорошие».

Всегда Любушка стоя молилась, все ножки больные, переломанные, перебинтует чулком их и стоит, только изредка прислонится к кроватке. Всегда в холоде и в голоде. В доме, где она жила, пол холодный зимой, мы надевали носки шерстяные, валенки, а она с самого утра простые чулочки, да тапочки. Дотронешься, ручки ледяные, когда печка нагреется, подойдет спинку погреть, да ручки положит погреть. Сколько раз просили ее носки надеть шерстяные, а она говорит: «Я раньше босая по снегу ходила, а теперь вот не могу, тапочки ношу». После того как уйдут люди, она прислонится к кроватке и начинает рассказывать, иногда понятно было, что она говорит: кто был, на что жаловался, и что она сказала, — как отчет кому-то давала. И всегда беседовала так, как будто кто-то незримый перед нею находился. И так же, когда что-то спрашиваешь, иногда ясно и внятно ответит, а иногда что-то щебечет по-своему, ничего не поймешь. И всегда во рту у нее была косточка абрикосовая (у нее в кармане кофточки было несколько косточек абрикосовых). Отвечая некоторым, она ее вынимала изо рта, а некоторым говорила, держа косточку во рту.

Однажды Любушка мне говорит: «Аня, молиться надо просто». В другой раз опять повторила это. Я и спрашиваю: «Как просто?» А Любушка отвечает: «Вот просто, как мы с тобою разговариваем». Приехала домой, стала следить за собой и поймала себя на мысли-воспоминании. Давно видела я во сне Распятие, и как от Креста течет ручей чистой воды, и что мне далось потом — когда мне тяжело, вспоминаю этот сон, и как бы до воды дотронуться хочется. Тогда я и подумала: не об этом ли мне говорила Любушка? И больше не стала вспоминать. И она мне больше ничего не говорила.

Каждый день Любушка ходила в храм. Утром уйдет до самого вечера, и обязательно кормила голубей, хоть немного кусочков хлеба, которые брала себе на день, крошки — все голубям отдаст. И говорила: «Голуби как люди болеют, у них также головки болят». Одна женщина при мне купила много хлеба, булок 14 или 16, и Любушка так радовалась, все их сосчитала, а потом говорила: «Сколько голубям хлеба, надолго хватит».

Я так благодарна Господу, что перед кончиной побывала у Любушки!

В последние годы Любушка стала плохо видеть и слышать. Некоторые люди, высказывая свои просьбы, стали ей громко кричать. И я тоже совсем забыла, что ей не надо так кричать, она слышит не ушами — ведь на моих глазах часто бывало, что люди еще к ней только собирались идти, а она уже говорила, кто с чем идет. Приехав к ней, я стала рассказывать ей свои горести — а она все молчит. Я очень переживала тогда, что не успела маму в живых застать, она умерла в больнице на чужих руках. Мама однажды меня предупреждала: «Приедете к моим холодным ногам!» Но я самонадеянно ответила: «Только узнаем, что ты в больнице, сразу приедем!» И теперь я очень переживала, что обидела маму.

Рассказываю все это Любушке, а она мне ничего не говорит, как будто не слышит. Я попрощалась, пошла одеваться, а когда все из комнаты вышли, подошла еще раз к Любушке. А она, как и раньше, до болезни, прислонилась к кроватке, наклонилась вниз и, с кем-то беседуя, говорит так грустно: «Аня скорбит, что мамы не стало».

А когда Любушка умерла, я однажды увидела ее во сне, и она говорит мне: «Аня, хочешь маму увидеть?» Я ответила: «Хочу». И сразу вижу маму. Она не идет, а как бы плывет, и рядом маленький мальчик — мой братик, умерший трех лет от роду. Поравнялась мама со мной, а я стою на коленях и прошу меня простить. Одно только и твердила: «Мама, прости!» А Любушка тоже за меня просит, говорит: «Прости ее, она же тебя просит». Я спросила: «Мама, как живешь?» Мама ответила: «Хорошо». Как же не благодарить Господа, Матерь Божию, и нашу молитвенницу Любушку — она и по отшествии своем молится за нас!

Мы все тщеславные: что-то сделаем хорошее и внутри сами себя хвалим, нам приятно. А Любушка так этого боялась! Помню, однажды Любушка тихо молилась у себя в домике в Сусанино. Вдруг она отчего-то забезпокоилась, стала по комнатке ходить, руками кого-то как бы отодвигает и только одно твердит: «Я не такая, я не такая!»

Скоро приехали гости. Любушка в это время замолкла, головку вниз опустила, но чувствуется, что взволнована. После небольшого разговора только что приехавшая Надежда достает фотографию блаженной Матронушки (она еще не была тогда канонизирована) и говорит: «Любушка, ты такая же, как Матронушка!» И она, как и до этого было наедине, опять руками отодвигает фото и Надежду, и повторяет: «Я не такая, я не такая!»

Когда мой сын Сергей вернулся из армии, духовник благословил его на поступление в Семинарию. А он не захотел в Семинарию, говорит: «Хочу в мединститут поступать». Мы его стали уговаривать, и он согласился: «Хорошо, поедем к Любушке, узнаем у нее волю Божию. Только спрашивать буду я сам». Я молчала и молилась: «Да будет воля Божия».

Приехали в Сусанино, заходим в дом, а Любушка из своего уголка идет, и ручки сложила для благословения. Я стою, затаив дыхание — поняла, что это значит, а сын поцеловал ее ладошки. Она засмущалась и, радостно улыбаясь, пошла в свой угол. Он стал ее спрашивать про мединститут и Семинарию, а она ему отвечает: «Семинария — это хорошо». Он вновь свои доводы приводит, чтобы в мединститут поступать, а она опять: «Семинария — это хорошо».

Он послушался Любушку, поступил в Семинарию. Духовник мне сказал: «Пускай поучится хотя бы два года, а там будет видно, что делать дальше — может быть, на заочное отделение переведется». Прошло два года, я снова поехала к Любушке — спрашивать, надо ли Сергею переходить на заочное отделение. Она сказала: «Не надо, пусть доучивается».

Во время учебы Сергея в Семинарии там получилось одно искушение. Сын отношения к этому делу не имел, но попал под подозрение. А Любушка в это время все повторяла: «Не трогайте Сергея! Не трогайте Сергея! Господь накажет!». Я ничего не знала о том, что происходит, но из Любушкиных слов поняла, что есть какие-то сложности. Поехала к сыну, спрашиваю: «Что случилось?» Он говорит: «Да заступился за одного ученика, а начальство подумало, что и я причастен к этому делу. Хотели и меня вызвать на разбирательство, а теперь тихо, не вызывают, как будто ничего не было».

А в другой раз Любушка молилась у себя, а я в другой комнате с Лукией разговаривала. Вдруг слышу, как Любушка громко говорит: «Не трогайте Сергея, не трогайте!» Я поспешила к ней. Она, как воин, стоит, кому-то грозится и громко повторяет: «Не трогайте Сергея!» Думаю: «Что же это с сыном?» — а сама молчу, не спрашиваю. Сказала только: «Любушка, я акафист прочитаю». Она отвечает: «Хорошо». А сама снова с угрозой к кому-то невидимому обращается: «Вот сейчас мать помолится!» Прочитала я два акафиста: Господу, Матери Божией, потом и Николаю Чудотворцу, а сама думаю: «Что же с сыном?» А Любушка, после того как я акафисты прочла, говорит: «Аня, у Сергея невеста, она хорошая». Я отвечаю: «Любушка, я ничего об этом не знаю. Что ему, жениться?» А она: «Какое жениться! Время, время какое! Поезжай к нему».

Поехала снова к сыну, побеседовали с ним. Я рассказала ему о Любушке, как она гнала «их» и сказала, что если бы было все чисто и без лукавства, то кто был бы против чистой любви. А тут, видно, не без вражьего участия все делается. Только на лукавстве ведь далеко не уедешь — воз везти будет не под силу, да с муками. Так по молитвам Любушки Господь сохранил сына от необдуманной поспешной женитьбы.

Когда мама моя почила, мне пришлось жить с больным братом и идти на приход работать. Священник на этом приходе, как мне казалось, ко мне относился с очень большим уважением. И начали меня помыслы тревожить — а вдруг его отношение ко мне не чистое? Я стала внутренне безпокоиться и начала Любушке мысленно жаловаться (она тогда уже почила) — что же это такое, надо ли мне уйти из этого храма? После этих сомнений вижу Любушку во сне, и она так твердо мне говорит: «Аня, он тебе брат», — и повторила это несколько раз. Я успокоилась от своих мыслей, и они больше меня с тех пор не тревожили. И все было чисто в наших отношениях.

Благодарна я Господу и Матери Божией, что они на земле мне показали такое свое сокровище! И так больно за себя, когда вспоминаешь встречи с Любушкой и Лукией! Это были настоящие воины Христовы! Они пронесли через всю свою нелегкую жизнь такие трудности, и осталась такими, какими мы их помним — кладезь любви, тепла, нежности. Когда ведешь Любушку в храм или из храма, она, как бы боясь быть в тягость, только пальчиками держалась за рукав. Чтобы хранить мир, она даже как бы дышала в полдыхания, чтобы не обидеть даже вздохом. Когда она ходила по комнате, то как свежий воздух — пройдет незаметно и не заденет. К нам придут гости, мы рассядемся, начнем свои разговоры, а она подойдет, спросит, ответит, и опять ее не видишь, все тихо. Я как бы тихо по комнате ни прошла — все равно слышно. А ее, как саму тишину и спокойствие, никогда не было слышно, только покой на душе был. Благодарна я Господу и за Лукию — этот старый больной человек нес столько строгости к себе и столько неизмеримой любви к людям! Ведь стольких людей надо было встретить, накормить, частицу души своей отдать! Земной ей поклон и со святыми упокой ее душу, Господи! А к Любушке только одна у меня мольба: здесь нас спасала, спаси и на мытарствах! И прошу милости Божией приложиться к открытым ее мощам.

Наталия Лукина. Только раз бывает в жизни встреча

Строчки из популярной песни я вынесла в заглавие, потому что они для меня отражают суть отношений с Любушкой, — я бывала у нее много раз, но настоящая встреча была единственной и неповторимой. Лишь однажды она меня по-особому приветила, уделила мне много времени и внимания.

Впервые я увидела Любушку в начале 1990-х гг. Поездка была, можно сказать, романтической. Я возвращалась в город из Вырицы после литургии в Казанском храме и духовной встречи с преподобным Серафимом Вырицким на его могилке. Надо сказать, что в то время, когда могилка еще не была накрыта надгробной плитой и можно было просто лечь головой на дерн под открытым небом, как-то по-особому тепло чувствовалось присутствие батюшки на месте его земного упокоения. Но время идет, все меняется. И конечно, хорошо, что теперь есть часовня и там совершаются молебны. Но я все-таки живо помню ту одинокую проникновенную молитву над простой могилой у вырицкого Казанского храма…

Когда я села в электричку, мне пришла мысль: «Надо выйти в Сусанино и пойти к Любушке», — очевидно, сам Серафим Вырицкий благословил меня на эту встречу.

Решение начать то или иное церковное дело приходило ко мне всегда неожиданно и подчиняло всю мою жизнь его исполнению. У меня даже не возникало сомнения: должна я это делать или, может быть, кто-нибудь другой за меня может все сделать. Так было во время борьбы за открытие монастыря святого праведного Иоанна Кронштадтского на Карповке, так было с часовней блаженной Ксении и храмом святого Иоанна Крестителя на Каменном острове. Пришлось пробиваться к самому Горбачеву (и с помощью Божией это удалось!), чтобы получить резолюцию сверху о передачи Церкви ее святынь.

В то время, когда я поехала к Любушке, начиналась подготовка к строительству церкви святого праведного Иоанна Кронштадтского в новостройках в Кировском районе на площади, которая теперь, благодаря нашим ходатайствам, носит название Кронштадтской. Благословение Святейшего Патриарха и нашего митрополита на строительство было получено, вчерне был готов проект, но вопрос с землей затянулся на многие годы. Чтобы укрепиться и ускорить дело, я обращалась к церковно авторитетным людям, просила у них молитвенной поддержки. Ездила к старцу Николаю на остров, к старцу Иоанну (Крестьянкину), к тогда еще не попашему под запрет архимандриту Зенону, к старцу Кириллу (Павлову). Все они подтверждали благословение на строительство храма, но все-таки дело затянулось на долгие семь лет (с момента первого благословения). И вот я наконец решила добраться и до Любушки.

Когда я вышла из электрички в Сусанино, то почему-то почувствовала, что мне надо спешить. И от платформы до Казанского храма я все время бежала. А когда подбежала к церковной ограде, то на встречу мне буквально выбежала Любушка, — как будто она меня ждала. Это было очень трогательно. Она повела меня обратно в церковь, подвела ко всем иконам, чтобы я приложилась, непрерывно водила пальчиком по ладошке и что-то шептала.

Потом она меня повела в свой домик. Это уже было такое счастье, что я думала — мне этого не пережить. По дороге я, потрясенная внешним видом Любушки, — пальто со специально ободранным воротником, чулочки с резиночками над коленками, старый платок, — спросила ее: не надо ли колготочек привезти или кофточку какую? Она сказала, что у нее все есть: и колготочки, и рейтузы, и кофточки, — ничего не надо. Тем самым она мне показала, что ее внешний вид соответствует ее духовным представлениям о себе — показывает ее смирение, скромность, нестяжательность. Я поняла, что для Любушки дорого это соответствие, и потому она не будет рядиться, причесываться и охорашиваться.

Когда мы пришли в дом, то оказалось, что там полно народа. Хозяйка сказала, что все уже поели. Мы с Любушкой ели вдвоем. Вот тут-то все и началось, я получила важные духовные уроки. Ложка пахла хозяйственным мылом, суп был невкусный. Но Любушка заставила меня съесть большую тарелку. Я ела, хотя меня и слегка подташнивало. Наконец дело дошло до чая, и Любушка той же ложкой, которой она ела первое и второе, стала размешивать сахар в стакане, предлагая мне сделать то же самое. Этого я уже сделать не смогла. Я выпила чай без сахара. Духовный смысл этого обеда открылся сразу: Господь показал мне мою брезгливость не только к еде, но и к людям. Ну а чай без сахара означал все те трудности и скорби, которые ждали меня во время строительства церкви.

Потом Любушка повела меня в свою молитвенную комнатку. Комнатка меня потрясла. Так же как и внешний вид Любушки, она соответствовала ее сути. Скромно: железная кроватка, молитвенный уголок, лук на стене. Но там было так намоленно! Я впервые почувствовала реальность слов «как у Христа за пазухой». Там было так хорошо, чувствовалось, как молитвенные прошения Любушки стремительно летят к Богу. Я ей рассказала о своих проблемах, она непрерывно молилась, молилась живо, открыто, чистым сердцем. А мое сердце таяло от счастья общения с ней.

Когда я в конце нашей встречи опять пожаловалась, что дело с оформлением земли под строительство храма идет очень медленно, она мне уверенно сказала: «Да построишь ты, построишь храм». Это были точно такие же слова, та же фраза, даже интонация та же, которые я услышала до этого от старца Николая Гурьянова. И меня это потрясло.

Окрыленная я вернулась в город. Потом я еще много раз приезжала в Сусанино, но больше Любушка меня особо не выделяла. Правда, я замечала, что всякий раз после общения с ней у меня проходили все мои болячки и откуда-то появлялись новые силы.

Не раз я убеждалась в ее прозорливости. Строительство храма уже началось, и у нас уже был священник, которого мы хотели просить у митрополита для служения. Мы с ним поехали к Любушке. По дороге я его предупредила, чтобы он внимательно слушал все, что она скажет. Они проговорили довольно-таки долго, но он вышел разочарованный и в недоумении: «Она мне ничего вразумительного не сказала. Что-то лопотала на своем языке, я ничего не понял». Известно, что в каких-то случаях, когда Любушка не хотела человеку открывать его будущее, она действительно произносила какие-то звуки, которые невозможно было разобрать. Потом оказалось, что этот батюшка у нас и не смог служить, он уехал в другое место, там обосновался и жизнь свою там закончил. Потому Любушка на вопрос относительно нашего храма так ничего и не ответила. Но надо сказать, что, даже когда она лопотала что-то невразумительное, она все равно за человека молилась, и хотя он четкого ясного ответа от блаженной не получал, но с душой его все равно что-то происходило.

Однажды я приехала на машине к Любушке с одним мужчиной. Я зашла в дом, а он остался ждать. Любушка меня спросила: «Это ты с родственником приехала?» Он не был моим родственником, но имел виды на мою дочь, то есть мог стать родственником, а я этого не хотела. Я сказала: «Нет!», Любушка кивнула. И ничего не получилось из этой истории. С этим человеком мы вскоре вообще расстались.

Как правило, когда я приезжала к Любушке, она меня спрашивала: «Ты мне булочки привезла?» Я всегда привозила, но видела, что она все оставляет в храме, отдает на общую трапезу, кормит голубей возле храма, ни разу не видела, чтобы она что-то несла домой. А однажды, когда я, как всегда, привезла ей гостинец, но при этом стала жаловаться на то, что раздражаюсь на людей, не могу унять свою горячность, разозлюсь и долго не могу остановиться, то она мне сказала: «Я у тебя ничего не возьму!» — наказала меня так.

В храме я не раз видела, как Любушка причащается. Она подходила к Чаше и не отходила, пока батюшка несколько раз ее не приобщит. Стояла с открытым ртом и ждала еще частичку.

Надо выделить еще одну знаменательную поездку к Любушке. Однажды у часовни блаженной Ксении я познакомилась с артистом, игравшим главную роль с фильме «Покаяние», Давидом Георгибиани, и его женой. Они приехали из Тбилиси, у них было много проблем и они паломничали по святым местам. Меня они спросили, какие еще святыни надо посетить в нашем городе. Я предложила проводить их в Вырицу и к Любушке. И вот мы направляемся, после молитвы на могилке старца Серафима и в Казанском храме, в Сусанино. Спутники мои, особенно жена Давида, явно на последнем издыхании — так устали. И я боюсь, что если Любушка не обратит на них внимания, то они совсем скиснут. Но, слава Богу, Любушка их встретила с любовью, приветила особо, с женой Давида говорила очень долго, утешала ее в чем-то, ласкала. Когда мы возвращались обратно, она вся светилась и сказала мне: «Спасибо вам, это было счастье. Я получила утешение и ответы на все мои вопросы».

Да, Любушка действительно давала людям счастье. И дело не только в том, что после встречи с ней начинали налаживаться дела, все шло успешно, как, я знаю, было у Давида после встречи с блаженной, дело в том, что Любушка давала человеку пережить ощущение духовной полноты, духовного счастья, которое дает мир, покой, радость душе.

Думаю, что за это прежде всего благодарны ей многие и многие люди, и это чувство настоящего счастья, как сокровище, они хранят в душе долгие годы, даже если видели Любушку один раз в своей жизни. Да, это встреча, которая «только раз бывает в жизни».

Людмила Ильюнина. Любушка

Одна из самых значительных встреч в моей жизни — и она была не единственной, более десяти раз (не считала, может и более двадцати?) — я побывала в Сусанино — была встреча с блаженной Любушкой.

«Странница Любовь» или «старица Любовь» — так пишут теперь ее имя в поминальных записках, а при жизни мы все называли ее просто Любушкой. Собраны, написаны и опубликованы ныне материалы о ее жизни, но все равно — тайна святости остается тайной. Как в советское время слабая и одинокая женщина смогла стать воистину «столпом Православия» — той, вокруг которой спасались тысячи? Как стала она незаменимой советчицей не только для простых людей, но и для иерархов? Почему кончина ее была такой мучительной и столько несправедливости перенесла она в конце жизни? Эти вопросы, думается, на земле так и останутся без ответа.

Для меня же лично, как и для тысяч людей, приезжавших к ней в Сусанино, навсегда в памяти останется свет, лившийся из ее глаз. Когда я взглянула в ее глаза в первый раз, слезы сами полились — из ее земных очей смотрело Небо. От нее проистекала любовь, смирение, сострадание. Не нужно было никаких рассказов о ее прозорливости и других духовных дарах, нужно было только увидеть ее согбенную фигурку, убогую одежду, мешки с хлебом и эти глаза, чтобы почувствовать — да, это святость. Вот что такое — святой человек. И за что нам такой дар — встреча с настоящей святостью? От близких Любушки я узнала ее многотрудную биографию и записала по горячим следам. Потом эта статья была опубликована в газете «Православный Санкт-Петербург» и переиздавалась в книгах.

Мне приходилось приезжать к Любушке часто, привозить паломников, иногда иностранцев, за что она дала мне прозвище — «переводчица». Но вот прошло время, и теперь я понимаю, что это было прозорливым наименованием моего труда вообще — вот уже 30 лет мне приходится (и устно — на лекциях и экскурсиях, и письменно — в статьях и книгах) пересказывать мысли, слова людей прошлого, то есть по сути дела быть как бы переводчицей — часто с высокого языка переводить на разговорный, доступный большинству (и мне самой).

Подробно описать домик и келью матушки.

О том, как прописывали очки (написать- я привезла врача-окулиста)

Особенно памятной поездкой к Любушке было сопровождение протоигумена Горы Афонской в 1992 году. При встрече и прощании батюшка просил записать его имя для молитвенной памяти и дважды услышал потрясший его ответ: «Не надо писать. Я знаю отца Афанасия». Это «знаю» было произнесено с тем выражением, с каким она не раз говорила об отдаленных от нее не только расстоянием, но и временем молитвенниках. Так она беседовала со святыми на иконах в сусанинском храме во имя Казанской иконы Божией Матери и дома в своем «святом уголке». Родителям одного больного мальчика, посылая их в монастырь на Карповку, она сказала: «Забери из больницы и иди к отцу Иоанну, мы с ним вместе молиться будем».

Матушка видела все духовным взором. Недаром она спрашивала у приходящих к ней: «А где ты живешь? А в каком районе? А на какой улице?» И было ощущение, что она видит все обстоятельства жизни человека, видит место, где он живет. Так, я была свидетельницей удивительного устроения судьбы человека Любушкой. Моя подруга О. поехала к Любушке по просьбе сестры, которая собиралась продавать квартиру в Москве и эмигрировать в Америку. О. должна была спросить Любушку, нужно ли ей это делать. Услышала привычное: «А ты где живешь?» А потом потрясшие ее слова: «Ей в Америку не надо, тебе надо. Тебе там будет хорошо». На следующий день О. играла в своем оркестре концерт вместе с приехавшими на гастроли американцами, старик-импресарио (выходец из России) после концерта подошел к О.: «Я хочу вас пригласить на стажировку в Америку. Я вышлю Вам приглашение и билет». Она отнеслась к этим словам как к проявлению мимолетных эмоций, но буквально через неделю или через две ей позвонили и сообщили, что привезли приглашение и билет до Нью-Йорка. О. опять поехала к Любушке и опять услышала: «Поезжай в Америку. Тебе там будет хорошо. Только отслужи молебен святителю Николаю в Никольском соборе». О. исполнила наставление и, когда пришла в американское консульство, все прошло «как по маслу»: ей дали визу сразу на полгода, в то время как другие одинокие женщины вообще получали «от ворот поворот». Я, конечно, не могу тут до конца рассказывать об обстоятельствах ее жизни, но спасти ее, духовно спасти, могло только бегство из города. В Америке же все сложилось как ни у кого — она поселилась в городе Наяке, где живут исключительно русские эмигранты — преимущественно первой волны. А приютило ее семейство Волконских. И стала она петь в церковном хоре — по сути дела вернулась в оставленную ею в России Церковь. А потом устроилась на работу по специальности, что тоже крайняя редкость для эмигрантов, и счастливо вышла замуж.

Вместе с О. мы однажды присутствовали при Любушкиной молитве дома, когда О. ждала ответа на вопрос о ее судьбе. Это было умилительно и страшно. Любушка брала принесенный ей хлеб, откусывала от него кусочки и, плача, по-детски простыми словами молилась о приносящих. Потом остатки этого хлеба она брала с собой к сусанинскому храму и кормила им птиц. Молитвы эти она совершала не только днем, но, по свидетельству живших с ней, и ночью, не позволяя себе не только прилечь, но и присесть. Можно сказать — это был подвиг столпничества, который Любушка творила долгие годы, после того как перестала странствовать.

Наряду с особым заступничеством старицы можно говорить и о сокровенном знании ею грозных судеб Божиих. Она немало говорила об испытаниях, которые ждут петербуржцев (Потом оказалось, что по молитвам Любушки мы избежали возможной аварии на АЭС, подобной Чернобольской). А накануне трагедии в Оптиной пустыни (убийиства монахов 1993 году) один из братии монастыря, постоянно получавший письма с угрозами о расправе, спросил ее, что его ждет и услышал в ответ: «Убьют, но только не тебя».

Матушке были открыты изменения воли Божией. Так, она могла на протяжении нескольких лет говорить: «Как хорошо, что у тебя нет детей. Время такое сейчас — в вере воспитать ребенка очень трудно». Но услышав об ожидании ребенка, захлопала в ладоши и воскликнула: «Слава Богу! Слава Богу! Он будет хороший!» — определив тем самым и пол будущего ребенка. Вообще такое детское определение из уст Любушки приходилось слышать не раз: «Отец Иннокентий хороший. Владыка хороший. Матушка хорошая. Там хорошо». Но приходилось слышать и обличения.

В домике часто собиралось много народа, дальние оставались ночевать. При этом у человека не спрашивали никаких свидетельств о благонадежности — матушка все прозревала. Однажды в потоке обычного многолюдства приехали две женщины, вошли в избушку, и тут же услышали: «А вы из Большого дома?» (так у нас в Питере называли КГБ). Вместо ответа одна другой в потрясении сказала: «Она — святая».

Разговаривая с человеком, Любушка часто «писала по руке» — водила пальчиком по ладошке и, как бы считывая то, что там написано, отвечала — иногда понятными словами, иногда загадочно, а часто — видимо, зная, что человек все равно не выполнит сказанное: «Как хотите. Делайте как хотите». Так она отвечала и хоть раз «проколовшимся» — тем, кто не исполнял ее благословения и опять приходил за советом.

Ее благословение обычно соединялось с указанием на того святого, которому надо особенно молиться, отслужить молебен, прочитать акафист, чтобы исполнилось просимое. Любушка говорила о том, что надо почаще ставить свечи, говорила об этом как об очень важном деле. Да и вообще людям, которые приходили к ней с запутанными семейными или служебными проблемами, советовала всегда просто: «Читайте молитвы дома. Учите детей молиться». И на самом деле в жизни этих людей не хватало основы, все остальные проблемы были только «приложением».

Ощущения за общей трапезой в доме от присутствия Любушки. Ее дружба с «Люсей», любовь к храму.

Коротко, мало я рассказала о блаженной старице, потому что ограничилась только личными воспоминаниями или тем, что мне рассказывала ее «сокелейница» — матушка Лукия. Но дело не в словах, а в силе духовной, которая до сих пор изливается на душу при поминании дорогого имени странницы Любови.

Много лет назад, работая в газете «Православный Санкт-Петербург», я попросила через газету читателей присылать воспоминания о блаженной Любушке Сусанинской. Откликов было совсем немного, это показалось странным. Ведь я точно знала (и по своему опыту, который описала в той же газете), что Любушка многим помогала, что к ней ездили в последние годы толпы паломников.

Ездила я после кончины блаженной в Сусанино, чтобы записать воспоминания прихожан, певчих, настоятеля храма. И тоже — ничего особенного не услышала. Самыми ценными были только воспоминания матушки Лукии, у которой Любушка прожила более двадцати лет жизни, но и они были не особенно пространными.

И потом, встречаясь с теми, кто хорошо знал Любушку, я тоже слышала только очень короткие рассказы. В них большую часть составляло повествование о собственной судьбе и передавались краткие слова Любушки. Так же было и на вечере памяти блаженной старицы, который проходил в годовщину со дня ее кончины, в музее Ф.М.Достоевского. Все вспоминали об одном и том же: как Любушка водила пальчиком по ладошке, когда отвечала на вопрос, как она прикладывалась к каждой иконе в Сусанинском храме, как она кормила голубей, как плакала все ночи напролет, как часто говорила: «как хочешь» и почти обо всех: «он хороший», как посылала служить молебны на Карповку, к блаженной Ксении или в Никольский собор, как просила не забывать домашнюю молитву и часто ставить свечи в церкви.

Почему нет каких-то особенных, ярких воспоминаний о старице? — хотелось понять тогда.

А потом в редакцию газеты пришло письмо, в котором содержался ответ на мой чисто журналистский, писательский вопрос.

Вот отрывок из этого письма: «Любушка вышла с послушницей. Мне сразу стало ее очень жалко, так как она была очень глубокой старушкой и немного напоминала мне наших бабушек в больнице. В простоте сердечной я предложила подлечиться Любушке у нас в больнице.

…Пришли в церковь и встретились с Любушкой на паперти, она кормила голубей. Я решилась подойти. Посмотрела в ее глаза, и впечатление первое ушло. Давно я не видела чистых, голубых, небесных, открытых и каких-то кротких глаз. Она улыбалась, и мне стало радостно. На все мои вопросы Любушка молчала, но это не было просто молчание, равнодушие. Я чувствовала, что она молится и отвечает на мои слова и даже на то, о чем я не умела сказать. День клонился к вечеру, и мы стали собираться в путь. Любушка все молилась, а мы в этом дивном молчании поехали домой. Конечно, жизнь моя не сразу стала меняться, но я уже знала силу христианской молитвы».

Святую молитвенную тишину трудно передать словами. И страшно потерять то, что было получено в общении со святым человеком, разменяв это достояние на слова. Нельзя все придавать гласности. Блаженные живут уже не в нашем многословном мире. И тот, кто ближе всего к ним стоит, меньше всего будет разглагольствовать.

* * *

Особенно это чувствовалось в общении с Лукией Ивановной Мироновой, которая прожила вместе с блаженной Любушкой более двух десятков лет. По моему разумению эта женщина была настоящей праведницей. И в день памяти блаженной странницы Любови нужно поминать не только ее родителей — Евдокию и Иоанна, но и ее послушницу (такой Лукия Ивановна была все последние годы, принимая нескончаемый поток людей: готовила, кормила, оставляла на ночлег в своем маленьком домике).

Недаром Любушка ее сама выбрала. По словам матушки Лукии, блаженная, которая до этого странствовала, не имела постоянного пристанища, однажды после литургии в Вырице подошла к ней и сказала: «А я теперь буду у тебя жить». И матушка Лукия, несмотря на то, что у нее была большая семья: дочь, ее муж, их маленькие дети, а жили они в большой тесноте — все в одной, двадцатипятиметровой комнате, взяла к себе странницу.

В Сусанино семья Лукии Ивановны переехала по благословению Любушки. В маленьком домике, где они поселились, блаженной Старице теперь была выделена маленькая келейка за занавеской (двери не было). В келейке стояла железная кровать, на краю которой, опершись о кулачок, иногда отдыхала Любушка; все стены были увешаны иконами, со святыми, на них изображенными, Любушка разговаривала, как с живыми, как с близкими ей людьми.

Жизнь Любушки и в Вырице, и в Сусанино, казалось бы, вся проходила на виду у матушки Лукии, но она признавалась: «Она помогала нам в наших нуждах, но у нее была своя тайная жизнь. Было свое сокровенное, о чем мы не знали, куда мы не можем проникнуть, ибо в силу своей немощи и несовершенства просто неспособны это воспринять. Быть рядом с Любушкой — это счастье. Просто постоишь рядом, и уже получаешь облегчение. Уходить от нее не хотелось, такая любовь от нее излучалась притягательная, что в такие минуты я могла сказать только одно: «Любушка, как я тебя люблю». Она серьезно отвечала: «Хорошо».

Любушка много молилась, особенно по ночам. Она знала наизусть много акафистов. К ней обращались люди в беде, в горе. Она за всех, кто к ней обращался, молилась, говорила им волю Божию — ей было открыто. Она чаще всего по своей ручке читала, словно книгу жизни открывала. По молитве, конечно, которая ее, праведницы, доходила до Бога…

В последние годы не было дня, чтобы к нам не приезжали люди, бывало, что и ночью, и не только миряне, но и монашествующие, духовенство. Отец Наум, архимандрит из Троице-Сергиевой Лавры, часто к нам своих чад отправлял. Он и сам не раз бывал у нас, в Сусанино. Помню, предлагал Любушке постричь ее в монашество, однажды куклы прислал в монашеской одежде. Но Люба упорно отказывалась. Она говорила всегда: «Я странница. Так меня и поминайте…».

Она никогда не осуждала ни священство, ни вообще кого-либо, всех жалела.
После кончины, еще и сорока дней не было, Любушка дважды приходила ко мне во сне, жаловалась: «Люся, дай мне свое ватное одеяло, я замерзаю. Вещи свои там оставлю, а сама у тебя жить буду». А какие у нее могут быть вещи: гроб да покров.

Как-то я ей во сне сказала: «Люба, ты несколько слов промолвишь и убегаешь». — «Некогда мне сидеть», — был ответ. Значит, в Царствии Небесном у нее много дел, надо помогать людям — так я понимаю эти слова. Еще она говорила: «Я теперь с родителями живу». Из этого я делаю вывод, что она в чине мученическом, ведь ее отец — страстотерпец за веру. Любушка даже адрес мне давала, я попыталась его записать, но не сумела, буквы не получались, а утром уже ничего не могла вспомнить.

Потом она мне приснилась и сказала: «Там, где я лежу, строят часовню, туда сойдет Святой Дух». А я тогда и не знала, что в монастыре затеяли строительство часовни, позже люди подтвердили: так и есть».

Духовная связь между блаженной старицей и ее послушницей не прерывалась после кончины Любушки, — сны о которых рассказывала Лукия Ивановна, указывали на то, что она заботится о той, которая разделила с ней крест служения людям и ждет встречи с ней.

* * *

По примеру матушки Лукии не будем стремиться к тому, чтобы проникнуть в сокровенную жизнь странницы Любови: не будем гнаться за свидетельствами о чудотворениях, предсказаниях. А поблагодарим Бога за то, что сподобил нас видеть небесного человека, тихо помянем ее день памяти, если есть возможность, посетим место ее земного упокоения — в Казанском монастыре в Вышнем Волочке, и святыми молитвами блаженной странницы Любови попросим простить нам наши прегрешения и помочь нам стремиться к исправлению.

Людмила Иванова. Остановленное мгновение

В конце 1980-х годов я услышала, что в Сусанино живет дивная старушка-старица Любушка. Я долго собиралась к ней, и наконец собралась и поехала. Это было связано с моими духовными поисками, я тогда была еще не совсем церковным человеком, но уже стала активно снимать храмы. И вот одна женщина стала настоятельно просить меня сфотографировать Любушку, правда, сказала, что фотографов она к себе не подпускает, сниматься не хочет. Но мне посоветовала: «Сделай так, чтобы она не заметила, как ты ее снимаешь. Нужно сделать ее портрет, пока она еще жива, чтобы он остался на память».

Я приехала в Сусанино, постояла на службе, увидела старушку, которая водила пальчиком по ладошке и разговаривала с иконами, а когда она пробиралась сквозь толпу, то мою сумку с фотокамерой отпихнула ногой. Я смотрела на Любушку и не очень-то видела в ней старицу — небрежно нахлобученный платок, старое пальто с тряпкой вместо воротника, видела шаркающую походку — и все. Но задание, мне данное, все-таки твердо решила исполнить. Фотограф вообще профессия беспардонная. И, следуя правилу: «Любой ценой сделай кадр, а потом можешь извиниться», я выследила момент, когда Любушка стала выходить на крыльцо, перегнала ее и, когда она стояла на ступенечках перед крестом на дверях храма, навела на нее объектив.

Я встала напротив нее, и она оказалась безоружной. Она подняла глаза вверх, чтобы найти ответ: «Что происходит? Что за искушение?» В этот момент я сделала снимок. И получился исторический кадр, тот, который все теперь знают, — Любушка в молитве на пороге сусанинского храма. Я, как всякий фотограф, решила продублировать кадр, взвела затвор, а Любушка закрыла глаза, зажмурилась. Так и стояла предо мной. Понятное дело, что с закрытыми глазами я ее фотографировать уже не стала. Да и не нужно было первый кадр получился.

Но потом, когда я ехала домой, меня мучило ощущение вины, что я так нагло поступила. Дома меня это ощущение не отпускало. И я решила, что поеду к Любушке просить прощения, поеду на службу, без всякого фотоаппарата, просто помолиться. Вскоре я уже была в Сусанино. Электричка приехала до начала службы, я вошла в храм — и увидела то, что было закрыто от меня в первую мою встречу со старицей. Любушка стояла у окна, оттуда на нее падал свет, но дело было даже не в этом физическом свете,- я просто увидела, что вся она светится изнутри. И тогда я подумала: «Это святая!»

Конечно, мне было жалко, что я не взяла с собой камеру. Но этот кадр светящейся Любушки живет во мне.

Потом стал прибывать народ, Любушка ходила по храму, сама подошла ко мне и спросила: «Откуда ты приехала?» — «Из Вырицы». Тогда она оживилась: «А в какой храм там ходишь?» — «В храм Петра и Павла». – «Возьми денежку, передай на храм, я там была». Потом я узнала, что Любушка, когда жила в Вырице, приходила молиться именно в наш храм. Затем она спросила: «Ты крещеная?» Я удивилась и подумала: «Святой человек, наверное, должен знать, крещеный ты или нет». Но, вероятно, эти слова имели какой-то сокровенный смысл. А тогда я спросила: «А почему плохо быть некрещеным?». – «Крещеным Господь помогает», ответила она. На этом наш разговор закончился, началась служба. Больше мы с ней не разговаривали, но уехала я очень воодушевленной.

В следующий раз я приехала в Сусанино уже с фотоаппаратом и сделала те кадры, где она читает по ладошке, причащается, стоит в храме, идет с крестным ходом.

Потом я довольно долго у Любушки не была, пока не наступили сложные постперестроечные годы. Много было проблем, ничего не двигалось по работе. И я поехала к Любушке за советом. В храме ее не было, мне показали домик, в котором она жила. Пришла я как раз к обеду, меня посадили за стол вместе со всеми, кто в это время был в доме. За столом я стала Любушке рассказывать о моих проблемах, смотрю и вижу, что она как будто не слушает меня, а потом она стала отвечать мне на своем птичьем языке. «Любушка, скажи еще раз, я не понимаю!». Она смотрит на меня своим твердым, пронизывающим взглядом и совершенно четко произносит ту же фразу на непонятном мне языке. Я пожала плечами- не понимаю. Тогда женщина, ее хожалка, стала кричать громко: «Любушка, тут у женщины вопросы. Как ей надо сделать, так или по-другому? Скажи, да или нет». Она ничего не ответила, встала и пошла к иконам. И я увидела, как она молится: разговаривает с ними как с живыми и на меня показывает, тогда я поняла, что она за меня молится. Она не сказала вслух: «Помогите ей!»- но я эти слова как бы услышала.

И действительно, после этой поездки к старице у меня потихоньку стало все устраиваться, были посланы люди, которые мне очень помогли, многие вопросы разрешились.

Потом я приезжала в Сусанино и снимала домик, комнатку Любушки, молитвенный уголок, стену с луковыми связками. Снимала поминки на сороковой день. Ездила в Вышний Волочек, Любушкину усыпальницу.

Жалко, что не удалось еще сделать портретов старицы, но это как Господь дает, от фотографа это часто не зависит.

Мой главный кадр – портрет сияющей Любушки остался в сердце, а на фотопленку не попал. Значит, зачем-то это было нужно.

Наталья Александровна Лукина. Только раз бывает в жизни встреча

Строчки из популярной песни я вынесла в заглавие, потому что они отражают суть отношений с Любушкой: я бывала у нее много раз, но настоящая встреча была единственной и неповторимой. Лишь однажды она меня по-особому приветила, уделила мне много времени и внимания.

Впервые я увидела Любушку в начале 1990-х годов. Поездка была, можно сказать, романтической. Я возвращалась в город из Вырицы после литургии в Казанском храме и духовной встречи с преподобным Серафимом Вырицким на его могилке. Надо сказать, что в то время, когда могилка еще не была накрыта надгробной плитой, и можно было просто лечь головой на дерн под открытым небом, как-то по-особому тепло чувствовалось присутствие батюшки на месте его земного упокоения. Но время идет, все меняется. И, конечно, хорошо, что теперь есть часовня и там совершаются молебны. Но я все-таки живо помню ту одинокую проникновенную молитву над простой могилой у вырицкого Казанского храма…

Когда я села в электричку, мне пришла мысль: «Надо выйти в Сусанино и пойти к Любушке» — как будто сам Серафим Вырицкий благословил меня на эту встречу.

Решение начать то или иное церковное дело приходило ко мне всегда неожиданно и подчиняло всю мою жизнь его исполнению. У меня даже не возникало сомнения: должна я это делать или, может быть, кто-нибудь другой за меня может все сделать. Так было с часовней блаженной Ксении и храмом святого Иоанна Крестителя на Каменном острове. Пришлось пробиваться к самому Горбачеву (и с помощью Божией это удалось!), чтобы получить резолюцию сверху о передачи Церкви ее святынь.

В то время, когда я поехала к Любушке, начиналась подготовка к строительству церкви святого праведного Иоанна Кронштадтского в новостройках в Кировском районе на площади, которая теперь, благодаря нашим ходатайствам, носит название Кронштадтской. Благословение Святейшего Патриарха и нашего митрополита на строительство было получено, вчерне был готов проект, но вопрос с землей затянулся на многие годы. Чтобы укрепиться и ускорить дело, я обращалась к церковным авторитетным людям, просила у них молитвенной поддержки. Ездила к старцу Николаю на остров, к старцу Иоанну (Крестьянкину) к тогда еще не попавшему под запрет архимандриту Зенону, к старцу Кириллу (Павлову). Все они подтверждали благословение на строительство храма, но все-таки дело затянулось на долгие семь лет с момента первого благословения. И вот я наконец решила добраться и до Любушки.

Когда я вышла из электрички в Сусанино, то почему-то почувствовала, что мне надо спешить, и от платформы до Казанского храма я все время бежала. А когда подбежала к церковной ограде, то навстречу мне буквально выбежала Любушка- как будто она меня ждала. Это было очень трогательно. Она повела меня обратно в церковь, подвела ко всем иконам, чтобы я приложилась, непрерывно водила пальчиком по ладошке и что-то шептала.

Потом она меня повела в свой домик. Это уже было такое счастье, что я думала — мне это не пережить. По дороге я, потрясенная внешним видом Любушки — пальто с ободранным воротником, чулочки с резиночками над коленками, старый платок, — спросила ее: не надо ли колготочек привезти или кофточку какую? Она сказала, что у нее все есть: и колготочки, и рейтузы, и кофточки, — ничего не надо. Тем самым она мне показала, что ее внешний вид соответствует ее духовным представлениям о себе — показывает ее смирение, скромность, нестяжательность. Я поняла, что для Любушки дорого это соответствие, и потому она не будет рядиться, причесываться и охорашиваться.

Когда мы пришли в дом, то оказалось, что там полно народа. Хозяйка сказала, что все уже поели. Мы с Любушкой ели вдвоем. Вот тут-то все и началось: я получила важные духовные уроки. Ложка пахла хозяйственным мылом, суп был невкусный. Но Любушка заставила меня съесть большую тарелку. Я ела, хотя меня и слегка подташнивало. Наконец дело дошло до чая, и Любушка той же ложкой, которой она ела первое и второе, стала размешивать сахар в стакане, предлагая мне сделать то же самое. Этого я уже сделать не смогла. Я выпила чай без сахара. Духовный смысл этого обеда открылся сразу: Господь показал мне мою брезгливость не только к еде, но и к людям. Ну а чай без сахара, должно быть, означал все те трудности и скорби, которые ждали меня во время строительства церкви.

Потом Любушка повела меня в свою молитвенную комнатку. Комнатка меня потрясла. Так же как и внешний вид Любушки, она соответствовала ее сути. Скромно: железная кроватка, молитвенный уголок, лук на стене. Но там было так намолено! Я впервые почувствовала реальность слов «как у Христа за пазухой». Там было так хорошо, чувствовалось, как молитвенные прошения Любушки стремительно летят к Бory. Я ей рассказала о своих проблемах, она непрерывно молилась, молилась живо, открыто, чистым сердцем. А мое сердце таяло от счастья общения с ней.

Когда я в конце нашей встречи опять пожаловалась, что дело с оформлением земли под строительство храма идет очень медленно, она мне уверенно сказала: «А-а построишь ты, построишь храм». Это были точно такие же слова, та же фраза, даже интонация та же, которые я услышала до этого от старца Николая Гурьянова. И меня это потрясло.

Окрыленная, я вернулась в город. Потом я еще много раз приезжала в Сусанино, но больше Любушка меня особо не выделяла. Правда, я замечала, что всякий раз после общения с ней у меня проходили все мои болячки и откуда-то появлялись новые силы.

Не раз я убеждалась в ее прозорливости. Строительство храма уже началось, и у нас уже был священник, которого мы хотели просить у

митрополита для служения. Мы с ним поехали к Любушке. По дороге я его предупредила, чтобы он внимательно слушал все, что она скажет. Они проговорили довольно-таки долго, но он вышел разочарованный и в недоумении: «Она мне ничего вразумительного не сказала. Что-то лопотала на своем языке, я ничего не понял». Известно, что в каких-то случаях, когда Любушка не хотела человеку открывать его будущее, она действительно произносила какие-то звуки, которые невозможно было разобрать. Потом оказалось, что этот батюшка у нас и не смог служить, он уехал в другое место, там обосновался и жизнь свою там закончил. Потому Любушка на вопрос относительно нашего храма так ничего и не ответила. Но надо сказать, что даже когда она лопотала что-то невразумительное, она все равно за человека молилась, и хотя он четкого, ясного ответа от блаженной не получал, но с душой его все равно что-то происходило.

Однажды я приехала на машине к Любушке с одним мужчиной. Я зашла в дом, а он остался ждать. Любушка меня спросила: «Это ты

с родственником приехала?» Он не был моим родственником, но имел виды на мою дочь, то есть мог стать родственником, а я этого не хотела. Я сказала: «Нет!» — Любушка кивнула. И ничего не получилось из этой истории. С этим человеком мы вскоре вообще расстались.

Как правило, когда я приезжала к Любушке, она меня спрашивала: «Ты мне булочки привезла?» Я всегда привозила, но видела, что она все оставляет в храме, отдает на oбщую трапезу, кормит голубей возле храма, ни разу не видела, чтобы она что-то несла домой. А однажды, когда я, как

всегда, привезла ей гостинец, но при этом стала жаловаться на то, что раздражаюсь на людей, не могу унять свою горячность, разозлюсь и долго не могу остановиться, то она мне сказала: «Я у тебя ничего не возьму!» -наказала меня так.

В храме я не раз видела, как Любушка причащается. Она подходила к Чаше и не отходила, пока батюшка несколько раз ее не приобщит -стояла с открытым ртом и ждала еще частичку.

Надо выделить еще одну знаменательную поездку к Любушке. Однажды у часовни блаженной Ксении я познакомилась с артистом, игравшим главную роль с фильме «Покаяние», — Давидом Гиоргобиани и его женой. Они приехали из Тбилиси, у них было много проблем и они паломничали по святым местам. Меня они спросили, какие еще святыни надо посетить в нашем городе. Я предложила проводить их в Вырицу и к Любушке. И вот мы направляемся, после молитвы на могилке старца Серафима и в Казанском храме, в Сусанино. Спутники мои, особенно жена Давида, явно на последнем издыхании — так устали. И я боюсь, что, если Любушка не обратит на них внимания, они совсем скиснут. Но, слава Богу, Любушка их встретила с любовью, приветила особо, с женой Давида говорила очень долго, утешала ее в чем-то, ласкала. Когда мы возвращались обратно, она вся светилась и сказала мне: «Спасибо вам, это было счастье. Я получила утешение и ответы на все мои вопросы».

Да, Любушка действительно давала людям счастье. И дело не только в том, что после встречи с ней начинали налаживаться дела, все шло успешно, (как, я знаю это было у Давида после встречи с блаженной), дело в том, что Любушка давала человеку пережить ощущение духовной полноты, духовного счастья, которое дает мир, покои, радость душе.

Думаю, что за это, прежде всего, благодарны ей многие и многие люди и это чувство настоящего счастья, как сокровище, они хранят в душе долгие годы, даже если видели Любушку один раз в своей жизни. Это и есть встреча, которая «только раз бывает в жизни».

[1] Деревня колодези Калужской губернии, близ Сухиничей

[2] Прт.С.Сидоров. О странниках земли русской. Православный Свято-Тихоновский Богословский институт, 2002

[3] Об этом сказано в жизнеописании старицы в книге «Любушка», СПБ, 2008

[4] Любушка. Жизнеописание блаженной старицы Любови. Воспоминания, Спб, 2009, с. 122

[5] Любушка. Жизнеописание блаженной старицы Любови. Воспоминания, Спб, 2009, с. 92

[6] См. Там же воспоминания Инока Николо-Шартомского монастыря, с. 72- 123

[7] Любушка….с. 196-197

[8] По медицинским показаниям у старицы случилась кишечная непроходимость, связанная с врожденной аномалией кишечника.

[9] Любушка…СПБ, 2009, с. 123

[10] Любушка. Жизнеописание блаженной старицы Любови (Лазаревой). Воспоминания. Спб, Ладан, 2007

[11] Там же, Игумения Евпраксия (Имбер), настоятельница Свято-Вознесенского монастыря в Тверской епархии, с. 184

[12] Опубликовано на сайте «Леушино».

[13] Впервые опубликовано в газете «Вера». Записал И.Вязовский. Матушка Иоанна отошла ко Господу в 2004 году и почитается там, как подлинная подвижница.

[14] Интервью, 27 июля 2003 года, опубликовано на сайте http://lubuschka.ru/index.php/lubovistarec-nikolay. Хотя воспоминания посвящены большей частью старцу Николаю, мы решили полностью поместить их в этой книге, так как в них особенно подчеркивается духовная связь двух великих подвижников нашего времени.

[15] Полный текст напечатан в газете «Вера» 2000, №360

[16] Из выступления на памятном вечере в музее Ф.М.Достоевского в 1998 году

[17] В 1983 году матушка Феодора стала настоятельницей Горненской обители. Блаженнейший Патриарх святого града Иерусалима и всей Палестины Диодор I возвел монахиню Феодору в сан игумении с возложением на нее наперсного креста и вручил ей игуменский жезл. Горненский монастырь тогда стоял полуразрушенный, на сестер шла сильная брань. Когда м. Феодора была благочинной, в обители убили монахинь Варвару и Веронику (Васипенко), мать и дочь. В 1989 году м. Феодора вернулась в Россию.

[18] Эту «эпохальную квартиру» матушки Пелагеи помнят многие верующие. В конце 1980-начале 1990 годов там произошло столько знаменательных встреч. В атмосфере большой иконописной мастерской вокруг длинного стола собирались будущие священники, архимандриты и даже епископы. Столько важных духовных тем здесь было поднято, столько долголетних дружб зародилось! – примеч. Автора-составителя

[19] Т.М. Горичева «Православие и модернизм» , Л, 1991

[20] Старец Наум и сам не раз бывал в Сусанино. Есть свидетельство о том, что Любушка однажды сама ездила к старцу Науму в Троице-Сергиеву Лавру и он ее там с почетом принимал. См: Любушка. Жизнеописание. Воспоминания. СПБ, 2009, с. 278-279

[21] «»Эпохальная» — в смысле, несущая на себе отпечаток той неповторимой эпохи.

[22] Добавлю тут еще одно важное Любушкино обличение: мы – православные всегда увлекались, а сейчас особенно увлекаемся антиамериканскими настроениями. И вот мне одна переводчица с английского рассказала, как она однажды ехала к Любушке с подругой и всю дорогу они «на чем свет стоит» ругали Америку. Когда они вошли в домик к Любушке, первое, что они услышали: «Не ругайте Америку. Не надо». Труднее увидеть бревно в собственном глазу…

[23] Отец Николай отошел ко Господу 1 апреля 2013 года, хоронили его в день памяти прп.Серафима Вырицкого, для которого он много потрудился, будучи первым настоятелем храма прп.Серафима в Петербурге.

[24] Простонародный стиль воспоминаний подвергнут лишь частичному редактированию — простодушие автора, пожалуй, наиболее полно передает ангельскую простоту Любушки.

К оглавлению

Жанры и темы

Жизнеописания

Другие книги автора

Рекомендуем

Комментировать

 

Пожертвовать