О том, что святые искренне считали себя хуже всех

В поне­дель­ник первой сед­мицы Вели­кого поста на пове­че­рии

игумен Авраам (Рейд­ман)

Во имя Отца и Сына и Свя­таго Духа!

Вели­кий канон пре­по­доб­ного Андрея Крит­ского явля­ется необык­но­вен­ной, воз­вы­шен­ной, бого­муд­рой про­по­ве­дью пока­я­ния и образ­цом высо­чай­шего бого­мыс­лия. Пре­по­доб­ный Андрей на мно­го­чис­лен­ных при­ме­рах из Вет­хого и Нового Заве­тов пока­зы­вает нам, как, раз­мыш­ляя над Свя­щен­ным Писа­нием, мы нахо­дим бес­ко­неч­ное число образ­цов пока­я­ния и воз­вы­шен­ных уроков дея­тель­ной и созер­ца­тель­ной жизни. Но ради нашей немощи, ради того даже, что мы не совсем пра­вильно пони­маем цер­ковно-сла­вян­ский язык, мы оста­но­вим свое вни­ма­ние только на неко­то­рых тро­па­рях из канона пре­по­доб­ного Андрея Крит­ского и попы­та­емся объ­яс­нить их душе­по­лез­ный смысл.

Во второй песне Вели­кого канона пре­по­доб­ный Андрей гово­рит: «Согре­ших паче всех чело­век, един согре­ших Тебе, но ущедри яко Бог, Спасе, тво­ре­ние Твое». Когда святые отцы, под­ра­жая апо­столу Павлу, гово­рят, что они греш­нее «паче всех чело­век», то есть более всех людей, то это вызы­вает у нас неко­то­рое недо­уме­ние, конечно, если мы искренне и просто под­хо­дим к таким их мыслям и чув­ствам, их душев­ному состо­я­нию. «Как может чело­век пра­вед­ной жизни, — думаем мы, — иногда даже тво­ря­щий вели­кие чудеса (как апо­стол Павел и многие пре­по­доб­ные отцы), счи­тать себя греш­ным более всех людей?» Невоз­можно, чтобы такая мысль, такое чув­ство пре­бы­вали в нем по-насто­я­щему. Он гово­рит это, как нам кажется, не от чистого сердца, но лишь исполь­зует лите­ра­тур­ный прием. Чело­век не спо­со­бен искренне пола­гать, что согре­шил один только он и больше никто нигде не грешил. Однако вспом­ним поуче­ния святых отцов, вспом­ним их душев­ное состо­я­ние. Они понуж­дали себя к тому, чтобы на самом деле иметь в душе такое ощу­ще­ние, ибо пони­мали, что счи­тать себя худшим всех и даже един­ствен­ным греш­ни­ком на земле есть вели­чай­шая и нуж­ней­шая для нашего спа­се­ния доб­ро­де­тель.

Всем вам известно, что отцы гово­рили о необ­хо­ди­мо­сти понуж­дать себя к этой мысли. Конечно, не всякий спо­со­бен сразу под­нять столь тяже­лый груз, и к этому нужно под­хо­дить посте­пенно. В том, чтобы видеть себя хуже всех людей и ниже всей твари, отцы пола­гали идеал мона­ше­ской жизни. Вы знаете, что пре­по­доб­ный старец Силуан Афон­ский гово­рил о себе: «Когда я умру, то душа моя сойдет во ад и я буду там один пла­кать и искать моего Гос­пода». Обра­тите вни­ма­ние на его слова: «Я буду там один». Известно о так назы­ва­е­мом помысле пре­по­доб­ного Анто­ния Вели­кого, кото­рый он пере­нял ни много ни мало от про­стого кожев­ника, сапож­ника, жив­шего как будто бы мир­ской сует­ной жизнью и притом стя­жав­шего глу­бо­чай­шее сми­ре­ние, а ради него — вели­кую бла­го­дать. Сапож­ник этот гово­рил: «Все в этом городе спа­сутся за свои добрые дела, один я за свои грехи погибну». И Анто­нию в откро­ве­нии было ска­зано: «Ты совер­шил много подви­гов и немало имеешь доб­ро­де­те­лей, но такого сми­ре­ния, как у того кожев­ника, у тебя нет». Тогда Анто­ний, кото­рый не брез­го­вал учиться даже у мирян, если видел в них что-то доброе, поста­рался пере­нять у кожев­ника этот помы­сел и усвоил его себе. С тех пор доб­ро­де­тель такого чрез­вы­чай­ного сми­ре­ния стали назы­вать «помыс­лом Анто­ния». Пре­по­доб­ный Пимен Вели­кий гово­рил о себе: «Поверьте, чада, где сатана, там и я буду», то есть пытался уве­рить своих духов­ных чад, кото­рые смот­рели на него с любо­вью, бла­го­го­ве­нием и вполне спра­вед­ливо видели в нем пример свя­то­сти, что он столь же грешен, как и сам диавол, и будет там же, где диавол. Вспо­ми­ная многие другие при­меры чрез­вы­чай­ного сми­ре­ния, мы изум­ля­емся: как воз­можно чело­веку искренне так о себе думать? Конечно, мы можем объ­яс­нить это просто: ска­зать, что это дей­ствие Боже­ствен­ной бла­го­дати, кото­рая, когда при­хо­дит в душу чело­века, так сми­ряет его сердце, что часто он даже сам не пони­мает, каким обра­зом в нем появ­ля­ется и пре­бы­вает такое чув­ство.

Известно повест­во­ва­ние пре­по­доб­ного аввы Доро­фея о том, как он был сви­де­те­лем беседы зна­ме­ни­того в те вре­мена и в тех краях подвиж­ника, пре­по­доб­ного Зосимы, с одним фило­со­фом, или, как их тогда назы­вали, софи­стом. Софист пытался постичь доб­ро­де­тель сми­ре­ния при помощи разума и спра­ши­вал у аввы Зосимы: «Как ты можешь счи­тать себя греш­ным, когда ты видишь в себе явные доб­ро­де­тели?» Тот не смог ему отве­тить. Тогда пре­по­доб­ный авва Доро­фей, при­сут­ство­вав­ший там, пыта­ясь выру­чить старца, сказал софи­сту, что когда у чело­века в каком-нибудь деле появ­ля­ется навык, то он сам бывает не в состо­я­нии объ­яс­нить, почему он совер­шает это дело тем или иным обра­зом, почему у него полу­ча­ется, допу­стим, какое-то ремесло. Однако у него есть навык, и он дей­ствует согласно ему. Так и сми­ре­ние, при­об­ре­та­е­мое подвиж­ни­ком, как некий бла­го­дат­ный навык, при­сут­ствует в чело­веке. Он воис­тину сми­рен­ный, хотя и сам, воз­можно, этого не пони­мает. В при­ве­ден­ном рас­сказе об авве Зосиме нет объ­яс­не­ния, как при­хо­дит сми­ре­ние, но гово­рится о другой суще­ствен­ной вещи: важно, чтобы сми­ре­ние было не только в уме, но — глав­ное — в сердце, в душе чело­века. Он должен быть смирен потому, что сердце его сми­ри­лось; и не всякий спо­со­бен объ­яс­нить, какова при­чина сми­ре­ния и откуда оно при­хо­дит, однако необ­хо­димо его иметь. Есть люди, кото­рые раз­би­ра­ются, напри­мер, в эко­но­мике, много о ней рас­суж­дают, в дей­стви­тель­но­сти же явля­ются всего лишь рядо­выми сотруд­ни­ками в каких-либо эко­но­ми­че­ских инсти­ту­тах. И есть люди, кото­рые не имеют ника­ких ученых сте­пе­ней, но, зани­ма­ясь делом, при­об­ре­тают боль­шое состо­я­ние и ста­но­вятся бога­тыми. Нечто подоб­ное про­ис­хо­дит и в духов­ной жизни. Можно пре­красно рас­суж­дать о сми­ре­нии, но не иметь этой доб­ро­де­тели — и можно не пони­мать, не уметь объ­яс­нить, как она появ­ля­ется, но стя­жать эту вели­кую и необ­хо­ди­мей­шую доб­ро­де­тель в своем сердце.

В тро­паре другой песни Вели­кого канона Андрея Крит­ского есть слова, веро­ятно, до неко­то­рой сте­пени объ­яс­ня­ю­щие, каким обра­зом в душу подвиж­ника Хри­стова при­хо­дит такое глу­бо­чай­шее, искрен­нее сми­ре­ние. Андрей Крит­ский гово­рит: «Не бысть в житии греха, ни деяния, ни злобы, еяже аз, Спасе, не согре­ших, умом и словом, и про­из­во­ле­нием и пред­ло­же­нием, и мыслию и дея­нием согре­шив, яко ин ник­тоже когда». Когда мы читаем первые слова тро­паря, нам кажется стран­ным то, что чело­век заяв­ляет о себе: «Не бысть в житии греха, ни деяния, ни злобы, еяже аз, Спасе, не согре­ших…» Как же может чело­век согре­шить всеми гре­хами, какими только грешат люди на земле, и достиг­нуть самой вели­кой злобы, какая только воз­можна? Но далее Андрей Крит­ский пояс­няет, как это про­ис­хо­дит: «Умом и словом, и про­из­во­ле­нием и пред­ло­же­нием, и мыслию и дея­нием согре­шив…» Деяние, то есть дело, он ставит на послед­нее место. Быть может, согре­ше­ний делом было немного, а вот умом, словом, про­из­во­ле­нием и мыслью чело­век дей­стви­тельно спо­со­бен сде­лать все самое страш­ное, что воз­можно на земле. Иногда нам на ум при­хо­дят такие чудо­вищ­ные и отвра­ти­тель­ные мысли, что мы сму­ща­емся и при­хо­дим в ужас, но, если мы смогли это помыс­лить, значит, в нас есть такая страсть. Когда чело­век вни­мает себе, следит за своей душой и при содей­ствии бла­го­дати Божией, кото­рая, словно некий луч света, про­ни­кает в душу, начи­нает видеть все то, что в нем про­ис­хо­дит, тогда он так же, как и пре­по­доб­ный Андрей Крит­ский, как многие другие подвиж­ники, в самом деле пони­мает, что нет такого греха, какого бы он ни сотво­рил «умом и словом, и про­из­во­ле­нием и пред­ло­же­нием, и мыслию». От созна­ния того, что в нем живут все грехи и стра­сти, все чудо­вищ­ное и бес­ко­неч­ное зло, изоб­ре­тен­ное диа­во­лом и после­до­вав­шему ему людьми, чело­век начи­нает сми­ряться. Он при­хо­дит в такое состо­я­ние, что уже не видит в окру­жа­ю­щих его людях ника­ких грехов, но бывает так погло­щен созер­ца­нием бес­ко­неч­ной бездны зла, обна­ру­жен­ной им в себе, что от всей души может ска­зать, что он один согре­шил — «един согре­ших Тебе». Он уже не заме­чает, что рядом кто-то делает что-либо плохое не только по отно­ше­нию к нему, но и вообще, в прин­ципе. И от этого осо­зна­ния, от этого опыта он дей­стви­тельно при­об­ре­тает такое душев­ное рас­по­ло­же­ние, что может ска­зать: «Согре­ших паче всех чело­век, един согре­ших Тебе…»

Нужно лишь пом­нить, что такое позна­ние самого себя при­хо­дит не только при помощи нашего соб­ствен­ного понуж­де­ния, но и, в осо­бен­но­сти, при содей­ствии Боже­ствен­ной бла­го­дати. Как пра­вило, это посте­пен­ное духов­ное изме­не­ние, а не какое-то мол­ние­нос­ное откры­тие и мгно­вен­ное пере­рож­де­ние чело­века. Если бы не было уте­ша­ю­щей и укреп­ля­ю­щей чело­века бла­го­дати Божией, никто не смог бы выдер­жать этого страш­ного зре­лища — своей бес­ко­неч­ной гре­хов­но­сти, того ада, кото­рый видит в своей душе подвиж­ник, всеми силами, с чрез­вы­чай­ным напря­же­нием стре­мя­щийся испол­нить всякую запо­ведь. Поэтому пре­по­доб­ный Андрей Крит­ский тро­парь закан­чи­вает сло­вами: «Но ущедри яко Бог, Спасе, тво­ре­ние Твое». Да, пре­по­доб­ный Андрей счи­тает себя греш­ней­шим паче всех людей, более того, един­ствен­ным греш­ни­ком, но в то же самое время наде­ется, что Бог его «ущед­рит». И не потому, что он имеет какую-либо заслугу перед Богом, а потому, что он Его тво­ре­ние.

Аминь.

26 фев­раля 2001 года

Алек­сан­дро-Нев­ский Ново-Тих­вин­ский мона­стырь г. Ека­те­рин­бурга

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки