епископ Варнава (Беляев)

Основы искусства святости. Том III

Глава 5. Царство мира с присными его и аскетизм и монашество как явление общеисторическое

Часть 1. Внешние предпосылки христианского аскетизма (о суете и «сквернах мира» (2 Пет. 2, 20) как внешних поводах происхождения и существования монашества)

§ 1 Что такое «мир»

«Мир есть блудница, которая взирающих на нее с вожделением красоты ее привлекает в любовь к себе. И кем, хотя отчасти, возобладала любовь к миру, кто опутан им, тот не может выйти из рук его, пока мир не лишит его жизни. И когда мир совлечет с человека все и в день смерти вынесет его из дому его, тогда узнает человек, что мир подлинно льстец и обманщик»1

Это сказал великим подвигом освободившийся из-под власти мира св. Исаак Сирин.

Если от этого образного выражения обратимся к конкретным чертам, которыми характеризуется мир и мирская жизнь в Священном Писании, то мы увидим, что чуть ли не первые попавшиеся библейские тексты на эту тему рисуют страшную картину.

У мира есть свой князь – сатана (Ин. 12, 31; 14,30; 16, 11).

Мир весь во зле лежит (1Ин. 5, 19). Все, что в мире, есть «похоть плоти, похоть очей и гордость житейская», и оно – не от Бога, конечно (1Ин. 2, 16). «Мудрость мира сего есть безумие пред Богом» (1Кор. 3, 19). Дружба с миром есть вражда против Бога (Иак. 4, 4). В мире – дух антихристов (1Ин. 4, 3).

Духа истины, который составляет жизнь человека, не может вместить мир (Ин. 14, 17). Следовательно, в последнем царствует смерть (Рим. 5, 12–14; 8, 6; 2Кор. 7, 10).

Нужно ли прибавлять, что любить мир не следует (1Ин. 2, 15)?..

Итак, в объективном отношении, со стороны своего внешнего бытия, как воспринимаемый факт, мир есть апокалиптическая вавилонская «любодейца, сидящая на водах многих», то есть на людях и народах, племенах и языках, – образ, который заимствовал в своем изречении святой Исаак Сирин (Откр. 17, 1, 5, 6, 15). Она – «мать блудницам и мерзостям земным», упоенная кровью святых и кровью всех страдающих от начала мира за имя Христово. Мир, или – по научной терминологии – культура, есть царство диавола, основанное последним в противоположение Царству Христову – св. Церкви. Чтобы успех был прочнее, а соблазн сильнее, сатана устроил свое царство внешне во всем подобным Христову (и во всем тому противоположным внутренне). Иисус Христос утвердил Свое Царство в соответствии с небесными задачами, сатана свое – с земными; Господь дал догматы, в которые заповедует верить, – сатана указал людям на научные законы, которые подущает изучать (и считать более достоверными и основательными); Господь дал таинства, сатана – магию; Господь установил богослужение – с храмами и священнослужителями, сатана – театр с артистами и оперными певцами («певчими»).

Кратко сказать, вся культурная и общественная жизнь, во всех мельчайших подробностях, есть вывороченное наизнанку, представленное навыворот христианство. Сами гонители его не могут устроить жизнь свою независимо от христианства, устроить так, чтобы она ни в чем не совпадала с ним и была бы новой, оригинальной. Лучшим средством доказать свое превосходство было бы замолчать христианство, презреть, подавить его своим «величием». Но нет, они этого не могут сделать, они могут только жалко копировать его, поступая во всем наоборот – из чувства протеста и ненависти. Однако этот-то протест и доказывает немощность культуры, (* Понятие «культура» (как и понятие «мир») охватывает не только страсти, но и политику, объединяющую людей вокруг идеала всеобщего счастья, земной и плотской жизни без Бога и Христа.) бедноту ее идейного содержания, нищенство ее духа. Говорят о случайном происхождении христианства и о незначительности его роли (как и любой религии) в истории, но то, что культура представляет собой карикатурное отображение (словно в кривом зеркале) божественных установлений в демоническом укладе жизни и духа человека, – что я и стараюсь показать в своей книге, – это-то самое и говорит за величие христианства и незыблемость, богоучрежденность религии. <...>

1. Как произошел «мир»? Если мир есть извращение всего чистого, доброго и истинного, то каково же тогда происхождение культуры? Если оригинал ее так ничтожен, случаен, скоропреходящ, то что же такое тогда она сама, эта служанка, всегда старающаяся одеваться, как барыня? Люди, особенно незаконнорожденные, не помнят и не знают своего родства и происхождения, но зато с удовольствием им об этом сообщают другие. Оставив посему фантастические бредни ученых и историков культуры о том времени, когда их любимое детище нашла в «капустном листе» с помощью пресловутого «аиста» самка человекообезьяны Pithekanthropus erectus2 (конечно, надо это понимать по-дарвиновски), расскажем им подлинную историю их собственного происхождения со слов лиц, которые присутствовали при рождении культуры в так называемые «доисторические» времена.

Замечательно, что даже точного и исчерпывающего определения понятия «культура» еще не дано ее почитателями. Одни разумеют под нею совокупную деятельность человеческого духа в пользу действительного или мнимого развития дремлющих в нем и относящихся к нему самому сил и способностей, равно как и совокупность всех приобретений духа, как он проявляется в литературе, искусстве и общественной жизни; другие – свободную духовную личность, брак и семью, государство, науку, искусство; третьи – литературу и политику. В общем, культурная задача, как она выявляется в жизни, а не в ученых книжках, сводится несомненно к подчинению себе мира и стремлению сделать его своим достоянием посредством внешнего господства и с помощью одного только ума (конечно, и диавола еще, но он работает невидимо и тайно, и культуртрегеры его не признают). Богу, таким образом, места здесь не уделяется. (Это, впрочем, по-своему логично и с необходимостью следует из самого происхождения культуры.)

Культура с библейско-церковной точки зрения и со стороны своего развития должна быть рассматриваема как продолжение той войны, πολεμος, которую падший ангел, нынешний сатана, когда-то начал с Богом на небе (Откр. 12, 7– 9). Но только в этой войне его самого сознательно и добровольно заменил человек, с упрямством и безрассудством одного из тех существ, о которых говорит божественный Приточник3 Диавол показал человеку скотский корм, и тот пошел за ним и попер против рожна (ср.: Деян. 9, 5). Таким образом началась трагическая история внутренних и внешних переживаний и проявлений падшего человеческого духа, именуемая историей культуры и прогресса, цивилизации тож4 Причем должно заметить, что в своих истоках культура есть плод не падшего человеческого духа вообще, а следствие его потемнения в одной из первоначальных ветвей Адамова рода. Библия ясно говорит о начальных страницах истории культуры, притом о таких временах, от которых у человечества ничего не осталось, кроме обрывков сказаний и различных саг и легенд. Но в последних удержалась только крупица истины, которую с большим трудом, и то только при помощи Божественного Откровения, можно отделить от толстой шелухи наносных преданий и человеческих выдумок. Библия так описывает зарю человеческой культуры в главе 4 Книги Бытия.

Убив брата и получив обличение и грозный приговор от Бога, «пошел Каин от лица Господня; и поселился в земле Нод, на восток от Едема» (ст. 16).

«...И построил он город – עיר ('ир); и назвал город по имени сына своего: Енох» (ст. 17).

«У Еноха родился Ирад... Ирад родил Мехиаеля... Мехиаель родил Мафусаила; Мафусаил родил Ламеха» (ст. 18).

«И взял себе Ламех две שחי (шеттей), – жены: имя одной: Ада – עדה, и имя второй: Цилла – צלה» (ст. 19).

«Ада родила Иавала: он был отец живущих в шатрах со стадами» (ст. 20).

«Имя брату его Иувал: он был отец всех играющих на гуслях и свирели (кипнор5 веугав)» (ст. 21)6

«Цилла также родила Тувалкаина... который был ковачом – לטש (лотэш), – всех орудий из меди и железа (не хошет уваре зель)7 И сестра Тувалкаина Ноема – נעמה» (ст. 22).

«И сказал Ламех женам своим:

Ада и Цилла! послушайте голоса моего;

жены Ламеховы! внимайте словам моим:

я убил мужа в язву мне

и отрока в рану мне.

Если за Каина отмстится всемеро,

то за Ламеха в семьдесят раз всемеро» (ст. 23–24).

Заключается глава сообщением, что у Адама родился после смерти Авеля – этого первого мученика – еще сын, Сиф, от которого, в свою очередь, произошел Енос. «Тогда начали призывать имя (ликерб бешели) Господа – יהוה (Иеговы)»8 – этими словами заканчивает бытописатель главу (Быт. 4, 26).

Из приведенных простых, сжатых, носящих печать седой древности слов Библии хорошо видно, как страсти, это губительное следствие падения Адамова, в судьбе первого же его сына проявили всю свою страшную, разрушительную силу и передались потомству (бытописатель сообщает родословие Каина до шестого поколения), в духовном смысле представляющему теперь худшую и большую часть рода человеческого. Каиниты знают одну только цель – устройство плотской, материальной, обеспеченной жизни, чего бы это ни стоило. Они понимали, конечно, что Семя Жены, Грядущий в веках обетованный Избавитель от зол (Быт. 3, 15), никогда уже не явится в их потомстве, и вот, вместо того чтобы смириться и покаяться, каиниты в богохульном отчаянии и ненависти к Богу, наоборот, предались окончательно скотским страстям и устроению на земле своего царства, постоянно находящегося в борьбе против Царства Божьего9 . В противоположность сифитам, обществу сынов Божиих, впервые установившим определенные формы общественного богослужения, жившим в подвиге, покаянии, целями духовного будущего, каиниты все более и более удаляются от истины, любви, нравственной чистоты, но зато, с другой стороны, достигают поразительных технических успехов и знаний (забираясь в недра земли, выкапывая и разрабатывая скрытые там минералы) и изобретают новые искусства и ремесла. Библия говорит об этом хотя сжато, но точно и даже, как мы видели, научно, в теперешнем смысле. С появлением изобилия материального появились и гнусные пороки. Но перейду к более подробному, постишному, толкованию.

Ст. 16. «И пошел Каин от лица Господня...» Вот ужасное начало, не предвещающее ничего хорошего! Все благое – у Бога, а он бежит от Господа, бежит, оставив родительский кров около Едема. И куда же? Держит путь на восток – то есть в нынешнюю Индию, – в страну изгнания... (Нод значит в переводе с еврейского «бегство».) Чем дальше от Бога, тем ближе к диаволу...

Ст. 17. Город, исходя из семантики еврейского языка, представляет собой несколько построек, огороженных в целях самозащиты, своего рода крепость. Видно, что каиниты уже размножились до количества, способного занять большое пространство, а их злые, воинственные инстинкты готовили первую войну. Таким образом, положено начало общественной жизни и кровопролитным междоусобицам.

Ст. 19. Взял две жены... Вот еще одна ступень, ведущая вниз. Где жестокость, там и чувственность. Женщина берется не для деторождения, то есть не для осуществления Божиих предначертаний на земле чрез людей (ср.: 1Тим. 2, 15), а для утехи. Ламех не дурнушек поэтому выбирает, а красавиц: Ада значит «украшение» (первого гарема), Цилла – «тень, приятная прохлада». А может быть, Библия хочет подчеркнуть, что вообще каинитки обладали красотой и роскошными физическими прелестями. Во всяком случае, Ламех первый в мире полагает начало многоженству, вопреки установленному Богом единобрачию (Быт. 2, 18, 24), каковой закон подтвержден и Иисусом Христом (Мф. 19, 5).

Ст. 20. Здесь должно обратить внимание на то, что номадизм, пастушеский кочевой образ жизни, и земледелие (Быт. 4, 2) возникают одновременно, а не последовательно, как хотят нас уверить ученые в обычных, лживых и извращенных, курсах по истории культуры10

Ст. 21. Установившаяся в городе сытая, привольная жизнь потребовала дополнительных усовершенствований. Из них первой появилась музыка. Слово Божие не скрыло от человечества имени первого композитора и изобретателя музыкальных инструментов, струнных и духовых. Иувал – человек, поистине гениальный, потому что объял все стороны музыкального искусства, – все-таки принадлежал к каинитам, и, следовательно, характер его музыки был чувственный.

Ст. 22. Чтобы ковать железо, надо его еще выделить из руды, обработав ее. В этом сказался гений Тувалкаина. Появились, таким образом, вещи домашнего обихода. Жизнь стала сложнее, «культурнее». Если же с этим сопоставить особый, воинственный и приподнятый, оттенок песни Ламеха (см. ниже), этого профессионального убийцы и разбойника, то, безусловно, придется заключить, что предметы, вышедшие из первой кузницы Тувалкаина были далеко не всегда мирного свойства. Орудия войны – вот что привело в восхищение его кровожадного отца, когда тот увидел все практические выгоды и преимущества их в деле истребления людей пред прежними неуклюжими изделиями такого рода. В результате первого усовершенствования оружия война стала жесточе и кровопролитнее. С тех пор каждый вносил свою долю в совершенствование братоубийственных орудий, появились газы, разрывные пули, танки и прочее, и трудно представить, до каких еще смертоносных изобретений додумаются продолжатели дела Ламеховой семьи!..

«...И сестра Тувалкаина Ноема». Что это за выражение священного автора, как будто только начатое и неожиданно оборванное? Чем она так отличилась, что о ней упомянули в Писании, где ценится каждое слово и нет ни одной лишней буквы? Ноема значит «прелестная»... Почему же дальше о ней ничего не говорится? Потому что и говорить не стоит. Все уже обозначено в одном имени ее. Ведь и про жен Ламеховых так же было лишь упомянуто? Однако есть и разница. Красота Ноемы была исключительная, она ослепляла людей, и Ноема пользовалась этим, она – продавала ее. Намек на такое понимание дела можно вычитать между строк у св. Иоанна Златоуста11 Таким образом, первобытное человечество в погоне за «культурными» удовольствиями спустилось ниже еще на одну ступень.

Кстати, интересна одна подробность. Некоторые толкователи приписывают Ноеме изобретение ткацкого искусства и выделки материи. Для блуднического ее ремесла это, конечно, было необходимо.

Так первая проституция вызвала к жизни свою непременную спутницу – первую моду.

Ст. 23. Слова Ламеха, обращенные к своим женам, представляют в подлиннике самый древний поэтический отрывок в Библии. И все равно, как их ни понимать – являются ли они сознанием со стороны Ламеха чудовищности (даже в сравнении с самим Каином) своих преступлений, достойных величайшего отмщения, как думают святые отцы Церкви12 или представляют только воинственную «песнь меча», в которой кровожадный каинит, потрясая со злорадством новоизобретенным оружием, выказывает все свое презрение к врагам, теперь уже не имеющим сил противостоять ему, как думают новейшие комментаторы Библии, – все равно, как бы ни понимать эту песню (или национальный каинитский гимн), она показывает, что начало культуры, представляющей собой подлинное царство сатаны, согласуется с ее концом13

Ст. 26. Наоборот, сифиты являются наследниками Царства Божьего. Насколько каиниты похотливы, сластолюбивы, кровожадны, нерелигиозны, настолько эти целомудренны, воздержанны, кротки, благочестивы. Все их помыслы – в Боге, все их заботы – как бы лучше угодить и послужить Ему. И они развивают богослужебный чин и углубляют самый образ молитвы. Еврейский подлинник, говорящий, что они стали первыми призывать имя Иеговы (которое LXX переводят обычно словом Κυριος, Господь, и под которым разумеется, в Библии в особенности, Второе Лицо Св. Троицы, Господь Иисус Христос, Единородный Сын Божий, и до своего воплощения действовавший в Ветхом Завете), намекает на подвижнический образ жизни сифитов. Они занимались так называемым «внутренним деланием», нынешней Иисусовой молитвой. Вся разница была только в том, что тогда произносили эту молитву с верою в Грядущего (а не уже Пришедшего) Спасителя, Мессию, и не упоминали Его настоящего имени.

Но что самое главное, имя Божие14 и притом в святейшей форме Иеговы, постоянно поминалось. Эта-то непрестанная молитва (а не внешнее законническое делание) и произвела то, что один из сифитов – величайший монах и христианин до христианства – настолько очистился от страстей и утончил свою плоть, что Бог живым переселил (Евр. 11, 5: μετεθηκεν) его из здешнего мира (Быт. 5, 24).

«И ходил Енох пред Богом – את־האלהים » (Быт. 5, 24). Последние слова Священное Писание употребляет в отношении еще только одного достойного патриарха – великого Ноя (Быт. 6, 9). Еврейское выражение эт кхаэлокхим, «с Богом», особенно точно указывает на мистическое единение Еноха с Богом в приснодвижимой умно-сердечной молитве. Самое его имя заставляет заключить это, ибо Енох חנון, Ханох: от глагола חנן , ханах – вперять, запечатлеть в памяти, упражнять) должно означать человека, который «вперил» весь свой ум в Бога, «запечатлел» в сердце Его святейшее Имя и заповеди, «упражняется» и непрестанно поучается в молитве («памяти Божией», как выразился бы здесь глубоко и точно преп. авва Дорофей)15 Чрез это Енох сделался весь «освященным», «обновленным» (иное значение глагола ханах) и, насколько то возможно было, приблизился к новозаветным понятиям (2Кор. 5, 17).

Так с первых дней своего существования люди пошли двумя путями – путем жизни и путем смерти; путями, такими непохожими один на другой и расходящимися все более и более в противоположные стороны с течением времени. Сам Христос указал на них и предостерег Своих последователей, чтобы последние не сбивались с истинного пути на ложный (Мф. 7, 13–14; Лк. 13, 24).

В субъективном смысле мир есть наши страсти, проявляющиеся в различных формах жизни и взаимоотношений людей, – но страсти, взятые в своей совокупности. «Когда вообще хотим наименовать страсти, – говорит св. Исаак Сирин16 – называем их миром; а когда хотим различать их по различию наименований их, называем их страстями».

Таким образом, не самые вещи мира есть зло, а соответствующее отношение к ним, не самые произведения культуры, а «дух» ее. А вещи что? Ничто; они бездушны.

«Что есть мир? – спрашивает Симеон Новый Богослов17 и отвечает: – Послушай. Не есть он ни серебро, ни злато, ни лошади, ни мулы, ни яства, ни вино, ни хлеб; потому что все, что необходимо для поддержания телесной жизни, употребляем и мы, монахи, едим и пьем, сколько потребно. Не есть он ни дома, ни поля, ни виноградники, ни загородные жилища. А что же есть? Грех, пристрастие к вещам и страсти. А яже в мире что суть? Пусть это скажет нам Иоанн Богослов, возлюбленный ученик Христов: не любите мира, ни яже в мире: яко все, еже в мире, похоть плотская, похоть очес и гордость житейская, несть от Отца, но от мира сего есть (1Ин. 2, 15–17). Почему если мы, удалившись от мира и оставившие его, не соблюдаем этого, что нам пользы от одного удаления? Из какой бы части мира мы ни вышли и в какую бы страну ни переселились, везде встретим те же вещи и те же нужды; потому, будучи человеками, куда ни пойдем, нигде не можем жить иначе, как живут человеки, яко человеки. Где бы мы ни находились, везде нам необходимо потребное для тела, и кроме того, везде встретим жен, детей, вино, всякого рода плоды и прочее. Так уж устроена жизнь наша. Итак, от всего этого не убежишь. А от чего убежать можно? От пристрастия к сему. Тогда и греха легко избежать. Если мы имеем похоть плоти, похоть очес и парение помыслов, то как, находясь среди всего этого, избежать нам греха и не подвергнуться уязвлению от стрел его? Но я знаю очень хорошо, что многие и в древние, и в нынешние времена сохраняли и сохраняют себя неуязвимыми от него и, находясь среди вещей и дел мирских, среди попечений и забот житейских, проводили и проводят жизнь в совершенной чистоте и святости, следуя указанию св. Павла, который говорит: время сокращено есть прочее, да имущий жены, яко не имущий будут... и купующии, яко не содержаще: преходит бо образ мира сего (1Кор. 7, 29–31). Посему и о прочем разумевай, т. е. кого бесчестят и обижают и тем подвигают на гнев, тот пусть не гневается; кого хвалят, тот пусть не держит в уме своем того, что говорят в похвалу ему; кто побуждается сделать кому отмщение, тот пусть будет в мире как мертвый всем сердцем своим».

Таким образом, святые живут в мире, а мира «не ощущают», для них его «нет», они «умерли» для него, «вышли» из мира. Все это выражения святоотеческие, показывающие, что самое присутствие мира нисколько не вредит устроению самособранной души.

Итак, значит ли это, что культура со всем своим комфортом и удобными условиями быта должна быть целиком принята в обиход жизни подвизающегося христианина? Нисколько. Правда, в Писании сказано, что невинно вино, но пьянство укоризненно (Притч. 20, 1) и что не богатство губит человека, но лесть – η απατη), коварство, состояние, когда человека, что называется, за нос водят, «обольщение богатства» (Мф. 13, 22), что не жена – зло, а похоть, испытываемая к ней (Мф. 5, 28), но, как сказал ветхозаветный еще мудрец, ввяжет ли кто огнь в недра, риз же своих не сожжет ли ? Или ходити кто будет на углиех огненных, ног же не сожжет ли?.. (Притч. 6, 27–28). Поэтому-то божественный апостол Павел и говорит: «Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною» (1Кор. 6, 12). Ведь если святые и дошли до того, что мир перестал на них действовать, когда они соприкасались с ним, то благодаря чему они приобрели такое состояние? Тот же св. Симеон Новый Богослов, рассказав о чудных делах бесстрастных мужей, когда они в миру не возбуждаются уже ни от пения и музыки, ни от смеха и женщин, и подтвердив, что все это действительно возможно (уже в его время сомневались в существовании таких людей), продолжает: «Для сего-то бесстрастия бывает у богочестивых всякое делание подвижническое, всякое лишение произвольное и всесторонняя к себе строгость. Первое дело подвизающихся по Богу есть убежать от мира и от всего, что в мире. Миром я называю настоящую жизнь, т. е. сей временный век. Под тем же, что в мире, я разумею все окружающее нас, что повелевает нам Господь оставить и убежать от того всего, т. е. оставить отца, матерь, братьев, сестер, сродников, друзей, имения, деньги и вообще всякое богатство». «Не потому так требуется, – опять оговаривается святой отец, – чтобы это были вещи запрещенные и вредные, но потому, что, находясь среди них, не можем мы избавиться от пристрастия к ним. Одолеваемый похотными сластьми, если не отсечет причин, возбуждающих сласти греховные, и не удалится от них, не может никак освободиться от похотения их»18

И вот получается, что сплошь и рядом сами вещи не грешны, прекрасны, созданы не руками человеческими, а Богом, например лунные ночи, пение соловья, аромат цветов, а человеку приходится бежать от них, потому что они будят в нем страсти, шевелят дурные инстинкты, и вместо того, чтобы за них прославлять своего Творца, человек всецело погружается умом в самые вещи. Кто не хочет, хотя бы в минимальной степени, допустить в себе этого, тот бежит от сего прекрасного создания, не его порицая, но свою страстность. А есть и иные люди – одни прямо считают своим правом наслаждаться природой и подражанием ей в искусстве, не находя в этом ничего худого, другие, понимая, что это принижает человеческий дух, призванный созерцать нетленные, небесные красоты, начинают оправдывать себя тем, что Христос «любил цветы» (очевидно, разумеют Мф. 6, 28), был на браке в Кане Галилейской и прочее. Но Христос, во-первых, по человечеству, был бесстрастен; во-вторых, получил право на это, пройдя через великие подвиги (Мф. 4, 2; Мк. 1, 35; Лк. 5, 16). Посему ты, возлюбленный, когда понесешь труды бдения, слез, поста и воздыхания и умертвишь свои члены, тогда можешь пребывать посреди игр и смеха и одновременно в душе молиться нерассеянно Богу. А до тех пор на тебя возлагаются иные обязанности.

Какие же?

Первая ступень достодолжного отношения к миру, ступень для лиц страстных и живущих в самом миру, – следовательно, ступень мирских людей и монахов, которым по долгу службы приходится так или иначе общаться с миром, – есть отказ от всего лишнего. Кто хочет спасаться, должен окружить себя только самым необходимым, не допускать никакой роскоши, ничего разнеживающего. И благодарить еще за это должно Бога, помня, что есть люди, которые и от сего отказались. Ничтоже бо внесохом в мир сей: яве, яко ниже изнести что можем. Имеюще же пищу и одеяние, сими доволни будем (1Тим. 6, 7–8). Не монахам писал это апостол Павел.

Но понятие необходимого, конечно, довольно растяжимо. Что одному человеку кажется роскошным, то для другого – убогим, что одному желудку – обременительным, то для другого является недостаточным. Один и тот же поступок неодинаково расценивается в отношении людей, занимающих разные общественные положения, и даже в отношении одного и того же лица, но в различных обстоятельствах. «Бог дал человеку разум для того, чтобы различать вещи, – говорит св. Варсонофий Великий19 – После труда, подъятого в пути, или после других тяжелых дел, человек не может сохранить тот же порядок, который соблюдает он в прочие дни, но оказывается телу небольшое снисхождение». Вообще же, немыслимо дать здесь определенные правила. Жизнь так сложна, а бесы так лукавы, что нужен большой духовный опыт, чтобы в каждом отдельном случае поступать правильно. Для этого-то и существует старческое руководство.

Приведу только один случай из жизни духоносного отца Иоанна Кронштадтского, не для примера модникам, чтобы они могли этим оправдываться, а для того, чтобы показать, как подчас трудно уловимы для страстных людей границы пользования культурными ценностями. (Но все же видно, что люди, позволяя себе полный простор в пользовании последними, все-таки сознают, что это не совсем законно, по крайней мере, для некоторых, для подвижников. Но как раз и ошибаются, подвижник-то иногда и может разрешить себе это, а грешники отнюдь нет20 ) Речь идет о шелковых рясах, каретах, отдельных пароходах и прочем. Сколько вытерпел о. Иоанн нападок, клевет, гонений за все это! Но вот его собственное разъяснение относительно одного такого случая. «Я знаю, что многие осуждают меня за шелковые рясы, за езду в карете и подобное. Насчет шелковой рясы скажу вам. Прислала мне ее старушка одна. Сама она ее шила, хоть и плохо видит... Шила и радовалась невесть как, думая, как я стану носить ее подарок. За что же я огорчу и обижу добрую женщину, возлюбившую меня заглазно? «Соблазн», – говорят мне подчас иные... А я так думаю, что горший соблазн – в тщеславии. Изображать из себя праведника в рубищах иной раз куда легче бывает, чем стараться жить по-христиански в шелковой рясе. Господь глядит не на одежду, а на душу человеческую»21

Вторая ступень духовного делания в отношении человека к окружающим его необходимым вещам есть отказ от пристрастия к ним. Ведь не в том заключается добродетель, чтобы иметь всего мало, а чтобы не пленяться им. В фонвизинском «Бригадире» Иванушка говорит про свою мать, что «она за рубль рада вытерпеть горячку с пятнами». Если таково отношение человека к мелочам, то на том свете он будет судим все равно как за жадное обладание великим богатством.

Но в состояние мертвости к миру человек входит постепенно. Сперва человек приобретает чрез отсечение своей воли беспопечительность и беспристрастие к вещам, а потом с помощью Божией и по дару Христа полное бесстрастие. Какая между ними разница, будет выяснено подробно впоследствии22 а теперь приведу несколько примеров из жизни святых, показывающих, как они приходили чрез подобные случаи в это блаженное состояние.

Вот что говорится в житии преп. Досифея, жившего в миру в большой неге и роскоши.

Никогда авва Дорофей, его старец, не позволял ему иметь пристрастие к какой-либо вещи или к чему бы то ни было. Когда ему нужна была одежда, авва Дорофей давал ему оную сшить самому, и он уходил и шил ее с большим старанием и усердием. Когда же он оканчивал ее, блаженный призывал его и говорил:

– Досифей, сшил ли ты одежду?

– Да, отче, сшил и хорошо ее отделал.

– Поди и отдай ее такому-то брату или такому-то больному, – говорил авва Дорофей.

Тот шел и отдавал ее с радостью.

Блаженный опять давал ему другую и так же, когда тот сшивал и оканчивал ее, говорил ему:

– Отдай ее сему брату.

Он отдавал тотчас и никогда не поскорбел и не пороптал, говоря: «Всякий раз, когда я сошью и старательно отделаю одежду, он отнимает ее от меня и отдает другому».

Однажды некто из посылаемых на послушание вне монастыря принес хороший и очень красивый нож. Досифей взял его и показал отцу Дорофею, говоря:

– Такой-то брат принес этот нож, и я взял его, чтобы, если повелишь, иметь его в больнице (авва Дорофей был ее заведующим, а Досифей ходил за больными. – Еп. Варнава), потому что он хорош.

Блаженный же Дорофей никогда не приобретал для больницы ничего красивого, но только то, что было хорошо в деле.

– Покажи, я посмотрю, хорош ли он? – поэтому сказал он Досифею.

– Да, отче, он хорош, – отвечал тот и подал нож. Авва увидел, что это действительно вещь хорошая, но так как не хотел, чтобы Досифей имел пристрастие к какой-либо вещи, то и не велел ему носить сего ножа и сказал:

– Досифей, ужели тебе угодно быть рабом ножу сему, а не рабом Богу? Или тебе угодно связать себя пристрастием к ножу сему? Или ты не стыдишься, желая, чтобы обладал тобою сей нож, а не Бог?

Он же, слыша это, не поднимал головы, но, поникнув лицом долу, молчал. Наконец, побранив его довольно, авва Дорофей сказал ему:

– Пойди и положи нож в больнице и никогда не прикасайся к нему. И Досифей так остерегался прикасаться к ножу тому, что не дерзал его брать и для того, чтобы подать когда-нибудь другому, и тогда как другие служители брали его, он один не прикасался к нему. И никогда не сказал: «Не таков ли и я, как все прочие?», но все, что он ни слышал от отца, исполнял с радостью.

Благодаря этой добродетели он в самое короткое время достиг высокой степени чистоты сердца, и хотя пожил в монастыре всего пять лет и умер от чахотки, но на небе вселился с великими отцами, как об этом было открыто одному святому старцу23

§ 2. Прогресс или регресс?

I. Общепринятое понимание прогресса

Прогресс (от лат. pro-gredior – иду вперед), как вытекает из его этимологии, подчеркивает лишь внешне-поступательный (процессивный) момент, а не моральный и означает постепенное развитие чего-либо – искусства, литературы, науки. Вообще, прогресс подразумевает движение вперед, которое равно может вести как к добру, так и к худу. Но обычно этому слову придают нравственный (этический) оттенок, соединяя с понятием прогресса представление о духовном совершенствовании рода человеческого. «На этом основании прогресс почитают необходимым и всеобщим законом исторической жизни; убеждение в его истине полагают самым лучшим побуждением к нравственной, умственной и общественной деятельности; сомнение в нем, самое требование доказательств поставляют часто признаком отсталости от века, привязанности к отжившей старине, вражды против всяких улучшений»24 Но это – заблуждение25

II. Что говорят история и современные данные?

История человечества дает нам обильный материал, позволяющий заключить о так называемом всеобщем прогрессе совершенно противоположное тому, что привыкло в нем видеть общественное сознание. Поэтому не прельщайся, человече, – ты идешь вперед, даже катишься, но только под гору. Это еще премудрый Соломон отметил (Еккл. 1, 2). Известные выражения: «муки царя Тантала»26 «бездонная бочка Данаид» и знаменитый «Сизифов труд»27 сделавшиеся пословицами, – передают не что иное, как идею бессмысленного кружения человеческого ума на одном месте в поисках земного счастья и культурного «рая». Гераклит и Платон с их учением о непрерывной суете космического движения, а в новое время Шопенгауэр и Ницше, каждый по-своему, проводят ту же самую мысль.

Если обратимся к фактам, картина будет еще поразительнее.

Культура древняя (не очень уж далеко она отстала от нынешней)

Техническая (ремесла и искусство)

1. Предки нынешних германцев еще одевались в медвежьи шкуры, а в Египте были уже такие образцы архитектуры, как пирамиды28 и такие чудеса гидротехники, как сложная система искусственных оросительных каналов29 Еще знаменитее нильских были водные сооружения на Тигре и Евфрате30 Геродот31 говорит, что «вся Вавилония была изборождена каналами».

2. На месте нынешнего гордого Парижа были непроходимые болота и леса, населенные дикарями с каменными топорами, а китайский астроном Тзень-Конг32 уже вычислил кривизну эклиптики (в 23°54'2», т. е. ошибся только на 26 и 3/4 минуты)!

3. Галлы, родоначальники теперешних просвещенных французов, еще питались желудями и конским мясом, а за целые века до их появления древние вавилонские цари уже отделывали стены и фризы своих дворцов с семьюдесятью залами драгоценной эмалью33

4. В то время как насельники нынешней «владычицы морей» Англии не признавали никакого гостеприимства и даже ели человеческое мясо34 финикийцы уже наладили свою морскую торговлю и устали развозить по государствам Европы, Азии и Африки35 предметы изящной и тонкой парфюмерии36 дорогие крашеные и искусно выработанные ткани37 изделия ювелирного искусства38 вызывающие и доныне удивление.

5. В доказательство высокой степени совершенства, достигнутой египтянами в скульптуре еще за 4000 лет до нашего времени, можно взять, например, хотя бы «торс дочери Эхнатона», сравнив его со знаменитой Венерой Милосской. «Лепка человеческой фигуры, – приведу в подтверждение этого слова Брэстеда39 – в то время была настолько эластичной, что при первом взгляде можно подумать, что это произведение греческого искусства».

Умственная

1. О гимне Аполлону (конечно, не обязательно, чтобы он был непременно шедевром древнегреческой музыки), найденном нынешними археологами при раскопках в Дельфах, один из штутгартских знатоков говорит: «По глубине чувства и своеобразности музыка эта прямо-таки замечательная». Того же мнения Рейман и французские критики, которые нашли, что эта музыка напоминает Вагнера40

2. Солон, Платон, Пифагор, Пиндар могли бы и теперь появиться в салонах и гостиных самого изысканного общества и не только бы не потерялись в них, но, напротив, всех обворожили бы своими остроумными афоризмами и разговорами об искусстве и политике41

3. Язык, вернейший показатель степени культурного развития народа, с того времени не пришел в большее совершенство: «...санскритский, греческий и латинский по своей законченности форм и богатству корней остаются самыми совершенными и до сих пор, а ухудшение языка – весьма опасный аргумент для излюбленных теорий о прогрессе человечества»42

4. Наши поэты не превзошли Федона43 драматурги не стали выше Софокла44 мы сами не говорим так кратко и метко – «лаконично», – как жители Лаконики спартанцы, или лакедемоняне45 и не в состоянии создать таких литературных шедевров, как «Одиссея» или «Илиада» язычника Гомера. Я уже не дерзаю упомянуть о Песни Песней, Псалтири, Книге Иова, Книге пророка Исайи и других.

Бытовая

1. Все формы нынешнего государственного устройства нисколько не делают граждан счастливее древних людей, к тому же все эти формы взяты из старых чуланов Греции и Рима, и даже новейший коммунизм представляет собой такую архаическую ветошь, что скорее свидетельствует о возврате человечества к своим истокам, о повороте назад, чем о прогрессе46

2. В древности люди жили дольше47 были крепче48 и в уходе за своим физическим здоровьем49 и в чистоплотности далеко превосходили нас. Ныне же, при всех успехах медицины, педагогики, права, при «расцвете» науки и искусства, при росте комфорта, количество самоубийств и умопомешательств увеличивается в геометрической прогрессии. Как сладко и хорошо, значит, стало жить!

Статистика50 этот неподкупный («научный») свидетель, показывает, что ни в какую эпоху не бывало столько сумасшедших и столько самоубийств, как в нашу. «Во Франции, например, в 1835 году было умалишенных, по больницам, 10549 человек, в 1882 году уже 48813 человек. В Северо-Американских Соединенных Штатах в 1850 году было душевнобольных 15610, а в 1880 году уже 91997, хотя население к тому времени только удвоилось. Самоубийц во Франции в 1835 году было 1739 человек, а в 1883 году уже 7213. Подобное же происходит и в других странах Европы, так что в последнее время ежегодно в Западной Европе насчитывалось до 60000 самоубийств – только известных и записанных!.. У нас, в одном лишь Петербурге, по статистическим сведениям, за 1881–1887 годы было 2823 самоубийства и покушений на самоубийство... Сосчитано, что за последние пятьдесят лет [до великой войны 1914–1917 гг.] почти вдвое более погибло людей от самоубийств, чем от войн, а именно 687000 человек (в войнах же погибло 386000 человек)».

3. Не умножая примеров, которым нет конца, приведу выписку51 показывающую такую дешевизну жизни в древние времена, до которой никогда уже не опустится наша культура, несмотря на все свои ухищрения. А она ведь утверждает, что цель ее – сделать жизнь легче и счастливее.

Цены на съестные припасы в IV- V веках до Р. X.

Вино (стоимость одного ведра):

1. Хиосское (V век до Р. X.) 7 руб. 50 коп.

2. Другое тонкое вино 1 руб. 50 коп.

3. Аттическое ( IV век до Р. X.) 0 руб. 30 коп.

4. Другое обыкновенное вино 0 руб. 60 коп.

5. Фракийское 0 руб. 15 коп.

Мясо (цены на живой скот):

1. В VI веке до Р. X. обыкновенный бык продавался по 5 драхм (1 руб. 23 коп.).

2. В 410 году его цена была 51 драхма (12 руб. 20 коп.).

3. В 374 году – 77 драхм 2 обола (19 руб.).

4. Немного позднее цена поднялась до 100 драхм (24 руб. 50 коп.)

Культура нынешняя (в свою очередь, она не очень высока и совершенна)

В сравнении с дикарями

1. Не святой отец, а Джек Лондон в рассказе «Союз стариков»52 (и не в одном этом), обмакнув перо не в чернила, а в желчь, описал, как культурный человек, приходя к диким племенам (в данном случае к северо-американским индейцам) – чистым, нравственным, сильным, крепким, – не приносит с собой ничего, кроме гнусных болезней, скверных пороков, дешевых меркантильных расчетов и предметов, расшатывающих физическое и нравственное здоровье.

Речь дикаря53 приговоренного к смертной казни и обращающегося к своим цивилизованным судьям, речь дикого, затравленного, доведенного до отчаяния взрослого ребенка, жуткая по своей простоте и логике; речь, объясняющая, почему старики племени восстали против белых пришельцев, и вскрывающая всю мерзость цивилизации, выливающей помои, вместо отхожего места, на меньших своих братьев, требующих особого попечения и любви со стороны окружающих их более сильных людей, – эта речь производит на всякого непредубежденного человека гнетущее и кошмарное впечатление. Но судьи остались к ней глухи. И автор рассказа, вопреки требованию, предъявляемому ко всякому писателю быть объективным и беспристрастным, не может удержаться – и разражается против своих соотечественников беспощадной бранью, называя их «грабителями земли и моря».

2. Вот иллюстрация к вышесказанному, показывающая, в чем именно заключается «просветительская» деятельность культурных людей. Передает случай знаменитый путешественник Миклухо-Маклай. Дикарь, обращаясь к людям на корабле, подплывшем к острову, размахивает руками и кричит во всю глотку, требуя водки:

– Brandy!

А европейский шкипер с тем же выражением лица и с теми же жестами кричит ему в ответ:

– Женщину!..

Маклай спокойно описывает и того, и другого54

3. Чего культурный человек достигает посредством хитрых и дорогих приспособлений, то дикарь получает от природы даром. По словам Дарвина, а ему наши цивилизованные люди должны поверить, два огнеземельца, которые ехали с ним во время путешествия на судне «Бигль», легко замечали в море корабли, которые англичане могли различить только в сильнейшую морскую трубу. «Я видеть судно и не говорить», – такова была их обычная угроза, когда вахтенный офицер досаждал им55

4. О дикарях так отзывается анархист Э. Реклю56 известный ученый, готовый обоготворить культуру: «Ныне портфель науки обогатился сообщениями, составленными весьма тщательно, основанными на продолжительном опыте, на личном изучении племен и народов. Некоторые из этих групп неоспоримо должны быть поставлены очень высоко среди людей, стоящих особенно близко к идеалу взаимопомощи и взаимолюбия. Особенно в этом отношении выдается племя «аэтов», или негритосов, относимое к первобытным, которому один из Филиппинских островов, Негрос, обязан своим названием. Несмотря на все зло, которое успели им причинить белые люди, эти «негритосы», – или «маленькие негры», – относятся мягко и добросердечно к своим угнетателям. Особенно же замечательны их отношения между собой. Все члены этого племени питают друг к другу братские чувства – до того братские, что когда родится у одного из них ребенок, то вся огромная семья собирается вместе, чтобы сообща выбрать для новорожденного имя, предвещающее ему благополучие. Среди них господствует единоженство; брачный союз безусловно зависит только от самих брачующихся. Они с большой любовью заботятся о больных, о детях, о стариках. Никто из них не облекается властью; но все охотно склоняются пред старейшим, уважая в нем опыт и долголетие. (* Semper. Die Philippinen und ihre Bewohner; Blumentritt F. Versuch einer Etnographie der Philippinen. Erganzungsheft zu den Pet. Mit, № 67. – Прим. Э. Реклю.) Разве можно найти в Европе или Америке народ, о котором можно было бы сказать подобное?»

Культура как таковая

Культура должна давать счастье людям. Но дает ли она его? И каков удельный вес всех ее «ценностей» и тех «благ», которыми она одаривает своих поклонников? Что говорят о значении культурного процесса сами его создатели? Довольны ли они тем детищем, которое породили? Послушаем их самих.

1. Флобер57 убежден, «что человечество вступает в эру тупости (une ere stupide)». «Существуют еще глупцы, – говорит он, – воображающие, что мир можно улучшить распространением образования. А что бы вышло из этого? То, что еще несколько сотен тысяч будут в состоянии поглощать уличные листки вроде «Petit Journal». Пресса не что иное, как гасильник разума. Хорошие книги более не читаются, великие мысли менее чем когда-либо понимаются людьми. Несчастье заключается в преувеличенном значении, какое придается в современной жизни политике (она же никогда не была и никогда не будет чем-либо иным, как глупостью – niaiserie)».

2. Но Флобер не одинок в своих резкостях по отношению к цивилизации. Их можно вычитать в книгах даже таких людей, которые задались целью прославить культуру. Но что им делать, если это оборачивается вышеупомянутым Сизифовым трудом, бросать который они не хотят? Остается обратиться к ним словами Евангелия: «Твоими устами буду судить тебя, лукавый раб» (Лк. 19, 22). Но продолжим их признания в несостоятельности культуры. На этот раз слово принадлежит все тому же знаменитому анархисту, который полагает, что цивилизация как нельзя вреднее отзывается на рабочих. Она обезличивает их, делает из них стадо баранов, превращает в живые машины, выжимает все соки, обращает, я бы сказал, в «клопиные шкурки». Но вот его собственные слова. «Посторонний зритель, не опасающийся присутствовать при выходе из мастерских рабочих и не обращающий внимания на платье, бывает особенно поражен тем, что во всей этой толпе он решительно не усматривает людей, на которых лежала бы печать индивидуальности. Все эти существа, поспешающие к своей скудной трапезе, имеют одинаковый вид людей, преждевременно стареющихся, одинаковое выражение лица – апатичное и сонливое. Индивидуализировать их так же трудно, как овец в стаде: все они не «люди», а только рабочие руки или просто «руки», как их метко называют англичане»58

3. Вот еще характерное место из того же автора. «Некоторые великие умы... даже не допускают возможности какого-либо реального улучшения в общем строе человечества. На их взгляд, все то, что производит впечатление прогрессивного движения, есть одна иллюзия, ценность которой – совершенно частного, личного характера... А открытие новых фабрик и заводов? Какие торжественные гимны воспевались в таких случаях прогрессу, невзирая на то что возникновение этих промышленных заведений неминуемо вызывало возникновение новых кабаков и больниц! (* Havelock E. The nineteenth Century. – Прим. Э. Реклю.)

...Переменить свое прежнее общественное и политическое положение, перейти в новый слой общества еще не значит приобрести большую долю счастья! Мы найдем и теперь целые миллионы фабричных рабочих... которые со слезами вспоминают о родимой хижине, о плясках на открытом воздухе, под развесистым семейным дубом, о зимних посиделках около очага. А чем выражается прогресс для жителей Камеруна или Того с тех пор, как они имеют честь обретаться под сенью германского флага? Или для алжирских арабов с тех пор, как они выучились попивать возбуждающие напитки и элегантно болтать на квази-парижском жаргоне?»59 /p>

4. Какие бы высокие идеи ни связывать с понятием цивилизации, они все равно, в сущности своей, ничтожны и бессильны придать истинный смысл человеческой жизни. Даже самые крайние социалисты сознаются в этом.

«Слово цивилизация, которым обыкновенно обозначают прогрессирующее положение той или иной нации, растяжимо так же, как и слово «прогресс»; разнообразные значения того и другого слова смешиваются и путаются. Для большинства человечества словом «цивилизация» характеризуется только утонченность нравов и в особенности привычек внешней вежливости, что, впрочем, не мешает людям неуклюжим, с грубыми манерами нравственно стоять гораздо выше придворных, умеющих сочинять мадригалы.

Иные под цивилизацией понимают исключительно совокупность материальных улучшений, вносимых наукой и современной промышленностью: железные дороги, телескопы и микроскопы, телеграфы и телефоны, летающие машины и поддающиеся управлению аэростаты – словом, всевозможные изобретения, которые кажутся таким господам достаточным доказательством коллективного общественного прогрессирования. Эти господа ничего больше знать не хотят и отказываются заглянуть вглубь громадного общественного организма»60

Так человек ожидает от культуры и ищет в ней изысканных вещей, тонкого аромата роз, а находит только удушливый смрад сальных огарков и зловонный чад погасшей светильни...

III. В чем состоит истинный прогресс?

Что о прогрессе и культуре говорит Господь? Вещи неутешительные, жесткие и неотменяемые.

1. Все наши знания и науки, по апостолу, «не есть мудрость, нисходящая свыше, но земная, душевная – ψυχικη (психическая), бесовская – δαιμονιωδης; (Иак. 3,15). (Действительно, то, что она есть плод умственного расстройства, мы видели уже в начале книги61 )

2. Культура думает, что избыток и целесообразное распределение хлеба, и вообще питательных продуктов, и других благ она получит исключительно от успешного и рационально поставленного сельского хозяйства, умелого проведения социальной и аграрной реформ, от своих технических изобретений в области земледельческих орудий и прочего. «А не знала она, – говорит Господь, – что Я, Я давал ей хлеб и вино и елей, и умножил у нее серебро и золото» (Ос. 2, 8; ср.: Руф. 1, 6), как равно: «И Я призвал засуху на землю, на горы, на хлеб, на виноградный сок, на елей и на все, что производит земля... И удерживал от вас дождь за три месяца до жатвы; проливал дождь на один город, а на другой город не проливал дождя; один участок напояем был дождем, а другой, не окропленный дождем, засыхал» (Агг. 1, 11; Амос. 4, 7).

3. И Господь заранее предсказал, что такое устроение человечества не исцелимо и чем дальше, тем будет хуже. «Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле?» – спрашивает Он Сам (Лк. 18, 8). Ясно, что нет. Посему приговор культуре, и нынешней и прошлой, столь суров. «И как было во дни Ноя, так будет и во дни Сына Человеческого: ели, пили, женились, выходили замуж, до того дня, как вошел Ной в ковчег, и пришел потоп, и погубил всех. Так же, как было и во дни Лота: ели, пили, покупали, продавали, садили, строили; но в день, в который Лот вышел из Содома, пролился с неба дождь огненный и серный и истребил всех; так будет и в тот день, когда Сын Человеческий явится» (Лк. 17, 26–30).

Какой культуры Бог требует от человека?

Христос жил в век самого блестящего развития греко-римской культуры, но пользовался ли Он ее плодами и указывал ли Своим последователям на необходимость сближения с нею и работы в пользу дальнейшего ее развития? – Наоборот:

1. Господь Сам родился в яслях, жил в бедности, не имел, где главу преклонить.

2. Господь учил: «Не можете служить Богу и маммоне», «...не заботьтесь... что вам есть и что пить», «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его», «...какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (Мф. 6, 24, 25, 33; 16, 26).

3. Когда же Его хотели заставить высказаться прямее, дабы вовлечь в мирскую суету и даже обвинить в стремлении ниспровергнуть существующий государственный строй (и установить лучший, для иудеев более приемлемый, чем римский, порядок), то Господь решительно отверг само это предположение. Он отвечал прямо и определенно: «Кто поставил Меня судить или делить вас?», «Царство Мое не от мира сего» (Лк. 12, 14; Ин. 18, 36).

4. Своим последователям Он завещал не рай земной, не «мягкие одежды» (Мф. 11, 8) и «вся благая» вместе с ними (Лк. 16, 25), но крест, скорби, гонения, муки, страдания (Мф. 10, 35–39; Ин. 16, 1–2; 20, 33).

5. А что требует или, по крайней мере, советует Он через Своего апостола? – Отказаться от сладости (даже законной, то есть в браке), до которой так падок мир. Это совет для неженатых. А кто уже имеет семью, тот пусть живет так, как будто бы ее у него нет. Но ведь это же – самые настоящие монашеские требования, и притом обращенные ко всем живущим в миру?! Так пусть же миряне не порицают монахов, убегающих от соблазнов мирских в пустыню: Господь предлагает первым едва ли не большее – жить по-монашески, но посреди мира (1Кор. 7, 24, 26–27, 29, 40). Таким образом, Бог требует от человека подчинения не нашей индустриальной культуре, а культуре духовной. Отказ от окружающего комфорта и сластей мирских, отказ вплоть до прохождения через Голгофу страданий, поможет человеку достичь истинного прогресса духа. «Будьте святы קדשים (кедошим), αγιοι, – потому что Я  [Господь, Бог ваш] свят» (Лев. 11, 44; 1Пет. 1, 16).

Святость – вот в чем состоит настоящий прогресс и цель жизни человеческой. И она заповедана всем.

Неизбежен ли культурный прогресс?

Если взаимная цель Бога и человека состоит в установлении на земле царства благодати и святости, то понятно, что осуществляться она должна свободно. Всякое насилие недостойно этой цели, потому что высшее достоинство и благо человека – в его свободе. Но истинная свобода заключается в освобождении от страстей (ср.: Ин. 8, 32–36). Отсюда следует:

1. Наша культура, провозглашающая культ плоти, находится в жестоком рабстве, гораздо более жестоком, чем скованные каторжники в рудниках или на галерах, чем в свое время негры в Америке, потому что рабство ее есть рабство духа, а не плоти62

2. Прогресс, как его понимают люди XX века, не является неизбежным. Он не может нарастать механически, с течением времени, как это делают сталактиты или простая сосулька в оттепель. Ибо для тех, кто не признает христианской свободы, остается только произвол63 который несовместим с безусловным прогрессом и постоянно противодействует ему. Хочет человек – ведет себя хорошо, не хочет – расшатывает жизнь тайными пороками, наживает неврастению, кончает самоубийством, не находя смысла в жизни и в культурном прогрессе. Увеличение преступности при развитии и «усовершенствовании» юриспруденции, умножение числа малокровных, чахлых, больных – при ежедневных «успехах» медицины; увеличение убийств, ненависти к себе подобным братьям, войн при наличии обществ, покровительствующих даже животным, – это ли не диавольская – мефистофельская, как говорят цивилизованные люди, – насмешка над идеей прогресса?.. Посему, с христианской точки зрения, да и с точки зрения самой культуры, ни о каком беспрерывно продвигающемся вперед культурном процессе речи быть не может, ибо всякому непред убежденному человеку видно, что род людской духовно вырождается. Можно только говорить о частичном и добровольно-свободном совершенствовании некоторых людей, верующих во Христа. И таких сравнительно мало.

Выводы

1. Человечество само по себе, собственными силами, не может устроить свою жизнь на земле. Оно нуждается в помощи Бога. Поэтому все необходимое для поддержания своих телесных сил человек должен, прежде всего, просить у Бога и Его же всегда за все благодарить. Все необходимо делать во славу Божию. «...Едите ли, пьете ли, или иное что делаете, все делайте в славу Божию», – заповедует апостол (1Кор. 10,31).

2. С объективной точки зрения прогресс есть осуществление при помощи благодатных средств Царства Божьего на земле. В этом лишь случае он приемлем для христианина, и только в этом случае он действительно осуществляется постоянно в мире, хотя и в очень малых размерах (Лк. 12,32).

§ 3. Срамное направление (эротизм) в науке и искусстве

I. О различных действиях блудной страсти

Бес блуда действует на человеческую душу иногда грубо, иногда тонко, смотря по устроению человека. «Когда диавол видит, что кто-нибудь не хочет согрешить, – говорит преп. авва Дорофей64 – то он не столько неискусен в делании зла, чтобы стал внушать ему какие-либо явные грехи, и не говорит ему: иди, сотвори блуд... ибо он знает, что мы этого не хотим, а он не считает нужным внушать нам то, чего мы не хотим. Но находит в нас одно пожелание... и тем под видом доброго вредит нам». Отсюда берут начало два направления в эротике; одно соответствует прямому внушению демона: «иди и сотвори блуд», другое – ограничивается «пожеланиями» и принимает на себя личину «добра».

1. Возьмем отношение поклонников первого направления к так называемой обнаженной натуре, «la nue», в искусстве. Для них это – «соблазнительная голизна», может быть, низкая, неприличная, но островозбуждающая, пикантная. Афродита Праксителя есть только «голая баба», при виде которой похоть поднимается.

2. Представители второго направления обо всем этом выражаются иначе, а именно: «Нагота возвышенна... академична, классична... целомудренна... она возводит ум и чувство к премирному, горнему, потустороннему», «Нагота обладает самодовлеющей ценностью красоты», «Можно без конца упиваться красотой Венеры Капитолийской или Луврской»65 и так далее.

Вообще, демон, как искусный рыбак, обычно предлагает ту наживку, на которую может клюнуть выбранная им жертва. Христианину нужно зорко следить за собою, чтобы «под видом добра», как говорит авва Дорофей, не восприять лживого обольщения невидимого сопротивника. Как развертываются наши страсти в этих двух направлениях и в каких формах они проявляются, я сейчас укажу.

Возбуждение от созерцания эротических произведений искусства как одно из извращений скрытого религиозного чувства

Если вообще всякое искусство во многих своих проявлениях нечисто и содержит в основе исковерканную истину66 то его эротические формы представляют высшую степень падения человеческого духа, когда в них хотят видеть «божественную» и «самодовлеющую красоту», влекущую человека «вперед и ввысь по пути его развития»67 и когда, вместо Нетленной и единой Истинной Красоты – Бога, почитается (и на все манеры изображается) «величайшая краса» мира – «женщина в бесконечных ее видоизменениях»68 Но одни люди видят в этом грех, другие – нет69

Примером последнего случая может служить «большая, страдальческая душа Глеба Успенского, который, подобно Гаршину и некоторым другим, несомненно страдал от несоответствия своего интеллигентского мировоззрения религиозным запросам души. Успенский рассказывает, как в деревне глухой зимой вспомнились его герою (то есть ему самому) впечатления от Венеры Милосской, виденной им в Париже, и как это воспоминание «выпрямило» душу (очерк так и называется «Выпрямила»!). Это трогательные признания интеллигентской души, тоскующей о Боге и не сознающей действительной природы своей тоски». Так говорит один ученый70 тоже «выпрямившийся» интеллигент.

«С первого момента, как только я увидел статую, – приводит он слова Глеба Успенского, – я почувствовал, что со мною случилась большая радость... Что-то, чего я понять не мог, дунуло в глубину моего скомканного, искалеченного, измученного существа и выпрямило меня, заставило всего хрустнуть именно так, когда человек растет... Я чувствовал, что нет на человеческом языке такого слова, которое могло бы определить животворящую тайну этого каменного существа... Разбить это! да ведь это все равно, что лишить мир солнца, тогда жить не стоит...»

Что сказать на все это? – Да разве только то, что в свое время перед этим идолом не всякий язычник имел подобные чувства71 Бежим, братия, от этой стремнины, куда может упасть и христианская душа!..

Другая разновидность защитников эротики в искусстве, открыто признающих, что она возбуждает в них чувственность, оправдывает себя, выдвигая следующие ложные принципы.

1. Показать порок во всей наготе и мельчайших подробностях (ср. Золя, который больше протоколист, чем художник) – значит наполовину его уничтожить72 Таков был схоластический прием и средневековых католических проповедников, учивших: «Изображай диавола, но изображай также при этом и сладострастие». Не отстают от них и французские романисты, да и русские, когда они, вместо того чтобы просто назвать порок по имени, заставляют читателя пройти целый ряд страниц подготовительного характера, описывающих, например, процесс раздевания (Мопассан особенно73 смакует последнее). Невольно напрашивается сравнение с историей одного похождения кронпринца саксонского Августа, сообщенной Пельницем. Последний ядовито говорит, что когда кронпринц оставил сеньору Матеи и заменил ее монашенкой из обители в Мурано, то он «был вынужден подчинить свою любовь целому уставу. Монашенка заставила его проехать вдоль и поперек всю страну Нежности, прежде чем ввела его в столицу Наслаждения»74

2. Многие ценители эротического искусства утверждают идругим навязывают следующее правило, которое, не свернув себе головы, никто еще не смог выполнить: содержание и даже идея произведения, по их мнению, могут быть открыто и грубо безнравственными, но исполнение сюжета, наоборот, должно быть высокохудожественным. Нужно создать картину, где «целомудрие и похоть» находились бы «в удивительном взаимодействии». «Конечно, – сознаются они сами, – такие картины непригодны для школьной хрестоматии». Позиция, как видно даже всякому простецу, выбрана очень удачно для тайного удовлетворения своего сластолюбия. Грубый по идее «Выезд куртизанки» гениального, если угодно, японского художника Утамаро75 офорт Кнобельсдорфа76 «Сцена в парке», «Шествие вакханок» Мантеньи77 – одинаково, по мнению этих учителей, могут быть подведены под категорию «наивысших проявлений художественного гения»; а для непонимающей черни (misera plebs) (* Жалкий народ (лат.)) и для нежелающих признавать в подобной художественности воспитательную идею par excellence, (* По преимуществу (франц.)) – советует один из них, – можно наклеивать под такими картинами этикетку: quod licet Jovi, non licet bovi (* Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку (лат.)) – другими словами, «что доставляет наслаждение знатоку, то недопустимо для массы, если мы желаем ей добра». Последняя фраза, сорвавшаяся с уст Бредта78 очень характерна. Ею сами себя обличают подобные господа.

3. Наконец, есть еще третий сорт людей, и таких немало, которые уже без всяких оговорок, пользуясь «научным методом», бесстыдно защищают в эстетике принцип «чувственного воздействия художественно воспроизведенных эротических мотивов на зрителя» и узаконивают сему право гражданства и силу. Они, во-первых, доказывают на фактах79 что чувственность, «заразительна, когда действует на нормального (конечно, в их смысле. – Еп. Варнава) человека и когда ее действие соответствует его культурному уровню», и «чувственное воздействие... не подлежит никакому сомнению»; во-вторых, признают только следующее определение настоящей художественности: «Чем интенсивнее это (то есть чувственное. – Еп. Варнава) воздействие, тем крупнее и значительнее художественная ценность. Это тоже должно быть признано внутренней и безусловной необходимостью»; в-третьих, раз «чувственность сама по себе представляет нечто безусловно нормальное и потому здоровое», то задаются вопросом, «какой именно род чувственности имеет право на существование».

Отвечая на последний вопрос, эти господа утверждают, как незыблемое, следующее положение: «Право на существование имеют все те формы проявления чувственности, в которых обнаруживается творческий момент жизненного закона, ибо именно они влекут человека вперед и ввысь по пути его развития»80 – и прочий набор красивых фраз, с которыми мы уже сталкивались.

Кажется, скажу вместе со св. Василием Великим81 «нам нет нужды обличать их учения; их самих достаточно друг для друга к собственному низложению». «Подобно тому как, – приведу еще сравнение св. Иринея Лионского († 202 г. по Р. X.)82 – относительно хищного зверя, скрывающегося в лесу и оттуда нападающего и многих умерщвляющего, тот, кто вырубает и обнажает лес и открывает самого зверя, не усиливается поймать его, видя, что этот зверь – лютый зверь; ибо все могут видеть этого опустошительного зверя, избегать его нападений, стрелять в него со всех сторон, ранить и совсем убить; так и мы, коль скоро обнаружим их [этих ученых] сокровенные и втихомолку хранимые таинства, не будем иметь нужды опровергать пространно их учения».

Оскорбление половой стыдливости и «открытие» (ср.: Лев. 18, 7–17) наготы в медицине, гигиене, скульптуре, живописи

Обвинения в этом грехе должны быть предъявлены со стороны тех лиц, которые чаще всего его совершают, то есть со стороны врачей. Один из них, некто В. Смидович (литературный псевдоним – Вересаев)83 издал не книгу, а, как говорили в то время критики, «стон чуткой, совестливой души, которую нещадно язвили роковые противоречия жизни медицинской профессии... Это была слишком глубоко и серьезно выстраданная исповедь»84 Она породила громадную литературу85 причем общественное мнение (а не врачи, которые, конечно, не имея смирения христианского, изо всех сил86 старались оправдаться) оказалось на стороне автора. Слишком остро и очевидно были вскрыты им самые животрепещущие вопросы, касающиеся не столько тела человека, сколько его духа. Вот, в передаче Вересаева, главные ненормальные и нетерпимые явления, иллюстрирующие и выявляющие конкретно поставленную мною в заголовке тему.

1. Постыдное состояние действующего субъекта. Когда Вересаев, будучи студентом, впервые увидел в клиниках обнаженную грудь женщины, пришедшей на позор87 всех студентов только потому, что «дома нет средств лечиться», то, как он говорит, ему «кровь бросилась в лицо». «Я сидел весь красный, – продолжает он, – стараясь не смотреть на больную; мне казалось, взгляды всех товарищей устремлены на меня... Было ли во мне какое-нибудь сладострастное чувство в то время, когда больная обнажалась на наших глазах? Было, но очень мало: главное, что было, – это страх его. Но потом, дома, воспоминание о происшедшем приняло тонкосладострастный оттенок, и я с тайным удовольствием думал о том, что впереди предстоит еще много подобных случаев... Подойдешь к ней [к молодой больной], – она послушно и спокойно скидывает рубашку и сидит на постели, обнаженная до пояса, пока мы один за другим выслушиваем ее. Я старался смотреть на нее глазами врача, но я не мог не видеть, что у нее красивые плечи и грудь...»88 Бывает и еще худшее отношение к больным, и до того чудовищное, что сами профессора, у которых подобное происходит под боком, отказываются верить этому. Профессор Московского университета Л. Мороховец89 передает: «Мне рассказывали, что в терапевтической клинике одного из наших университетов ассистенты заставили больную красавицу принять ванну и сами подглядывали в щели, изображая нескромных селадонов».

2. Мучительное состояние пассивного объекта, терпящего не иначе как надругательство над христианским целомудрием. «Но кому особенно приходится терпеть из-за того, что мы принуждены изучать медицину на людях, – это лечащимся в клинике женщинам... Ассистент побежал за ширму. Больная стояла одетая и плакала. Он заставил ее раздеться до рубашки. Больную положили на кушетку и, раздвинув ноги, стали осматривать: ее осматривали долго – осматривали мерзко, гнусно»90

3. Нравственное растление души человеческой. Это понятное и неизбежное следствие всего предыдущего. Однажды Вересаева, теперь уже врача с семилетней практикой, пригласили «к заболевшей курсистке». Далее он рассказывает: «Чтобы увидеть розеолы, необходимо было обнажить живот. Я на мгновение замялся – мне и до сих пор тяжело и неловко предъявлять такие требования. «Нужно поднять рубашку?» – просто спросила девушка, догадавшись, чего мне нужно. Она подняла»91 Еще несколько слов к характеристике подобной «девушки»92 «Она свободно и не стесняясь говорит с ним [с мужчиной] «в терминах научного материализма» о зачатии, о материнстве, – «и в то же время ни одни мужские губы не касались даже ее руки!.."»93 (* Здесь Вересаев цитирует очерк из книги французского писателя П. Бурже «Profils perdus», где говорится об одной русской девушке. – Прим. составителя.)

Какой вывод из всего этого? Что касается Вересаева, то, очевидно, дело его, по существу, правое. Это доказывает уже прежде всего то, что врачей, а особенно – что очень характерно – «жрецов» науки, самих «эскулапов», профессоров и ученых, его книга «задела за живое», сильно «уязвила». Следовательно, нашла больное место, ибо тяжелая научная артиллерия даром снаряды не тратит, но только в самых опасных случаях, и ученые, подобно погруженным в прелестный экстаз йогам, не удостаивают своими ответами простых смертных, да еще в популярных журналах. Что же это за больное место, на которое Вересаев капнул горячим сургучом? Он сознательно или бессознательно, но слишком близко подошел к разрешению некоторых вопросов со строго христианской точки зрения, осветив их, словно прожектором, потому что христианство действенно даже в неверующих руках. А «жрецы», окружив христианскую истину пушкинским «возвышающим обманом», приучили публику верить в то, что все «так и надо», «для вашей же пользы», для «науки», а мы, дескать, выше этого... Что же именно «так и надо»? – Раздеваться таким образом, как эти пациентки не делают и перед своими мужьями; позволять себя ощупывать сотне студентов, из которых не все и курс-то кончают, следовательно, в конечном счете, понапрасну, «даром» (ради науки); принимать воспитанной интеллигентной девушке такие позы, от которых любая проститутка покраснеет и придет в ужас?..94 И вдруг, когда дело было налажено, в университетской аудитории, как разорвавшаяся бомба, зазвенели вересаевские слова: «Пройдет ли для нее – этой восемнадцатилетней девушки, которую вы осматриваете, – все это даром?»95 Вот совесть-то у них и заговорила. (* Конкретно-то, может быть, они и теперь не задумываются, как и никогда ранее не задумывались, каким образом отразится это на девушке, не покатится ли она по плоскости вольного обращения и т. п. (но сургучом-то все же прижгли ей душу)). Ведь совесть – это глас Божий, таинственное наставление и обличение ангела-хранителя96

Книгу Вересаева «светила» науки хотели дискредитировать во мнении общества, называя ее автора дегенератом с извращенным половым чувством97 у нас-де, нормальных людей, «этого» не бывает. На что нужно им выписать следующее положение аскетики: если помыслы, то есть эротические представления, нас не тревожат, то это значит, что или мы исполняем страсть на самом деле, или стяжали полное бесстрастие. О последнем случае говорить здесь не приходится98 что же касается первого, то его сделают понятным следующие примеры.

1. Почему на монахов постоянно нападают помыслы, о которых они только и говорят (чтобы их выслушивать, существует целый институт старцев); миряне же спокойно проводят жизнь свою, никакие срамные мысли их не мучают, они даже и не замечают их? Потому что монах борется с тем, что ему ежеминутно демон насильно вбивает в голову, а мирянин, если ему что и захочется, не только не собирается отвергать это, но и малейшего промедления в исполнении своего желания не хочет иметь – к чему «упускать случай», раз и жена под боком. Где есть большая причина, там в меньшей нет нужды. Пусть ученые наши дадут себе труд последить за помыслами и побороться с ними, и откуда что возьмется у них тогда! Увидят, что постоянно в срамоте пребывают.

2. Почему у докторов не возникает похотливых чувств, как в этом они стараются уверить общество? Потому что они, как говорится, уже виды видали, все «это» им приелось, надоело – каждый день одно и то же. А ведь Вересаев что говорит? «Мне кровь бросилась в лицо, – это был первый случай, когда перед нами вывели молодую пациентку»99 Но тут я сам встану на сторону ученых эскулапов: ведь если бы они при всей своей долголетней практике, в которой число пациентов определяется десятками тысяч100 стали еще приходить в возбуждение, то что за чудовищное устроение души они имели бы! Да и как после всего этого можно еще им говорить что-нибудь в свое оправдание? Но все-таки прибавлю – эти эскулапы не имеют ни малейшего понятия об истинном христианском целомудрии, когда могут открыто называть себя «чистыми» и «безупречными», не замечая в себе грубого возбуждения, «буящей, крепцей сущей плоти», как выражается св. Иоанн Лествичник101 (либо их помыслы молчат, «спят», как говорят святые отцы). Но истинно целомудрен тот, у кого помыслы не спят, а умерщвлены102 em>. Позволительно, однако, усомниться: умерли ли эти ученые в отношении блудных помыслов или, выражаясь их же собственным языком, сделались ли они хотя бы импотентами от подобного «бесстрастия»? Нет, конечно. Речь ведь идет только о бесстрастии врачей в отношении пациентов в клиниках и в аудиториях при демонстрации больных. Посему довольно уже рассуждать об этом. Впрочем, добавлю еще одно слово.

3. Замечать в себе дурные мысли – это настоящий подвиг и добродетель, которая при дипломе доктора медицины не прилагается в виде премии. Известен еще из Писания путь жены блудницы: яже егда сотворит, и измывшися, ничтоже, рече, содеях нелепо (Притч. 30, 20).

Но что говорят обо всем этом святые отцы и жены, учителя истинного и непревзойденного целомудрия? Как бы они вели себя в данном случае? Вот несколько примеров.

Пример первый (иллюстрирующий слова Вересаева: «...но потом, дома, воспоминание о происшедшем приняло тонкосладострастный оттенок»).

Один брат, – рассказывается в патерике103 – находился в пути; с ним была мать, уже старуха. Когда они подошли к реке, старуха не могла перейти. Сын, взявши мафорий104 обернул свои руки, дабы не коснуться тела матери, и, таким образом подняв ее, перенес на себе на другую сторону. Мать спросила его: «Для чего ты обернул свои руки, сын мой?» «Для того, – сказал он, – что тело женщины – огонь. Из того самого, что я прикоснусь к тебе, придет мне на мысль другая женщина».

Пример второй. Брат Василия Великого св. Григорий, епископ Нисский105 передает о своей родной и старшей сестре преп. Макрине, что «однажды, когда появилась [у нее на груди] болезненная опухоль и угрожала опасность разрезать эту опухоль, иначе болезнь сия вполне и совершенно обратилась бы в неисцельную, если бы дошла до близких сердцу мест, мать долго просила и умоляла ее воспользоваться пособием врача, так как и это искусство, говорит она, дано Богом на пользу людям. Но она, считая обнажение какой-нибудь части тела пред чужими глазами болезненнее самой болезни, по наступлении вечера... удалившись в святой храм, всю ночь припадает с молитвой к Богу Целителю и, текущую из глаз воду смешав с землею, сию слезную грязь употребляет вместо лекарства против своей болезни; когда же мать скорбела духом и снова просила ее прибегнуть к врачу, она сказала, что достаточно для нее будет того лекарства против болезни, если мать своею рукою оградит место больное святым знамением. Как скоро мать вложила свою руку в недра ее, чтобы оградить эту часть крестным знамением, болезнь, по совершении сего знамения, исчезла».

Пример третий. Знаменитая диаконисса, св. Олимпиада, в баню не ходила. Если же была ей нужда ради недуга вымыться, то она в хитоне – в рубашке, чтобы понятней было, – входила в наполненную теплой водой ванну и мылась, не снимая этой одежды. Не только прислуживавших ей женщин, «но и сама себе стыдяшеся, ни хотяше зрети наготы своего тела»106

Пример четвертый. Вот что рассказывает св. Афанасий Великий107 про нитрийского отшельника Амуна. «Однажды настала Амуну нужда переправиться через реку... Было же тогда полководце. Амун стал просить бывшего с ним Феодора отойти дальше, чтобы не видеть им друг друга обнаженными, когда будут переплывать реку. Потом, когда Феодор удалился, Амун устыдился также сам себя увидеть обнаженным. Но пока боролся со стыдом и беспокоился, внезапно перенесен был на другой берег».

Итак, куда же деваться больному роду человеческому? Не лечиться и не учиться?

1. Болезнь есть наказание за грехи. Кто слаб верою, тот, что ему ни говори, пойдет ко врачу, да, может быть, и хорошо сделает. И то поругание, которое ему еще прибавится к болезни, то есть открытие своей наготы, вменится ему в умаление грехов. Пусть он вспомнит, как мучеников и мучениц раздевали донага и это вменялось им в еще большую похвалу на небе. Лишь бы душа в это время самого человека была кротка и смиренна, то есть не роптала и терпела, но и не была дерзостна. А на большее подвигнуться, как Бог благословит. Конечно, указанный путь невысокий.

2. Что касается до изучающих медицину, то для них вопрос обстоит сложнее. Кто хочет подвижничать, тому, понятно, гинекологическая и венерическая клиники или родильный дом – плохое поприще для начала спасения. Но ведь желающий стяжать полную чистоту сердца туда и не пойдет. А кто о ней не имеет понятия, тот скоро привыкнет ко всем голым телам, как повар – к печным горшкам. Да еще будет вместе с вышеуказанными профессорами обличать других, краснеющих при раздевании в присутствии посторонних, в извращенном чувстве. Но и то хорошо, если он на этом остановится. От блудницы, живущей в публичном доме, не требуют стыдливых манер институтки, и если она ведет себя на улице внешне прилично, считают это достаточным. Если же таковой человек оградит себя страхом Божиим, то скоро на своем поприще найдет удобную стезю для спасения. Бог не оставит без милости. Открый ко Господу путь твой и уповай на Него, и Той сотворит, – говорит пророк (Пс. 36, 5).

Того же самого, чего требуют от больных врачи, хирурги и терапевты, того же домогаются для себя и их коллеги-гигиенисты и сродные им лица108 Вся разница только в том, что ратуют они за это по другим причинам и доказывают необходимость сего иным образом. Сюда же примешались скульпторы, художники. Так как принципиально данный вопрос мной уже решен, то не составит труда каждому и самому разобраться, как поступить ему в аналогичном случае.

Наконец, чистый эротизм насаждает целая отрасль медицинской науки, совершенно новая, так называемая сексология, представляющая собою выделившуюся в самостоятельную дисциплину часть психиатрии – половую психопатологию. То, что печатается в этой области, безусловно, не может помочь делу исцеления недугов падшего человечества, растравить же его раны способно в высшей степени. И что для этой именно цели – не избавиться от зла, а научиться ему – раскупаются подобные книги, претендующие на научность, отлично показывают цифры их тиражей, выражающиеся обычно в десятках тысяч. Я не буду больше о них ничего говорить, потому что это не наука, а клоака мерзости. С формальной стороны, с точки зрения культуры, некоторые из этих изданий, конечно, отвечают самым высоким требованиям. Но мы духовного ищем.

Научные и художественные произведения как средства для возбуждения чувственности

Все, о чем до сих пор говорилось в этом параграфе, – проповедь страстей средствами культуры и науки – имело вид серьезного дела: люди хотели оправдать свои нравы высшими, иногда даже «неземными» интересами, придать им самодовлеющую ценность. И мы также видели, что иное дело – внешне красивые слова, а иное – самые дела с их неприглядной сущностью. У тех, кто успокаивает себя словами, поступая вопреки им, раздвоена совесть, они живут самообманом, но, по крайней мере, с долей искренности. Большинство же людей, к сожалению, сознательно используют возможности цивилизации и культуры для достижения собственных грубых и циничных целей. Большинство пользуется ими для возбуждения только своей похоти. «Блуднику сладок всякий хлеб; он не перестанет, доколе не умрет» (Сир. 23, 23). И у большинства все в дело идет: наука, литература, искусство. Но еще более гнусными предстают не столько «пользующиеся», сколько «пользующие».

1. Поль Бурже в посвящении («Юноше») своего романа «Ученик»109 обращается к представителю молодого поколения со следующими словами: «Когда ты читаешь книги, в которых мы изображаем ужасы преступных страстей, не стремишься ли ты любить лучше, чем любили авторы этих книг?» Это речь наивного идеалиста (см. пункт 2 на с. 28), о котором речь была выше. А вот речь практика, который приложил совет к делу. Герой этого романа в своем дневнике сознается, что, начитавшись запретных книг, начиная с «Шагреневой кожи» Бальзака и кончая «Цветами зла» Бодлера (не говоря уже о поэмах Гейне и романах Стендаля), он потерял последние остатки детской веры110 После этого «все добродетели, которые мне восхваляли с детства, стали такими маленькими, убогими, жалкими, по сравнению с великолепием, роскошью и безумием некоторых грехов»111 Теперь спрашивается: зачем писатель сказал несколько полезных слов в предисловии и потом показал всю их тщету на многих страницах своего романа?

2. Вот еще один тип «пользующихся». Наш писатель Д. Фонвизин112 кается всенародно в своей «Исповеди»: «Узнав в теории [из книг] все то, что мне знать было еще рано, искал я жадно случая теоретические мои знания привесть в практику. К сему показалась мне годною одна девушка, о которой можно сказать: толста, толста! проста, проста!» Дальнейшее можно не выписывать, уже и так ясно, что должно было случиться. Вот это-то событие, приключившееся с ним, впоследствии заставило Фонвизина ради своей душевной пользы пренебречь собственным стыдом (рассказав полностью то, о чем я упомянул кратко) и воскликнуть: «О вы, коих звание обязывает надзирать над поведением молодых людей, не допускайте развращаться их воображению, если не хотите их погибели!»

3. Можно не описывать отношение толпы к эротическому искусству, оно достаточно очевидно, но о том, что серьезные и подлинно благочестивые сюжеты, становящиеся предметом изображения в искусстве, возбуждают у некоторых похоть, стоит упомянуть. Обойду молчанием надпись, кощунственно увековеченную неким современником Джорджоне на оборотной стороне его Мадонны113 и укажу только на появление иногда и у глубоко верующих людей так называемых хульных помыслов.

4. Еще упомяну о «пользующих». Выпишу красноречивое свидетельство из одного ученого сочинения (которое само требует критического разбора). «Есть, к сожалению, издательства, печатающие только «исторические» книги об однополой любви, убийствах, сладострастии и жестокости, – все это под флагом научности и, само собой разумеется, в расчете на чувственность. Чтение подобных произведений, конечно, посодействует воспитанию флагеллянтов, любителей сечения мальчиков и т. п.» Еще несколько слов оттуда же: «К сожалению, люди науки, чьи произведения, написанные ради серьезных целей, перелистываются непризванными из любопытства и чувственности, служат нередко источниками для популярной псевдонаучной литературы, преспокойно выбирающей из них главным образом то, что может подействовать на чувственность»114

II. Виды эротического искусства

Теперь укажу, в каких формах воплощаются все вышеуказанные проявления чувственности, причем в этом параграфе перечислю главные «культурные» формы блудодейства духа, а в следующем – плоти.

1. Живопись и скульптура

История этих искусств показывает, что Запад никогда не мог освободиться от языческого влияния. В самые ранние века по принятии христианства там никак не могли вытравить античный (классический) дух, с эпохи же Возрождения – ложноклассический. Для иллюстрации проявлений эротизма в этих видах искусства нам достаточно рассмотреть следующие три момента:

Кощунственно-блудническая трактовка библейских сюжетов в религиозном искусстве

Здесь должны быть отмечены такие «шедевры» скульптуры, как, например:

известная труба для стока воды на Фрейбургском соборе;

«Пляска Саломеи» (рельефы на портале церкви св. Зинона в Вероне и особенно на колонне Бернварда в Гильдесгейме, где средневековый скульптор предвосхитил в совершенстве идею современных арабских «танцев живота»115

«Св. Мария Магдалина» из алтаря приходской церкви в Мюнстерштадте, работы Тильмана Рименшнейдера (в настоящее время находится в Баварском Национальном музее в Мюнхене);

«Грехопадение» Джакопо делла Кверчиа (Берлин);

«Рыцарь и сладострастие» (скульптура в притворе Мюнстерского собора);

«Мадонна» Нино Пизано (Пиза: церковь «della Spina»);

«Христос» Микеланджело (в Santa Maria Sopro – Minerva. Впоследствии все-таки «совесть зазрила», и на статую была надета бронзовая набедренная повязка).

Можно было бы без конца перечислять подобные «шедевры» (не знаю, как выразиться лучше), а ведь они должны вызывать религиозные чувства! Ужасной будет участь их творцов на Страшном Суде, выставляющих на позор наготу не отчую даже (сколь добродетельным предстает, в сравнении с ними, Хам!), а самого Бога, Богоматери и святых!.. И ведь ужас-то еще в том, что сами ваятели были уверены, что служат настоящей красоте (как и нынешние «ценители» искусства), всему самому высокому в мире. Насколько же мы «удалились от простора первоначального христианского ведения, – скажу с преп. Серафимом Саровским116 – и, под предлогом просвещения, зашли в такую тьму»!

Приведу еще несколько примеров на ту же тему из области живописи:

«Адам и Ева» Рембрандта;

«Грехопадение и изгнание из рая» его же;

фрагменты из «Страшного Суда» Рубенса;

«Сусанна в купальне» Тинторетто;

«Св. Иоанн Златоуст» Лукаса Кранаха;

«Христос и Истина» Дирка Коорхнерта;

все картины X. Бехама. Особенно «Бегство целомудренного Иосифа от жены Пентефрия» (гравюра 1544 г.).

Без всякой pruderie (* стыдливости (франц.)) и преувеличенной щепетильности должен сказать, что трудно найти более кощунственно и скабрезно написанную картину, чем «Мистическая свадьба св. Екатерины» Джулио Прокаччини, в которой, как бесстыдно пытаются доказать знатоки, художник «достиг столь высокой степени нежности – un elevato grado di dolcezza», как никогда раньше117

Все перечисленное – не какие-нибудь безвестные картины, а произведения великих мастеров, знания и изучения которых культура требует от каждого образованного человека. Что это, как не попытка обольщения масс? (Подобно той, которую так успешно осуществили двое плутов-портных из сказки Андерсена, убедив всех, что «король одет! И как роскошно, какие краски и цвета!» И люди, чтобы не показаться глупыми и ничего не понимающими, убеждают себя, что, действительно, лимбургский сыр с червями сладостнейшая вещь на свете!)

Конечно, диавол все это делает для того, чтобы человеку не дать сосредоточиться в молитве на Боге, на своих грехах и заставить забыть о том строгом отчете, который от него потребует Господь в будущем веке за каждое слово и даже мысль. Вот почему демоны и внушают своим ученикам даже в изображение Страшного Суда вносить соблазнительные вещи. Вот почему на полях молитвенника императора Максимилиана известный «мастер» поместил скабрезнейшую сцену под названием «Иосиф и жена Пентефрия», а другой «мастер» – знаменитую «Банщицу» в виде виньетки в Библии короля Венцеслава Богемского (1441 г.). Но все это – так называемые «уникумы». А вот «Библия в картинках», изданная в 1730 году для «вящей славы Божией» и для «благочестивого созерцания» «набожным душам»118 где под этими сладкими, фарисейско – благочестивыми иезуитскими оповещениями скрывается, на самом деле, целый альбом сладострастных картин для любителей всех вкусов, кроме целомудренного. Ниже приводятся подписи к некоторым из этих картинок, которые говорят сами за себя:

«Ной упившийся» (Nоё inebriatus) (Быт. 9, 23);

«Лот, совершающий кровосмешение со своими дочерьми» (Loth incestus crimen cum filiabus) (Быт. 19, 33). Художник не без кощунственного сарказма изобразил праотца: вдали, на фоне горящего Содома, видится чрез вход в пещеру силуэт его жены, обращенной в соляной столб;

«Иаков с плачем целует узнанную Рахиль» (Jakob agnitam Rachel lacrimans osculatur) (Быт. 29, 11);

«Иаков кладет прутья пред глазами баранов» (Jacob virgas ante oculos arietum posuit) (Быт. 30, 37);

«Кровосмешение Иуды с Фамарью» (Incestus Juda cum Thamar) (Быт. 38, 18);

«Финеес, движимый ревностью, убивает Зимри и Хазву» (Phineas zelo commotus occeidit Zambri et Cozhi) (Числ. 25, 8);

«Наложница лежала у дверей с руками, раскинутыми на пороге» (Concubina jacebat ante ostium sparsis in limine manibus) (Суд. 19, 27). Художник постарался передать, что преступление уже совершилось («apres», как говорят французы);

«Давид видит купающуюся женщину» (David videt mulierem, se lavantem) (2Цар. 11, 2);

«Фамарь насилуется Амоном, своим братом, притворяющимся больным» (Thamar ab Ammone fratre, morbu fingente, viciatur) (2Цар. 13, 14);

«Сусанна терпит нападение со стороны двух похотливых старейшин» ( Susanna a duobus presbyteris concupiscentibus invaditur) (Дан. 13, 19, 24);

Художник даже из евангельских повествований сумел набрать материала для «галантных» картин, например:

«И не введи нас во искушение» (Мф. 6, 13);

«Широкий путь гибели и тесные врата жизни» (Мф. 8,15);

«Я ныне во сне много пострадала за Него» (Мф. 27, 19) (жена Пилата в кошмаре разметалась до nec plus ultra, (* до крайних пределов (лат.)) и на ее крик бегут с фонарем полураздетые служанки);

«Расточил имение свое, живя блудно» (Лк. 16, 13). Но всего громадного тома не переписать, да и не требуется. Я только хотел показать, до чего изощряется человеческая фантазия: даже там, где, кажется, уже ничего нельзя бы придумать, художник находит пищу для своего сладострастия.

Неподобающее использование религиозных сюжетов

Часто церковным ореолом в самой недозволительной форме окружаются предметы мирского быта.

Например, живописец Поль Бодри расписал фойе пресловутой парижской Большой оперы не только мифологическими, но и такими библейско-иконографическими сюжетами, как «Давид и Саул». Но верх кощунственного цинизма представляет его роспись плафона оперного фойе (под названием «Мелодия»), изображающая библейскую сцену в аллегорическо-реалистической трактовке антично-классического жанра119

Своих и чужих любовниц и «подруг» гениальные художники старого времени имели кощунственный обычай писать в виде Мадонн; немецких и голландских откормленных бюргеров изображали в виде святых. Так изобразил Жак Фуке знаменитую фаворитку Карла VII Агнессу Сорель – в виде Богоматери с Младенцем на руках. Причем необузданное сладострастие художника и заказчика дошло до того, что более оскорбительного для религиозного чувства и кощунственного изображения трудно найти. (Оригинал XV века хранится в Антверпенском музее.)

«Стоит посетить виллу Ольджиати, – говорит один автор, доктор философии120 – священные места, где жил Рафаэль со своей возлюбленной, – и мы увидим там бесчисленные повторения ее образа, переплетенного фигурами амуров; посмотрим на картины Рубенса, и мы увидим образ его жены (второй, прибавлю. – Еп. Варнава), претворенный то в образ Венеры, то в образ Мадонны». Известно, что даже величайшее произведение художественной живописи, знаменитая «Сикстинская Мадонна» Рафаэля, есть не что иное, как портрет его «подруги» Форнарины!..

Эротика в произведениях живописи и скульптуры

Куда ни повернешься, везде наткнешься на похоть. Нет ни одной картинной галереи, ни одного журнала или книги, ни одной витрины табачного магазина, где бы вы не встретили всех этих Венер, Диан, Психей в костюмах из собственной кожи, которые, правда, со стороны «покроя» трудно упрекнуть в каком-либо изъяне, но которые все же являют только «голую бабу» во всевозможных видах. И самые лучшие таланты отдают этому свои силы. Я ограничусь здесь только упоминанием имен – не подумайте, что подмастерьев каких-нибудь из малярного заведения, а гениальных художников, которые данный им от Бога талант (для приведения людей посредством изображения добродетелей к покаянию и плачу о грехах) истратили на порнографию чистой воды, изображая вещи, от стыда пред которыми даже обитательницы заведения Анны Марковны (из «Ямы» Куприна) тушат спальные фонари:

Ватто. «Ложный шаг» (Париж, Лувр);

Буше. «Любовь в испытании» и «Галантная сцена», написанная, по приказанию Людовика XV, для будуара его фаворитки, маркизы Помпадур;

Гюэ. «Беззастенчивые нимфы»;

Бодуэн (Baudouin). «Постель новобрачной»;

Сержан (Sergent). «Слишком поздно»;

карикатуры Кроиксчанка, картины Карраччи, Де-Борреля, Фрагонара, Буалли и других.

Но, досточудный читатель, «предоставь мертвым погребать своих мертвецов» (Мф. 8, 22). Еретики и просто безбожники, отпав от св. Церкви и, по слову Христа, не получая питательных, жизненных соков от главного корня, засыхают – εξηρανθη (Ин. 15, 4, 6), умирают душевно. Как только какая-либо община уклонится от единой Матери, Православной Церкви, от ее Предания, сейчас же у ее членов начнутся подмены божественного и небесного человеческим и земным. Но что это за Предание, спросишь ты меня, да еще в отношении разбираемых предметов искусства? – Послушай. Правило 100 святых отцов Шестого Вселенского Собора гласит121

«Очи твои право да зрят, и вещем хранением блюди твое сердце, завещает Премудрость (Притч. 4, 23, 25): ибо телесные чувства удобно вносят свои впечатления в душу. Посему изображения на досках или на ином чем представляемые, обольщающие зрение, растлевающие ум и производящие воспламенение нечистых удовольствий, не позволяем отныне, каким бы то ни было способом, начертавати. Если же кто это делать дерзнет, да будет отлучен».

Вот чему подвергается виновный в нарушении этого правила – вечному отлучению от блаженства со Христом! И не обольщайся, если видимый суд не всегда нам явен, ибо невидимый всегда производится в точности.

2. Музыка, танцы и театр

• Против того, что музыка обладает страстным характером, не спорят и самые рьяные ее защитники. Даже такие авторы, как Bloch, и то советуют пользоваться ею с осторожностью, так как она может вызвать сильные эмоции (как, например, музыка Вагнера). Э. Фукс122 про которого уже никак нельзя сказать, что он умеет отличать вещи целомудренные от бесстыдных в христианском смысле, и тот говорит про оперу (увлечение которой признается ныне верхом культурного лоска): «Опера – сконцентрированная чувственность. Каждое слово, каждый звук, каждый ритм, каждая линия, каждое красочное пятно – все в ней насыщено чувственностью, эротикой. Ее содержанием является исключительно чувственность, эротика, любовь, сведенная на сладострастие. Вокруг сладострастной любви вертится основная мысль сюжета, ею напоена любая ария, которая поется, и ничего, кроме сладострастной любви, не символизируют тысяча изворотов и арабесок балета. Другими словами: все в ней сконцентрированная обнаженность, физически – в костюме и движениях, духовно – в диалоге. Она не второстепенная в ней черта, а единственная сознательная цель. Не простая случайность поэтому, что во всех классических операх балет играет такую большую роль. Балет – просто неотделим от оперы, так как в нем чувственность линий и движений находит свое утонченнейшее выражение».

Правы поэтому были наши предки, наши древние святители, преподобные, церковные проповедники и даже светские люди, когда безбоязненно обличали игру на музыкальных инструментах и приписывали ей характер бесовский. Они имели на то глубокое основание, потому что воочию и непосредственно имели дело с самими, невидимыми, вдохновителями этого искусства, тогда как нынешние люди не только не видят демонов, но и того, что делается в собственной душе. Приведу несколько примеров.

Преп. Исаакию, затворнику Печерскому (XII в.), бесы являются с музыкальными инструментами (сопелями, бубнами и гуслями) и играют на них123

Св. Кирилл, еп. Туровский († 1183 г.), называет в своих проповедях музыкальные орудия сатанинскими – «сопели сотонинския»124

«Смеха бегай лихаго, скомороха... и гудця и свирця не уведи у дом свой глума ради, поганьско бо то иесть... дьяволи бо то суть», – поучает черноризец Григорий125 (по списку XIII века).

«Сопели, гусли... собирают около себе студные бесы, держай же сопельника, в сласть любуй гусли... чтить темнаго беса», – говорится в «Слове о русалиях»126

«Не люби игры, да не обрящешися тамо с бесовскими слугами», – говорит митрополит Даниил127 в своем поучении.

От трапезы, за которой происходят гудение, плясание и игры, ангелы Божии «отъидут скорбни», а «нечестивии демони возрадуются, видя волю свою содевающу безумнии християне», – говорит Домострой128 произведение XVI века, изящное по языку и мыслям.

Когда однажды преп. Феодосий Печерский захотел отдохнуть после вечернего правила, то вдруг «слышаше глас хлопота в пещере от множества бесов... в тимпаны биющем, и инем в сопели сопущем»129

Св. Церковь от лица священника спрашивает на исповеди кающихся: «слушал ли гусельников, или пел еси песни бесовские, или слушал поющих?»130 /p>

Даже плата, даваемая игрецам, считается жертвой диаволу, то есть тяжким грехом (теперь это можно сравнить с покупкой билета на концерт, в театр, в кинематограф). «За кую вину, – восклицает автор «Слова о русалиях»131 – даеши сребро свое дьяволу в жертву, велику пагубь души своей творя, а дьяволу же радость».

Если же перейдем от древней церковной литературы к светской тогдашнего времени, увидим тот же взгляд: музыка – дело бесовское. Так, например, в былине о Садко132 когда под звуки гуслей этого игреца расплясалось и расскакалось все подводное царство, расходилось бурное море, потопляя корабли без счету, герою былины является старик «седатый», или «Никола Можайский», или «старчище», и обращается к нему с такими словами:

Полно тебе играть в гуселки яровчаты,

Полно губить людей бесповинных.

От твоих от игор от бесовскиих,

И от тьшх от плясок нечестивыих,

Океан сине море всколебалося.

• Про танцы, которые теперь обратились в целую науку (со своей собственной литературой), можно говорить долго. Но и здесь я могу обрисовать лишь контуры предмета. Для моих целей будет достаточно, пользуясь высказываниями философов и писателей, раскрыть природу нынешнего светского танца, а потом на основании этого перейти к выводам.

Что такое танец?

Танец, по словам Платона, «подражает речам Музы».

Почти теми же выражениями говорит о нем Аристотель: «Ритмическими движениями он [танец] выражает обычаи, страсти, поступки».

Танец, считает Лукиан, «представляет собой изобразительное искусство, которое выражает идею и облекает в плоть невидимую мысль».

Но уже и в самое древнее время понятие о нем сужалось. «Есть танцы, – говорит Платон, – имеющие в виду преимущественно самое тело; назначение их – обнаруживать силу, гибкость, красоту; они заставляют каждый член тела сгибаться, разгибаться и послушно подчиняться, посредством легких и гармоничных движений, любому положению»133 Это, собственно, уже род гимнастики, но гимнастики ритмической (наподобие нашей гимнастики Далькроза).

Нынешние авторы высказываются яснее и расставляют все точки над iдругими словами, подбираются ближе к самой сути <танцев>, к похоти.

«Естественным источником красоты танца, – говорит один из современных авторов134 – является выявляемое им совершенство человеческого тела. В этом выявлении – вся его задача и сущность».

Вот еще несколько поворотов той же мысли о чувственной основе танца (хотя и прикрытой всяким тряпьем из красивых фраз и мишурных блесток своеобразного псевдонаучного языка): Психология танца заключается в «эстетической возможности ощущать эмоцию красоты», в танце кроется «источник эстетических переживаний» и дается выражение «совершенства человеческих движений, страстей, порывов... в прекрасных и убеждающих формах динамической пластики»135

Это «совершенство страстей» у цитируемого автора – бесподобно. Но горе тому человеку, для которого оно так «убедительно»! Нас должны убеждать не танцы, а страдания Иисуса Христа. Неужели христиане, если они в полном разуме, могут со спокойной совестью считать, что совместимы, с одной стороны, танцы с объятиями (подобные которым никакая честная девушка не позволит себе с чужим человеком не только на людях, но и наедине; а здесь почему же это можно? принято так? по необходимости?) и двусмысленными разговорами, а с другой – плач Спасителя над Иерусалимом (Лк. 19, 41–47), Его муки: бичевание, терновый венец на челе (вместо бальной розы в волосах наших дев-христианок, так называемых барышень), и скорбный путь, политый кровью и потом, и святой Крест!?. Не хорошо и на бумаге сопоставлять такие вещи, а они ведь происходят в действительности!

Такова природа танцев по взглядам светских авторов – их ценителей. Если обратимся к церковной литературе и к древнерусской, то найдем там обличение того же бесовского характера танцев, каковой древние авторы находили и в музыке. С самых первых времен христианства Церковь стала открыто говорить об этом. Вот несколько примеров.

1. Один древний подвижник плел корзины и пел псалмы. Вдруг через окно вошел как бы отрок сарацин и стал плясать. «"Старик, хорошо ли я пляшу?» – спросил он меня (рассказывал после старец авве Павлу, настоятелю одного из иерусалимских монастырей того времени). Я ничего не отвечал. «Как тебе нравится моя пляска, старик?» – снова спросил он меня. С моей стороны ответом было полное молчание. «Что ж, по-твоему, негодный старик, ты что ли великое дело делаешь? Так я тебе скажу, что ты соврал в шестьдесят пятом, в шестьдесят шестом и в шестьдесят седьмом псалмах».

Тогда я встал и повергся пред Богом, и он тотчас исчез». Здесь необходимо обратить внимание на то, что,

во-первых, бес входит не как все, а вычурно, и в виде иноверного, «нехристя»;

во-вторых, хочет пляскою отвлечь внимание молящегося, занимающегося «умным деланием»;

в-третьих, демон все время, только невидимо, следил за подвижником и за каждым словом Псалтири, которую тот читал наизусть;

в-четвертых, демон не терпит усиленной, соединенной с крестным знамением молитвы, потому что старец повергся, очевидно, по примеру древних отцов, на землю крестообразно;

в-пятых, на мытарствах все эти мелочи, которые бесы замечают за нами и только иногда говорят, по промыслу Божьему, великим святым, чтобы те имели возможность покаяться в своей человеческой немощи, – все эти мелочи демоны предъявят людям. И после этого вспомним, как мы стоим в храме и на молитве! Что с нами будет на Страшном Суде?136 /p>

2. В «Повести о девицах смоленских, како игры творили» (по списку XVII века)137 говорится о бесовском сборище, нелепом и скверном, накануне Иванова дня: «...эти окоянные бесом научены были».

3. В стихах о грешной душе138 говорится о разных ее прегрешениях, а также и об участии ее в танцах и плясках, за что она осуждается на вечные муки:

По игрищам душа много хаживала,

Под всякия игры много плясывала,

Самого сатану воспотешивала...

Провалилася душа в преисподний ад,

Век мучиться душе и не отмучиться...

Отношение к танцам с точки зрения здравого смысла и церковных канонов

1. Христианин должен строго помнить следующее правило (62) святых отцов VI Вселенского Собора139 и принимать его как Слово Самого Господа в Евангелии (ср.: Деян. 15,28):

«Так называемые календы, вота, врумалиа140 и народное сборище в первый день месяца марта [ср. наши «маевки» в день «1 мая»] желаем совсем исторгнуть из жития верных. Также и всенародные женские плясания, могущие наносить великий вред и пагубу, равно и в честь богов (ложно так еллинами называемых) производимые мужским или женским полом плясания и обряды, совершаемые по некоему старинному и чуждому христианскому житию обычаю, отвергаем и определяем: никакому мужу не одеваться в женскую одежду, ни жене в одежду, свойственную мужу; не носить личин [масок] комических, или сатирических, или трагических; при давлении винограда в точилах не произносить гнусного имени Диониса [по-нашему, можно приравнять к «черному» слову]... Посему тех, которые отныне, зная это, дерзнут делать что-либо из вышесказанного, если они – клирики, повелеваем извергать из священного сана, а если миряне – отлучать от церковного общения»141 (* перевод исправлен епископом Варнавой. – Прим. составителя.)

2. В одном древнерусском поучении XVII века проповедник так говорит о танцах: «Многовертимое плясание отлучает человеки от Бога и во дно адово влечет. Пляшущи убо жена невеста нарицается сотонина, любодейца дияволя, супруга бесова. Не токмо сама будет пляшущая сведена во дно адово, но и ти, иже с любовью позоруют (смотрят. – Еп. Варнава) и в сластех раздвизаются на ню с похотию... Пляшущия бо жена многым мужем жена есть; тою диявол многых прельстит во сне и на еве (наяву). Вси любящий плясание со Иродиею в негасимый огнь осудятся. Грешно бо есть и скверно и скаредно своему мужу совокуплятися с таковою женою... Того, братие и сестры, блюдитеся и не любите беззаконных игор бесовских, паче же удаляйтеся плясания, да не зле в муку вечную осуждени будете»142

3. «О, злое проклятое плясание! – восклицает иной. – О, лукавыя жены многовертимое плясание! Пляшущи бо жена – любодейница диаволя, супруга адова... Вси бо любящий плясание безчестие Иоанну Предтече творят – со Иродьею негасимый огнь и неусыпаяй червь осудит!»

4. Даже смотреть на пляски грех: «Не зрите плясания и иныя бесовских всяких игор злых прелестных, да не прельщены будете, зряще и слушающе игор всяких бесовских; таковыя суть нарекутся сатанины любовницы»143

Почему у нас теперь столь же сильно не говорят проповедники? Тогда не было в этом такой необходимости, сердце народное было мягче, религиознее, проще, а в настоящее время и такими обличениями не выжмешь ни одной слезы... Легкомысленно было бы думать, что относиться так к танцам заставляло духовенство его официальное положение, обязанность учить народ по старым, замасленным книжкам с медными застежками и никак иначе. Даже язычники классического времени, и не какие-нибудь, а выдающиеся умы древности, писали вещи, едва ли не превосходящие вышеуказанные своею резкостью, с не допускающей двусмысленных толкований определенностью. Для образца я приведу только одно изречение на этот счет знаменитого Цицерона144 «Ни один порядочный, трезвый человек, – говорит он, – если только он в здравом уме, не станет плясать, – ни наедине, ни на скромной пирушке, ни в честной компании. Пляска – спутница лишь роскошных пиров, разгульных увеселительных мест и чувственных удовольствий».

Действительно, посмотрите непредубежденно, хотя бы и глазами человека с Марса (как теперь говорят), на то, как не пять пар на домашней вечеринке, а 200–300 танцующих пар вертятся в столичном клубе. Как все они в один такт пристукивают ногами, размахивают руками, поводят головой; как от них, словно от какого-то стада животных и вьючных скотов пахнет потом, перемешанным с окислившимися, хотя бы и дорогими, духами и спертым (несмотря на электрическую вентиляцию) воздухом, – и все это создает какую -то вонючую и смрадную, в прямом и переносном смысле, атмосферу!.. И представьте себе, с другой стороны, благоуханные луга и свежий простор полей, изумрудные опушки красивого бора и среброкованную чешую чистой, красивой речки и прочую благодать Божьего мира! Спросите наивно кого-нибудь из этих пляшущих, почему они так мучают себя, исскакавши с вечера до утра пространство в общей сложности в не один, вероятно, десяток верст? Может быть, кто-нибудь заставил их в наказание исполнять этот тяжелый труд и странные телодвижения, скакать то на одной, то на другой ножке, вместо того чтобы ходить прямо? Попросите заодно объяснить, почему не стыдно посредством таких прыжков, шуток, смеха, веселья, собирать деньги в пользу «пострадавших от пожара», «бедных семейств погибших на войне», «в пользу раненых», которые в это же самое время, может быть, сидят голодные или льют горькие слезы. Ведь если вы хотите им помочь и притворяетесь сердобольными и сострадательными, то собрались бы и, вместо ведения похабных разговоров, сговорились, какую кому семью посетить, разделили, соответственно нуждам каждой из них, принесенные деньги и разошлись бы, неся помощь в подвалы и чердаки с утешением, лаской и приветом... Указывают на о. Иоанна Кронштадтского, что он, уже будучи старцем, в конце жизни ходил в шелковых рясах, но почему-то не вспоминают, как он в молодости, на протяжении двадцати-тридцати лет, ходил как раз по чердакам и грязным подвалам, по рабочему, нищему люду и оставлял у них свои последние сапоги и верхнюю одежду. Но благодарный верующий народ не забыл этого и слезно просил, чтобы он принял их дары...

• Еще большим злом является театр, открытая сцена, оперетка, скачки, клубы и прочие «зрелища». Об этих предметах много пишут, весь мир наполнен книгами и журналами, восхваляющими эти вещи. Каждая газета уделяет им несколько столбцов. Я же ограничусь выписками из святых отцов и учителей Церкви первых веков христианства, касающимися данной темы.

1. Иоанн Златоуст так обличал в свое время своих пасомых: «Многие, думаю, из тех, которые недавно оставили нас и ушли на зрелища беззакония, сегодня находятся здесь. Я хотел бы видеть их своими глазами, чтобы изгнать из священного притвора – не с тем, чтобы они навсегда остались вне его, но чтобы исправились и потом вошли сюда снова... Но если не можем рассмотреть их чувственными глазами, то слово отметит их и, коснувшись их совести, легко убедит их добровольно выйти (из церкви), внушая то, что внутри (ее) находится только тот, кто имеет расположение духа, достойное пребывания здесь, а тот, кто приходит в это священное собрание с развращенными нравами, хотя и входит сюда телом, извержен (отсюда) и удален гораздо более тех, которые стоят за дверями и не могут быть причастниками священной трапезы...(* Речь идет о кающихся; о древнем чине покаяния (εξομολογησις) см.: «Основы» Отдел III. Гл. 7. § 4. О покаянии. – Прим. еп. Варнавы.)

Но настолько ли важный грех, скажешь, сделали эти люди, чтобы за него изгнать их из этой священной ограды? А какой нужен тебе другой больший грех, когда они, сделав себя совершенными прелюбодеями, бесстыдно, как бешеные псы, устремляются к этой священной трапезе? И если хочешь ты узнать и самый способ прелюбодеяния, то скажу тебе слово – не мое, но Самого Того, Кто будет судить всю нашу жизнь. Всяк, говорит Он, иже воззрит на жену, ко еже вожделети ея, уже любодействова с нею в сердце своем (Мф. 5, 28). Если случайно встретившаяся на площади и одетая, как попало, женщина своим видом может иногда уловить человека, который из любопытства посмотрит на нее, то как могут сказать о себе, что смотрели не с похотствованием те, которые идут в театры не просто и не случайно, но для этого именно и с таким рвением, что небрегут и о церкви, проводят целые сутки, пригвоздившись глазами к бесчестным женщинам, где развратные речи, блудные песни, любострастный голос, подкрашенные брови, нарумяненные щеки, наряды, подобранные с особенным искусством, поступь, исполненная очарования, и множество других приманок для обольщения и увлечения зрителей; где и душа зрителя в беспечности и великой рассеянности, и самое место возбуждает к любострастию; где мелодия предшествующих и последующих песен, выигрываемых на трубах, свирелях и других подобных инструментах, очаровывает и расслабляет силу ума, подготовляет души находящихся там к обольщениям блудниц и делает их легко уловимыми. Если похоть часто, как какой-нибудь хитрый разбойник, тайно входит и здесь, где псалмы и молитвы, и слышание божественных слов, и страх Божий, и великое благолепие, то как могут быть свободны от злой похоти те, которые сидят в театрах и ничего не видят и не слышат, а будучи исполнены гнусности и беспечности, подвергаются воздействию чрез все чувства, – и чрез слух, и чрез зрение? Если же они не свободны от этого, то как могут когда-либо освободиться и от вины прелюбодеяния? А несвободные от вины прелюбодеяния, как могут, без покаяния, вступить в этот священный притвор и участвовать в этом прекрасном собрании?

Поэтому увещеваю и прошу их наперед очиститься исповедью и покаянием и всеми другими способами от греха, сделанного ими на зрелище, и тогда уже слушать божественные слова. Грех этот не маловажен; это всякий ясно увидит из примеров. Если бы какой слуга в тот ящик, где хранится дорогая раззолоченная господская одежда, положил грязное и покрытое вшами служительское платье, перенес ли бы ты, скажи мне, равнодушно такое оскорбление? Или если бы кто в золотой сосуд, в котором постоянно держались благовонные мази, влил помет и грязь, не применил ли бы ты даже побоев для наказания виновного в этом? Так неужели о ящиках и сосудах, одеждах и благовонных мазях у нас найдется столько заботливости, а душу свою мы почтем хуже всего этого, и туда, куда влито духовное миро, будем влагать диавольские внушения, сатанинские басни и песни блудные? Как, скажи мне, потерпит это Бог? А между тем, не так велико расстояние между благовонною мазью и грязью и между одеждою господскою и служительскою, как между духовною благодатию и этим злым делом. Ужели не боишься ты, человек, одними и теми же глазами смотреть и на сцену в театре, где представляются гнусные действия прелюбодеяния, и на эту священную трапезу, где совершаются страшные таинства? Одними и теми же ушами слушать и сквернословящую блудницу, и поучающего тебя тайнам пророка и апостола? Одним и тем же сердцем принимать и смертоносный яд, и страшную святую жертву? Не отсюда ли развращение жизни, расстройство брачных союзов, распри и ссоры в семействах?.. На самую Церковь будешь смотреть с большим неудовольствием, а слова о целомудрии и чистоте слушать с досадою; они являются для тебя не поучением, а осуждением; впавши мало-помалу в отрицание, наконец ты совсем удалишься от этого общеполезного учения. Поэтому прошу всех вас о том, чтобы и вы сами избегали гибельного пребывания на зрелищах, и посещающих отвлекали от них. Ведь все, что бывает там, доставляет не развлечение, а гибель, муку и осуждение... Посмотри на самого себя, каков бываешь ты по возвращении из церкви и каков по выходе из театра; сравни оба эти дня, и тебе не будет нужды в наших словах»145

2. Еще сказал: «Ходить на зрелища, и смотреть на конские ристалища, и играть в кости – для многих не кажется преступлением, но все это вводит в жизнь тысячу зол. Пребывание на зрелищах порождает прелюбодеяние, невоздержность и всякое бесстыдство; от смотрения на конские ристалища заводят споры, брани, удары, обиды, вражды постоянные; любовь к игре часто бывает причиною злословия, убытка, гнева, брани и тысячи других, еще более тяжких, зол»146

3. Вот еще прекрасное место: «Вот уже время поста склоняется у нас к концу... Прошу всех вас и молю, пусть каждый в своей совести рассмотрит свою торговлю постом... Пока стоит ярмарка, станем торговать для приобретения большей прибыли, чтобы не уйти нам с пустыми руками, чтобы, подъявши труд поста, не лишиться награды за пост... Как? Когда от пищи мы воздерживаемся, а от грехов не удерживаемся; когда мяса не едим, а поедаем домы бедных; когда вином не упиваемся, а упиваемся злою похотью; когда весь день проводим без пищи и весь же день бываем на бесстыдных зрелищах. Вот и труд поста, и никакой награды за пост, когда ходим на зрелища беззакония... Какая выгода постящимся ходить на зрелища беззакония, посещать общее училище бесстыдства, публичную школу невоздержания, восседать на седалище пагубы? Да, не погрешит тот, кто сцену, это пагубнейшее место, полное всякого рода болезней, эту вавилонскую печь, назовет и седалищем пагубы, и школою распутства, и училищем невоздержания, и всем, что ни есть постыднейшего. Действительно, диавол, ввергнув город в театр, как бы в какую печь, затем поджигает снизу, подкладывая не хворост... не нефть, не паклю, не смолу, а что гораздо хуже этого, любодейные взгляды, срамные слова, развратные стихотворения и самые негодные песни... Горящие в этом огне даже и не чувствуют, потому что если бы чувствовали, то не производили бы громкого смеха при виде того, что происходит. А это-то хуже всего, когда больной не знает даже и того, что он болен, и сгорая жалким и бедственным образом, не чувствует воспалений. Какая польза в посте... когда целые дни просиживаешь в театре, смотря на посрамление и унижение общей человеческой природы, на жен-блудниц, на актеров, которые, собирая все, что есть худого в каждом доме, представляют зрелища любодеяния? Да, там можно видеть и блудодеяния и прелюбодеяния, можно слышать и богохульные речи, так что болезнь проникает в душу и чрез глаза, и чрез слух; там лицедеи представляют чужие несчастия, от чего дано им и позорное имя... Какими глазами посмотришь ты на жену после тех зрелищ? Как взглянешь на сына, как на слугу, как на друга? Надобно или быть бесстыдным, рассказывая о том, что бывает там, или молчать, краснея от стыда. Но отсюда уходишь не таким; нет, ты можешь дома смело пересказывать все, что здесь говорится, – вещания пророческие, учения апостольские, законы Господни, – можешь предлагать всю трапезу добродетели; а таким повествованием жену ты сделаешь более целомудренною, сына более разумным, друга более искренним, да и самого врага заставишь прекратить вражду»147

4. Наконец приведу еще одну фразу Златоуста: «Много зла причиняют городам зрелища, зла великого, мы даже и не знаем, насколько великого»148

5. Климент Александрийский, учитель еще более раннего времени, пишет: «Не без права ристалища и зрелища можно назвать гнездилищами заразы (Пс. 1, 1). Ибо здесь против Мужа Праведного (* т. е. против Христа. В Деян. 3, 14 Он называется Святым и Праведным. Ср.: Тертуллиан. De spectac. Cap. 3. – Прим. Н. Н. Корсунского.) как бы злой совет составляется; посему это собрание и проклятию предается. Они полны беспорядочности и беззакония; и предлоги к составлению их – пошлого рода. Перемешиваются на этих собраниях между собой и мужчины и женщины, чтобы взаимно себя видеть; (* Ср.: «Всякий, отправляясь на зрелище, прежде всего о том думает, чтобы себя там показать и других увидеть». (Тертуллиан. De spectac. Cap. 25). – Прим. Н. Н. Корсунского.) и так бывают они причиной беспорядочности. Здесь говорит и действует собрание совета нечестивое. Взоры питаются чувственностью, разгораются пожелания и праздные глаза, имея случай пристальнее разглядывать соседей, воспламеняются чувственными пожеланиями. Воспрещенными для себя поэтому должны считать мы публичные зрелища и представления с их вздорным прокудничеством и пустословием. (* Ср.: Постановления апостольские. Кн. VIII. Гл. 32. – Прим. Н. Н. Корсунского.)

Потому что каких только грязных деяний на этих сценах не представляется, каких только бесстыдных слов здесь скоморохи не произносят! Но кто в этих пошлостях находит удовольствие, тот приносит образы их с собою и домой... Но даже и в том случае, если бы кто такие зрелища за шуточные считал, за устраиваемые для развеселения духа, я утверждаю, что немного же ума у заправил тех городов, где заботятся о забавах как бы о каком важном деле. Да и не суетное ли это дело серьезно заниматься вещами пустыми и ничтожными? Они питают собой безрассудное честолюбие, и силы здесь расходуются бессмысленно... Человек разумный никогда не предпочтет приятного доброму. Но говорят: «Не всем же быть философами». Неужели? А разве не все мы стремимся к вечной жизни? Что скажешь ты на это? Зачем же ты и веру принял? Можешь ли Бога любить и ближнего, не философствуя? «Да я и читать-то не умею», – быть может, скажет кто-нибудь. Если читать не умеешь, чем ты защитишься, если не слушаешь? Слушанью ведь не нужно учиться. Впрочем, вера вовсе и не есть достояние мудрых мира сего (1Кор. 1, 26–27), а мудрых в Боге. Бога и не зная грамоте можно познавать; свиток, содержащий положения сей веры и обращенный к людям хотя простым и несведущим, есть, однако же, Божественный. Это – Божественное самосвидетельство, именуемое Божественной любовью, это – книги печати духовной. Но можно слушателем Божественной мудрости быть и вместе с тем своему гражданскому положению соответствовать; ничто ведь не препятствует и дела мирские вести правильно и богоугодно»149

6. Еще сказал: «И мужчины, Христу себя посвятившие, во всей своей жизни должны не казаться лишь, а и быть столь же степенными и благопристойными, в каком виде и в церквах они оказываются: столь же скромными, богобоязливыми, любвеобильными. Но я недоумеваю, отчего это с переменой места они меняют и внешний вид свой и поведение... Оставляя церковное собрание, отлагают они в сторону и святые чувства, навеянные в церкви Духом Божиим, и уподобляются большинству, среди которого вращаются. Или лучше сказать: как скоро отлагают напускную и лицемерную эту степенность, делается очевидным, что на истинной их духовной физиономии она была лишь маской. По-видимому с благоговением выслушавши слово Божие, они оставляют оное там, где выслушали, а вне церковного собрания, как бы с ума рехнувшись, в обществе нечестивцев себя не помнят от удовольствия; внимая игре арфистов и арфисток, из себя они выходят при выслушиваньи их любовного чириканья, приходят в исступление от пения под игру на флейте, хлопают в ладоши, выпивают, позволяя себя осыпать и опакощивать всякого рода и другим сором и мусором, наметенным, натащенным и накиданным течением и веянием времени»150

3. Литература

Самое дорогое у человека – слово, и оно предается растлению, проституируется. Начиная с любого уличного листка и кончая «серьезными» произведениями искусства, вы встретите одну и ту же тему о флирте, ухаживаниях, увлечениях, половых сношениях, о «любви»... Не оставляют в покое ни малышей, ни отроков, ни подростков, ни безусых юношей, ни незрелых, несформировавшихся девиц. И писатели наши, посвятившие свой талант, если подходит тут это слово, описанию порока во всех его подробностях и срамоте, еще хвалятся этим и, захлебываясь от удовольствия, с диким цинизмом и в похотливо-истеричном экстазе выкрикивают к читателям, как В. Розанов в своих «Опавших листьях»:

«Дураки вы этакие, все мои сочинения замешены не на воде и не на масле даже, – а на семени человеческом: как же вам не платить за них дороже?»

Можно, конечно, втаптывать в грязь достоинство человека и честь читателей, но не настолько же. Нет посему ничего удивительного, что даже «видавшие всякие виды» светские критики, и те не выдержали. И один из них151 так откликнулся на страницах периодической печати:

«Нет прощения, нет забвения проститутам от литературы».

Падение литературы столь велико, что даже женщины принялись писать непристойности. Получается вдвойне гадко и нечистоплотно. И удивительней всего то, что дамы-писательницы сами это сознают. Мария Яничек152 так начинает, например, предисловие к своей сверхскабрезной книжечке: «С Богом (к чему Его тут задевать? – Еп. Варнава), моя книжечка! Не робея, ступай вторично в свет! Опять осудят тебя, как и в первом издании, и... все-таки раскупят». Грустно становится от этого грубого мужицкого цинизма и бесстыдства в устах «нежных, хрупких созданий» и от этого: «Все-таки раскупят». Действительно, раскупят.

Понятно теперь возмущение талантливого Лео Берга153 «В наше время, – говорит он, – когда женщины требуют всех прав, даже права ездить на двухколесной непристойности, именуемой велосипедом, они должны иметь право и на цинизм. И уже находятся такие, которые весьма широко пользуются им. Скоро придется запретить холостым мужчинам читать книги подобных писательниц, и в критических заметках будет значится: «Это не для молодых людей». Итак, уважим и это право».

В этой же книге Лео Берг, рассказав о неудачных попытках создания образа сверхчеловека в творчестве женщин, а также о проявлениях – под вывеской чистой объективности – эротизма в некоторых «дамских» произведениях, и не отыскав в них ничего больше дельного и умного, наконец замечает: «Ряд непристойностей – еще не психология женщины, необходимо при этом и немножко честности».

В противоположность всему этому, каким благоуханным целомудрием веет от строк св. Григория Нисского о преп. Макрине, о ее воспитании, о чтении и изучении ею не срамной светской литературы, а Священного Писания и боговдохновенной Псалтири! Поистине есть разница даже и во внешнем облике между святыми женами и современными женщинами!

«Мать же старалась обучить дочь свою, – говорит блаженный брат о святой сестре154 – но не тем мирским и общепринятым наукам, которыми большею частью напитываются первые возрасты чрез чтение стихотворений; она почитала постыдным и совершенно непристойным, чтобы нежная и удобообразуемая впечатлительная природа изучала те [или иные] трагические страсти, которые, происходя от женщин, дали повод и предмет для сочинения поэтам, или бесстыдные комические сцены и некоторым образом оскверняла себя бесстыдными сказаниями о женщинах. Но что из Богодухновенного Писания казалось более легким для первого возраста, то составляло предмет учения для отроковицы, особенно же премудрые речения Соломоновы, и из них больше то, что относится к нашей нравственной жизни. Но и в писаниях Псалмов не была несведуща... ибо вставала ли с постели, принималась ли за работу и прекращала оную, приступала ли к пище и выходила ли из-за стола, отходила ли ко сну и становилась ли на молитву, всегда имела псаломскую песнь, как некую благую спутницу, ни в какое время ее не оставляющую».

III. Реализм Библии, церковно-богослужебных книг и аскетических творений

• Диавол со всех сторон нападает на Церковь. Через отторгшихся от нее людей нападает он и на чистейшее солнечных лучей Слово Божие. Отпавшие обвиняют Библию в безнравственности155 Нужно кое-что сказать нам и об этом.

1. Язык Библии – язык Древнего Востока, язык образный, и к нему нельзя прилагать наши европейские мерки. Каждому образованному человеку известно, что такое в подлиннике или хотя бы во французском шестнадцатитомном переводе арабские сказки Шехерезады «Тысяча и одна ночь». Где еще сыскать такую порнографию? Однако «культурные» люди считают их высочайшим художественным произведением и перлом мировой поэзии. И в настоящее время арабы говорят в высшей степени картинно и образно.

2. Если Библия называет вещи своими именами, то делает это кратко, сжато, в двух словах, не разжигая воображения. Некоторая грубость выражений сама по себе служит для чистых душ немалым предохранением от возбуждения чувственности.

3. Библейский язык не может никого соблазнить, а разве только оскорбить воспитанное в салонах ухо. Все равно как о некоторых делах и поступках, и притом довольно рискованного характера, в деревне скажут вам в лицо совершенно свободно; этим детям природы и в голову не придет, что здесь есть что-нибудь «неприличное». А произнесите вы в гостиной то же слово – все ахнут. Не Библия, следовательно, виновата, а наши испорченные, прогнившие души.

4. Самое главное заключается в источнике и в цели: Библия есть Слово Самого Бога, а наши литературные произведения – плоды творчества развратного человека; Библия говорит о пороках, чтобы исправить людей и дать им надежду на покаяние, наши книжонки смакуют грех сам по себе и видят в нем, как было показано выше, самодовлеющую ценность. Посему Библия ведет смиренных к раскаянию, гордых – к ропоту; романы же писателей приводят лишь к растлению души и тела. Последние только изображают срамные вещи, но не умеют научить, как от них избавиться. И потому, когда доходит дело до выводов, то ты, писатель, научи, что надо было сделать твоему герою, чтобы не пустить пулю в лоб, а твоей героине, чтобы не пойти на улицу, – вместо этого автор, не слушая вас, оканчивает книгу или бросает холодное и, во всяком случае, неразумное: «Жизнь этого не показывает, я рисую действительность».

• Церковь в своих службах, канонах, стихирах, тропарях, акафистах предлагает вниманию молящегося самый смелый в разбираемом отношении материал. Но посмотрите, как чисто, целомудренно он выражается, в каких непорочных образах преподается. Все дети и девы его распевают, и никому не приходит в голову из-за него краснеть. А чего тут только нет!

«Дева раждает, и утроба не истлевает – μητρα ου φθειρεται».

«Рождеством девство печатствует – δια του τοκου παρθενιαν σφραγιζει'» (глубокий философско-богословский антитетический оборот!).

«В Деву же всельшееся Слово, и плоть приемшее, пройде сохраньшее нетленну. егоже бо не пострада нетления ης γαρ ουχ υπεστη ρευσεως, (ибо как оно само не подверглось тлению, так и), Рождшую сохрани неврежденну».

«Величай, душе моя, по закону плотию обрезавшагося Господа – ταρκι περιτμηθεντα».

«Глаголет нетленная Отроковица ко Архистратигу... не бо познах сласти – ηδονην, – браку семь непричастна».

«Сохранив цела знамения, Христе, ключи Девы невредивый в рождестве Твоем».

«Сниде в преисподняя земли, в ложесна Твоя, Чистая, сшедший».

«Како не дивимся богомужному рождеству Твоему, Пречестная? Искушения бо мужескаго – πειραν γαρ ανδρος – не приемыши, Всенепорочная...»

«Из боку чисту – εκ λαγονων αγνων (недр чистых; λαγονες, – собственно, «пахи»), – Сыну како есть родитися мощно?»

«О Тебе радуется, Благодатная, всякая тварь... ложесна бо Твоя престол сотвори, и чрево Твое пространнее небес содела»156

Целые службы посвящены всестороннему прославлению и описанию зачатия человеческого (см., например, службу праздника Зачатия св. Анною Пресвятой Богородицы, 9 декабря).

• Этот откровенный язык даже необходим в церковно-богослужебных книгах, потому что описывает события, чрез которые мы получили спасение. Как же их не славить?! Церковь устами своих чад, как устами малых детей, не понимающих половых отличий и явлений, на все лады прославляет все, что относится к нашему спасению. Ее радость и благодарность Богу несказанны. Как ребенок – а ведь такими Господь повелел быть всем нам, – она тысячу раз возвращается к одному и тому же вопросу, занимающему ее, радуется всякому новому обороту, выражению, слову, как бы играя ими. Все ее занимает, без разделения на постыдное и непостыдное, потому что св. Церковь – Невеста Христова, непорочная и бесстрастная. Любовь ее к Божественному Жениху велика и чиста. Все в Нем ее трогает, начиная с рождения Его и кончая смертью.

Посмотрите, какой неизменною любовью горит ее сердце в изображении «Песни песней» Соломона! Только человек, совершенно оплотяневшии, не вкусивший никогда духовного и сладостного веселия на молитве, может видеть здесь страстную любовь какой-то Суламиты. Стоило ли такой незначительный эпизод из жизни Соломона – сколько у него их было при гареме в тысячу женщин (3Цар. 11,3)! – помещать в канон священных ветхозаветных книг? Нет, духовное веселие и не умещающаяся в сердце радость Церкви по поводу избавления своего из рук врага-ненавистника (Песн. 5, 7 и след.) искрится в любовных словах Суламиты. Только язык страстной любви мог отчасти дать некоторое представление страстным людям о том великом божественном пламени, которое в истинно христианской душе переливается тысячью огнями нетленного вожделения к Своему Спасителю. А так как такую душу страсти не беспокоят, то она и в телесной жизни Жениха видит только поводы для духовной радости. И каждый член тела Жениха – свят, чист, непорочен. Все в Нем славно и досточудно. Так же и в Его Божественной Матери все достойно прославления, и те телесные органы, чрез которые мы получили Христа и которые питали Его человеческую жизнь, требуют вечного песнотворчества и прославления!

Пусть никто не удивляется подобным словам. Для настоящего христианства, для Церкви всегда дороги как душа, так и тело. И как душа должна быть свята и непорочна у верующего во Христа, так и тело. И как в душе нет ни малейшей части постыдной, так и в теле. Не весте ли, яко храм Божий есте, и Дух Божий живет в вас? Аще кто Божий храм растлит, растлит сего Бог, – писал св. апостол Павел к Коринфянам (1Кор. 3, 16–17; см. также 6, 19). И еще о заботе и об охране членов тела: ...ихже мним безчестнейших быти тела, сим честь множайшую прилагаем и так далее (1Кор. 12, 22–24). И опять: Вземь ли убо уды Христовы, сотворю уды блудничи? (1Кор. 6, 15). Понятно, что и здесь речь идет о половых органах, о надлежащем употреблении их, «ибо никто другим членом не соединяется с блудницей, – продолжу дальше словами одного древнего толкователя божественных творений, св. Симеона Нового Богослова. (* Слова эти составляют примечание сего толкователя (по рукописи Патмосской библиотеки XIV века), сделанное им к приведенной нами ниже цитате из «Божественных Гимнов» св. Симеона Нового Богослова.)

– И так как Христос был совершенным человеком, то, имея и эти члены, Он удостоил их нетления и обожения чрез самое соединение и общение. И те, которые от св. крещения облеклись во Христа и сохранили образ Божий или возвратили его чрез покаяние, имеют эти члены, детородный уд, говорю, и ятра, мертвыми для греха, чрез животворную мертвость, и самих удостоенными Божественного естества».

Приведу еще два свидетельства на эту же тему великих столпов Церкви, постигших ее тайны настолько, насколько вообще доступно это для человеческой природы, если не считать самих святых апостолов, конечно. Я разумею св. Афанасия Великого и преп. Симеона Нового Богослова.

«Все творения Божии добры и чисты, потому что Слово Божие не сотворило ничего неблагопотребного или нечистого, – пишет св. Афанасий Великий157 к монаху Амуну по поводу некоторых братий, опорочивавших законное употребление естественных свойств тела. – Ибо мы, по апостолу, Христово благоухание есмы в спасаемых (2Кор. 2, 15)... Вся убо чиста чистым (Тит. 1, 15), а у нечистых и совесть, и все осквернено. Но дивлюсь ухищрению диавола; сам он – мерзость и пагуба, а внушает, по-видимому, помыслы о чистоте... Скажи мне, возлюбленный и благоговейнейший, что греха или нечистого в каком-нибудь естественном извержении? Захочет ли кто ставить в вину выходящие из ноздрей мокроты или изо рта слюни? А можешь указать еще и на важнейшее сего – на извержения чрева, которые живому существу необходимы для поддержания жизни. Притом, если веруем, что человек, согласно с Божественными Писаниями, есть дело рук Божиих, то от Силы чистой могло ли произойти какое оскверненное дело? И если, по сказанному в божественных Апостольских Деяниях, род есмы Божий (Деян. 17, 28), то ничего не имеем в себе нечистого; тогда же только оскверняемся, когда совершаем злосмрадный грех. А когда не по нашей воле бывает какое-либо естественное извержение, тогда, по естественной необходимости, как сказали мы уже, и это терпим вместе с прочими нуждами... Да и врачи (пристыдим их свидетельством внешних) скажут в защиту сего, что живому телу даны необходимые некоторые исходы, которым каждый у нас питаемый член отделяет от себя излишнее: таковы, например, излишества головы – волосы и отделяемые из головы влаги, а также извержения чрева и избытка в семенных волокнах. Поэтому, боголюбивейший старец, какой в этом грех пред Богом, когда Сам Владыка создал живую тварь, восхотел и сотворил члены эти, чтобы имели такие исходы? Но поелику должно предупредить возражения людей лукавых, которые могут сказать: «Следовательно, истинное употребление не есть грех, как скоро телесные орудия созданы Творцом», то заставим их молчать, сами предложив такой вопрос: какое разуметь употребление – законное ли, каковое дозволил Бог, говоря: раститеся и множитеся и наполняйте землю (Быт. 1, 28), одобрил и апостол, сказав: честна женитва и ложе нескверно (Евр. 13, 4), или употребление, хотя и естественное, но совершаемое тайно и прелюбодейно?.. Блажен, кто, в юности вступив в свободный союз, естественные силы обращает на чадородие. А если делает это по сладострастию, то блудников и прелюбодеев ожидает изображенное у апостола наказание (1Кор. 6, 9–10). Ибо в этом отношении два пути в жизни: один – умеренный и житейский, разумею супружество, другой – ангельский и трудно проходимый, т. е. девство. Если кто изберет путь мирской, т. е. супружество, то он, хотя не заслужит порицания, однако же не получит и стольких дарований... А если кто возлюбит путь чистый и премирный, то, хотя последний в сравнении с первым суров и труден, однако же идущий им приобретает чудные дарования...»

Но особенно сильно и доказательно, красочно и благоговейно, непорочно и возвышенно говорит о чистоте, красоте и достоинстве обоженной плоти человека дивный созерцатель тайн Божиих, св. Симеон Новый Богослов. Вот слова на этот предмет из его «Божественных Гимнов»:

«Мы делаемся членами Христовыми, а Христос нашими членами. И рука у меня несчастнейшего и нога моя – Христос. Я же жалкий – и рука Христова и нога Христова. Я двигаю рукою, и рука моя весь есть Христос, ибо Божественное Божество, согласись со мною, нераздельно; двигаю ногою, и вот она блистает, как и Он. Не скажи, что я богохульствую, но приими это и поклонись Христу, таковым тебя содевающему. Ибо если и ты пожелаешь, то сделаешься членом Его. И таким образом все члены каждого из нас в отдельности сделаются членами Христовыми и Христос – нашими членами; и все неблагообразные члены Он сделает благообразными, украшая их красотою и славою Божества Своего; и мы вместе с тем сделаемся богами, сопребывающими с Богом, совершенно не усматривая неблагообразия в теле своем, но все уподобившись всему телу – Христу, а каждый из нас – член Его – весь Христос есть.

Итак, узнав, что таковы все, ты не устрашился или не постыдился признать, что и палец мой – Христос, и детородный член? – Но Бог не устыдился сделаться подобным тебе, а ты стыдишься стать подобным Ему? – Не Ему пoдобным стыжусь я сделаться, но чтобы Он стал подобным постыдному члену; я заподозрил, что ты изрек хулу. – Худо, следовательно, ты понял меня, ибо не это – постыдное. Члены Христовы суть и скрытые члены, ибо они бывают покрываемы; и потому они важнее прочих (1Кор. 12, 22–24), как незримые для всех, сокрытые члены Сокровенного, от Которого в божественном сочетании дается и семя Божественное, ужасно вообразившееся в Божественный образ, дается от Самого Божества, ибо от всего Божества весь Бог тот, Кто соединяется с нами, – о страшное таинство! – и поистине бывает брак, неизреченный и Божественный... Итак, если ты облекся во всего Христа всею своею плотию, то ты без стыда будешь помышлять о всем том, о чем говорю я. Если же вовсе нет, или ты душою своею только облекся в малый покров пречистого хитона, Христа, говорю, то все прочие члены, будучи в ветхом одеянии, в одном, конечно, месте и стыдятся. Имея же совершенно нечистое тело, или лучше – облекшись в нечистое, как ты не будешь краснеть? Когда я говорю это ужасное о святых членах, и вижу великую Славу, и просвещаюсь умом; когда даже и плоть моя несмысленная радуется, ты видишь свою плоть оскверненною, припоминаешь свои непристойные деяния, и ум твой, как червь, всегда пресмыкается в них. Потому ты и приписываешь Христу и мне стыд и говоришь: не стыдно ли тебе говорить о постыдном, лучше же – низводить Христа в постыдные члены? Я же снова говорю тебе: усмотри Христа и в женских ложеснах и помысли о том, что в ложеснах, и о Том, Кто вышел из ложесн, которые прошел и Бог мой, изойдя оттуда»158

«Теперь обдумайте вы слова мои и рассудите, истинны ли они. Я же с дерзновением возглашаю, что если я не мудрствую и не говорю, что говорят и мудрствуют апостолы и святые отцы, если не повторяю только Божиих словес, сказанных во св. Евангелии... да будет на мне анафема от Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа чрез Духа Святого как на человеке, учащем инаково от того, чему учили божественные апостолы, – и вы не заткните только уши свои, чтобы не слышать слов моих, но побейте меня камнями и убейте, как нечестивого и безбожного»159

Как эти рассуждения святых отцов – аскетов, монахов – недосягаемо высоки, чисты, величественны и отстоят далеко от пресмыкающихся по земле интеллигентских рассуждений по «половому вопросу». Как все у последних грубо, убого, пошло, затасканно, замусоленно, цинично. Возьмите сальные (или засаленные, все равно) книжки Розанова и К°: начать их читать после Иринеев, Мефодиев, Афанасиев, Симеонов – то же, что войти с благоуханного «Луга»160 ярким солнечным днем в темный вонючий чулан или загаженный закоулок. А еще упрекают монахов в извращении светлых идеалов Христовых, Его радостного учения! Обвиняют в ненависти к плоти, в бегстве от природы! Да что может быть извращеннее интеллигентского миропонимания и отношения к природе? Сам бывший интеллигент, позже принявший духовный сан, известный священник П. Флоренский161 философ, математик, историк – кратко сказать, энциклопедист, и не только широкий, но и глубокий, пишет об интеллигентском мировоззрении и нечувствии:

«Ни есть, ни, тем более, вкушать интеллигент не умеет, – не знает даже, что значит вкушать, что значит священная еда:  не «вкушают» дар Божий, ни даже «едят» пищу, а «лопают» химические вещества. Совершается лишь животная, голая «физиологическая функция», – мучительностыдная; и «функциею» этою брезгуют, ее стыдятся. Стыдятся и делают; вот почему интеллигент цинично ест, бранится цинично, с вызовом, с оскорблением стыдливости своей и чужой».

• Обвиняют еще святых отцов-аскетов в том, что их труды переполнены описаниями блудной страсти, что похоть, которая их мучила неестественно целую жизнь, придает-де их творениям совершенно психопатологический характер. На это нужно сказать следующее.

1. Говорящие так совершенно не понимают, ни что такое подвиг и борьба с диаволом (по опыту не знают, конечно, а не понаслышке), ни что такое монашество, ни что значит целомудрие. Целомудрие святых и истинных монахов может в глазах мирских людей показаться крайним развратом, но оно, несомненно, выше всякого плотского мудрования, и человеческой природы, и всего мира; и не мирянам нужно монахов, то есть святых, учить, а наоборот, монахам мирян. «Свет монахов суть ангелы, – говорит величайший из рассудительных святых отцов», – а свет для всех человеков – монашеское житие»162 .

2. Люди, достигшие бесстрастия, – а таковы все святые монахи, взявшие с благословения Божьего на себя труд писать об этих вещах, – если пишут, то, понятно, не для собственного удовольствия. Даже светские писатели, отводя этот упрек от себя, говорят, что они пишут для того, чтобы предостеречь общество от заразы. Итак, или сознайтесь, что вы, писатели, находите наслаждение, и притом скверного рода, в изображении действительно развратных сцен, раз святых отцов упрекаете за раскрытие уловок блудного беса как за бесчестное занятие, или признайте за ними право писать об этих вещах, как признаете его за докторами, юристами и, наконец, даже за собой.

3. Святые не стыдятся говорить, что в свое время были одержимы блудной страстью. Их заслуга в том, что они ее победили. Этой борьбой с демоном блуда и победой над ним достойно – сказать по-нашему, по-грешному, – и похвалиться. Святые же, победив и демона тщеславия, воздают лишь славу Богу, поборовшему диавола в них и за них. Они хотят показать, что может сделать человек при помощи благодати Божией, и тем самым хотят спасти от отчаяния маломощных, желающих спастись и пребыть в целомудрии, небрачными, но терпящих насилие от плоти и диавола. А светские писатели чем могут похвалиться в этом отношении163 и что могут в своих романах преподать другим против тонких помыслов сего демона? Они этих вопросов не ставят, да им их и не суметь поставить.

4. Чего же хотят эти обвинители монахов? Чтобы душа человеческая, душа народная гнила заживо от смрадной заразы? И была оставлена гнить? Не сами ли они упрекают как белоручек тех, кто боится «замараться» от рассмотрения подобных вопросов? Христос не среди блудниц ли вращался, не с ними ли разговаривал при всех, не в обществе ли, сидя «в гостях» – следовательно, открыто – принимал услуги от самых «известных» в городе (Лк. 7,37 и след.)? О, какое окаянное ложное целомудрие и окаменевшее для добродетели сердце! Сами сгнили от разврата и венерических болезней, а упрекают других в нечистой жизни. А все – дело бесов, которые не хотят, чтобы многие получили пользу от этих духовных хирургических инструментов, которыми исторгаются корни сластолюбия и которые можно приобрести даром у опытных врачей, святых отцов-аскетов.

5. Еще несколько слов по поводу современной жизни. Наш век весьма изолгался. Всем можно писать по половому вопросу. Даже женщины, как мы видели, решили не отставать. И лишь пастырь церковный – которому, собственно, одному только и дело-то до этого – молчит. Но что всего страннее, даже и это молчание кажется людям недостаточно молчаливым. Хотя пастыри и молчат, «урезав» и подчистив откровенные места в творениях самых славных и знаменитых святых отцов и учителей Церкви, прицепив кое-где «фиговые листочки», – тем не менее, пусть вполголоса, но древние подвижники все еще говорят. Уж, кажется, донельзя стеснили святоотеческую литературу, всего два-три десятка книжек в обращении ходит, и те изданы макулатурно, тогда как порнографические светские сочинения издаются на голландской или японской бумаге и несут на себе печать внимательности и любви издателей, но и этого мало – всячески стараются еще досадить святым отцам. Вот сколь велики их сила, влияние и значение! Демоны это знают хорошо. А почему бы нашим предстоятелям церковным, если они сами не могут говорить в меру древних святых отцов, не издать дешево, общедоступно, прилично, соответственно технике XX, а не XVI века, полностью творения святых отцов, которые стоят непереведенные!164 По всякому ремеслу за ничтожную плату можно получить руководство в изящном издании, только руководства по спасению души не считают нужным издавать, а если издадут, то, конечно, так, что никто в гостиную на стол не положит, постыдится. А ведь можно хотя бы видом привлечь, а там человек, может, и внутрь заглянет... Но закончу на этом. Сколько ни написать, все мало будет, а благоразумный человек с двух слов тебя поймет, – даждь премудрому вину, сказано в Писании, и премудрейший будет (Притч. 9,9).

§ 4. Наука, литература и искусство как руководители жизни

Творчество, по существу, есть дар Божий, а на практике – это почти всегда дар демонический.

Еще в Ветхом Завете Бог говорил пророку Моисею про Веселеила, который должен был художественно украсить скинию по образцу, показанному Моисею на горе Синайской (Исх. 25, 40): «Я исполнил его Духом Божиим – אלהים רוח, мудростию, разумением, ведением и всяким искусством...» (Исх. 31, 3. Ср.: Притч. 2, 6; Сир. 1, 1).

В Новом Завете апостол Иаков, названный брат Господень, пишет, что «всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше – ανωθεν» [то есть с неба] – «от Отца светов» (Иак. 1, 17; 1Кор. 12, 8).

Таким образом, дух художественного творчества и научной проницательности должен, в силу своей природы, освещаться отблесками Невечернего Света и Божественного Духа. Но не то мы наблюдаем в действительности.

С погружением человечества в язычество и с удалением от христианства богоподобный дух его потерял остроту зрения и способность к пророческой вдохновенности и небесным восприятиям и, наоборот, стал легко доступен таинственным темным влияниям злой силы. Тонкость психической организации у гениальной или талантливой натуры доставляла к этому особенно благодатную почву. Так, повторяю, возлюбиша человецы паче тьму, неже свет (Ин. 3, 19), что демонское влияние нередко оказывалось довольно ощутительным и сказывалось в этих натурах активно или пассивно, но во всяком случае определенно – активно, когда им демоны прямо приоткрывали на основании своей изворотливости и догадок будущее или скрытое для других настоящее, направляли их таланты в ложную сторону; пассивно, когда философы, поэты, художники подвергались темному, неясному воздействию бесов без непосредственного сношения с ними. Так появились лживые пророки со способностью к так называемой дивинации165 от которой предостерегает Своих последователей Сам Христос (Мф. 7, 15; особенно Мф. 24, 24); у древних греков и римлян «поэт» и «прорицатель» слились в одно понятие (vates)166 демонический характер творчества наложил тяжелый отпечаток на науку и искусство всех времен вплоть до сего дня167 Демонизм может быть разной силы и степени. Начинаясь с открытого сатанизма, он ниспадает до уровня простых предчувствий, нездорового чувственного возбуждения или ложного и извращенного понимания дела, на самом деле совершенно ясного.

Само собою понятно, что влияние это на ученого или художника находится в прямой пропорциональной зависимости от его отношения к церковной жизни (и его участия в ней), к самой Церкви; верует он во Христа, принимает св. таинства, живет чисто и целомудренно – можно прислушаться к таковому168 а если он неверующий, в жизни похабник169 в Церкви (православной, разумеется) не состоит, то – беги, досточудный, от него, как от самого диавола, хотя бы за ним шла слава и всего мира и хотя бы он был одарен печатью величайшего гения.

Любопытно, что дивинация у художников нынешнего времени носит характер бесовской прозорливости. Прежде всего, многие из них люди ненормальные, проведшие немало времени в домах для умалишенных, – лучшее ручательство за то, что бывшие им видения (носящие у психиатров название галлюцинаций), на самом деле, были настоящими бесовскими привидениями. Их творчество насыщено мотивами демонического злорадства по поводу того, что христианство должно погибнуть в будущем, что скоро должна произойти мировая катастрофа (которая начинается у них великой войной 1914 г.), после чего произойдет свержение всех корон и воцарение антихриста. Таковы, например, «прозрения» Рериха170 Стабровского171 Чурляниса172 и других.

I. Наука

Здесь надо различать науку и науку, то есть духовную, божественную и плотскую, светскую, человеческую. Первая, по апостолу, чиста, мирна, кротка, благопокорлива, вторая – земна, душевна, бесовска (Иак. 3, 15, 17). Христианин должен пользоваться, прежде всего, первой; но в случае надобности может прибегать и ко второй. Как поступать в последнем случае, учит св. Григорий Богослов. «Полагаю, что всякий, имеющий ум, – говорит великий богопросвещенный отец Церкви, – признает первым для нас благом ученость, и не только сию благороднейшую и нашу ученость, которая, презирая все украшения и плодовитость речи, емлется за единое спасение и за красоту умосозерцаемую, но и ученость внешнюю, которою многие из христиан, по худому разумению, гнушаются как злохудожною, опасною, удаляющею от Бога. Небо, землю, воздух и все, что на них, не должно презирать за то, что некоторые худо уразумели и вместо Бога воздали им божеское поклонение. Напротив того, мы... от создания будем заключать о Создателе, как говорит божественный апостол, пленяюще всяк разум во Христа (2Кор. 10, 5)... В науках мы заимствовали исследования и умозрения, но отринули все то, что ведет к демонам, к заблуждению и во глубину погибели». (* Св. Григорий Богослов. Творения. Ч. 4. М., 1889. С. 50–51. Слово 43. – Прим, составителя.) Отсюда понятны слова апостола Иакова: не предметы, подлежащие научному исследованию, мерзки и бесовски, а направление науки, дух ее. Как избежать тлетворного сего влияния, подробнее сказано будет после, а сейчас только замечу, что когда я говорю в этой книге о несостоятельности и вреде науки и шире – всей культуры, то разумею их ложное, демонское направление, в котором для истины и благочестия не остается пространства ни одной пяди, ни одной сотой. Понятно, что слабые души могут пользоваться этой самой наукой (например математикой и инженерно-архитектурным искусством для постройки храмов, железными дорогами для поездки к святым местам или по необходимым делам, а не в качестве, следовательно, туристов), и этого будет довольно с них; сильные же, вооруженные невидимою силою, простираются на большее – входят открыто и безбоязненно в самый стан сопротивника и наносят ему смертельные раны у него же самого в доме, то есть изучают его лжеучения, исследуют внимательно его ядовитые произведения искусства, вскрывая их гниль и смертоносные жала. А слабым душам надо затыкать уши и бежать от всего, несогласного с учением Церкви. И не позволять себе рассуждать. Учить, если заставляют (в школах), учи, знай, но относись, как к срамным словам, услышанным на улице или считанным с забора. Так как в миру теперь все против Бога направлено, то вреда не будет, если и на всякую науку так будешь смотреть – на историю, литературу, естествознание и прочее. Лишь бы мы все делали с мыслью о Боге и ради Бога, а не просто ради гнушания самими предметами.

1. Прикладной характер науки. Если одна наука – божественна, а другая – по характеру своему бесовская и крупицы истины в ней надо вылавливать, как блестки жира в пустых щах, то понятно, что к одной надо стремиться и изучать ее, а другую терпеть и все силы направлять, чтобы как-нибудь приложить ее к полезному и духовному делу. Так как сама по себе она не имеет ценности, которую находят в ней ученые, то оставим их увлекаться своими гипотезами, как ребенка, радующегося новым сочетаниям бусинок в калейдоскопе, а мы тем временем подумаем о том, что можно взять из нее для защиты нашей веры. Собственно, надо бы, чтобы все ученые мира работали только для Бога, исследовали Его творение в целях прославления Его Самого, изучали свойства природы для того лишь, чтобы человеку не комфортабельнее жилось, а легче было исполнять заповеди Господни (печать, например, не для «культурных» целей надо бы употреблять, а на проповедь Слова Божьего). Так как ученые и не думают это исполнять, то пусть делают христиане, что могут, выполняют вместо них. Когда наше время придет – после уничтожения всей культуры и самой земли со всеми ее делами (2Пет. 3, 19), тогда настанет Царство Единого Бога, и все будет чинно, светло, славно, направлено на богоугождение и прославление Творца.

«Не стоит тратить свое время на расследования бесплодные, – говорит учитель первохристианской Церкви, Климент Александрийский173 – Науки человеческие для истинного христианина представляют собой занятия лишь предуготовительные, впрочем, помогающие ему, насколько то возможно, не только воспарять умозрением к истине и утверждаться на этом непоколебимом основании, но и опровергать софизмы возражений против истины. Христианин должен быть знаком со всем курсом школьных наук и со всей эллинской мудростью, только он относится к ним, не как к имеющим значение существенное в себе, – он видит в них лишь полезную принадлежность, по времени и обстоятельствам даже необходимую. В руках еретиков науки служат средством для распространения лжи и зла, в руках же христианина они служат орудием к укреплению добра и истины».

2. В чем заключается истинная философия? Философия есть синтез, завершение всех наук. В чем же состоит для христианина «сумма всех наук», «наука из наук»? – Не в том, однако, что называется в миру философией. Хотя Климент Александрийский говорит, что христианин должен изучить всю мирскую книжную мудрость, но это относится к христианину, живущему в миру среди еретиков и желающему их же оружием защитить свою веру, и притом в целях прикладных, апологетических, о которых сказано было выше. Ну, а зачем же вся мудрость внешняя тому, кто не поставлен, как пастырь или учитель церковный, на то, чтобы бороться и даже жить вместе с еретиками? Например, зачем она тому, кто хочет в молчании созидать в себе храм душевный Богу, обитель для пребывания в ней Св. Духа? – Конечно, незачем. Но ведь изучать добродетели делом, поучаться молитвенно в Законе Божием день и ночь – не настоящее ли призвание христианина? – Несомненно. Не является ли «наукой из наук» прохождение в монашестве духовного делания, как о том говорят святые отцы?174 – Всеконечно. Следовательно, кто, по зову Духа Божьего, углубится в доброделание, отринув всякую науку и возненавидев самый мир, не лучшее ли дело сделает в этом самом мире, не изучит ли высшую науку, какая только есть?

– Истинно, истинно так.

Покажи же мне, скажет читатель, свидетельства. – Охотно, и из святых отцов приведу; приведу даже и свидетельства светских писателей, живущих в миру.

1. «Простоту и неприуготовленность духовного учения никто да не сравнивает с пытливостью любомудрствовавших о небе [то есть астрономов, астрофизиков нынешних], – говорит св. Василий Великий175 – Сколько красота в женах целомудренных предпочтительнее красоты любодейной, столько же разности между нашими учениями и учениями внешних».

2. «Велико любомудрие в том, чтобы мир почитать мертвым, но еще большее и гораздо важнейшее в том, чтобы и самому быть как бы умершим для него», – учит св. Иоанн Златоуст176 о существе истинной философии.

3. Он же сказал: «В том и состоит важнейшая часть любомудрия [философии], чтобы не быть привязанным и пристрастным к настоящей жизни»177

4. Он же: «Терпение зла... есть подвиг любомудрия»178

5. Вот еще приговор, подходящий к любомудрию – философии XX века и ее ученым: «Великое благо любомудрие – разумею то любомудрие, которое у нас. У язычников все только слова и басни; а самые эти басни не заключают в себе никакого любомудрия, потому что у них все делается ради славы»179

6. Еще, не поленюсь, выпишу из того же Златоуста: «Кто презирает почести, тот и любомудр [философ], он знает дела человеческие, а в знании-то дел Божеских и человеческих и состоит любомудрие [философия]»180

7. «Но нет, нет ныне таких философов! – восклицает св. отец. – А потому нельзя найти и примера. Есть, впрочем, между монахами, между мирянами же нет. Что между монахами находятся такие примеры, в доказательство можно привести многих, но я укажу на одного из многих». Дальше идет рассказ о преподобном Юлиане181

Итак, истинная наука заключается не в том, чтобы только знать что-нибудь.

Творец не требует, чтоб в груде гордых книг Его пытались мы постигнуть, взвесить, смерить, – говорит совершенно верно Верхарн182

Но чего требует? – Любви и сердца. Даждь ми, сыне, твое сердце (Притч. 23, 26). Чистое, разумеется (Мф. 5, 8). И еще: разум кичит, а любы созидает (1Кор. 8, 1; гл. 13). А чтобы иметь чистое сердце, освобожденное от страстей, требуется подвиг, в частности монашество.

Таким образом тот, кто хочет до конца пройти «христианскую науку» в полном смысле слова, неминуемо придет к монашеству.

3. Во что обратилась нынешняя наука? Вопрос кратко, но исчерпывающе раскрывается в трех срезах. С объективной точки зрения, для человечества XX века наука обратилась в фетишизм, идолопоклонство, нисколько не лучшее, чем у дикарей. Предметы, подлежащие научному изучению, вызывают, как увидим ниже, со стороны ученых такое отношение, которое сродни восхищению первобытных людей перед предметами, обоготворяемыми ими как фетиши. Так же, как и древние грубые язычники – египтяне, например, – «которые обожали все, что было перед глазами, до лука в их садах включительно» (Сертиллянж)183 – нынешние научники везде ищут и находят предметы для исследования: никакая навозная свалка за городом не оставляется ими без внимания; ими производятся бесчисленные анализы, начиная от состава конских волос184 и коровьих рогов185 до золы собачьего молока186 и птичьих испражнений187 включительно. Всякая падаль, трупы животных, лягушек и червей, препарированные и заспиртованные, так же дороги для наших ученых, как были дороги набальзамированные чирки и ибисы для египтян; капище для последних и лаборатория или анатомический театр для первых одинаково «святилище», где по полкам расставлены их «боги»188 Скажут, что это только образ выражения один и тот же, смысл же различный. Солгут – ибо ученым потому все таковое дорого и они дрожат над всем этим и не хотят сменять ни на какие сокровища мира189 что видят в своих препаратах результат действия механических законов вселенной. А эти законы представляются им частью Универсальной Истины. А последняя – не есть ли извращенное понятие Бога?

С субъективной стороны, наука есть страсть, такая же, как и всякая другая – пьянство, блуд, гордость, тщеславие и прочие. Что это так, доказывают признания самих ученых.

1. Вот дневник профессора В. Арнольди190 В нем то и дело мелькают то чувство зависти («смотрел с завистью» на препарат в музее)191 то отчаяние (из-за того, что ars longa, vita brevis est, (* наука широка, а жизнь коротка (лат.)) всего не охватишь и не изучишь)192

2. Чем, как не великой страстью, можно объяснить следующее поведение знаменитого энтомолога Фабра193 которое простые люди принимали просто за сумасшествие. «И мы [небольшая компания], – рассказывает он сам, нимало не смущаясь, – нашли то, что ожидали найти... Оставив низменный берег и поднявшись на равнину, мы увидали стада баранов, лошадей, которые всюду рассыпали по обширному пастбищу обильный корм для навозных жуков. ...Вот куча свежеотложенного обыкновенного (а то еще необыкновенный, что ли, есть какой? Я, впрочем, не образован по этой части. – Еп. Варнава) конского навоза... Свежий, только что отложенный навоз – добыча особо ценная среди этих сухих бесплодных равнин. И потому эта куча – настоящий небесный дар [! – Еп. Варнава], который выпадает на долю только счастливцам из навозников».

Рыться в помете, с точки зрения ученого, может быть, серьезное занятие, слов нет, но есть и другая точка зрения. Упиваться «запахом, разносимым ветром на расстояние с версту в окружности» от этой «прелести», вместо того чтобы вдыхать действительно небесный дар – аромат добродетелей, – это ли призвание души человеческой, искупленной драгоценной кровью Христа Спасителя, и достойное ли это дело для нее, предназначенной вдыхать благоухание райских садов и цветов?!.

3. Интересен также рассказ не менее знаменитого Уоллеса194 Сообщив, как он несколько дней подкарауливал бабочку-крез (на одном из островов Зондского архипелага), дотоле неизвестную ученым, он говорит о том чувстве, которое испытал по ее приобретении: «Красота и блеск этой бабочки неописуемы, и только натуралист может понять то крайнее возбуждение, которое я испытал, поймав наконец эту бабочку. Когда я достал ее из сетки и развернул ее великолепные крылья, сердце у меня забилось, кровь бросилась в голову, и я был ближе к потере сознания, чем это бывало со мной в виду неминуемой смерти. Весь остальной день у меня болела голова – настолько было велико возбуждение, вызванное причиной, которая большинству покажется совершенно пустою».

Судя по этому заявлению, приходится удивляться, почему выводы Ломброзо в его книге «Гениальность и помешательство» считаются крайними. Если и не попадают такие примеры в курсы психиатрии, то, безусловно, только потому, что ученые стесняются записывать туда своих коллег. (Да и крыловская «Обезьяна с зеркалом» заставляет быть осмотрительней.) Что же касается опасений Уоллеса, что его-де не поймут, то он напрасно боится. Его чувства вполне понятны. И понятен цинизм и своего рода сладострастие, которое он проявил в не меньшей степени, чем любой дегенерат по отношению к своей жертве. Вся разница только в том, что страсть эта невинна по количеству причиненного ею другим материального вреда, но корни ее, как это ни странно, те же самые. Церковь таковых должна присуждать, если они в числе ее членов, к наказанию и епитимии – пока не исцелятся от страсти, что, по-видимому, невозможно.

Нужно ли, наконец, после всего этого прибавлять, что, с религиозной точки зрения, наука есть богоборчество?195 И людям это нравится, потому что такая наука потакает их страстям, и они все простят ученым, даже если эти ученые пойдут против азбучных истин196 лишь бы те ниспровергали христианство. Впрочем, толпа, если бы и пожелала, то, по своему невежеству, не может проверить ученых, хотя бы те и лгали197 Она должна им верить на слово. Но где ее пресловутая гордость, которую ученые эти втаптывают в грязь?!.

4. Разочарование ученых в своем деле и тоска их по идеалу («банкротство души»). «Если спросить себя, – пишет бывший марксист, познавший всю тщету обещаний этого учения, профессор С. Булгаков, – чем живет современный человек, во что он уверовал вместо Бога, ну хотя если спросить среднего русского студента или взрослого гимназиста из «сознательных», то, конечно, он тотчас ответит: хочу приносить пользу человечеству, затем, подумав, прибавит: выработав себе научное мировоззрение. Вера в прогресс, в науку, в возможность разрешить все жизненные противоречия в историческом развитии науки и человечества составляют несложный катехизис современного человека... Однако совместима ли эта вера в разум с общим учением о человеке как двуногом животном, которое в силу случайности, игры материальных атомов и борьбы за существование достигло теперешнего состояния, а в будущем имеет достигнуть еще большего? Откуда у этого «ощипанного петуха», как определил человека философский нигилист-циник Диоген, берется разум и наука и на чем опирается такая вера в них?.. Вот вопрос, поставленный человечеству критической философией в лице Канта. Иногда отмахиваются от этих вопросов ссылкой на завоевания науки: да разве современная техника не свидетельствует о силе ума и знания! Но отвечать так – значит неизвестное подтверждать неизвестным, только отодвигать проблему, и не требует ли в таком случае уже самый этот факт объяснения? Орган познания – головной мозг с нервной системой – и функция познания настолько несоизмеримы и несоответственны между собой, что говорить о познании мозгом и нервами мира и его законов – значит впадать не только в мистическую, но прямо мифологическую бессмыслицу или же утверждать громовое чудо, которого вообще не допускают представители новейшей науки. Одно из двух: или человек действительно есть такое ничтожество, ком грязи, каким его изображает материалистическая философия, но тогда непонятны эти притязания на разум, науку; или же человек есть богоподобное существо, сын вечности, носитель божественного духа, и возможность научного познания объясняется именно этой природой человека»198

Такова дилемма, перед которой останавливаются в смущении и тревоге «честные» ученые, желающие осознать до конца, с одной стороны, свое положение и призвание, а с другой – основы и конечную цель науки, которой они занимаются. Особенно, когда угар страсти проходит и наступает реакция.

И есть от чего смущаться. Ведь от того или иного решения этой дилеммы зависит судьба человека; выбрав одно, он может пойти в одну сторону, выбрав другое – в противоположную. И вот научный «витязь», подобно васнецовскому, стоит «на распутии» и размышляет.

Если смысл науки заключается только в ее общеполезности, если она только продукт комочка грязи, называемого мозгами, и орудие борьбы за существование, как учат дарвинисты в биологии и некоторые гносеологи, то откуда взяли, что истина всегда полезна, и не полезнее ли иногда, а может быть, и всегда, заблуждение? Ведь утверждали же подобное Ницше и некоторые авторы сочинений по теории познания. Не бросил ли дерзко уже Оскар Уайльд в лицо мыслящему человечеству свою знаменитую фразу: «Нет ничего более нездорового, чем мышление»? А если это так, то значит можно «все доказывать», ничего не считая истиной, как современные модернисты и поступают. Действительно, что такое научная истина, когда еще существует сомнение, доступна ли она человеческому рассудку, когда нужна вера в единство разумного начала в мире и человеке? А раз нужна вера, то чем последняя лучше религиозной, которую «попы» в церкви проповедуют?199 /p>

Если же наука возможна только в союзе с религией и должна постоянно опираться на нее, чтобы иметь право на самое свое существование (ибо без религии, т. е. без благодати, ум расстраивается, делается лживым, да и просто не может иметь бытия), то каковы должны быть ее границы и область дозволенного? В чем же тогда состоит достоинство науки, если она будет (как в средневековье) находиться в подчиненном отношении к религии? Недавно из «служанки» (богословия) она таким трудным, революционным, насильственным путем сделалась самостоятельной «госпожой», неужели опять нужно смириться, слушаться, «не сметь свое суждение иметь»? Но если допустить контроль над наукой со стороны религии, то следует ожидать, что от ученых потребуется отчет (на Страшном Суде) за каждое слово, за неправильное учение, за недолжное употребление научного дара...

Итак, две дороги: с одной стороны – неверие, произвол, умственные и плотские наслаждения, с другой – вера в догматы, благочестие, аскетический подвиг; с одной стороны – безграничное знание, с каждым днем и часом все расширяющееся, с другой – знание отодвигается в будущий век: тогда узнаем лицем к лицу, ныне разумею отчасти, тогда же познаю, якоже и познан бых (1Кор. 13, 12). Но при этом, с одной стороны – уныние, сомнение, пессимизм, отчаяние, с другой – радость, надежда, утверждение, мужественная бодрость.

Куда же идти?

Эти противоречия всегда мучили великих ученых и мыслителей, не понимала их только полунаука, люди, нахватавшиеся лишь верхушек знания. И нож, давно занесенный над горлом науки, нож, отточенный ею же самой, в последнее время некоторые из этих ученых безжалостно пытаются наконец вонзить в тело своей матери, так жестоко их обманувшей льстивыми надеждами200 И голоса, что человеку мало одной науки, надо еще «кое-что другое»201 для полного счастья и успокоения мятущегося ума, раздаются со всех сторон – из лагерей художников, поэтов, писателей, духовных лиц, ученых-естествоиспытателей, философов. Вот некоторые из них.

Эмиль Верхарн – талант первой величины в современной Бельгии – заставляет так говорить в своей драме «Монастырь» (акт 1) дона Милитьена:

...В наши времена

Науке только смерть в грядущем суждена;

Ее отвергли те, кто зрел в ней свет нетленный,

Искал найти в ней ключ к гармонии вселенной!

Сегодня правда в том, в чем ложь была вчера;

Систему стройную единый взмах пера

Вдруг может отменить, чтоб вновь творить системы;

Гипотезы кишат, не разъясняя темы;

Нет больше истины, нет больше лжи, и вот

Я жду, когда ж она сама себя пожрет...

Дельно рассуждает пастор Бэртодж в рассказе «Загробная любовь» такого антицерковника, как Анатоль Франс202 (из сборника «L'etui de nacre» (* «Перламутровый ларец» (франц.)): «Изыскания в области науки приведут лишь к открытиям в той же области... Духовные истины могут быть открыты лишь для тех, кто идет духовным путем».

Известный физик Лоренц, прочитав по приглашению в феврале и марте 1901 года в голландском обществе «Tot nut van't Agemeen» несколько публичных лекций, заключил их словами, которые совершенно уничтожают ценность и подъятого им собственного труда, и времени, отнятого у слушателей. Знаменитый профессор сказал, что сообщения его об эфире, молекулах, атомах и электронах были только «гадания», что «чем дальше мы [ученые] идем, тем более мы сознаем, как несовершенна наша работа», что все их научные теории есть только «несовершенное отражение действительности», что их, эти теории, «все время нужно перестраивать, улучшать и даже, может быть, заменить чем-нибудь совершенно другим»203

Знаменитый Гарнак, выучивший наизусть в подлинниках всю литературу первых трех веков христианства, исписав кипы бумаги и приобретя чрез это славу первоклассного ученого, наконец не выдержал этого чудовищного напряжения и насилия над естеством души и сказал: «Труд и прогресс культуры, без сомнения, очень ценные вещи, к которым мы должны стремиться и для которых мы должны работать, но высший идеал заключается не в них – они не могут наполнить душу истинным удовлетворением»204 Позднее раскаянье.

Цену науке и ее пронырливому любопытству или любознательности, кому как угодно, наконец определил Владимир Соловьев205 о котором, нельзя сказать, чтобы он обладал ограниченным умом или слабой диалектикой. «В этом запутанном (еще бы – для плотского человека! – Еп. Варнава) мире, – говорит он, – нет больше глупости, как всюду прикладывать деревянный аршин своего разума».

5. Как же должно христианину пользоваться данными науки? «Мы полагаем, дети, что настоящая жизнь человеческая вовсе ничего не значит, – поучал юношей в свое время св. Василий Великий206 – совершенно не почитаем и не называем благом того, что доставляет нам совершенство в этой только жизни... Поэтому, что к будущей жизни споспешествует нам, о том говорим, что должно любить сие и домогаться сего всеми силами, а что не переходит в нее, то – презирать, как ничего не стоящее».

Исходя из этого общего для христианской жизни правила, мы приходим к следующим положениям относительно пользования чисто научными и прочими сочинениями светских авторов (излагаю словами вышеупомянутого святого отца):

• «Не должно, однажды навсегда предав сим мужам [т. е. ученым] кормило корабля, следовать за ними, куда ни поведут, но, заимствуя у них все, что есть полезного, надобно уметь иное и отбросить»207

• «Если между учениями [евангельским и какого-либо ученого] есть какое взаимное сродство, то познание их будет нам кстати. Если же нет сего сродства, то изучать разность учений, сличая их между собою, немало служит к подтверждению лучшего учения»208

• «Теперь следует сказать, в какой мере должно изучать их [светских авторов]... Не на всем по порядку надобно останавливаться умом, но, когда пересказывают вам деяния или изречения мужей добрых, надобно... соревновать им... А когда доходит у них речь до людей злонравных, должно избегать подражания сему, так же затыкая уши, как Одиссей, по словам их, заградил слух от песен сирен. Ибо привычка к словам негодным [ср. пристрастие молодых девушек и юношей к романам] служит некоторым путем и к делам. Посему со всяким охранением надобно оберегать душу, чтобы, находя удовольствие в словах, незаметно не принять чего-нибудь худого, как иные с медом глотают ядовитые вещества. Поэтому не будем хвалить стихотворцев, когда злословят, насмехаются, представляют влюбленных [ср. опять наши романы, драмы, комедии]... А любовные похождения и явные студодеяния... которые и о скотах без стыда не стал бы рассказывать иной, предоставим лицедеям [актерам]. То же самое могу сказать и об историках, когда пишут они историю для развлечения слушателей... И как, срывая цветы с розового куста, избегаем шипов, так и в сих сочинениях, воспользовавшись полезным, будем остерегаться вредного. Поэтому в самом начале нужно рассмотреть каждую из наук и приспособить ее к цели...»209 /p>

Вся искушающе, добрая держите, – говорит апостол (1Фес. 5, 21). Все можно читать – по послушанию и крепкому духом, все исследовать, от всех всему поучаться, изучать, слушать различные повествования, но из всего этого принимать нужно только одно доброе, полезное для души. В первохристианской Церкви для распознавания еретических и прелестных учений был подаваем верующим особый дар различения духов (1Кор. 12, 10). «В наше время для различения, от истины ли речь – воодушевленная и увлекательная, – служит положительное учение Церкви. Это пробный камень всех учений. Что с ним согласно, то принимай, что несогласно, отвергай. И это можно делать без дальних рассуждений. Последуя указаниям Церкви, будешь то же делать, как бы ты последовал благодатному дару различения духов»210

II. Искусство. Что оно такое вообще и каким должно быть?

С объективной точки зрения, искусство есть сознательная или бессознательная попытка отобразить небесную действительность в области земных вещественных предметов и отношений. Оно есть уменье, или талант, изображать вещи так, чтобы они производили приятное впечатление. На это есть глубокие внутренние причины. Душа наша, по существу, есть враг всякого беспорядка и безобразия, потому что она призвана к вечному блаженству, где во всем – красота и гармония, и потому что в нее саму заложено стремление быть красивой и совершенной. Потому-то, оторвана она от Бога или нет, – она влечется к красоте и тяготится безалаберностью, грубостью, неправильностью, негармоничностью, беспорядком, уродством. Если она просвещена благодатью, то красоту видит в одном, духовном; если же нет, ослеплена страстями, то видит ее в другом, страстном. Отсюда следует:

1. Поскольку человек ограничен страстной душой и телом, искусство, понимаемое с вышеуказанной точки зрения, не осуществимо в полном масштабе, ибо – не говоря уже о том, что красоту небесных селений сподобляются видеть единицы из многих тысяч подвизающихся и что «едва кто из рода в род»211 достигает божественных (а не бесовских – разница!) созерцаний (а художники, судя по тому что они сами о себе говорят печатно, не стесняясь, и просто-то не верят и не исполняют самых простых правил христианских), – конец красоты всякой, вещественной и умосозсрцаемой, есть Бог, а Он – неприступен в Своем существе.

2. Человек может только подходить более или менее близко к верному отображению красоты потустороннего мира и духовных добродетелей, отпечаток которых лежит отчасти на окружающей, так называемой «девственной» природе, то есть не испорченной, не исковерканной и не правленной еще по художественным «канонам эстетики». Или, наоборот, – что мы обычно видим в быту, – удаляться от верного воспроизведения духовной Красоты, ограниченного пределами материальных средств.

3. Таким образом, цель искусства только прикладная. Принцип «искусство для искусства» есть чистое язычество, в котором, вместо отвратительного идола с широким носом, оттопыренными ушами и безобразными формами тела, подставлен изящный торс Аполлона Бельведерского или Венеры Милосской.

4. Думать, что освободить искусство от всякого служения и какой-либо зависимости – значит дать ему возможность найти себя и приобрести глубину и широту размаха, – глубокая ошибка. Зависимость христианского прикладного искусства от церковных канонов и его мнимая скованность ими, на самом деле, дают ему больше возможностей для развития и достижения высокой художественности благодаря тому, что оно имеет дело с духовными сущностями212

5. Но опыты и примеры в окружающей жизни говорят как будто о другом? – Да, и это только показывает, что художников и в то же время истинных духоносных христиан очень мало, а вернее, нет совсем, и что мы не можем отличить в художественных произведениях плотское и страстное от духовного и истинно прекрасного.

С субъективной стороны, искусство есть самообман или, лучше сказать, просто обман. Действительно:

1. В искусстве видят средство отвлечения мыслей, чувств и желаний человека от окружающей пошлости, «мещанских» интересов, грязи жизни в сторону «возвышенных» идеалов, «высокохудожественных» образов; средство для воспитания чувства «прекрасного». Так называемая публика, которая «тоже» хочет быть «образованной» и для сего в точности копирует своих идейных руководителей, следя за каждым их движением (как горничная, недавно попавшая в «барыни», во всем подражает порядочной даме), обычно бывает довольна этим набором «умных», «ученых» слов. Не привыкнув относиться критически к утверждениям законодателей общественной жизни, она принимает их на веру, думая, что в них заключается невесть какая премудрость. «Образованные» люди говорят, что так, значит – так. Но на самом деле, люди, именуемые образованными, вовсе не знают, что это действительно «так». Если спросить, что они конкретно понимают под подобными красивыми словами, то они вам на это наскажут кучу других, еще более красивых и интересных, но не скажут ничего определенного. Все так и останется парением «ввысь», «куда-то»213 – одним словом, «философией» в дурном смысле. Но ведь жизнь не в отвлеченных рассуждениях заключается, а в делах, и вот мы видим, что пока образованные люди ведут ученые диспуты относительно существа и природы искусства и расплываются душой в неопределенных, туманных, истерично-странных чувствах за изучением его образцов, считая те за верх совершенства и нечто великое (что должно быть относимо к положительному-де влиянию и ценности искусства214 , в это время публика, подобно известному ученику Поля Бурже215 или писателю Фонвизину в юности216 пытается заученную теорию переложить в практику, и, как показывает опыт жизни, последняя всегда далеко не такова, как описывается в «умных» книжках. Что же, публика виновата? – Нет, ученые, поэты, художники. Они ее обманывают. Желая оправдать свое собственное сластолюбие, они говорят ей о каких-то «неземных» переживаниях у развитых по настоящему-де, в художественном смысле, людей при питье тонкого вина, смотрении на голых женщин, слушании музыкальных пиес и не говорят, что это те же ощущения, которые испытывают в кабаках, публичных домах, балаганах. Разница только в том, что одно дело топором сделано, а другое скобелем и подпилком. Истинное художество и его восприятие состоит не в туманных переживаниях «высокоинтеллектуального» или «истерического» свойства в театрах и музеях или чувственно-срамного в кафе-шантанах, но в определенных духовных деланиях, именно – в добродетелях. Если человек неправильно верует и подвизается, то вместо добродетелей у него развиваются пороки. Для православного верующего все это ясно, понятно до мелочей. И христианин должен так сказать этим самозванным учителям: что ты мне разными иностранными терминами-то сыплешь и вьешься вокруг да около, ты мне определенно скажи, в чем наслаждение истинное для человека. Такое, чтобы после душа была спокойна, чтобы угрызений совести не было, чтобы к жене не стыдно было явиться, чтобы душевной усталости после него не чувствовалось бы, чтобы, кратко сказать, оно было во всем совершенно. Но напрасны эти вопросы, они будут гласом вопиющего в пустыне мертвых ученых книжек. Ищи, досточудный мой, ответа не в них, а в Псалтири царя Давида. Незаменимая и бесценная книга. Что говорит пророк? – «Приидите, чада, послушайте мене... Кто есть человек хотяй живот, любяй дни видети благи?.. Уклонися от зла...» Так и у нас, скажет кто-нибудь, о том же самом учат, что искусство отвлекает человека от зла. Подожди, любезный, и выслушай дальше. Как раз это – самое малое. Ваши учителя на том и остановились. А на самом деле дальше-то и открывается человеку великое поприще для приобретения наслаждения и духовного веселия. Не только отойди от зла, но и сотвори благо. Если только отойдешь от зла и доброго не сделаешь ничего, один «метафизический туман» в голове и сердце будет. Про таких людей Господь говорит в Апокалипсисе: Ты ни тепл ни студен, изблевати тя от уст Моих имам (Откр. 3, 16). Нет, надо принуждать себя добрые дела делать. Довольно ли этого? – Никоим образом. Взыщи, сказано дальше, мира. Известно, что добродетель не без труда дается. Тернист ее путь вначале. И наслаждение ею, как капелька меда, попавшая на язык, сейчас же заглушается великой горечью следующих за сим искушений и скорбей. Но если человек хоть немножко потрудится и не бросит работать Богу при первом же нападении врага, то у него появляется мир в сердце, с которым не может сравниться ничто мирское, никакая красота. Мир этот есть Божественное посещение. Но он сперва недолго пребывает, то уходит, то приходит. На этом состоянии нельзя останавливаться, и пророк учит дальше: взыщи мира и пожени – διωξον, усиленно стремись, ищи, добивайся – его (Пс. 33, 13–15). Если потерпишь в трудах, то придет время, когда благодатный мир уже никогда не отойдет от тебя, а будет внутри сердца светиться неизреченной Красотою, ибо она есть Сам Бог217

Тогда ты никак не дашь поймать себя на удочку тем, которые нахваливают, как малые дети, картинки в музеях, фигурки и статуэтки из глины, битье пальцами по клавишам рояля и тому подобное. Ведь, не правда ли, странно было бы, если положили бы перед тобой кусок гнилого, заплесневелого хлеба и поставили рядом изысканно приготовленное блюдо и стали восхвалять первый как прекрасную, вкусную вещь; или, если бы сидели пред тобою две девицы – одна красавица, а другая урод, не мог же бы ты обманывать самого себя, и уверять, и пускаться в «философию», что урод пред тобою есть чудо дивной красоты, а настоящую красавицу, сидящую пред твоими глазами, даже не замечать? Но если дня два поголодать и найти только одну затхлую корку, то, конечно, и ее можно принять за гастрономический деликатес. Так и с искусством – тот же самообман. Люди не видят настоящей Красоты, а только подделку под нее, подмалеванную и подкрашенную, и вот – не могут ею насладиться. А тот, кто зрит у себя в очищенном от страстей сердце небесную Красоту, даже и заметить-то поддельную не может, и взглянуть на нее не хочет. Ему твердят: «Посмотрите, как красиво, как прелестно», а он и не видит, где, что красиво, потому что видит на самом деле не красоту, а тлен, материю, гной.

2. Что искусство есть самообман, нечто неопределенное, текучее и просто неизвестное, хорошо показывает также наличие большого разнообразия взглядов на красоту. Что она такое? – Никому неизвестно. Или, вернее сказать, каждый видит ее в том, чем страстно сам болеет душою. «Искусство!.. Искусство!.. Красота!.. – говорит хирург Трепан у Мирбо218 своему сыну, когда тот, восторгаясь, ходил вместе с отцом по залам одного из музеев Италии. – Знаешь, что такое красота? Красота – это вскрытый живот женщины с пинцетами внутри. Вот это, мой мальчик, – красота!..» Это один пример. Приведу и другой. «Спросите самца жабы, что такое высшая красота, – с обычным своим язвительным сарказмом издевается над собратьями не кто иной, как знаменитый Вольтер219 – Он ответит вам, что это – его самка-жаба с двумя круглыми глазами, вылезающими из ее маленькой головы, с огромным ртом, желтым брюхом и коричневой спиной. Спросите гвинейского негра. Красота для него – это черная маслянистая кожа, вдавленные глаза и расплюснутый нос... Спросите, наконец, философов – они ответят вам галиматьей: им нужно нечто согласное с архетипом прекрасного по существу – так называемое to kalon» (* το καλον – прекрасное, красота (греч.) – Прим, составителя.) Вот приговор искусству, вынесенный его служителем! Выше я еще стеснялся называть рассуждения философов о красоте их настоящим именем;

Вольтер, как свой им человек, это сделал за меня. А что он в свое время славился в Европе своим первоклассным, остроотточенным умом и понимал во всем этом товаре толк, говорить не приходится; равно как и о том, что он был злейшим врагом христианства.

Но пора уже мне привести какое-либо и святоотеческое положение относительно сущности и ценности земного искусства или красоты в защиту и подкрепление своих взглядов. Прекрасное и наглядное изображение того, что есть на самом деле земная красота, дает св. Иоанн Златоуст220 «Любитель телесной красоты – ο φιλοσωματος; – говорит он, – до безумия пристрастившийся к благовидной девице, если умом не захочет узнать безобразие – το ειδεχθες – телесного существа, то увидит это собственными глазами. Много было девиц, столь же цветущих красотою или еще несравненно прекраснее, нежели любимая им, которые после смерти своей через один или два дня представляли из себя зловоние, гной и гнилость червей – δυσωδιαν παρεσχον και ιχωρα και σηπεδονα σκωληκων. Подумай же, какую ты любишь красоту – καλλος φιλεις; – и каким прельщаешься пригожеством? ...Для того-то тотчас и истлевает тело, чтобы ты мог видеть в наготе красоту души – γυμνον της ψυχης το καλλος. В самом деле, если она такую красоту – καλλους; – и такую живость дает телу, то как она прекрасна должна быть сама в себе? Если она поддерживает столь безобразное и отвратительное тело, то тем более может поддержать саму себя. Не в теле красота – ου γαρ το σωμα εστι το καλον, – но красота тела зависит от того образования и цвета, который отпечатлевает душа в существе его. Итак, люби душу, которая сообщает телу такое благообразие».

А вот как на деле прилагают к себе эти слова те, кто истинно желают спасения. Пример беру из того же древнего времени.

Был один подвижник в скиту. Враг приводил ему на память одну женщину, весьма красивую собой, и сильно возмущал его. По смотрению же Божьему, пришел в скит другой брат из Египта. Он между разговором сказал, что умерла жена такого-то. А это была та самая женщина, которою возмущался брат. Услышав об этом, брат взял ночью свой хитон и пошел в Египет; открыл гроб умершей, отер хитоном гниющий труп ее и возвратился с ним в свою келью; положив этот смрад возле себя и сражаясь с помыслом, говорил: «Вот предмет, к которому ты имеешь похоть, – он пред тобою, насыщайся!» Таким образом он мучил себя этим смрадом, доколе не кончилась его борьба221

После всего этого спрашивается, какое же искусство полезно и на что оно годится? Оскар Уайльд в предисловии к «Портрету Дориана Грея» отвечает:

– Ни на что. Всякое искусство совершенно бесполезно.

Я не скажу, конечно, о нем так резко, потому что всякую вещь можно обратить на пользу, но и не постесняюсь сказать, что польза его относительная. Но, скажут, Бог человеку дал талант, и не развивать его – не значит ли зарывать его в землю (Мф. 25, 25)? – Безусловно. Но как развивать? В том-то и дело, что мы расходимся с церковным учением в понимании слов Христа.

«Кто какой бы то ни было дар Божий бережет для собственного наслаждения [наше «искусство для искусства», труд ради честолюбия, славы, положения в обществе, денег], – говорит св. Василий Великий222 – а не делает другим благодеяния, тот осуждается как скрывший талант».

Если же кто станет возражать и говорить, что истинные художники потому и работают, что желают принести пользу людям, а все остальное является естественным следствием благодарности общества, принимаемой этими художниками по немощи человеческой, то скажу, что весь грех-то и заключается в том, что они эту самую «пользу» понимают по-своему, ложно. Ведь язык художников и язык Евангелия совпадают лишь внешним образом – в употреблении одних и тех же слов. А смысл, какой вкладывается в них, до того отличается от евангельского, что от христианства в нем ничего не осталось. И потому то, что Слово Божие называет вредом, люди теперь принимают за пользу, и наоборот. В этом и сам Господь чрез Своего апостола их обличает: «Прелюбодеи и прелюбодейцы! Не знаете ли, что дружба (η φιλια – "любы")223 с миром есть вражда – εχθρα против Бога! Итак, кто хочет быть другом – φιλος, – миру, тот становится врагом – εχθρος; – Богу» (Иак. 4, 4).

Так и здесь, в чем должна заключаться польза от искусства? В том, чтобы приводить людей ко Христу, в Церковь, к очищению от страстей, к освобождению от пристрастия к самому искусству. Искусство должно наглядно изображать чистейшие истины христианства и приводить человека к плачу о своих грехах. Поэтому оно должно существовать только для немощных душою. Пока человек не может непосредственно созерцать Божественную Красоту, оно должно ему напоминать о Ней, видимой здесь, на земле, как чрез закопченное стекло. Но после того как человек познает всю суету мира, он должен тут же отбросить искусство как лишнее, мешающее ему на пути к Богу. Так подвижники и делают. Но надо, чтобы и миряне поступали подобным образом, по крайней мере нудили себя к этому. И из того, что и при настоящем отрицательном направлении искусства некоторые пользу от него получают, нельзя выводить мнение о его правильности. Сильный человек ото всего получит пользу, даже и от вида безнравственных вещей. Но нужно заботиться не о сильных, а обо всех других, немощных. Ведь и апостол сказал: должны есмы мы сильный немощи немощных носити (Рим. 15, 1).

Осуществление задач искусства в действительности

Я уже говорил о том, какая неразбериха во взглядах на искусство существует даже среди глубоких по уму людей. И о том, какое безнравственное направление приняло у нас искусство, тоже сказано довольно. Но не было упомянуто о том, как даже верующим ценителям искусства трудно распознать его демоническую направленность, ибо часто искусство при всей изысканности форм, претендующих на выражение божественных идей, на самом деле, носит безнравственный характер, граничащий с полным сатанизмом.

Происхождение театра и его значение

Всякому глубоко религиозному человеку, если тому вдруг придется попасть в театр, бросится в глаза прежде всего иного присущая театру недопустимо кощунственная обстановка. Сцена на возвышении – настоящий алтарь на солее, занавес – та же алтарная завеса; артисты соответствуют священнослужителям, литургия (с ее таинством Голгофской жертвы Христа Спасителя) заменена драмой; и там и здесь – хоровое пение, и так далее. Откуда такое сходство?

Когда я учился еще в гимназии, то всякому гимназисту и гимназистке было известно – я этим не хочу сказать, что неизвестно это же нынешним, – что театр имеет религиозное происхождение. В учебнике по словесности224 мы читали:

«Происхождение драматической поэзии. – Вопрос о происхождении драматической поэзии находится в ее связи с богослужением древних греков и в особенности с почитанием Диониса (Вакха). Служение Дионису заключало в себе много драматического. Дионис представлялся бежавшим от врагов, его искали в горах, а жрец, – изображавший враждебное богу существо, – преследовал с секирою в руках одну из нимф, которые сопровождали бога; в Афинах жена второго архонта, носившая титул царицы, обручалась в таинственном торжестве Дионису, как жениху, и сам бог в публичных шествиях олицетворялся человеком. Во время праздников в честь Диониса пелись хором [курсив автора] песни, называвшиеся дифирамбами... За 600 лет до рождества Христова хоры иногда воспевали, вместо Диониса, героя Адраста за его страдания... Трагедия (τραγωδια) образовалась из тех дифирамбов, которые пели о страданиях [курсив автора] Диониса; самое имя «трагедия» (τραγος; – козел и ωδη – песнь) произошло оттого, что этот род дифирамбов выполнялся первоначально у пылающей жертвы козла...

Греческий театр состоял из трех частей: собственно театра, где сидели зрители, оркестры, где пел хор, и сцены, где играли актеры... В оркестре находился помост с алтарем Диониса [курсив автора]... Сообразно религиозному [курсив автора] значению своему, греческая драма подлежала непосредственному заведыванию государства... Сценические представления у греков не служили к пустому развлечению, а были делом важным, религиозным. Оттого они давались только во время праздников, установленных в честь Диониса.

...Греки страстно любили театр. Постановка трех трагедий Софокла стоила дороже всех издержек Пелопонесской войны. В театре Афинском бывало до 30 тысяч зрителей, а число всех граждан Аттики никогда не доходило до 30 тысяч».

Это то, что было нам известно. Но об иной стороне этого явления мы не догадывались:

1. Театр, как изобретение, собственно, позднейшего времени, являлся удобной ловушкой (со стороны диавола), служившей для внесения, под видом полезного оживления и усиления интереса к религии, большего рассеяния и затемнения в языческий культ. Другими словами, появление театра, составлявшего такую сильную конкуренцию официальному служению богам, даже у язычников должно рассматриваться как явление отрицательное и как ниспадение на более низкую ступень богопочитания и естественного богопознания.

2. Греческий театр (по ребяческой незрелости мысли нам это не приходило в голову), являвшийся хотя и ложно, но все же учреждением религиозным, а не светским, каковым он стал впоследствии, был в сущности кощунственнейшей и грубейшей карикатурой и пародией на ветхозаветное богооткровенное богослужение, а чрез него и на современное христианское. В подчеркнутых нами в вышеуказанной цитате фразах и словах легко можно видеть, как извращены диаволом тайны христианской религии, хотя и скрытые, но при этом довольно ясно просвечивающие в ветхозаветных пророчествах Свящ. Писания, начиная со времен Адама (ср. определение Божие, данное диаволу лично: Быт. 3, 15) и кончая пророком Исаией и другими225

3. Едва ли нужно много распространяться, что ни новейшие драматурги, ни даже древние трагики, заменив первоначальные религиозные сюжеты светскими комедией и трагедией и оставив при этом всю сценическую обстановку по стилю религиозной, не придумав в этом отношении – как бы следовало им, конечно, сделать – ничего нового226 нисколько не стерли и не уничтожили зависимости театра от его духовного корня и первоисточника. Уворованное же у других можно ли когда-нибудь считать своим собственным?

4. А из этого следует, что неверующее человечество нашего времени, так увлекающееся театрами, в них так же, как и христиане в своих храмах, «служит» (ср. выражение: «такой-то артист прослужил на сцене искусству целых 25 лет») и чуть ли не «молится» (и на это параллель можно указать) и, во всяком случае, слушает проповеди и нравоучения своих жрецов, пророков и псалмопевцев (артистов, драматургов, композиторов). Только «бог» их – не наш Бог, но для них он все же бог...

5. Понятно теперь, почему христианину неприлично и грешно ходить в театр, хотя бы там давались и распрекрасные вещи (которых, впрочем, не ставят).

6. Демонический характер носит и музыка. О некоторых произведениях сего вида искусства можно это утверждать положительно. Конечно, ничего нельзя ожидать хорошего от знаменитой «Дьявольской сонаты» (* Вернее, сонаты «Дьявольские трели». – Прим, составителя). Тартини (считается его лучшим произведением), которому приснилось, что он продал душу свою диаволу за то, что тот сыграл ему на скрипке эту пьесу.

Если послушать самих учителей музыкального искусства, то мы найдем у них самое путаное и легковесное объяснение причин, откуда у современного общества явилась потребность в музыке и каковы ее основания и значение227

III. Литература

Жития святых и биографии наших писателей по их существу и содержанию

• Жития святых сами по себе представляют источник громадного интереса и духовного наслаждения; в литературном же отношении составляют самостоятельную область, достойную всяческого изучения. Ибо «когда пересказываем жития прославившихся благочестием, – говорит св. Василий Великий228

1) прежде всего Владыку прославляем в рабах Его;

2) восхваляем же праведников засвидетельствованием о том, что знаем... Самим праведникам не нужно приращение славы, но нам, которые еще в этой жизни, необходимо памятование для подражания. Как за огнем само собою следует то, что он светит, и за миром – то, что оно благоухает, так и за добрым делами необходимо следует полезное.

3) ...Людей увеселяем слышанием прекрасного». (* Разбивка на пункты принадлежит еп. Варнаве. – Прим. составителя.))

«О, как сладостны божественные словеса душе благомысленной! – восклицает в одушевлении преп. Исаак Сирин229 – Они то же для души, что для тела пища, поддерживающая его. Сказания же о праведных столь же вожделенны слуху кротких, сколь и постоянное орошение недавно посаженному растению».

4) «Слушание повествований о подвигах и добродетелях духовных отцов ум и душу возбуждает к ревности; а слушание поучений их наставляет и руководствует ревнителей к подражанию», – говорит св. Иоанн Лествичник230

Взяв жизнь святых со стороны самого содержания ее, мы также находим здесь многие пункты, достойные замечания, которые и приложим к предыдущим.

5) Церковь хвалится жизнью своих святых и тщательно собирает мельчайшие детали их личной жизни, потому что самый малейший и незначительный поступок совершенных людей ценен и достоин рассмотрения. Всякое действие освещено внутренним божественным светом. Во всех поступках их нет ничего постыдного и неразумного.

6) Странные и блазнительные поступки, которые замечают некоторые у святых, странны и блазнительны только с точки зрения чуждой этим поступкам морали неверующих людей, сознание коих затемнено страстями, окрашивающими в свой цвет все видимое. Например, рассказывали, что авва Сисой Фивейский имел обычай бегом бежать в свою келью по окончании церковной службы, и говорили: «В нем бес». А он дело Божие делал, прибавляет церковное предание231 Над такими обстоятельствами жизни святого или какими-либо непонятными его словами надо христианину вдвойне сосредоточиться и умом и сердцем.

7) Явные пороки и страсти, которыми одержимы были святые мужи и жены в миру, не скрываются Церковью, даже, напротив, всегда изобличаются и показываются в житиях их всем наглядно. «Весьма неблагородно и низко думать, – говорит св. Григорий Богослов232 – что оскорбительно будет для подвижника напоминать о непохвальных делах его. В таком случае и великий Павел не заслуживал бы нашей похвалы, и мытарь Матфей принадлежал бы к людям самым порочным... Но Павел для того упоминает о прежних своих гонениях и о том, как изменился предмет его ревности, чтобы сравнением того и другого прославить больше Благодетеля. Матфей, перечисляя учеников, придает себе наименование мытаря как некоторое титло».

Благодаря этому слабые члены тела церковного, то есть те из желающих спастись, которые не сильны духом, но однако обременены сильными страстями, видя для себя образцы покаяния и возрождения в лицах, бывших одержимыми подобными же пороками, но восставших, исправившихся и помилованных Богом, получают и сами надежду на спасение и уже не так приходят в уныние и отчаяние. Так, когда после Страшного Суда пойдут (по ликам) спасенные в рай, когда пройдут апостолы, пророки, мученики, пройдут девственники, преподобные, столпники, то куда присоединиться и пристать грешному человеку? – Некуда. А когда он увидит, что вот – потянулись разбойники, блудницы, гонители и хулители веры, смирившиеся, покаявшиеся, тогда душа его воспрянет. «Вот, – скажет, – те, к которым мне нужно присоединиться, и они примут меня как своего». И если благодать найдет в жизни его что-либо достойное для оправдания бывших грехов, то и он без зазрения совести примкнет к ликам покаявшихся и войдет с радостью в Вечный Град, Горний Иерусалим (Откр., гл. 21).

• Не то мы видим в истории светской литературы.

1. В Церкви только тогда человек прославляется и почитается, когда обладает святостью жизни (а не талантливыми сочинениями), в миру же как раз наоборот – славу писателям доставляют их произведения, а не добродетели.

«Помни, что лучше любить по-христиански, нежели разуметь высоко; лучше красно жить, нежели красно говорить: разум кичит, а любовь созидает (1Кор. 8, 1)», – говорит святитель Тихон Задонский233

Да, любовь, добродетель назидает, а учение – как бы оно ни было хорошо изложено, – если расходится с жизнью самого автора, не пользует. Чтобы оно производило нужное впечатление, приходится укрывать от посторонних жизнь писателя, а иначе у читателя появляется невольное смущение и недоверие к нахваливаемому товару, от которого, как он видит, сам предлагающий этот товар отказывается.

Вот пример. Писатель, давший знаменитую и известную из любого учебника по литературе «Аннибаловскую клятву» (* См.: Тургенев И. С. Сочинения. Ч. 1. СПб., 1880. Литературные и житейские воспоминания. Вместо вступления. – Аннибаловскую клятву бороться с крепостным правом давали А. Герцен и Н. Огарев (см.: Герцен А. И. Былое и думы. Ч. 1). – Тургенев заимствует у них это выражение. – Прим, составителя.) бороться с вековым злом России, каковым он видел крепостное право, написавший не менее знаменитые «Записки охотника», со страниц которых будто бы веет любовью к народу, как известно из отзывов современников, вел себя по отношению к последнему на деле совсем иначе. А. Головачева-Панаева в своих «Воспоминаниях» говорит: «С тех пор как Тургенев получил наследство, он постоянно жаловался, что получает доходов с имения очень мало, и в порыве своих скорбей проговаривался... «Я им не внушаю никакого страха... Прежде мужик с трепетом шел на барский двор, а теперь лезет смело и разговаривает со мной совершенно запанибрата..."»234 /p>

В. Семенкович235 вспоминая о Тургеневе, сообщает: «Мужики его родового Спасского-Лутовинова разорены – и разорены при нем – и своим нищенским наделом, и тем, что при выходе на волю они обрезаны во всех угодьях и им буквально некуда курицы выпустить. Спасские мужики – самые бедные во всем Мценском уезде – это подтвердят все знающие положение».

Какой отсюда вывод? – Отвечу словами св. Варсонофия Великого236 «Если кто говорит о сладости слов Божиих [в данном случае по поводу добродетели – милости к крепостным], а сам не вкушает ее, то этим он показывает, что она горька. Не горько ли слово это: аще кто хощет по Мне ити, да отвержется себе, и возьмет крест свой, и по Мне грядет (Мф. 16, 24)? А если оно сладко, то зачем отвергаем его, желая исполнить свою волю? Кто говорит, что он знает путь, ведущий в какой-либо город, и однако спрашивает о сем пути, тот или презирает его, или, насмехаясь, искушает других. Если же кто знает путь и не хочет идти по нем, то такой подвергается осуждению как весьма нерадивый».

Таким образом, хорошее учение должно подкрепляться хорошей жизнью, потому что добродетель в этом случае ручается за истину и чистоту учения автора. А слава, популярность, похвала от людей – что они значат и стоят? – Ничего. Те же люди, которые сегодня кричали о писателе на всех перекрестках, через некоторое время забудут и о самом имени его. Например, прижизненный успех романов французского писателя Эжена Сю был громадный. Вся страна, от простого лавочника до министра, зачитывалась ими, когда в «Journal des Debats» стали печататься его знаменитые «Парижские тайны», все было забыто: политика, финансы, интриги. Все жили новым номером журнала и, в сущности, сказками, простыми «небылицами в лицах». А сам писатель? Да ему это ничего не стоило. Он без всякого труда мог в один день целый том написать. Он писал легко, без задержки, без помарок, как счет из лавочки. Прошла общественная горячка, пронеслось это своего рода поветрие, род литературной инфлюэнцы, развившейся от бациллы в отравленном демонами мозгу писателя, и – все кончено. Все забыли, перешли на новое. Так и у нас в России в свое время, например, нашумела история с «босяками» Горького.

Что же для меня в этой славе убедительного, подтверждающего высоту духа самого писателя и чистоту его идей? И что эти романы сами по себе могут дать обществу для подавления бушующих в нем страстей и приобретения более здравых и глубоких понятий в религии или хотя бы для укрепления чистой непорочной жизни? И течет ли из одного отверстия источника сладкая и горькая вода? Не может, братия мои, смоковница приносить маслины, или виноградная лоза смоквы; также и один источник не может изливать соленую и сладкую воду. Мудр ли и разумен кто из вас? Докажи это на самом деле добрым поведением, – говорит апостол (Иак. 3, 11–13). Так, если жизнь писателей не добра и не благочестива, то мы имеем полное право сомневаться в нравственной ценности и их произведений, как бы блестяще они ни были написаны. А каков был обычный конец их жизни, увидим дальше.

2. Личная жизнь ученого или писателя там, где на нее может лечь какая-нибудь тень и тем повредить его славе и влиянию (читай: дурному) на общество, для широкой публики всячески замалчивается. Ни одного факта из бесчисленного множества страстей и пороков этих людей не приводится в официальных биографиях, приложенных к их сочинениям. Почему? – Потому что этим «слабостям» нечего противопоставить. Святые же, если и случалось им падать при жизни, умели и каяться (ср. Марию Египетскую), а в биографиях «вождей» человечества как раз страниц о покаянии-то, о последующей добродетельной жизни вы не найдете. В житиях святых (например библейских патриархов) эти слабости нарочно выискиваются и подчеркиваются; если бы их не было, то никто не поверил бы и сверхъестественным добродетелям святых: сказали бы, что это не люди, обремененные плотью, а бесстрастные ангелы. Но теперь, когда Промыслом Божиим показаны их согрешения и падения, мы испытываем:

во-первых, страх, оттого что даже и величайшие дары Св. Духа, чудотворения и пророчества не предохраняют человека (дабы не нарушать дарованной ему свободы воли) от ниспадения до скотского состояния, и побуждаемся сильнее чрез это бодрствовать над собой;

во-вторых, надежду, что и нас Господь помилует.

Благодаря этим падениям, мы на чужом горьком опыте сами учимся, как нам не падать и каким образом, упав, восставать. А жизнь светских писателей может научить только одному – как грешить, но не как восставать. Это понимает и сам мир и потому всячески снаружи закрашивает их гробы, которые посему «снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты», как говорит Христос (Мф. 23, 27).

3. Чем подробнее раскрывается жизнь святого, тем для него похвальнее; раскрытие же, во всех мелочах и слабостях, личной жизни наших писателей приверженцы их, конечно, сочтут за оскорбление237 чем явно покажут и свою собственную гнилость духовную, и ничтожество и шаткость величия писателей, авторитет которых колеблется от одного легкого прикосновения критической мысли.

4. Наши святые – бодрые, цельные люди, умиротворенные, смело смотрящие на мир и его скорби, любовно принимающие ежедневно тысячи людей – изверившихся, с опустошенной душой и покалеченным страстями телом, как это делали преп. Серафим Саровский и о. Иоанн Кронштадтский, с их неиссякающей любовью и жизнерадостностью; а большинство писателей и поэтов, которыми хвалится мир как «великими», «учителями», «вождями», – люди, больные и телом и душой (болезнь я разумею, так сказать, благоприобретенную). Где им врачевать других, они не могут справиться с собою. Чтобы не обвинили меня в злостной клевете и неправде, приведу примеры.

Из ученого мира. Реклю, при всем желании возвеличить культуру и науку и их жрецов, все же не мог замолчать, что в личной жизни его собратья не могут явиться учителями. «Конечно, не следует думать, что все ученые – герои; напротив, приходится признать, что большинство носит в себе заскорузлые человеческие привычки... Страсти, частные интересы, низменное искательство пред сильными мира сего, завистливость, вероломство – все это нередко встречается в мире ученых, к великому ущербу для самой науки» – и далее следуют многочисленные примеры, относительно которых сам певец пресловутой науки, берущий под свою защиту всех, кто ее пропагандирует, не знает, что делать – «смеяться или плакать»238

Из литературного мира. Здесь даже краткий, сухой перечень первых попавшихся имен писателей, всем известных со школьной скамейки (беру русских только), с кратким упоминанием некоторых обстоятельств их жизни и смерти, способен привести в отчаяние человека, слабого по характеру или нетвердого в вере в Промысл Божий.

А. Полежаев († 1837) – кончивший Московский Университет, погиб во цвете своих тридцати двух лет, после безумной жизни, которая началась беспросыпным пьянством и развратом, битьем до крови девок, буйством посреди трактиров и публичных домов239 протекла по николаевским казармам (в наказание за переполнившего чашу мерзости «Сашку») и закончилась в казенном госпитале жестокой болезнью. Крысы в мертвецкой госпиталя объели у трупа поэта ногу. Самая могила его (на Лазаревском кладбище) затерялась.

Н. Языков († 1846) – имевший от невоздержанной, развратной жизни сухотку спинного мозга (воспользуемся самыми деликатными и стыдливыми формулировками его биографов); наконец умер в нервной горячке.

Л. Мей († 1862) – оставшийся в памяти друзей и знакомых «с длинной трубкой Жукова табаку, читающим приятелям стихи за бутылкой вина», на редкость безалаберную и детски легкомысленную жизнь свою закончил бесшабашными кутежами и болезнью в возрасте сорока двух лет, когда его таланту надо бы находиться на высшей ступени своего развития.

И. Тургенев († 1883) – прожив за границей известным всем образом свое, более чем значительное, состояние, умер в такой нищете, что слуга ходил по ближайшим квартирам соотечественников его просить супу для своего больного господина.

А. Фет († 1892) – от величайшей ненависти к христианству и от совершенного безбожия пришел под конец жизни в полное умоисступление: хотел зарезаться и, когда это не удалось (вырвали нож), то разом, в страшном смятении души, умер, увидав пришедшего за его душой беса.

Н. Помяловский († 1863) – жутко читать биографию этого, напропалую, со школьной скамьи, запоем пившего, талантливого писателя с истерзанной, ожесточившейся душой, наконец пришедшего, по его же собственным словам, «в состояние помешанного» (из-за неудовлетворенной – по некоторым не зависящим от него, как говорится, обстоятельствам – блудной страсти, именуемой в миру «несчастной любовью»).

В. Гаршин († 1888) – сошел в конце концов с ума (что, впрочем, на некоторых уже его произведениях и раньше было заметно) и окончил жизнь самоубийством, бросившись в пролет коридорной лестницы.

Но довольно этого кошмара...240 Сердце обливается кровью, когда читаешь страницы произведений и биографий этих талантов, отмеченных неким божественным даром и запечатленных часто прекрасными личными душевными качествами, которыми они не захотели воспользоваться, к истинному благу людей и самих себя, и которым среда не дала как следует развиться. Бежать же от среды они не дали себе труда...

Разложение и омертвение русской литературы; искание новых путей

После всего сказанного выше о русских писателях должно предполагать, что трупным запахом несет от их произведений. И это действительно так.

1. Рассматривая вопрос с внешней стороны, со стороны формы и звуковой оболочки поэзии (фонетики стиха), нельзя не упомянуть о футуристах. Много над ними в свое время издевались, хохотали и не желали понять, что они ставили перед собой, рассуждая в плоскости литературной, серьезную задачу. Хорошо ли, дурно ли они ее разрешили в своих стихах, нас это не касается, потому что ко спасению не относится. Но есть нечто такое в поставленном вопросе, что к делу спасения относится. Это – сама идея футуризма. Здесь христианин должен кое-что сказать с точки зрения Евангелия, а иначе увлекающемуся этим направлением легко оказаться и богоборцем.

Футуристы, как известно, поставили следующие вопросы: имеют ли звуки нашего языка значение, независимое от смысла слов, в состав которых они входят, то есть действуют ли на нас звуки так или иначе, возбуждают ли определенные чувства независимо от значения слов, и даже тогда, когда всякий смысл в них отсутствует? Если звуки могут воздействовать таким образом, то нельзя ли создать особую «языковую систему» и пользоваться «звукоречью» и так называемым «заумным» языком в тех или иных целях для возбуждения известных чувств и эмоций у слушателей? И наконец, может быть, все это уже осуществляется в действительности, но только не осознано массой, а является достоянием небольшой кучки людей (футуристов, символистов)?

Я уже сказал, что нам, христианам, нет дела до того, осуществимы или нет практически все эти идеи241 но законны ли они по существу, мы должны знать.

Вопросы, поднятые новыми литературными кладоискателями, стары, по обыкновению, как Божий мир, потому что диавол, по-видимому, расчетлив в снабжении игрушками своих «детей» и часто, подмалевавши, где следует, и переодевши, выдает старого паяца за нового. Уже древние греки и римляне в классические времена интересовались этими вещами242 И святые отцы первохристианской Церкви, сами прошедшие их школу и сами будучи поэтами (например св. Григорий Богослов), определенно и резко осудили это дело как совершенно неподходящее для христиан. Причина неприемлемости нового способа использования речи заключается в том, что практическая цель здесь отступает на задний план (а то и вовсе исчезает), а чисто языковые особенности и представления приобретают исключительную самоценность. Другими словами, языком хотят воспользоваться как средством гипноза, убаюкивания, нравственного укачивания. Чтобы приучить публику к этому и воспитать ее по-новому, сперва пользуются самыми невинными способами, именно: бессмысленным набором слов. Правда, публика не понимает его и не видит, к чему футуристы гнут, но она еще спокойна: ничего безнравственного не предлагается – только в высшей степени смешно и весело. Но пройдет некоторое время, когда люди привыкнут к известному сочетанию слов и будут рефлекторно, уже независимо от своей воли, по привычке, отзываться на них; можно будет тогда вложить в слова и отравленное содержание. Так, по выражению св. Василия Великого, гоняясь за сладостью и приятностью сочинений, люди с медом будут глотать яд243

«Благозвучие не такое пустое дело, – говорил еще Гоголь244 – как думают те, которые незнакомы с поэзией. Под благозвучие, как под колыбельную, прекрасную песню матери, убаюкивается народ-младенец еще прежде, чем может входить в значение слов самой песни...»

Но укачивается не только народ. Гоголь в этой же самой статье рассказывает про Пушкина: «Живо помню восторг его в то время, когда прочитал он стихотворение Языкова к Давыдову. Я первый раз увидел тогда слезы на лице Пушкина (Пушкин никогда не плакал, он сам о себе сказал в послании к Овидию: «Суровый славянин, я слез не проливал...")».

Итак, не поддадимся на эту удочку и не позволим себя обольщать пением новых сирен. Господь благоволил, чтобы слова Его в Евангелии были выражены не изящной, благозвучной речью, по всем правилам ораторского искусства, а грубой, так сказать «мужицкой». И святые апостолы нам его написали на так называемом ком! (* подразумевается διαλεκτος;), «общем» разговорном языке тогдашнего времени, обиходном, а не классическом245 чтобы слушатели, чешеми слухом, по выражению апостола Павла (2Тим. 4,3), не увлекались внешним блеском речи, забывая о внутреннем ее содержании, но чтобы все свое внимание обращали на смысл, передаваемый в простой, бесхитростной по виду, но сильной по внутренней значимости, беседе (1Кор. 2, 4).

2. С внутренней стороны, упадок и разложение русской литературы сказались в ее насквозь прогнившем содержании, в отсутствии всего бодрого, радостного, чистого, доброго в христианском смысле, в удалении от Бога и Церкви. И всякая попытка честного и искреннего писателя – я уже не говорю христианина – открыть глаза обществу на то, что оно забыло заветы Христа, и всякое желание хоть как-нибудь познакомить его с последними всегда душилось, замалчивалось, клеймилось вплоть до сего дня.

Стоит вспомнить только последний период жизни многострадального Гоголя, когда он решил обратиться к Церкви, бросить свой старый способ врачевания людских пороков, вопреки словам апостола (Рим. 12, 21), только посредством изображения их в злом, карикатурном, смешном виде, когда он понял, что мало сказать: вот это плохо, что надо еще показать, как дурное исправить; когда он наконец решил сделаться просто верующим христианином246 – какой вой поднялся вокруг него со стороны тех лиц, которые дотоле услаждались его знаменитым «юмором» – придумали тоже слово! – подобно коту, когда того чешут за ухом! И как было не выть – человек вдруг проснулся, освободился каким-то чудом (именно чудом!) от сковывавших его уз и дурмана и пошел ко Христу, открыто покаявшись в грехе и осознав свои ошибки] Ведь его ошибки – их добродетели; значит, он ударил другим концом по ним самим, и они, конечно, взвыли. «Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов – что вы делаете?.. – выкрикивал с пеной у рта и дрожа от негодования «духовный отец»247 русской литературы Белинский Гоголю в письме из-за границы (из Зальцбрунна) от 15 июля 1847 года (в России боялся это сделать – распечатают). – Смирение, проповедуемое Вами, во-первых, не ново, а во-вторых, отзывается, с одной стороны, страшной гордостью, а с другой – самым позорным унижением своего человеческого достоинства... Вы позволили себе цинически грязно выражаться... о самом себе – это гадко, потому что если человек, бьющий своего ближнего по щекам, возбуждает негодование, то человек, бьющий по щекам самого себя, возбуждает презрение. Нет! Вы только омрачены, а не просветлены; Вы не поняли ни духа, ни формы христианства нашего времени. Не истиной христианского учения, а болезненною боязнию смерти ... (пропускаю ругательство. – Еп. Варнава) и ада веет от Вашей книги!» и так далее248

Так что сбывается слово апостола: Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием; и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно (1Кор. 2, 14). Белинский, как на ладони, показал нам здесь все свое «понимание» христианства «нашего времени» (как будто Христово учение можно приспособлять, подобно костюму: каждому времени – свой наряд!), показал на своем отношении как раз к основным его истинам – самоукорению, смирению, памяти смерти. А ведь его называют «властителем дум» сороковых годов249 со «светлым умом и ясным взглядом» (Некрасов в одном, не изданном при жизни поэта, стихотворении)!250 /p>

На этом эпизоде хорошо видно, во что обратились литература и ее вожаки с точки зрения истинного христианства. Если ты будешь тонко развращать народ, описывая красиво порок, тебя будут прославлять, находить твои произведения «гениальными», «художественными», а если попросту, от души, во имя Христа и Церкви, обратишься с братским словом увещевания и любви: «Одумаемся, братие, ведь мы неладно живем» – что поднимется вокруг тебя! Лучшие стилисты не пожалеют площадных слов и сравняют с грязью251 Так тьма боится света (Ин. 3, 20–21).

Но совсем, говорю, иное отношение к человеку, когда он «развлекает» публику, когда не дает ей сосредоточиться на смерти, своей загробной участи и Страшном Суде. Пусть средства для этого будут пошлы, грубы, безнравственны, по-сатанински циничны252 – ей дела нет.

И этот цинизм и растление душ называют художественным творчеством и вдохновением гения! Чему же научиться христианину у нашей литературы, когда она за сто лет только и знала, что воспевала женские ручки и ножки и не сказала ни одного слова о том, как спастись. Не затем же Бог дал дар поэтам и писателям, чтобы волочить его по грязному полу кабаков и притонов и воспевать прелести своих любовниц. Да нам, христианам, какое до этого дело? Или вы хотите сказать, что сами уже больше не христиане? Тогда я умолкаю, дело уже подлежит суду самой Церкви, раз вы записаны все-таки в ее книгах.

Но от всего этого трупного запаха и жестоких идейных тисков задыхаются и сами писатели. (Однако единицы – в буквальном смысле.) Вот несколько выписок.

«Надо ли говорить, до чего все мы, писатели и читатели, страдаем и задыхаемся под сводами литературного льда? Нам не дают дышать свободно свои же братья-писатели, нас давят всяческие цензуры. Ах, цензура либеральная горше цензуры военной!

Самозванцы, люди с улицы, глашатаи толпы, не помнящие родства, хватают писателя за горло и приказывают молчать. Журнальные столбцы превратились давно в грязные участки, откуда несутся властные оклики: не пущать!..

Русский писатель не смеет быть самим собой, ежели не хочет быть оплеванным и забитым... Мы не знаем и не знали никогда наших великих писателей в их подлинном виде. Их нам искусно подделывают, как фальшивые деньги. Замалчивают одно, подчеркивают другое. И мы не смеем отбросить ложный стыд и прямо смотреть в глаза истории...

Кажется, Белинский, умирая, просил, чтобы в гроб ему положили под голову последнюю книжку «Современника». Вдумаемся пристальней в эту литературную легенду: какое духовное убожество в ней сказалось! Несчастный: неужели не знал он, какие священник вложит ему в мертвую руку несравнимые по силе и красоте слова, какие над телом его прозвучат вдохновенные молитвы?

Так и литература русская, подобно Белинскому, духовному своему отцу, доныне с презрением отвращается от многообразия жизни, от вечного искусства, от религии, от здравого смысла. Не явно ли, что для людей, отходящих от огненных глаголов Дамаскина к мертвечине литературной, невыносимо всякое проявление свободного духа?»253 /p>

«Современная русская литература – источенная временем игрушка, идол, утративший свою былую власть. В писателей, как в вождей, давно не верит никто; менее всех верят они сами. Публика несравненно больше интересуется авиацией, чем журналами, и она, по-моему, права. Сейчас наша литература в ее целом, во всем объеме – ветхое здание, подгнившее и стоящее на песке, нет, не на песке, а на печатной бумаге, на выдохшихся журналах, на Белинском. Стоит подуть сильному ветру – и все рухнет»254

Святоотеческая письменность

«Языческая наука, раскрывая много пошлостей и внушая слушателям много пустяков, – говорит златословесный великий учитель и отец Церкви255 – отпускает их с пустыми руками, ни много ни мало не приобретшими себе чего-либо хорошего. Благодать же Духа не так, а совершенно напротив: немногими словами она внушает любомудрие всем, кто внимает ей, и часто бывает достаточно взять отсюда одно только речение, чтобы иметь средства на весь путь жизни».

Такова польза от чтения или слышания священных книг Библии и святых отцов.

Часть 2. Внутренние побуждения принятия на себя иноческого подвига

§ 5. О подвижничестве вообще и о монашестве в частности

Аскетизм256 (от ασκεω – искусно обрабатываю, упражняюсь в чем-либо)257 правда в светлой, чистой и славной форме, мы видим уже в раю как заповедь Божию. «И взял Господь Бог человека (которого создал) и поселил его в саду Едемском, чтобы возделывать – לעבדה (от авад, основное значение – «связывать» себя чем-нибудь добровольно или невольно), заботиться, радеть, обрабатывать – его и хранить его» (Быт. 2, 15). Так говорит Библия.

Это еще не тот мучительный труд «в поте лица» «со скорбию... во все дни жизни», до самой смерти, на который падший человек был обречен впоследствии (Быт. 3, 17–19), но все же труд. Отсечение своей воли, трезвение, внимание, наряду даже с возграждением и возбранением доступа в некоторые заповедные части рая (Быт. 2, 16–17)258 – для души и необременительные, доставляющие удовольствие и укрепляющие, а не обессиливающие упражнения для тела – во всем этом нетрудно усмотреть зерно будущей каторжной работы человечества, если речь идет о подневольном труде, и грядущего подвижничества (аскетизма), если иметь в виду добровольное мученичество.

Чем дальше, тем черты подвижничества намечаются резче; у сифитов мы наблюдаем уже вполне развитую аскетическую практику с чисто созерцательным уклоном259 При Моисее появляется учреждение, еще более схожее с монашеством260 требующее от своих членов известных временных или пожизненных обетов, – я разумею институт назорейства (Числ. 6, 1–21). Пророк Самуил основывает уже настоящие общежития для лиц, стремящихся глубже погрузиться в религиозно-духовную жизнь и служить преимущественно Богу, а не миру. Таким образом появились пророческие школы, с киновиальным устройством, с неуклонным и безоговорочным послушанием своему духовному отцу (1Цар. 10, 5 и след.; 4Цар. 2, 3–7; 15–18; 4, 38; 5, 22–26; 6, 8).

С течением времени, чем больше человечество развращалось, тем яснее и резче обозначались объединенные одной общей идеей спасения группы людей, желавших уйти подальше от мирского разврата и организованно противостать ему. Но поскольку без благодати Христовой невозможно было этим группам удержаться часто даже и в исполнении ветхозаветного богооткровенного закона, постольку мы видим большие или незначительные уклонения у них в сторону от истинного пути, при соблюдении, однако, бытовой организации довольно высокого порядка. Оставляя в стороне загадочных рехавитов (Иер. 35, 1–11)261 можно указать на подобные попытки посильного препобеждения грубочувственных жизненных интересов у терапевтов262 и ессеев263

Нечестивцы первобытного послепотопного человечества, уклонившись в язычество, не могли тем самым совершенно стереть со своей души образ Божий и уничтожить окончательно религиозные запросы своего богоподобного духа. К тому же, уходя из-под родного крова общечеловеческой семьи, сохранившей истинное богопочитание, они, конечно, унесли с собою в уме и сердце обрывки истинных преданий и вероучительных истин. Таким образом, у них должно было сохраниться непременно и аскетическое начало в жизни, но, как и все другое, в искаженном, изуродованном виде. Действительно, это мы и наблюдаем в истории. Душа язычника, в которую Бог, как и у всякого другого человека, вложил непреодолимое влечение к Нему264 em> за счет подавления чувственности и отречения от всех привязанностей, постоянно порывается удовлетворить коренным запросам своего существа265 – во все времена, во всех странах, у всех народов, – но, лишенная непосредственной помощи Божией, делает это слепо, ложно, иногда в чудовищно грубом виде. Таким образом, тело, которое христианство имеет целью обожить, сделать святым, здесь считается врагом, которого надо уничтожить как злое начало какими бы то ни было средствами, хотя бы посредством страшнейшего разврата или, наоборот, насильственного скопческого целомудрия.

При этом дух попадал в другую ловушку. Желая войти в общение с божеством, после подобного «презрения» плоти он встречался неминуемо со злыми духами и обольщался ими. В таком состоянии он тоже уходил в мистику, но в сатанинскую. Творил чудеса, но ложные, имел созерцания, но прелестные, пророчествовал, но прорицанием бесовским. Так образовались аскетизм жрецов египетского культа Сераписа266 жрецов Кибелы и Астарты267 служительниц Весты и Доброй богини (Bona dea)268 подвижничество у неоплатоников и пифагорейцев269 у индусов и прочее и прочее.

Приведу несколько исторических примеров проявления аскетизма в греко-римском мире. Если их рассматривать с точки зрения строгого христианства, то, конечно, они не имеют никакой внутренней ценности и значимости, так как построены в большинстве случаев на тщеславии или были вынужденными, не являясь плодом добровольно ограничивающего себя человеческого духа, и притом только из любви к Богу, а не из каких-либо побочных интересов. Если же их сравнить, например, с моралью какого-нибудь интеллигента нашего времени, то, без сомнения, таковые могут для последнего явиться хорошей пропедевтикой, подготовительной ступенью для того, чтобы потом ему войти непосредственно в святилище христианского подвижничества.

Подвижниками у язычников являлись, главным образом, так называемые философы. В их сочинениях и поступках встречаются, повторяю, любопытные в указанном отношении вещи.

Так, Сенека, воспитатель императора Нерона, живший в такое время, когда никакой знатный и богатый человек не мог поручиться за завтрашний день и вообще за то, что окончит жизнь свою естественною смертью270 когда и самому философу пришлось испытать ненависть своего царственного воспитанника и покончить жизнь самоубийством, был (как говорит история) страшно пристрастен к деньгам и имуществу; однако, будучи не менее одержим и страстью тщеславия, дает себе и другим неудачникам такой совет:

«Я буду нищим, – но ведь таков удел большинства. Я буду изгнан, – но разве я не могу считать родиной место своего изгнания? Меня закуют в железо, – так что же: разве теперь я свободен? Да и сама природа разве не приковала меня к этому телу, которое гнетет меня?»271 /p>

В другом месте он советует богачам приучаться, как говорится, спать «на голых досках» (grabatus ille verus sit), есть «черствый и заплесневелый хлеб» (panis durus ас sordidus), да не только денька по два и по три, а побольше, чтобы это не для прихоти и дурачества было совершаемо, а чтобы в практику и опыт вошло – ut non lusus sit, sed experimentum272

С подвижнической стороны можно рассматривать и жизнь философа Сократа, так как он, по словам Алкивиада в «Пире» Платона, своими трудами в походе превосходил всех других, и даже от пирушек часто отказывался, «и что особенно удивительно273 – продолжает рассказчик, – пьяным никогда не видывал его никто». В мороз он выходил в той же самой одежде, какую всегда носил, и когда другие обертывали ноги войлоком и овечьей кожей от мороза, Сократ ходил по снегу и льду «босыми ногами... легче, чем другие обутыми»274

Много подобных вещей собрано св. Григорием Богословом с приличной отповедью, критикой и разъяснениями275

В заключение приведу, хотя не исторический, а всего лишь литературный документ наших времен, но дышащий такой «художественной правдой», что цивилизованным людям неплохо бы было принять его для поучения.

А поучает в нем краснокожий дикарь – герой рассказа Джека Лондона «Союз стариков». «И я, Имбер, – говорит он276 – раздумывал об этих вещах [т. е. как спасти свое племя, которое погибло от пришествия культурных людей]277 Долго я размышлял. Я говорил с шаманом и старыми людьми, которые были мудры. Я удалялся, чтобы шум деревьев не беспокоил меня, и не принимал пищи, чтобы живот мой не давил на меня и не притуплял моего зрения и слуха. Я просиживал долго без сна в лесу, широко открыв глаза в ожидании знамения и терпеливо насторожив слух в ожидании слова, которое должно было послышаться. И я странствовал один во мраке ночи на берег, где завывал ветер и рыдали волны и где я искал мудрости у духов прежних шаманов в деревнях, и умерших, и ушедших...»

Здесь курсивом мною подчеркнуты главные предметы аскетического делания, хотя в существе своем уже извращенного, но по идее сохранившегося еще в очень большой первоначальной целостности. Здесь присутствуют и старчество, и воздержание, и безмолвие, и пост, и молитва...

Мы находим уже в раю начатки подвижничества (аскетизма). Что же это значит? То, что душа, как ограниченное тварное создание, не имеет самодовлеющего блаженства и самобытности в себе самой, но требует подкрепления и своего рода питания от Божественного Духа, требует Его благодати. Последняя же поддерживается, растет и укрепляется в человеческом существе только при условии известных усилий, тяготения к ней, к этой благодати, точнее сказать, к Самому Богу; созидается посредством забвения самого себя для Бога и в Боге и посредством направления всех сил, душевных и телесных, на приобретение всего «Божьего», «святого», «чистого», «добродетельного»... А подобное делание и осуществление духовных и телесных усилий (Мф. 11, 12) есть аскетизм. И так как греха тогда еще не существовало, подвижничество было сладостно, умилительно, успокоительно, блаженно. Направлять свою волю в сторону божественного, то есть «отсекать» ее (в нынешнем значении слова, употребляющемся у святых отцов), было небольно, потому что пристрастия к чему-либо окружающему еще не появилось. Но все-таки свою волю приходилось отсекать, то есть подвижничать. И поскольку даже ангелы тварны, постольку и они должны также отсекать свою волю пред волею и свободою высшего их Существа, разумею Бога, конечно. Лишь Он – Единый, Всеблаженный, Вседовольный и не ограниченный ничем – не требует для Своего бытия и блаженства внешних, искусственных, вспомогательных средств. Но как только Второе Лицо св. Троицы воплотилось, сделалось совершенным человеком, оставаясь в то же время и Божеством, тотчас же понудило взять на Себя труды и поты человеческие, скорби и злострадания, о чем будет сказано ниже. Иисусу Христу, как Богу, это не нужно было, но Он нам оставль образ, да последуем, стопам Его (1Пет. 2, 21). Соделал Господь сие для того, чтобы отныне всякий труд и подвиг, через которые человек захотел бы укреплять себя в добродетели и побеждать в своей плоти грех и диавола, был бы благословенным, а не проклятым; сильным и святым, а не немощным и нечистым. Но отменить самый труд и подвижничество, как бы их ни понимать, нельзя.

Требовать уничтожения их – это значит, во-первых, требовать уничтожения самого человека или ангела как таковых и поставлять их на место Самого Бога, Который Один ни от кого ничего не требует и без труда все имеет (Деян. 17, 25). Аще взалчу, не реку тебе, – глаголет Он чрез пророка, – Моя бо есть вселенная и исполнение ея (Пс. 49, 12). Наоборот, человеку, чтобы получить что-нибудь, требуется привнести труд и желание (которых у Бога появляться не может)278 Например, чтобы получить милостыню, надо протянуть руку; чтобы съесть кусок хлеба и удовлетворить голод, нужно раскрыть рот. То же самое требуется делать человеку и в духовной области. Посему Господь чрез пророка и говорит ему: Разшири уста твоя, и исполню я (Пс. 80, 11). А если мы (не забудем, что мы свободные существа; человек, всегда носящийся со своей свободой, по пословице, «как дурак с писаной торбой», обычно в этом случае почему-то старается забыть, что он свободен, а требует, чтобы Бог насильно его в рай ввел, отнял страсти)279 – итак, если мы сами не откроем двери сердца своего, чтобы впустить Великого Гостя (Откр. 3, 20), Который, по смирению Своему, прежде еще нашего зова всегда Сам стучится к нам, то как же получим благодать и как будем иметь у себя Самого Гостя? А кто отпирает, встает с теплого ложа и идет на холод (Лк. 11, 5, 7, 8), тот совершает труд, подвиг. Так и душа – Невеста «Песни Песней» – говорит:

Я скинула хитон мой;

как же мне опять надевать его?

Я вымыла ноги мои;

как же мне марать их?..

Но однако жажда Бога превозмогает все. Заставляет забыть все сладости и пристрастия к вещам мира и к холе собственного тела. И вот душа решила пренебречь всем этим:

Я встала, чтоб отпереть Возлюбленному моему...

Отперла я Возлюбленному моему, а

Возлюбленный мой повернулся и ушел.

Песн. 5, 3,5, 6

Ушел, ускользнул в ту самую минуту, когда Им возмечтали обладать. Ибо Бог не обладаем, не заключим ни в какие логические и мысленные формулы и человеческие чувства. Тварная природа не может вместить и уловить Неуловимого и Невместимого. Но и не ловить Его не может, ибо Красотою Его живится и «светлеется Троическим единством священнотайне».

Во-вторых, отрицать подвиг – значит отрицать самое совершенство и духовный рост человека («прогресс», как говорят в миру). Даже в сознании и практике неверующих людей подвиг понимается как преодоление препятствий. Почему же они отрицают всякий труд в духовной области?

Здесь он также необходим. Не захотел Светоносный Дух преодолеть свою волю в чем-то, чтобы через это сделаться еще лучше и краше (Иуд. 6), и сделался диаволом. А павши, после и других соблазняет даже до сего дня враждовать против подвижничества, потому что знает, что оно основа, сердцевина, корень спасения. Без аскетизма немыслимо ни христианство, ни язычество. Аскетизм – одна из основных сторон религиозного духа. Можно его заглушить, как в атеизме, но уничтожить корень его нельзя. Поэтому и в неверии он, этот источник, пробьется наружу, хотя и потечет неправильными, извращенными путями.

Но все это я говорил до сих пор, желая показать, что если бы человечество даже и не находилось в нынешнем плачевном своем состоянии, характеризуемом глубокой греховной порчей и растленностью, то и тогда бы аскетизм все равно существовал, хотя и не имел бы в себе ничего тягостного, удручающего, всего того, что заставляет против него восставать себялюбивых и страстных людей. (* Те, кто привык соединять с аскетизмом представление только о подвигах, самоистязаниях, мучительствах плоти и по непродуманности отождествляет его с этими понятиями (а иногда, по невежеству, так суживает вопрос, что под подвижниками разумеет лишь одних монахов и подвижничество почитает синонимом монашества), – такие люди пусть по-иному назовут это коренное «делание» духа, заключающееся в своей чистой форме в подчинении себя чужой воле (т. е. Божией) (Пс. 102, 21). Ведь хотя ангелам творить волю Божию и заповеди Господни доставляет высшее блаженство, но это есть все-таки добровольный подвиг, ибо некоторые из них не пожелали сего исполнять, не захотели смириться перед Богом, захотели быть неограниченными, каковая мысль для тварного существа есть чистейшее безумие. Итак, дело не в названии, а в сути. В данном случае – в послушании, этой сердцевине всякого истинного подвижнического делания (Ин. 6, 38; Флп. 2, 8))

Теперь же, по грехопадении, когда человек тлеет в похотех прелестных (Еф. 4, 22) и умерщвляется ежедневно грехом (Иак. 1, 15; Рим. 6, 23; 1Кор. 15, 56), – аскетизм положительно необходим и притом позволителен в самых крайних и резких своих формах, распространяющихся и на телесное делание, ибо грех души повлек за собой разрушение и в физической природе280

Почему же такая строгость и такое суровое насилие?

Потому, что греховная порча очень глубоко пронизала все существо человека. Святые величайшими подвигами, страшными усилиями воли, при постоянном вспомоществовании благодати Божией, и то лишь к концу своей жизни, спустя лет 30–40–50–60 от начала подвижничества, освобождаются от тиранства страстей и получают возможность наслаждаться творением Божиим и красотами мира как должно! А про остальных людей и говорить нечего. Если они верные, то постоянно только плачут, что не могут чистыми очами и чувствами воспринимать благодарованные блага земные, а если неверные, то не в состоянии даже и умом возвыситься до истинного взгляда на вещи. Неверующие не видят в себе греха, не видят того, что при жизни уже мертвы душою (1Тим. 5, 6), что, постоянно питая свои страсти, тем самым прописывают себе страшнейший яд, и притом в максимальных дозах, вместо того чтобы принимать противоядия и удалять от себя все предметы, раздражающие похоть. Питаясь кормом свиней, они отвыкли от настоящей человеческой пищи настолько, что, когда Церковь хочет отнять у них из-под носа корыто и направить их на небесную пажить (Ин. 10, 9), они с яростью бросаются на свою доброжелательницу, как на заклятого врага.

К чему же, опять спрашиваю, такая строгость и суровое насилие над собою требуется от человека? Если Бог сотворил человека для блаженства, а не для мучения и если аскетизм в своей первоначальной основе, в виде естественного для нашей немощной природы и добровольного подклонения себя под иго спасительных заповедей (Мф. 11, 29–30) и повелений Господних, не содержит ничего сурового и никакого грубого насилия, то, очевидно, причина этого лежит не в Боге, не в религии, не в христианстве и не в монахах. В чем же? В сластолюбивой душе человека и в растленном его теле. Весь состав наш – дух, душа и тело – источает зловонную сукровицу греха, и он же вынуждает спасающихся предпринимать подвиги. Таким образом, порок предстает как бы в роли учителя добродетели, подобно тем бесам, которые «научили» одного инока молиться непрестанно Иисусовой молитвой. «Да как же это?» – спросили его. «А так, – отвечал тот, никогда до тех пор не несший этого подвига, – как, бывало, демоны нападут на меня нечистыми помыслами, я тотчас же за молитву. Еще нападут, я снова... А так как они почти постоянно докучали мне, то я таким образом незаметно и выучился молитве. Она же и прогнала бесов этих...»

Вспомним и подробнее представим себе картину нашего страстного устроения. Весь состав наш пропитан грехом и смертью, которую человек накликал на себя сам, а Бог смерти не сотвори, говорит Писание, ни веселится о погибели живых (Прем. 1, 13). По причине же этого плачевного устройства все у нас внутри делается наоборот (навыворот) и не так, как надо. Все чувства и силы в разброде. Разум, вместо того чтобы быть направленным на Бога, скитается по всему миру и по срамным местам; воля слушаться не хочет – человеку нужно делать одно, а он, связанный худым навыком, делает другое; чувство, вместо любви Божественной и непорочной, горит мрачно-зеленым огнем похоти и прочих страстей. И пока человек живет по своим страстям и своему смышлению, то как будто ничего, кажется ему, что у него внутри мирно и спокойно. Но как только взялся за угождение Богу, захотел совершить какую-либо заповедь Божию или даже просто захотел порассуждать о спасении, то откуда что возьмется – в руках и ногах появится тяжесть, в голове зашумит. Все равно что грязную лужу палкой перемутили, ничего не стало видно, так и у этого человека, дотоле считавшегося, может быть, очень умным и образованным, в голове становится мутно, а с языка начинают срываться такие слова, которые и в устах ребенка неразумными почитать должно. Приглашают его пойти в церковь – говорит: «Настроения нет»; советуют ему во избежание плотоугодия отказаться от перин, пуховых подушек – отвечает: «Жестко спать»; на всякую добродетель отзывается, что ему «не хочется, неможется», а если он при этом, к сожалению, еще учен, а по характеру крайне самолюбив, то уж совсем беда: наговорит вам всяких кощунственных дерзких вещей и совершенно безумных слов, вроде того что аскетизм, мол, «искалечивает гармоническое и свободное развитие жизни», что нужно, наоборот, всячески «удовлетворять наше влечение к самоугождению, без которого человек не полон, не нормален и может быть, пожалуй, монахом, святым, но не человеком в тесном смысле слова»281 и так далее. Таким образом, всякое соображение и всякая правильная точка зрения теряются. Монахи и святые для такого ученого или, вернее сказать, только ученного разным мудреным вещам – это уже не люди, а что-то половинчатое, к невежеству которых можно только снисходить и разве лишь терпеть их в обществе. Подражать же им, во всяком случае, никак нельзя... Но если бы даже человек при свете благодати Божией и познал всю несостоятельность подобных рассуждений, то и тогда труда ему еще много предстоит: ведь худые навыки лежат у него в сердце, и надобно их изгнать. И вот начинается подвиг жестокий, острый, но неминуемый, которого избежать никак нельзя.

Из двух сторон, или частей, он складывается – внутренней и внешней. Разберем это для ясности хотя бы на вышеуказанных примерах. Звонят к обедне, я нежусь в мягкой постели. Но я недавно решил работать Богу. Помысл, или совесть, побуждаемая ангелом-хранителем, понукает меня подняться скорее и идти в церковь. Мне же «хочется еще полежать», может быть, «нет даже настроения». Итак, я должен совершить над собой насилие, причинить себе известную «боль», страдание. В результате «неприятно» душе, «неможется» и телу. Но зато добродетель совершена, а это – ценность и приобретение. Притом нельзя скрыть, что вся моя энергия сначала уходит на подавление эгоистических чувств, на борьбу с притязаниями сластолюбивой души и привыкшего к покою тела. Когда я встаю на молитву, сил у меня уже больше не хватает, чтобы помолиться усердно, с чувством, – они истрачены на предыдущую борьбу. И душа остается сухой, в сердце нудно, тоскливо, молитва не клеится. (* Но бывает наоборот: Бог за отсечение воли <посылает> благодать, и становится на душе бодро, ясно, спокойно, радостно.) Большинство людей, по неразумению своему, отсюда заключают, что и молиться вовсе поэтому не нужно, «только грех один». Но они не хотят понять того, что когда я один раз сломлю себя, другой, десятый, тысячный, то приобрету, вместо прежнего навыка, другой – добрый. Тогда, если бы звон колокола, зовущего к литургии, застал меня в постели, я вскочил бы с нее как с раскаленной сковородки. Не было бы задержки ни на секунду. А энергия моя, не израсходованная на борьбу с ленью, вся ушла бы на молитвенный подвиг, на его совершение, и молитва стала бы умилительной, сладостной, горячей, огненной... Это – внутренняя сторона дела, потому что вся борьба происходила внутри у меня, и я боролся со страстями только собственным произволением и больше ничем. Но я могу облегчить себе брань с вожделениями, ускорить их уничтожение. Для этого я должен взять себе на помощь некоторые внешние средства.

Почему мне «неможется», «хочется потянуться» раз десять, прежде чем подняться с постели? Почему мне не хочется вставать? Потому что страсть глубоко гнездится не только в душе, но еще и в теле. Оно привыкло к известному порядку или, вернее будет сказать, беспорядку, который до сих пор всегда торжествовал. Теперь я ему, телу, приказываю подняться. Не приученное к такому обращению, оно начинает стонать, отстаивать всячески свои права. Сластолюбивая душа тоже начинает ходатайствовать перед разумом – господином и царем в духовной борьбе – за этого ленивого раба: «Ты уж помягче-де с ним обращайся, а то он работать откажется, что мы тогда без него делать будем, он устал, поди, со вчерашнего дня, пусть еще немножко отдохнет, время еще терпит, пока часы еще читают» (как будто это не молитва!). Но, приглядываясь, я замечаю, что тело мое часто начинает быть моим предателем. И расслабление мое на молитве и вообще в мыслях и сердце зависят во многом от того, что я потакаю этому своему рабу.

Тогда я отбираю у него перину, пуховые подушки и приказываю лечь на жесткое ложе. Это, конечно, насилие, и это, конечно, жестоко, но зато раб мой смиряется, делается как шелковый. Начинаю ему запрещать и другие повадки – захочет он развалиться и положить ногу на ногу, говорю: «Не смей»; протянет после обеда мимоходом руку за куском хлеба, кричу: «Не тронь»; все отвешиваю мерою, весом, с расчетливостью. Вскоре, благодаря такому порядку, все причуды и бесчинные порывы тела проходят, дурные соки и излишняя влага исчезают и собою страстей уже не возбуждают. Раньше, стоя на молитве, например в Пасхальную заутреню, я не мог достоять Божественную литургию, на которой совершается страшное таинство Евхаристии, все думая о том, как бы поскорее разговеться и наполнить свое чрево, а теперь оно, укрощенное должным обучением, будучи даже голодным и пустым, молчит и ничем не напоминает о себе, как будто его и нет. И все тело, будучи расслаблено и ноя в руках, плечах и ногах от долгой службы, не осмеливается сказать своему господину: «Я устало, сесть бы», но готово принести себя в жертву вплоть до смерти, если бы тому это понадобилось!..

Конечно, я мог бы и без подвигов заставить себя молиться (хотя люди предпочитают ждать, когда «придет к ним настроение», что еще больше делает успех молитвы сомнительным), но тогда мне пришлось бы затратить много сил на побочные препятствия – например, покушав плотно, побеждать после этого на молитве сонливость, тяготу, расслабление, кружение мыслей, рассеянность. В миру люди, желая избавиться от подобных неприятностей, заводят артистическое хоровое пение, торжественные богослужения «с архиереями» и прочее. Стоять в церкви после этого «занятно», но молитвы уже нет, а есть только рассеяние и глазение по сторонам. Употреблять такие средства для изгнания вышеуказанных страстей значит, по пословице, «менять кукушку на ястреба» и попадать «из огня да в полымя», а переводя на духовный язык, менять маленького беса на Вельзевула, самого сатану. Нужно поступать противоположным образом – уничтожать причины страстей. А для этого надо причинить скорбь своему телу и вообще ввести у себя подвижнический уклад жизни. Ибо хотя я и выразился, что без подвигов можно бы угождать Богу, но это относится скорее к теории (1Кор. 10, 23), а на практике никогда не удается. Жить посреди соблазнов, не отказывая себе ни в чем, и думать, что ты в силах будешь после этого побороть диавола или хотя бы собственные страсти, – значит возбуждать в себе только страшную гордость, самонадеянность, а тем самым и безумие. «Всеми силами будем убегать, чтобы не видеть, не слышать о том плоде, которого мы обещались никогда не вкушать, -говорит св. Иоанн Лествичник282 имея в виду в данном случае плотской грех, – ибо удивляюсь, если мы считаем себя крепчайшими пророка Давида, чему быть невозможно». А ведь и Давид пал (2Цар. 11, 2 и след.).

Таким образом, подвижничество необходимо для человека, который знает определенно, в чем цель его жизни, каково назначение его здесь на земле, помнит о своей падшей природе и о том, каких средств та требует для своего восстановления в прежнее православное состояние.

И укорять здесь можно разве только свою самость, грехолюбивую злую волю, которую приходится лечить такими радикальными средствами и болезненными прижиганиями; из посторонних же никто не виноват.

Поэтому приписывать, например, христианству и, в частности, монахам первенство в открытии аскетизма и раздвоения личности, одной половинкой стремящейся к Богу, а другой к диаволу, все равно что обвинять врачей в изобретении болезней и всяческих эпидемий. Не открывали бы, дескать, ученые разных там тифозных «палочек», холерных «запятых», вообще всяких микробов, то и чахотки бы, тифа, оспы и прочих болезней не было. Кто не видит, что эти рассуждения достойны сообразительности фонвизинского Митрофанушки! Равным образом, осуждать подвижников за то, что, узревши с помощью Небесного Врача в себе страшную язву греха, они удалились для ее излечения в пустыню и уединение, – гораздо более странно, чем если бы упрекать и осыпать бранью докторов за то, что те помещают заразных больных в отдельный барак и не позволяют, как им хочется, проявлять родственные чувства к своим близким посредством объятий и принимать у своей постели чуть ли не весь любопытствующий мир.

В начале этого параграфа я приводил примеры того, как аскетизм начал проявляться в человечестве уже на самой заре его происхождения. Но это были, в общем, лишь смутные порывы души человеческой к аскезе. Люди тогда продвигались по пути подвига ощупью и больше придерживались внешних форм. Если они и посвящали свой подвиг (например, в назорействе) истинному Богу, то Сам Он еще не сходил к людям и не освящал их делание собственным примером и опытом. Истинное подвижничество в духе (Ин. 4, 23) поэтому еще только смутно предугадывалось, и то лишь величайшими праведниками. Только последние с помощью Божией доходили до сознания, что сущность подвижничества составляет смирение, «дух сокрушен, сердце сокрушенно и смиренно» (Пс. 50,19; ср.: Исх. 3,11; 4,10,13; Иер. 1, 6). Все же прочие народы, пребывавшие во тьме язычества и совершавшие подвиги, находились в прелести, по выражению святых отцов, подобно тому как нынешние йоги и индусские факиры. Если и во Израиле истинного смирения не могло быть, ибо оно открылось только с уничижением и божественным «истощанием» (Флп. 2, 7: εκενωσεν) Господа на Голгофе, то что говорить о прочих.

С приходом же на землю Христа Спасителя настала полнота благодати, «благодать возблагодать» (Ин. 1, 16). Пришел Утешитель, Дух Святой, Который научил людей всему (Ин. 14, 26; 1Ин. 2, 27). Самый подвиг теперь стал глубже, чище: совершаемый в Боге и ради Бога, он стал драгоценен.

Положил начало новому, истинному, христианскому подвижничеству Сам Господь. Благоволив по плоти быть из царского рода, Он, однако, родился в вертепе, куда загоняли скот, ясли283 служили Ему первой колыбелью (Лк. 2, 47). И впоследствии в этом отношении Господь жил так, что в сравнении с Ним птицы и дикие звери были счастливее – они имели собственный угол. Лиси язвины – φωλεους (норы, логовища) – имут, и птицы небесныя гнезда; Сын же Человеческий не иматъ где главы подклонити, – сказал Он Сам про Себя (Мф. 8, 20). Когда же жил дома, до Своего выхода на общественное служение, занимался грубым и простым ремеслом плотника (Мф. 13, 55; Мк. 6, 3). Господь, можно сказать, совсем не знал отдыха во время своей проповеднической деятельности. Раз только о Нем повествуется, что Он спал, и то в самом неудобном положении на корме, опершись или положив Свою голову на жесткое деревянное изголовье – επι το προσκεφαλλων, – обычно устрояемое по обоим концам лодок. Из того же, что Господь спал крепким, непробудным сном в то время, когда страшная буря бросала лодку, как скорлупку, когда волны уже так захлестывали ее, что она стала погружаться в воду, можно заключить о той великой степени утомления, которое овладевало Им к концу трудового дня (Мк. 4, 37–38). И в другой раз рассказывается, как Господь, проходя Самарию и будучи близ города Сихаря, утруждся от пути, сел при колодце патриарха Иакова и попросил пить у пришедшей за водой женщины (Ин. 4, 5–9). Но, вчитываясь в дальнейшее повествование, мы видим, что не столько телесное истощение от голода (Ин. 4, 8) и полдневная жара (Ин. 4, 6) заставили Спасителя попросить напиться, сколько горение духа исполнить волю Пославшего Его Отца (Ин. 4, 34) и привести самарянку к вере в Себя как Христа, Мессию. Ибо мы видим дальше, что Господь так и не удовлетворил Своей жажды (каковая гораздо мучительнее голода) и отказался от пищи и хлеба, принесенных учениками из города (Ин. 4, 31–32).

Впроголодь Он держал и Своих учеников, которые иногда были довольны и тем, что мимоходом, проходя засеянными полями, срывали колосья и, растирая их в руках, ели (Мк. 2, 23–28). Если же и приглашали Иисуса Христа на брачные пиры (известен лишь один случай) и на ужин к богатым фарисеям и Он на них не отказывался ни от предложенных яств, ни от вина (Ин. 2, 2; Лк. 7, 34–36), то при тех трудах, которые Господь нес и которые требовали телесного подкрепления, ни один разумный человек, не желающий уподобиться фарисеям (Лк. 7, 34), не скажет, что из-за этого жизнь Его нельзя назвать подвижнической. То место, где Господь сравнивает свою жизнь с подвигами Иоанна Предтечи и как будто Сам подчеркивает, что жизнь пророка строже Его собственной (Лк. 7, 33–34), тоже ни о чем не говорит. Христос здесь рассуждает, становясь на точку зрения иудеев, которые всегда только на внешность внимание обращают. Он даже их словами и выражается, то есть передает только то, что они о Нем и об Иоанне Предтече говорят. А говорят они совершенно несуразное и такое, в чем концов не найдешь. Но оценку внутреннего существа подвига Предтечи и Своего собственного Господь здесь и не думает давать. Да всякому понятно, что их и сравнивать нельзя. Можно только заметить, что даже если и славны постнические труды Предтечевы (Мф. 2, 4; Лк. 7, 33), то ведь тот, будучи пустынником, и не нес таких утомительных трудов, как Господь, постоянно, с утра до вечера утеснявшийся народом (Лк. 8, 45) и находившийся всегда в пути, на солнечной жаре.

Вот еще маленькая страничка из жизни Господа: «Встав весьма рано, нощи сущей зело», как говорит св. евангелист, Он вышел из помещения, где ночевал. «И удалился в пустынное место, и там молился» (Мк. 1, 35 и след.). Таков был Его ночной отдых... И это после того, как с вечера пришлось поздно лечь, ибо народ («весь город собрался к дверям»: Мк. 1, 33) мог только по захождении солнца, то есть по окончании субботнего покоя, прийти к Нему. Накануне Он много проповедовал и трудился (принесли ко Христу «всех больных и бесноватых»)... Ученики, проснувшись утром, всполошились, не найдя Его на ложе. Симон Петр, как всегда впереди всех, и другие гнаша (κατεδιωξαν – погнались) за Ним, бросились Его искать. «И, найдя Его, говорят Ему: все ищут Тебя». Уже... Так рано!.. Не успев расстаться с Ним, уже снова ищут... Так все любили Господа! И что же Он? – «Он говорит им: пойдем в ближние селения и города, чтобы Мне и там проповедывать, ибо Я для того пришел. И Он проповедовал в синагогах их по всей Галилее и изгонял бесов».

Поэтому нужно разумно судить о вещах. Отцы сказали. «Один ест много и не насыщается, а другой ест мало и насыщается; а большую награду получает тот, кто много ест и остается голодным, нежели тот, который мало ест и бывает сыт»284

Имеющие представление о свадьбе как о месте шуток, веселья, музыки, конечно, и Христа хотят видеть принимающим участие в общем празднике. Но Сказавший «Горе вам, смеющиеся ныне!» (Лк. 6, 25), очевидно, Сам никогда не смеялся. Зато часто видели Его плачущим – и очень сильно, навзрыд (Лк. 19, 41: εκλαυσεν).

Плач же, конечно, есть дело аскета и спасающегося, а не миролюбца и плотоугодника. Нужно еще и то сказать, что Благословивший брак в Кане Галилейской, Сам, однако, остался навсегда девственником.

Но, главное, не забудем, что Господь Иисус Христос совершал все эти подвиги, оставаясь бесстрастным. Его Божественные помыслы не рассеивались, хотя Он и пребывал посреди шумной, часто ропщущей толпы. Он безнаказанно для Своего сердца мог находиться в самой неподобающей обстановке и позволять приближаться к Себе лицам, которых ни один подвижник не осмелился бы допустить до себя. Таким образом, то свободное отношение к миру, которое Господь проявлял в Евангелии, никак не может быть примером для всех желающих подвизаться против своих страстей, а с другой стороны, те труды и подвиги, которые Он нес, вовсе не являлись для Него, Чистого и Бесстрастного, необходимостью. Но для нас они должны служить образцом.

Я не буду подробно останавливаться на величественных образах св. апостола Павла, усмирявшего и порабощавшего свое тело (1Кор. 9, 27)285 и апостола Петра, который, по словам его ученика, св. Климента, всю жизнь при полуночном пении петуха вставал с ложа, становился на колени и оплакивал свое отречение горькими слезами (по преданию, глаза апостола Петра от постоянного плача всегда были красными и вспухшими)286 Опущу подвижническую жизнь апостола Иакова, брата Господня, который «вина и сикера не пил, не употреблял в пищу никакого животного, не стриг волос, не умащался елеем и не мылся в бане»287 равным образом опущу и подвиги апостола Матфея, воздерживавшегося от мяса и питавшегося только плодами и огородными овощами288 Кратко сказать, ученики и апостолы

Христа во всем подражали Своему Господу – они были первыми христианскими аскетами289 и изображать дело иначе немыслимо, хотя бы вышеуказанных примеров я и не приводил.

Первые христиане, в свою очередь, подражали подвигам святых апостолов (1Кор. 11,2; Флп. 3,17). И здесь, в первохристианской общине, мы видим первое зерно настоящей будущей монашеской общины – киновии.

«У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее... Не было между ними никого нуждающегося; ибо все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного и полагали к ногам Апостолов; и каждому давалось, в чем кто имел нужду» (Деян. 4, 32, 34–35).

Но это было не насильственное распределение имущества, с отъятием (реквизицией) его у богатых и раздаянием не ожидавшим такого «счастья» беднякам. Нет, все было любовно совершаемо, добровольно (Деян. 5, 4), в чем и состояла ценность добродетели. Награждать же своих слуг, переступая через кровь и слезы других, и диавол может. И этого Господь от Своих последователей не требует и тому не учит.

«Такова была тогда вся Церковь, – продолжу словами аввы Пиаммона Египетского290 – каких ныне (т. е. в конце IV века – время чудотворцев! – Еп. Варнава) весьма мало с трудом можно найти в киновиях. Но когда после смерти апостолов начало охладевать общество верующих... то не только обращавшиеся [вновь] к вере Христовой, но и предстоятели Церкви уклонились от прежней строгости... А те, у которых была еще горячность апостольская, помня о том прежнем совершенстве, удаляясь из своих городов и от общения с теми, которые почитали позволительным для себя или для Церкви Божией нерадение распущенной жизни, стали пребывать в местах подгородных и уединенных, и что было установлено апостолами, как помнили, вообще для всей Церкви291 em>, в том начали упражняться особенным образом, всякий сам по себе... Они, мало-помалу с течением времени отделяясь от общества верующих по той причине, что воздерживались от супружества292 и уклонялись от соучастия с родителями и сообращения с этим миром, назывались монахами293 единожительствующими, по строгости одинокой и уединенной жизни. Отсюда последовало, что по совокупному сожительству они назывались киновитянами, а кельи и местожительство их – киновиями»294

Некоторые лица, желая еще больших подвигов и больших побед над диаволом, удалялись для достижения окончательного совершенства в пустыню и делались анахоретами, то есть отшельниками. Несколько келий отшельников, сгруппированных вместе, составляли лавру295

Таково было происхождение монашества296 организованного подвижнического уклада жизни, при котором люди, объединенные одной общей божественной идеей и воодушевленные одними и теми же загробными чаяниями, ради Христа повинующеся друг другу в страсе Божии (Еф. 5,21), умерщвляют разумным образом, по правилам святых отцов, вожделения души и тела и тем достигают постепенно в мужа совершенна, в меру возраста исполнения Христова (Еф. 4, 13).

Но хотя монастыри возникли чуть ли не с самого начала христианства, первые три века они были не очень распространены и устраивались в глухих, малодоступных местах. Ибо в эпоху гонений на виду держаться было трудно. То же надо сказать и о монашествующих в городах. В миру всегда находились подвижники (аскеты) и подвижницы, желавшие всецело посвятить себя Богу, но из-за преследований им приходилось действовать, большей частью, в одиночку, и хотя, конечно, трудно было первохристианским девам брать на себя обеты монашества, живя в страшно развращенной языческой среде297 однако они не отказывались принимать посвящение от руки епископа298

Но с объявлением христианства господствующей религией в 313 году по Рождестве Христовом, положение сразу переменилось. Благочестие заблистало с невероятной силой. Начался расцвет монашества и даже, можно сказать, наступила для него самая пора цветения, которая уже больше не повторялась в истории и не повторится, как предсказали древние отцы, подобно тому как невозможно уже повториться и первохристианскому благочестию.

От этого времени история сохранила нам имя первого пустынножителя, св. Павла Фивейского, но отцом отшельнического монашества считается св. Антоний Великий299 ибо он в пустынях Египта (Фиваиде) собирает под своим руководством до 5000 монахов. «Каменистые скаты и ущелья в горных хребтах по обеим сторонам нильской долины, от Нила до Чермного моря и древнего Синая с одной стороны, с другой – до страшных пустынь ливийских покрылись кельями подвижников. Ни палящий зной дневной, ни холод ночи, ни дикие звери, ни варвары-хищники – ничто не устрашало их»300

Антоний не давал писаных правил отшельникам. Они привлекались в пустыню святостью его жизни и желанием подражать ему, но каждый из них подвизался сообразно собственным духовным устремлениям301 Первый монашеский устав записал св. Пахомий Великий302

Св. Пахомий положил начало монашеской киновиалъной жизни в собственном смысле этого слова. Устав для нее был принесен ему ангелом с неба. К концу своей жизни он имел утешение видеть себя отцом семи тысяч иноков.

Ученик Антония св. Иларион Великий303 из Египта перенес иночество в Палестину. Но, подобно Антонию, основателем отшельнической жизни в Палестине считается св. Евфимий Великий304 под духовным руководством которого воспитывалось от десяти до пятнадцати тысяч человек. Равным образом первым киновиархом, начальником общежитий монашеских, стал преп. Феодосий Великий305

Месопотамия и Сирия также явили своих первоначальников иночества и великих святых. Таков знаменитейший в подвижниках – Мар-Евген306

С Востока чин монашеский был перенесен св. Афанасием Великим и сопровождавшими его лицами на Запад, именно в то время, когда по причине преследования святого отца арианами ему пришлось укрываться в Риме.

Отсюда монашество перешло в Галлию, где особенно распространилось благодаря трудам св. Мартина, епископа Турского307 и в Африку, где основополагателем его надо считать блаж. Августина.

Одновременно с мужскими монастырями в эту же эпоху (IV в.) начался расцвет и женских обителей. Св. Антоний Великий строит женский монастырь в Египте, в котором начальницей ставит свою сестру; св. Пахомий также строит сестре своей обитель на другой стороне Нила и делает ее там настоятельницей. Св. Василий учреждает несколько девичьих монастырей в Понте и Каппадокии. Столь же быстро распространяются в это время женские монастыри на Западе.

Выше было отмечено, что люди вышли из мира и сделались монахами потому, что постоянно слышали в сердце своем голос Самого Господа, говоривший через апостола Павла:

Вы бо есте церкви Бога жива, якоже рече Бог: яко вселюся в них и похожду, и буду им Бог, и тии будут Мне людие. Темже изыдите от среды их и отлучитеся, глаголет Господь, и нечистоте не прикасайтеся, и Аз прииму вы. И буду вам во Отца, и вы будете Мне в сыны и дщери, глаголет Господь Вседержитель (2Кор. 6, 16–18).

И они вышли из нечистой среды плотоугодливых мирян, оставили своих матерей и отцов, и Бог стал им Отцом, а они стали Ему сынами и дочерями. Не находя в современном обществе строгости быта первых христиан, они ушли из мира, чтобы восстановить эту строгость на стороне и в той мере, в какой им это было желательно. Таким образом, если бы у нас теперь не имелось никаких исторических данных о внутренней жизни монашеской киновии IV века, то и тогда бы легко можно было заключить, что она не отличалась от той жизни первых христиан, выписку о которой из Деяний святых апостолов мы читали выше. Но история, Промыслом Божиим, сохранила нам подробные сведения о том, как жили иноки в то время. И хотя по существу это было то же, о чем в сжатом виде сказал Дееписатель, но подробности так драгоценны и благоуханны, что стоит их привести как картину, для нашего времени совершенно новую и невиданную.

«Хочешь ли, я покажу тебе одетых в брачную одежду (Мф. 22,11)? – восклицает светильник Церкви Христовой св. Иоанн Златоуст308 – Припомни святых, облеченных в власяницы, живущих в пустынях. Они-то особенно носят эти брачные одежды... Ты увидишь, что они не согласятся взять порфиры, если будешь давать им. И это потому, что знают красоту своей одежды... Нет у них потоков крови, они не рассекают мяс... нет ни тяжелого запаха и неприятного курева, ни беспрестанного беганья и шума... Они отринули от себя все беспорядочное и безрассудное: безумные слова, неистовые помышления, нестерпимую гордость и все, чем вооружается против человека пьянство... Смятение, шум и беспокойства – все это совершенно изгнано отсюда, и как в жилищах их, так и в теле великая тишина; напротив, у сластолюбцев во всем беспорядок. Представь себе внутренность желудка их, и ты увидишь множество сору, поток нечистот, гроб повапленный; а что бывает после, о том стыжусь и говорить, – отвратительная отрыжка, блевание, извержения низом и верхом!.. И не только над сладострастием одержали победу святые мужи, но и над любостяжанием, славолюбием, завистью и вообще всеми болезнями (душевными). У них нет господина и раба: все рабы и все свободные... Сами они разводят огонь, сами колют дрова, сами варят пищу, сами служат приходящим... Не разбирают они, кто к ним пришел, раб или свободный, но служат там всем одинаково. Нет там ни больших, ни малых... Хотя и есть там низшие, но высший не смотрит на это, а почитает себя ниже их, и чрез то делается большим... Там не говорят: «Это – мое, это – твое». Оттуда изгнаны слова эти, служащие причиною бесчисленного множества распрей... Там нет ни бедности, ни богатства, ни славы, ни бесчестия... Они обращаются с нищими и увечными, и столы их бывают переполненными такими гостями, а потому-то они и достойны неба. Один врачует раны недужного, другой водит слепого, иной носит безногого. Монах и бедным и богатым дает дары, он равно щедр для обоих. Хотя целый год носит одну одежду и охотнее пьет воду, нежели вино, но не просит для себя ни большой, ни малой милости от богачей; но для бедных он испрашивает многих постоянных милостей, полезных как для дающих, так и для получающих. Таким образом, он является общим врачом и для богатого и для бедного, – одного освобождая от грехов добрым наставлением, другого избавляя от нужды. Он раздает дары Духа, освобождает молитвою души, угнетенные тиранством демонов. Смерть для него не страшна, ибо для того, кто презирает богатство, удовольствия и радости, не тяжело расстаться с жизнью. Они не просят ни о чем настоящем, у них не бывало об этом и слова, но просят о том, чтобы им с дерзновением стать пред страшным престолом, когда Единородный Сын Божий придет судить живых и мертвых...»

Так когда-то иноки осуществляли заветы Христовы.

Но и всякий, кто приходил в общение с ними, видоизменялся, перерождался, начинал делать добро. Их облагораживающему, лучше сказать благодатному, влиянию подпадали иногда целые города, если в них поселялись тогдашние иноки-чудотворцы и молитвенники и заполняли их собою. Демонам там уже нельзя было жить, поэтому страсти умалялись, и весь город с мужами и женами обращался в один сплошной монастырь, славословящий день и ночь Бога.

Дивную картину одного такого города рисует паломник того времени (IV в.).

«Пришли мы в один город в Фиваиде – в Оксиринх, – повествует он. – В этом городе мы нашли так много примеров христианского благочестия, что трудно дать понятие об этом в рассказе. Иноки встречались нам со всех сторон в окрестностях города, а внутри он весь наполнен ими. Какие только были в нем общественные здания и храмы древнего суеверия – все обратилось в жилища иноков. Во всем городе, казалось нам, было гораздо больше монастырей, чем частных домов. Город весьма обширен и многолюден, и в нем двенадцать церквей, в которых собирается народ для общественного богослужения. Обители не входят в это число, а в каждой есть свое здание для богослужения. В воротах города, в башнях, в каждом уголке – везде иноки, и отовсюду денно и нощно возносятся хвала Богу и песнопения... Весь город обратился как бы в один храм... Нет там ни еретиков, ни язычников – только одни христиане, одни православные... И не будет никакого различия – совершит ли епископ богослужение на улице или в храме... У всех ворот города можно встретить начальников и первых лиц в городе, которые, вместе с простыми гражданами, наблюдают, не покажется ли странник или бедняк – и наперебой стараются доставить ему все необходимое – к кому бы он ни зашел прежде других.

Что сказать о том, что сделало население города для нас? Лишь только завидели нас, как бросились к нам навстречу, как к ангелам, и воздали нам приветствие, которое не могу выразить словами. Что сказать о иноках и инокинях, которых, как сказано выше, там множество?.. От святого епископа того места мы узнали, что в городе находятся 20000 инокинь и 10000 иноков. Мы не можем описать словами их радушия, их услуг... Наши плащи разрывались на части, так каждый спешил взять нас к себе. Только уважение к ним не позволяет нам распространяться об этом.

Мы видели там много, много святых отцов, получивших от Бога различные виды благодати: то дар разумения слова Божия, то дар воздержания, то дар знамений и великих добродетелей...»309 /p>

Как солнце никто не может упрекнуть в нечистоте и мраке, хотя неугомонная астрономия и доискалась на нем пятен, так и аскетизм и, в частности, монашество велики для человечества по своим результатам, и никто не дерзнет их отрицать, если не захочет поставить себя в число ослепленных духовно людей, которым больно смотреть на Солнце Правды, Подвигоположника Иисуса Христа. И мир, в своем ослеплении и безумстве одной рукой разоряя монастыри и отмахиваясь мечом от всякой тени подвижничества, другой рукой судорожно хватается за разбитые осколки и черепки драгоценных сосудов, делает из них археологические памятники старины и искусства и убого старается подражать нравственным примерам монахов, когда хочет спасти себя от тоски и расслабления и приобрести мужество, крепость и ясное мышление. Поэтому полезнее привести примеры не того, как мир в своей злобе старается показать несостоятельность аскетизма и плохую жизнь монахов нынешнего времени (не понимает он, что этим только порочит самого себя, ибо монахи не с неба пришли, а из того же мира вышли, и так как они составляют в общем всегда лучшую его часть, наиболее воспринимающую добро и зло, то спрашивается, какова же чернота самого мира?!), а полезнее, говорю, привести примеры обратные – как мир не может не признать заслуг монашеских, как не может сам не взяться за их делание и приемы душевного воспитания, когда волны людской пошлости, разврата и невежества начинают захлестывать общественные идеалы.

Вот что говорил, например, германский профессор Маус на 43 Дортмундском съезде: «Иночество – это венец христианского общества; его присутствия в современной жизни требует самый ее культурный идеал»310

«В поучительных прениях, возникших на Бедфордском Конгрессе англиканского духовенства в 1898 году по поводу речей «о душевном беспокойстве нашего века», лондонский профессор геологии Бонней311 высказался за то, что этот всеобщий современный недуг для своего исцеления требует со стороны духовенства, да, пожалуй, и мирян, не столько бесконечных рассуждений и суетливого размена духовной энергии на внешние меры устроения жизни, сколько сосредоточения ее на самоизучении, самоуглублении и самовоспитании.

«Каким образом, – спрашивает он, – подготовлялись древние святые ко всем актам и кризисам своей жизни, каким путем приближались они к Богу? Они взыскали пустыню, а не города, утесы Хорива, а не притворы храма, ливийские пещеры, а не александрийские церкви. Наша родина – страна густо населенная; но уединенных болот и пустынных холмов в ней еще немало. Туда, под тень лесов и молчаливых скал, для размышления, для созерцания, для молитвенного сближения с Богом удаляйтесь хотя бы на краткий день, чтобы познать лучшее лекарство против беспокойства и духовной смуты века"».

Вот еще несколько отзывов известных западных ученых о значении подвижничества и монашества. «Надо признать, – говорит Зольтау312 – какое великое дело было совершено в мире и для мира этими аскетами, отрекшимися от мира».

«Можно только восхвалять христианское монашество, – говорит другой историк313 – за его выдающиеся заслуги перед человечеством и за то специфически христианское начало, которое выработало из него столь могущественный исторический фактор».

К этим отзывам можно бы присоединить еще не менее восторженные таких известных ученых, как Цёклер314 берлинский профессор Голль315 ботаник-философ Рауль Франсэ316 и другие.

Если мы обратимся к светской беллетристической литературе, которой так увлекается широкая масса и в которой мнит чему-то научиться, то увидим, что когда писателям нужно вывести человека, у которого ум был бы ясен, зорок, подвижен, а сам человек представлял бы собой источник неиссякаемой энергии, мужественной, стальной воли и возвышался над дряблым поколением своих современников, тогда сама светская литература, говорю, наделяет такого типа непременно качествами аскета317 Примером может служить пресловутый Шерлок Холмс, знаменитый герой рассказов Конан-Дойля. Вот несколько строк из его характеристики.

«Всякие волнения, а тем более любовь, были противны его спокойной, положительной и замечательно уравновешенной натуре... [По его мнению,] для вышколенного жизнью мыслящего человека, щепетильно и осторожно проверяющего каждый факт, вторжение такого чувства в его внутреннее «я» должно произвести диссонанс во всех доводах его рассудка, зародив в душе его страшную тень сомнения. Щель, образовавшаяся в его скрипке, или трещина на его увеличительном стекле не могли наделать столько хлопот, как серьезное чувство, овладевшее такой натурой, как у него...» («Скандал в Богемии»)

«Удивительно, право, чем только поддерживал он свое существование, – пищу принимал он в самом умеренном количестве, а привычки его были до того просты, что доходили положительно до пределов аскетизма».

(«Желтое лицо»)

«Как-то раз он до того разохотился гулять со мною, – говорит его друг Ватсон, – что мы дошли с ним до парка. Два часа бродили мы молча по парку. Мы слишком хорошо знали друг друга, чтобы говорить...»

Затем они вернулись и слуга сообщил, что кто-то приходил к нему. И Ватсон продолжает: «Холмс с упреком взглянул на меня. «Слишком долго для дневной прогулки», – сказал он»318

Таким образом, Холмс был молчалив, как свойственно одним пустынникам, трудолюбив, как этому примеров не видим мы в миру. Присутствовали в нем, конечно, и страсти, но только лишь – гордость, честолюбие, кокаин, табак... Я вовсе не хочу сказать, что, с христианской точки зрения, эти страсти ничего не значат; наоборот, чем тоньше, тем опаснее и страшнее страсть, но я говорю сейчас о внешней стороне вопроса, а не разбираю его по существу, потому что мир ведь и вообще внешним живет. С другой стороны, эти страсти – гордость и честолюбие – и у подвижников отходят в последнюю очередь.

Итак, не будем строго разбирать душевное устроение Шерлока Холмса, ибо иначе мы его потопим в строгих правилах и требованиях настоящего христианства, а только удовольствуемся тем малым, что он имеет, то есть телесными, если можно так выразиться, добродетелями. (Добродетелями в собственном смысле вышеуказанные хорошие качества не являются потому, что не ради Христа совершаются.)

И тогда мы найдем, что:

во-первых, человек, наделенный подобными чертами, в аскетике называется монахом;

во-вторых, поэтому-то Шерлок Холмс, между прочим, и произвел впечатление на публику, когда рассказы о нем появились в печати.

Таким образом, монашество, неприемлемое в чистом виде и презираемое в лице недостойных своих представителей, легко и с удовольствием принимается в поддельном, фальшивом облике. Отсюда естественно сделать вывод, что тяга к аскетизму свойственна душе человека, тоскующей по идеалу.

§ 6. «Деяние или видение?» – практическое и созерцательное направления в истории монашества

Трудовой или созерцательный монастырь (или образ жизни) наиболее соответствует идеалу, вытекающему из учения Христа? И какой из них более всего выгоден для самого спасающегося, то есть приносит ему сугубейшую благодать? По поводу этих вопросов когда-то уже велись жаркие споры на страницах богословских академических изданий и даже писались целые книги, но мы ворошить старое не будем. Половина всего тогда написанного достойна забвения и уничтожения прежде, нежели оно вылилось из-под пера ученых авторов. Тем, для которых я пишу, монастыри строить не придется, равно как и писать для них уставы; и самое большее, что им предлежит, – это самим пойти в монастырь, уже готовый, с заведенным порядком. Здесь я снова касаюсь этих вопросов, преследуя, главным образом, практические и узкие цели, именно – наметить для самих спасающихся тот путь подвижничества среди уже существующих условий, который бы обеспечил им надежду на спасение и предохранил бы от ошибок и увлечения современными взглядами, вкривь и вкось трактующими последнее. Потому что – известное дело – хотя бы и в самой строгой пустыне жили, но при современном ослаблении и даже отсутствии строгого старческого руководства и надзора, у нас всегда есть возможность придать известный уклон своей личной жизни, не задевая ничьих интересов и не влияя нисколько на заведенный устав монастыря.

Итак, в какую же сторону нам клонить свою энергию и волю? Как расположить свою жизнь в отношении внутренних задач своей личности и в отношении ближних? На эти вопросы Церковь давно уже дала ответы. В общем тропаре священномученику она прославляет последнего, между прочим, за то, что он «деяние обрел в видения восход». Иными словами, каждому из нас Церковь разъясняет, что «всякому желающему проходить жизнь духовную, – скажу словами преп. Серафима Саровского319 – должно начинать от деятельной жизни, а потом уже приходить и в умосозерцательную, ибо без деятельной жизни в умосозерцательную прийти невозможно. Путь деятельной жизни составляют: пост, воздержание, бдение, коленопреклонение, молитва и прочие телесные подвиги; путь умосозерцательной жизни состоит в возношении ума ко Господу Богу, в сердечном внимании, умной молитве и созерцании чрез таковые упражнения вещей духовных...»

Если мы обратимся к действующей монастырской практике, увидим то же самое. Существуют трудовые монастыри (Оптина пустынь, Валаам, Соловки), существуют при них и скиты для созерцателей.

Таким образом, по мере духовного созревания человек проходит все степени его, начиная от «деяния» – от делания руками (и для совершенных это не отменяется320 – до «видения» умными очами Божественного света. И законы духовной жизни требуют, чтобы человек, нормально жительствующий, прошел чрез все эти степени, не привязывая себя окончательно ни к одной из них. Таким образом, даже чистое созерцание – эта вожделенная цель всякого настоящего монаха и удел совершенных – не всем и не всегда бывает даруемо. Нередко мы видим, что человек, достигший той духовной степени, когда он отрешается от мира всеми своими чувствами, Промыслом Божиим посылается опять в мир для спасения погибающих душ321

Предыдущими рассуждениями, очевидно, развеивается сложившееся у некоторых неправильное понятие о монастыре как об учреждении, в котором живущие и вступающие в него должны с утра до вечера только молиться, как бесплотные ангелы. Предыдущими же строками отчасти должны, кажется, удовлетвориться и те, кто недугует осуждением монахов в тунеядстве и «ничегонеделании», раз видят, что в законах, нормирующих их жизнь, говорится о труде (физическом) как составной и необходимой части322 Но привходит сюда и еще некий вопрос, немало смущающий неопытные и неразумные души.

Мнение это – понятно, исходящее не от старчества, а от миролюбцев, постоянно приспособляющих Евангелие к духу времени, наподобие чеховского «хамелеона», – состоит в том, что желают православным монастырям навязать попечение и заботу о мире, вплоть до выработки для его наслаждений и удобств разных зубных эликсиров и ликеров, чем уже занимаются некоторые католические монашеские ордена. Причем служение миру представляется не временным и относительным делом, а постоянным и безусловным долгом, и не в духовном отношении (потому что мир и не хочет никакого духовного руководства, объятый духом гордости и самомнения), а в материальном. В лучшем случае хотят только «одухотворить» материальное служение, подводя его якобы под заповеди Христовы. Но, как увидим сейчас, подобные мнения внушают людям демоны.

Действительно, такое исключительное служение миру противоречит самим принципам монашества, которое оттого и получило свое название, что пребывает вдали от мира, уединяется, бежит от всего, напоминающего людские страсти и пороки323 Требовать от молодого монаха – от кающегося и находящегося в борьбе и периоде очищения себя от страстей, чтобы он служил миру, все равно что требовать, чтобы мечущийся в горячке при температуре в сорок градусов был вам прекрасным собеседником и помощником в беде, или требовать от нищего богатства и желать, чтобы человек стал босыми ногами на раскаленные уголья и не терпел вреда, по крайней мере, любезничал с нами в это время... Скажут, мы не требуем невозможного, но того, что и все люди могут делать. Но если мир требует себе служения материального, то требования его в этом случае очень неразумны, потому что как раз материальная культура у него самого стоит на высочайшей степени совершенства в сравнении с убогим монастырским бытом, по существу и не могущим гоняться за мирской культурой (Евр. 13, 14). (Я про упадочные нравы не говорю, ибо и сам мир их в монахах осуждает.) А если мир духовной помощи себе ищет, то, во-первых, от всех насельников монастыря нельзя ее требовать, ибо среди них громадное большинство – боюсь сказать, что все (в обычных обителях), – само нуждается в поддержке со стороны благодати и старцев, а во-вторых, тот, от кого эту духовную помощь можно искать, сам окажет ее даже прежде всякого прошения всем ищущим и желающим. Святые, в том числе затворники и «презиратели» мира, когда было нужно, помогали и служили людям, и иногда даже в несоответствующих своему званию делах, чему сам мир должен дивиться324 Ниже я приведу несколько случаев самоотверженного служения миру со стороны отошедших от него лиц.

Для тех, кто способен видеть дальше обыденных и подлежащих плотскому рассуждению вещей, я приведу один случай из времен египетских древних отцов, который поможет глубже уяснить ту истину, что не монахи должны работать на мир, а наоборот – мир должен работать на монахов и уделять им от своих прибытков. И не для того, конечно, чтобы облагодетельствовать монахов, – ибо что нужно им, отрекшимся от наслаждений? – а для собственной же пользы, чтобы молитвы монахов привлекли на него благословение Божие.

Некоторый монах, рассказывается в «Отечнике», имел брата мирянина, бедняка, и все, что вырабатывал, отдавал последнему. Но тот беднел тем более, чем щедрее подавал ему монах. Видя это, монах пошел к некоему старцу и рассказал ему о происходящем. Старец отвечал:

– Если хочешь послушать меня, более ничего не давай ему, но скажи: «Брат! Когда у меня было, я давал тебе; теперь ты трудись, и что выработаешь, отдавай мне». Все, что он ни принесет тебе, принимай от него и передавай какому-либо страннику или нуждающемуся старцу, прося, чтобы они помолились о нем... (Но не велел себе забирать принесенное – невнимательных предупреждаю о сем, чтобы они не обвинили настоящих монахов в корыстолюбии. – Еп. Варнава.) Монах так и сделал. Когда пришел к нему брат-мирянин, он отказал ему со словами, заповеданными старцем. Мирянин ушел от него печальным.

Но вот по прошествии некоторого времени приходит и приносит из сада несколько овощей. Монах, приняв их, отдал старцам, прося их, чтобы они молились за его брата. Когда они приняли это приношение, мирянин возвратился в свой дом.

Несколько дней спустя опять принес овощей и три хлеба. Монах, приняв их, поступил, как и в первый раз, а мирянин, получив благословение, ушел.

В третий раз он принес уже много съестного припаса, и вина, и рыбы. Монах, увидев это, удивился и, созвав нищих, угостил их трапезою. При этом сказал мирянину:

– Не имеешь ли нужды в нескольких хлебах?

– Нет, владыко, – отвечал тот. – Прежде, когда я брал у тебя что-либо, оно входило как огонь в мой дом и пожирало его. А теперь, когда не принимаю от тебя ничего, имею все с избытком, и Бог благословил меня.

Монах пошел к старцу и пересказал ему все случившееся. Старец сказал ему:

– Разве ты не знаешь, что имущество монаха – огонь? Куда оно входит, там все пожигает. Брату твоему полезно от трудов своих творить милостыню, чтобы за него молились святые мужи. Таким образом он наследует благословение и умножится имущество его325

Отсюда следует, что миру даже выгодно работать на монахов. Ибо, отдав в дар лишь часть заработанного, обратно получают сторицей (Лк. 6, 38). Необходимо, еще раз повторяю, обратить внимание и на граничащее с искусством умение опытных иноков дать нужный совет.

Итак, вопрос не в том, что монастыри должны отдавать все свои силы на пользу общества, об этом и говорить нечего, рассуждения эти лживые и руководствуются бесовской логикой (да потом такие монастыри не монастырями бы уже следовало назвать, а как-нибудь иначе, и к тому же те из их насельников, которые не примирились бы с таким нехристианским порядком вещей, ушли бы и опять основали монастыри в прежнем духе, как настоящие рассадники духовной жизни, строящейся на сокровенном делании и молчании, ибо законы духовной жизни непреложны и душа, как мы видели в предыдущем параграфе, требует аскетического строя и всегда будет к нему стремиться), а вопрос заключается в том, в каких границах дозволяется спасающемуся соприкасаться с миром для косвенного ему служения, когда тот работает в монастыре еще по послушанию и когда уже достигает совершенства.

Чтобы яснее представить себе дело, удобнее всего данный вопрос расчленить на два следующих:

1) о видах послушаний – какие кому позволительны и какие – нет? (В их оценке должно руководствоваться пользой, приносимой душе);

2) о границах послушаний – насколько им можно и должно отдавать свое время и внимание?

Если монахи имеют своей целью очищать себя от смрадных страстей, обуревающих душу человека в мире, то все их поступки и дела должны быть чисты, безукоризненны и служить к удовлетворению самых необходимых потребностей, а никак не для питания сластолюбия. Ничтоже бо внесохом в мир сей, – говорит св. апостол, – яве, яко ниже изнести что можем. Имеюще же пищу и одеяние, сими доволни будем (1Тим. 6, 7–8). Этим общим замечанием определяется весь характер иноческого труда (результаты этого труда должны служить как для собственного скромного пропитания, так и для отдачи на сторону, если остаются излишки).

В древности – возьмем время египетских монахов – культура была не хуже нашей (а в художественном отношении она до сих пор еще остается непревзойденной), однако святые отцы египетские не считали для себя обязательным выработку предметов роскоши и плотоугодия, а плели, большею частью, корзинки, рогожи, циновки, веревки из пальмовых ветвей, продавали их на рынках (в Александрии) и этим кормились. Странно было бы от людей, оставивших ради Бога свои занятия в миру (как, например, Арсений Великий), требовать тех же самых занятий для того же самого мира еще и в пустыне! Зачем же тогда уходить было из мира?.. Конечно, для того чтобы никогда не видеть его и не соприкасаться с ним.

Да что много говорить, даже труды, приносящие несомненную пользу людям и сами по себе являющиеся добродетелью, а не средним делом326 и то не всегда дозволительны новоначальным, и требовать таковых от них могут только те, для которых нет разницы между подаянием милостыни неверующим или верующим; живущим в нерадении или внимательным к духовным своим чувствам и помыслам; между милостыней ничего или мало понимающего в духовной жизни и благотворением мужа совершенного. То же относится и к устройству школ, больниц, приютов, богаделен при монастырях. Для собственных нужд можно их устраивать (да они и существуют) и по послушанию там прислуживать, но превращать это в самодовлеющую цель – не годится. В уставах святых отцов наших, принесенных ангелами с неба (как в уставе Пахомия Великого), ничего не говорится о служении монастырей миру, хотя сами святые, будучи совершенными, и служили ему.

Но то, что является исключением, не должно вводить в общее употребление. Святые достигли той меры, при которой можно извлекать пользу из чего угодно, даже из таких вещей, которые оказываются для новоначальных и даже для достигших средней степени совершенства несомненно погибельными. В этом заключается ложь общественной «филантропии», требующей от маломощных душ великих подвигов. И беда в том, что миру и доказать нельзя, что монах – немощный человек, для которого даже беседы на душеспасительные темы вредны, потому что рассеивают и отвлекают от умной молитвы. Ибо мир не знает, что такое рассеяние духовное, что такое умная молитва; не поймет, сколько ему ни толкуй, как доброе дело может быть вредным...

Итак, оставим эти рассуждения. Для мира внешние добродетели не только возможны, но и обязательны, но для монахов начертан иной путь, и понять его могут только те, в сердце которых вспыхнула искра Божией благодати и затеплился огонек любви к Богу, а отсюда и к безмолвию, к пустыне... «Бог видит, что я люблю вас, – говорил авва Арсений Великий братии, от которой бежал, – но не могу быть вместе и с Богом и с людьми. На небе тысячи и мириады имеют одну волю, а у человеков воли различны. Нельзя же мне оставить Бога и быть с людьми»327

Опуская рассуждения о количественной стороне труда и о границах его, о чем скажу в ином месте328 не хочу сейчас оставлять читателя в смущении и приведу случаи из житий святых и истории подвижничества нашей Св. Руси, показывающие, что иноки принципиально не отказываются от служения на потребу ближним, в какой бы оно форме ни выражалось. Но опять замечу, что не для всех это возможно и обязательно, а только для лиц, достигших, по крайней мере, средней степени совершенства329

Так, преп. Сергий Радонежский «многих научает душеполезными словесами и на покаяние к Богу обращает»330 То же слышим о последующих пустынных отцах. «Преп. Арсений... ни встречного зверолова, ни рыбака не отпускал без благословения, ни одного трудящегося – без призыва на его дело милосердия Божьего. Св. Димитрий Прилуцкий, пользуясь тем, что его обитель лежала «на распутиях многих, мимоходящих от Москвы и даже до великаго окиана – моря», превратил ее как бы в постоянный приют, где странники получали, конечно, не одну только телесную пищу»331

Таково общественно-просветительское значение святых332

Рядом с поучением шли дела милосердия, которое русское иночество с самого начала включило в свои существенные обязанности. Заповедь о милосердии преп. Сергия, «никогда не оставлявшего благотворения, никого из неимущих не отпускавшего с пустыми руками», вменившего своей братии в обязанность призрение странников и уход за больными, – эта заповедь исполнялась не только ближайшими его учениками, но сохранилась и до наших времен333 И так было не в одной Троицкой Лавре, но и во многих других обителях, во всех лучших. Нет – да и не могло быть – «ни одного подвижника, основателя или выдающегося руководителя монастыря, который, несмотря на всю личную склонность к «пустынному» и созерцательному житию, не отличался бы деятельным милосердием и не заповедал бы его братии. Нестяжательность для себя и даже для обители, с одной стороны, готовность к помощи нуждающимся – с другой, – вот общая им характерная черта. Таким учителем нестяжательности был, например, преп. Кирилл Белозерский... Во время голода он раздавал народу без остатка все, что было в монастырских закромах, которые, однако, чудесным образом не переставали пополняться...334 Такими же нестяжателями были преп. Стефан Махрищский, преп. Евфимий Суздальский и «великий наставник о страннолюбии и о труде» преп. Димитрий Прилуцкий, отказавшийся от пожертвований на монастырь, внушая благотворителям, что рабов и сирот подобает питать прежде, нежели иноков335 Св. Дионисий Глушицкий на предложение князя Юрия Ивановича просить имения для монастыря ответил: «Иноком достоит молитися. Благий наш Учитель Господь рече Своим учеником: не стяжите ни злата, ни сребра» [Мф. 19, 9]. Братии же своей тот же праведник внушает: «Наипаче подвигнемся помогати нищим и сиротам и вдовицам», что в голодную годину и выполнялось в его обители, до последнего мешка муки...336 Преп. Григорий Пельшемский во время Шемякиной смуты кормит множество крестьян и дает им приют в своем монастыре337 св. Корнилий Комельский отказывается от щедрых даров князя Василия IIÏ «не восхоте бо просити ничесоже», кроме «земли мало с лесом», чтобы «от поту лица своего есть хлеб свой и кормить мимоходящих», что и выполнялось до раздачи последнего имевшегося...338 /p>

Необходимо при этом отметить общую русским подвижникам черту – их заступничество за слабых, за угнетенных и обездоленных в светском общежитии. Это так называемое «печалование» за «меньшую братию», за «младшую чадь» и даже за осужденных, «опальных», установившееся с древнейших времен...339 /p>

Особый вид заступничества – за подневольных, за рабов и холопов, от насилия и жестокосердия господ их...340 Опаснее было «печалование» за провинившихся или попавших в немилость государственных людей, либо за целые города. Однако и перед этой задачей не отступали русские подвижники». Имена Феодорита Соловецкого, блаженного Николы Салоса, святителя Филиппа, митрополита Московского, – все трое «печальники земли Русской» пред Иваном Грозным, – кажется, всем известны.

«Сколько раз, когда, по словам современников, «до облак вздымавшаяся буря» междоусобий переходила в кровавые преступления, из уст подвижников раздавался то жалостный, то грозный призыв к враждующим «престати от таковаго безумия» и вернуться «к любви светоносной»?!.» Опуская славные имена Алексия, митрополита Московского, преп. Сергия Радонежского, напомню только зо митрополите Ионе, игумене Кирилло-Белоезерского монастыря Трифоне, Мартиниане Ферапонтовском и Михаиле Клопском, которые «сломили смуту неукротимого Шемяки, обличая его «дьявольское самомнетельство и желание братоубийственного самоначальства»341 ...Воистину геройской смелости достигала нередко эта проповедь мира! Юрию Дмитриевичу, возмутившемуся против великого князя, преп. Григорий Пельшемский говорит открыто: «Не по Божьему строению хощеши власть прияти: примеши здесь укор и досаду и неустроение, поношение, и раны, и бесчестие с чады своими, а онамо – суд!..» Будучи очевидцем ужасов шемякинской смуты, идет к князю и говорит ему, не боясь: «Неси ли чел [т. е. читал], княже Димитрие, Божественнаго Писания? Без милости суд не сотворшим милости [Иак. 2, 13]!.. Дела твориши поганская...»342 /p>

...Таково воздействие подвижников на власть. Смотрите, каково оно на толпу! В 1359 году «диаволу, действующу по совету лихих людей, бысть мятеж силен в Новегороде... и сеча бысть... и стояша три дня между себе... И съеха владыка Моисей из монастыря... и благослови и рек: «Дети! не доспейте себе брани, а поганым похвалы, а святым церквам и месту сему пустоты; не сступитеся биться!» И прияша слов его, и разидошася»343 . И много, много таких случаев, еще более разительных344

Таким образом, мы видим, что если можно и даже должно345 требовать от монахов служения миру, то только духовного. И они удовлетворяют этому требованию. А телесного служения стыдно и требовать от обителей и иноков, когда и мирским людям о сем Господь запретил заботиться. Не пецытеся, – говорит Он, – душею вашею, что ясте, или что пиете, ни телом вашим, во что облечетеся... (Мф. 6, 25 и след.)

Это – во-первых. А во-вторых, вполне извинительно, если в настоящее шаткое время иноки и откажутся служить на пользу общества, ибо и оно само не требует участия в своих работах лиц расслабленных и больных. А здесь как раз налицо такой случай. И получится, что молодой монах или, тем более, молодая монахиня, желая спасти других, погибнут сами и, стараясь оказать помощь ближнему, загрязнят собственные души. Ведь и пословица мирская говорит: «Не отчищай трубочиста, сам замараешься»... Приведу два – из многих – святоотеческих свидетельства, показывающих, что смелость брать на себя риск «замараться» не составляет добродетели (самоотвержения) и, во всяком случае, от большинства христиан не требуется Богом, если есть опасность нанести вред собственной душе346

Св. Иоанн, нарицаемый Пророком, ответил по одному поводу347 некоему мирянину: «...когда увидишь, что ты не в силах терпеть <кого-нибудь>, но получаешь через него вред, то отпусти его, приводя слова одного из святых: «Когда видишь, что кто-нибудь утопает в реке, не давай ему руки твоей, чтобы он и тебя не увлек с собою, но подай ему жезл твой, и если возможешь спасти его посредством жезла, то хорошо будет, если же нет, то пусти жезл, чтобы и тебе не погибнуть вместе с утопающим"».

И св. Иоанн Лествичник348 сказал:

«Многие, покусившись спасать вместе с собою нерадивых и ленивых, и сами вместе с ними погибли, когда огонь ревности их угас со временем. Ощутивши пламень, беги; ибо не знаешь, когда он угаснет и оставит тебя во тьме. О спасении других не все подлежим ответу, ибо божественный апостол говорит: темже убо кийждо нас, братие, о себе слово даст Богу. И опять: научая иного, себе ли не учиши? (Рим. 2, 21). Как бы сказал: все ли должны мы пещись о других, не знаю; о самих же себе всячески должны мы заботиться».

§ 7. Главные моменты в истории православного монашества

В миру принято гордиться своим происхождением, богатством, положением, ученостью, принадлежностью к известному обществу (корпорации). И поскольку то, чем гордятся досточестно в глазах всех, славно, приносит обществу пользу, насчитывает за собой большое число прославленных деятелей, постольку у каждого обладателя этими благами больше довольства, счастья и уверенности, что он стоит на верном пути и осуществляет свое истинное назначение на земле. Всякий спасающийся и желающий вписать свое имя в чин иноческий может не без права спросить, есть ли что-либо подобное в монашестве, чтобы ему было чем заградить уста тому, кто будет гордиться вышеуказанным мирским порядком вещей и презирать иночество за его якобы убожество, бесполезность, бесславность.

Отвечаю: есть. И сейчас приведу краткий хронологический перечень доблестных дел монахов и некоторые исторические данные, говорящие за то, что звание инока славно по происхождению, почетно по положению, похвально по деятельности, досточтимо по доставляемой пользе не только себе, но и обществу.

Первый век

Родоначальником монашеской жизни как жизни, отличной от мирской, со своими собственными уставами (ср.: Мф. 11, 18–19), святые отцы349 считают св. пророка и Предтечу Господня Иоанна, высоту подвига и святости которого Сам Господь засвидетельствовал словами: Аминь глаголю вам, не воста в рожденных женами болий Иоанна Крестителя... (Мф. 11, 11). С малых отроческих лет он посвятил себя на служение Богу и бе в пустынех до дне явления своего ко Израилю (Лк. 1, 80)350

После апостолов, подражавших Самому Господу и совершенным постническим трудам Его Крестителя, насколько это было возможно посреди мира, то есть среди непрестанных путешествий с проповедью по городам и весям, можно указать в этом же веке еще несколько имен, принадлежащих славным подвижникам и подвижницам.

Так, св. первомученица Фекла отказалась от жениха своего и, пережив мучения за Христа, «вожделе видети Павла, отца и учителя своего», хотела было остаться при нем, разделяя труды благовестия. Но тот ей сказал: «Никтоже на брань грядет с невестою»351 Тогда святая, «приемши благословение от апостола, иде в Селевкию, и вселися в пустем месте на некоей горе близ Селевкии, и тамо живяше в посте, и молитвах, и богомыслии»352

Подобным же образом Зинаида и Филонида, родственницы того же апостола Павла, который, как видно из Свящ. Писания (1Кор. 7, 7–8, 26, 32–34, 40) и Свящ. Предания353 везде всегда и всех учил и влек к безбрачному житию и сам был девственником, – «оставльше своя стяжания и всего отрекшеся мира... в некоем вертепе житие свое провождаху»354

В конце первого же века начала подвизаться инокиней св. преподобномученица Евдокия. Житие ее очень ценно в этом отношении. Здесь мы видим, что в этом периоде были уже благоустроенные женские и мужские монастыри355 хотя еще сравнительно небольшие и редкие. Так что, хотя и можно (да и должно, конечно!) принципиально вести происхождение монашества от апостолов, но не будет греха начало его как широко развитого, прочного и славного института356 считать собственно с четвертого века.

Второй век

В этот период можно уже много насчитать святых монахов и монахинь. Иночество ширится, захватывает своей благодатной волной людей всякого чина и звания и предвещает в недалеком будущем свой величайший расцвет.

Вот преп. Астион, юноша-монах, чудное житие которого св. Церковь предлагает нам в седьмой день июля месяца; вот не менее дивная преп. Евгения357 св. Наркисс, епископ Иерусалимский, оставивший архиерейскую кафедру и удалившийся навсегда в пустыню для стяжания высшей чистоты и бесстрастия; св. Параскева, св. Фронтон и другие.

Третий век

Опуская подробности жизни преподобных Никона358 Галактиона и Епистимы359 Анастасии Римляныни360 и других361 перейду к общепризнанным основателям пустынножительства и общежительного монашества.

250 г. – Юный египтянин по имени Павел, знакомый с сокровищами греческой и римской образованности, двадцати двух лет удаляется в страшную Фиваидскую пустыню; достигнув 113 лет, он скончался в ней362

270 г. – Начало подвигов св. Антония Великого. В возрасте 18 лет удаляется он из мира, раздавши доставшееся ему после смерти богатых родителей все свое имение нищим, предварительно испросив на сие совет у святого старца363

Четвертый век

С этого времени начинается вся славная история монашества. Оно делается громадной, необъятной силой, имеющей влияние на весь мир. Впоследствии, в эпоху всеобщего упадка нравов, и оно умалялось в своих подвигах и добродетелях; однако оно же и возводило мирян из глубин падения и своими страданиями и исповедничеством привлекало на Церковь милость Божию. Диавол, зная, какую великую пользу приносит иночество в общей икономии церковной, часто (лучше же сказать постоянно, если дело идет об отдельных лицах) воздвигал великие гонения на него.

305 г. – Св. Антоний Великий начинает старчествовать и принимать к себе ревнителей благочестия364

311 г. – В жестокое гонение Максимина Антоний приходит в Александрию с тем, чтобы делить с прочими крестные страдания. Одних укрепляет на подвиги, за других ходатайствует пред судьями. Около года проводит он в этих подвигах365

315 г. – Св. Пахомий Великий, знаменитый родоначальник общежительного монашества, в этом году удаляется в пустыню, будучи отпущен с военной службы (демобилизован) после войны. Ему было лет двадцать366

326 г. – Св. Афанасий Великий поставляется архиепископом Александрийским и в продолжение 48 лет борется с арианами. Никто из архипастырей IV века не имел столько влияния на соборы церковные того времени, как он. Но ограничусь только этим замечанием.

335 г. – Антоний письмом ходатайствует у императора Константина367 за изгнанного арианами Афанасия Великого. Пишет обличительные послания к видным арианским духовным и гражданским деятелям. Сам же убегает от этих еретиков, как от ядовитых змей и предтечей антихриста368

355 г. – Антоний снова приходит в Александрию и приводит в изумление своими чудесами и красотою жизни даже язычников369

358 г. – Св. Василий Великий, получив блестящее образование, после продолжительных заграничных путешествий (всего на них положил 14 лет), делается адвокатом. В следующем году бросает мир, принимает крещение, степень чтеца и отправляется изучать жизнь иноческую у пустынников Сирии, Месопотамии, Палестины и Египта. Вскоре сам основывает несколько монастырей370 Деятельность его для Церкви настолько славна и необъятна, что ее нельзя описать в двух-трех строках.

372 г. – В этом году умирает преп. Ефрем Сирин, которого соотечественники прозвали «сирским пророком». Вот несколько отзывов великих и славных людей тех времен об этом величайшем подвижнике и учителе Вселенской Церкви. «Ефрем, диакон Эдесский, – пишет блаж. Иероним371 – достиг такой славы, что в некоторых церквах сочинения его читаются публично после Свящ. Писания». «Я буду прославлять того Ефрема, – говорит св. Григорий Нисский372 – свет жизни и учения которого воссиял для всего мира; ибо он знаем почти всей подсолнечной и только тем неизвестен, кои не знают великого светила Церкви – Василия [Великого]...» Св. Ефрем оставил после себя много сочинений обличительного, нравственного, догматического и песнопевческого характера; кроме сего, истолковал всю Библию (свидетельство св. Григория). Будучи поэтом, он, в общем, написал до трехсот тысяч стихов373 Кто же в силах восхвалить множество его чудес, пророчеств, откровений, видений!..374 /p>

347 г. – Около сего года рождается новое светило Вселенской Церкви – св. Иоанн Златоуст. Напрасно пытаться дать здесь хотя бы сжатое обозрение его жизни – это потребует много времени и труда. Достаточно привести несколько фактов из его церковно-общественной и личной деятельности. Без старчества невозможно подвижничество и святость – доказываю я в своих книгах. И св. Иоанн Златоуст начал свою духовную жизнь с того, что «четыре года провел у нагорных пустынников, под руководством старца, и два другие года один в дикой пещере»375 Жестокие подвиги расстроили его здоровье, и он возвратился для его поправки на родину, в Антиохию.

381 г. – Златоуст поставляется диаконом. За пять лет диаконства пишет еще несколько книг.

386 г. – Златоуст рукополагается во пресвитера. В продолжение 12 лет священничества он, по крайней мере, один раз в неделю, большею частью дважды, а иногда и каждый день проповедует антиохийцам слово Божие. Кроме проповеди, заведовал еще попечительством: спустя несколько лет священства Златоуст насчитывал в антиохийской церкви уже до 3000 вдов и дев, которых питала она ежедневно, не считая заключенных в темницу, странников, больных, которые все были также на попечении общины. Все свое наследство, оставшееся после отца376 Златоуст раздал бедным.

398 г. – Св. Иоанн хиротонисан в архиепископа Константинопольского. Теперь он занят множеством дел: непрестанно проповедует, улучшает быт духовенства, набирает лучших наставников для училища в Константинополе, строит и содержит несколько больниц и два странноприимных дома377 посылает миссионеров-монахов за пределы отечества для обращения неверных в православие, обличает еретиков и наконец терпит жесточайшие гонения, которые, по словам одного святого отца, историка Церкви, «достигли заслуг мученичества»378

Пятый век

420 г. – Возводится во епископа Кирского блаженный Феодорит. Он был монахом с рождения, по обету, данному его, дотоле бесплодной, матерью379 Сделавшись епископом, много принес пользы для Церкви местной и Вселенской. На доходы церковные Феодорит построил в городе два больших моста, крытые галереи, возобновил общественные бани, проложил по безводным кварталам водопроводы, от наводнений обезопасил город каналами, вызвал в него из разных стран врачей, художников и ремесленников.

Про себя же лично в письме к папе Льву говорил: «Столько лет, управляя епископиею, не стяжал я себе ни дома, ни поля, ни полушки, ни самого гроба, но, полюбив добровольную нищету, и то, что получил от родителей моих, по смерти их, тотчас все роздал, как знают это все живущие на востоке».

Много сделано им и для Вселенской Церкви – он был «толкователем Писания, историком и догматико-полемиком»380

431 г. – Умирает св. Павлин, епископ Ноланский. Будучи благородного и очень богатого рода, получив образование под руководством знаменитого Авзония381 составив себе блестящую карьеру (в 20 лет сенатор, потом консул, затем губернатор Кампании), сей талантливый язычник под влиянием своей молодой, но благочестивой супруги, св. Амвросия Медиоланского и других отказывается в 25 лет от почестей, раздает имения, бросает мир, принимает св. крещение и удаляется на время в Испанию, в Пиренейские горы, для отшельнической жизни. После делается епископом Нолы и, будучи великим нестяжателем, постоянно заботится о странниках и бедных (строит для них странноприимные дома, обувает, одевает их)382 Когда, после нашествия готфов, у Павлина уже ничего не осталось – ибо и церковные сосуды он отдал на выкуп пленных383 – и нужно было выкупить сына одной бедной вдовы, святитель сам продал себя в рабство вандальскому царю384

Св. Павлин был превосходный поэт; сочинения его (гимны), отличающиеся высокой и нежной поэзией, имеют важное значение и в богословском отношении.

459 г. – В среду 2 сентября сего года умирает св. Симеон Столпник. Блаженный Феодорит, епископ Киррский, современник и свидетель его деяний, в своей «Истории боголюбцев» (гл. 26) говорит про него: «О деяниях его хотя могу свидетельствоваться почти всеми, но страшусь приступить к повествованию, чтобы не показались они потомкам баснословными и недостоверными, так как превышают человеческую природу»385

484 г. – Св. Савва Освященный полагает начало своей знаменитой обители недалеко от св. града Иерусалима. Устав, или Типикон божественных служб, установленный им для своей лавры, принят и нашей Православной Церковью даже и доныне.

Шестой век

527–565 г. – В царствование св. Юстиниана-царя монашество еще более умножается. Одних мужских монастырей в Константинополе насчитывается теперь до 67386 Основываются новые обители и в провинции. Устраивается убежище (μετανοιαν, дом покаяния) для падших женщин, желавших исправиться. Это был женский монастырь, в котором находили приют 500 несчастных387

Седьмой век

656 г. – Преп. Максим Исповедник терпит большие мучения и гонения от еретиков. Многострадальная жизнь его славна добрым учительством (оставил много богословских сочинений)388 /p>

Восьмой век

730 г. – Восходит новое величайшее светило Церкви – св. Иоанн Дамаскин. Это был богослов, апологет, толкователь Писания, оратор, поэт и историк. Всю свою столетнюю жизнь (умер 104 лет) он ратовал против врагов Церкви и занимался учеными и литературными трудами. Был смиренен, как никто иной, и чудотворец преславный. Около указанного года он начал свои первые письменные выступления против иконоборцев389

766 г. – Иконоборчество ввергает Церковь в пещь искушений, и многие тогда приобретают победные венцы. Император Константин Копроним, иконоборец, зная, что вся сила православия в монашестве, «в августе сего года собирает на посмеяние толпы монахов и монахинь и принуждает их плясать всенародно на ристалище». Затем казнит Петра Столпника и многих других; монастыри частью обращает в казармы, военные склады и даже конюшни390 частью предает запустению. «Монахов повсюду заставляют вступать в брак или одеваться в мирскую одежду, а противящимся выкалывают глаза или же выставляют рядом с публичными женщинами на осмеяние толпы в царьградском цирке»391 «Священные сосуды отбираются в казну, а книги церковные, равно как и святые мощи, сжигаются»392 Но злоба диавола и всего ада, действовавшая через еретиков, не смогла сломить духовной силы монашества и умалить его авторитет. Пятьдесят тысяч монахов, переселившихся из Греции в Калабрию393 основали в последней до двухсот обителей, управлявшихся по уставу св. Василия Великого394 А в самой Греции триумф иночества, очищенного мученическим подвигом, наступил в следующем веке.

Девятый век

815 г. – Возобновление иконоборчества (при Льве Армянине) и начало нового исповедничества. Достаточно упомянуть только имена св. Михаила, епископа Синадского (бывший посол императора Никифора у Гаруна аль-Рашида)395 преп. Феофилакта Никомидийского396 преп. Никиты Мидикийского397 и славнейшего в отцах преп. Феодора Студита398

842 г. – «Торжество православия», свершившееся в этом году в первую неделю Великого Поста, и доныне отмечается, являясь и торжеством монашества, вынесшего, можно сказать, на своих плечах всю тяжесть иконоборческого гонения. Св. Собор (VII Вселенский), проходивший под председательством св. Мефодия399 анафематствовал еретиков и подтвердил иконопочитание. На утрени в этот день пелся канон преп. Феофана Начертанного (впоследствии митрополита Никейского), в котором живо изображается торжество Церкви400

Чем дальше, тем монашество все более и более ширилось и делалось славнее. При македонской императорской династии, по словам историков, «монахов и счесть было бы невозможно»401 «В Константинополе и его предместьях, – говорит лучший знаток этой поры византийской истории Шлемберже402 (и оттого, что говорит инославный, свидетельство вдвойне ценно), – монастыри высились целыми сотнями; у каждой церкви, даже у каждой часовни был свой монастырь; в некоторых кварталах здания их и всевозможных связанных с ними благотворительных учреждений тянулись друг за другом на необозримое пространство. Не было императора, князя, провинциального архонта, богатого сенатора или купца или же знатной женщины, которые не основали бы или не обогащали бы, при жизни или на смертном одре, какого-либо монастыря, то для снискания милости Божией, то для искупления тяжкой вины». Почти каждый зажиточный человек мечтал о своем собственном монастыре403 а небогатые, даже крестьяне, строили их в складчину404 Влечение в кельи стало всеобщим: представители обоего пола, всех званий и положений, от высших до низших, соревновались в желании покинуть мир. Некоторые обрекали своих детей на монашество в раннем возрасте, а иногда даже еще до рождения405 Многие из оставшихся в миру старались и в нем жить по-монашески, а краем желаний даже для религиозно равнодушных людей было умереть постриженным или, по крайней мере, быть похороненным в священной ограде монастыря!»406 /p>

Я не собирался писать историю монашества – это невозможно сделать на нескольких страницах – и потому на этом кончаю. Из сего немногого благоразумный может почерпнуть для себя достаточно уроков и убедиться, что монашество есть несомненная воня (ευωδια, благоухание: 2Кор. 2, 15) и сила. Этого отрицать невозможно. Неверующие и безблагодатные люди могут отрицать только приятность такого благоухания для своего обоняния, могут говорить, что оно для их слабой головы слишком сильно, до обморока доводит. С этим не спорил и апостол (2Кор. 2, 16). Но в том, что монашество для подобных лиц кажется крайностью, фанатизмом, извращением Христова учения, никто не виноват, кроме них же самих, как не виноват и мед, если он покажется горьким больному. Итак, люди могут говорить, что они не ощущают пользы от плодов монашества и не видят их, могут каяться и сознаваться в своей слепоте, но говорить, что никакой пользы от монашества нет и быть не может, – этого говорить не могут, если не хотят нарушать законов логики и всевать в окружающих подозрение насчет нормальности своего рассудка и суждений. Ибо существует множество людей, и притом глубоко образованных, которые всем сердцем и умом видят и чувствуют все то громадное значение, которое имеет монашество, хотя бы представители его и ничего не давали людям, кроме чистых молитв в тиши своих затворов и келий...

О русском монашестве я ничего здесь не сказал по малости места, хотя и есть что (и очень много) сказать, считая довольным для назидания то, что предложено было вниманию читателя в предыдущем параграфе.

* * *

1

Преп. Исаак Сирин. Слова подвижнические. Сергиев Посад, 1911. С. 83. Слово 21.

2

Pithecanthropus erectus, «человекообезьяна прямоходящая». Так называется находка доктора Э. Дюбуа (1891 г., о. Ява), состоявшая из разбросанных на значительном расстоянии останков – черепа, бедренной кости и двух коренных зубов, относительно которых ученые (всего 7 из двадцати, присутствовавших на Лейденском международном конгрессе естествоиспытателей 1895 года) не преминули вынести суждение, что они принадлежат к одному скелету (им возражал, например, знаменитый Р. Вирхов), и объявить их принадлежащими некоей промежуточной форме между обезьяной и человеком. Подробности, показывающие, как «делают» науку некоторые ученые, прославляемые за это теми, кому это нужно, см.: Reinke I. Naturwissenschaftliche Vortrage. Heft 1. S. 41 ff.; Heft 4. 5. 26 ff.; Dennert E. Haeckels Weltanschanung natur-wissenschaftliche-kritisch beleuchtet. Stuttgart, 1906. S. 33–35. (См.: Светлов П. Христианское вероучение в апологетическом изложении. Т. 1. Киев, 1914. С. 549 и след.)

3

«Бич для коня, узда для осла, а палка для глупых» (Притч. 26, 3).

4

Я беру эти, близкие друг к другу, понятия в самом общем смысле, подводя их под одну категорию и не выявляя всех тонкостей их различия. Это делу не помешает, притом «оцеживать комаров» есть дело книжников, за которое Христос их гневно обличал (см.: Мф. 23, 24).

5

Gevaлrt F. A. Histoire et thйorie de la musique de l'antiquitй. T. 1–2. Gand, 1875–1881.

6

cm.: Weiss J. Die musikalischen Instrumente in den heiligen Schriften. Grдtz, 1895.

7

Достойно примечания, что Библия упомянула сперва о меди, потом о железе, как и нынешняя наука думает, что сперва был век медный (бронзовый), а затем железный. Предания разных народов колыбелью и центром распространения первой металлургии называют страны, соседние с Кавказом. См.: Lenormant F. Les inventeurs de la mйtallurgie /L'histoire ancienne de l'Orient. T. 1. Paris, 1881. P. 181–208.

8

Хотя евр. יהוה , по святоотеческим данным (св. Епифаний Кипрский. Против ересей. I, 3, 40 / Migne. PG. (* Здесь и далее PG означает «Patrologia Greca». – Прим, составителя.) Т. 41. Col. 685; блаж. Феодорит. Толкования на Книгу Бытия. Вопрос 15 / Migne. PG. T. 80. Col. 244) и научным (см.: Lamy T. L; Driver. ; Феофан , еп. Тетраграмма, или ветхозаветное божественное имя... СПб., 1905), произносится «Иагве», я оставляю произношение, принятое в нашей церковной письменности. Нельзя сказать, чтобы и оно совсем не имело за себя авторитетных имен.

9

См. об этом: блаж. Августин. О граде Божием. XV, 15 / Migne. PL. (* «Patrologia Latina». – Прим, составителя.) T. 41. Col. 456; его же. Толкование на Псалом 61 / Migne. PL. T. 36. Col. 733.

10

Властов Г. К. Священная Летопись. Т. 1. СПб., 1879. С. 44–45.

11

Св. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 4. Кн. 1. СПб., 1898. С. 179.

12

Св. Василий Великий. Творения. Ч. 7. Сергиев Посад, 1892. С. 220–221. Письма к еп. Оптиму. № 252/260 (Migne. PG. T. 32. Col. 936–964); св. Иоанн Златоуст. Беседы на Книгу Бытия. Беседа 20 (Migne. PG. T. 53. Col. 168); его же. Беседа на Псалом 6 (Migne. PG. T. 55. Col. 73); блаж. Феодорит. Толкования на Книгу Бытия. Вопрос 4 (Migne. PG. T. 80. Col. 145).

13

Herder J. G. Histoire de la poesie des Hebreux / Traduite par Carlowitz. Paris, 1855. P. 241. Dial. X.

14

Об имени Божием как составной части Иисусовой молитвы см.: «Основы». Отдел III. Гл. 1. § 2 (Выводы и Схолия).

15

См. у него об этом в вопросах к Великому Варсонофию (преп. авва Дорофей. Душеполезные поучения. Сергиев Посад, 1904. С. 226 и след. Вопрос 15). Память Божия, по Феофану Затворнику, есть непрестанная молитва. См.: Феофан, еп. Поучения. Т. 1, 17 (Заметки).

16

Преп. Исаак Сирин. Слова подвижнические.Сергиев Посад, 1911. С. 15. Слово 2.

17

Слова. Вып. 2. М., 1890. С. 162 и след. Слово 66.

18

Там же. С. 382. Слово 83.

19

Преп. Варсонофий Великий, преп. Иоанн. Руководство к духовной жизни. СПб., 1905. С. 63. Вопрос-ответ 84.

20

«Однажды... пошел я посетить одного из старцев, – говорит преп. авва Дорофей,  и нашел, что служащий ему брат вместе с ним вкушал пищу. [Послушник допустил проступок, потому что, во-первых, не имел смирения – раб не ест с господином за одним столом и грешник недостоин вкушать пищу вместе со святым; во-вторых, из того, что старец разрешил себе еду, не следовало, что и он может допустить то же. Нет, ему еще надо было попоститься. В этом его преподобный и наставляет.] Увидев это, я сказал ему наедине: «Разве ты не знаешь, брат, что сии старцы, которые, как ты видишь, вкушают пищу и делают себе по необходимости некоторое снисхождение, подобны людям, кои приобрели влагалище и, долго работая, клали заработанное в то влагалище, пока не наполнили оное. Когда же наполнили и запечатали его, то опять стали работать себе на расход и собрали еще по тысяче золотых монет, чтобы иметь, откуда брать во время нужды, и сохранить то, что положено во влагалище. Так и сии старцы, долго работая, собрали себе сокровища в юности своей и, запечатав оные, выработали еще немного, чтобы иметь это во время старости или немощи и брать из сего, а собранное прежде хранить сокровенным. А мы не приобрели еще и самого влагалища. Из чего же станем мы тратить?"» (Душеполезные поучения. С. 173). Прибавлю еще от себя. Многие у нас говорят: «Да он еще молод (или молода), пусть повеселится, успеет еще на старости лет намолиться». Не так поступали святые отцы, а наоборот: смолоду работали Богу до изнеможения и забвения мира, а под старость позволяли себе некоторые послабления, самые невинные, конечно: прибавляли кое-что ко сну, к пище, одевались потеплее и т.п.

21

Колокол. 1909. 22 февраля. № 892. (Есть еще где-то пример с его шубой.)

22

Ср.: «Основы» Отдел III. Гл. 13. § 2. (О бесстрастии.)

23

Душеполезные поучения. С. 12–13 и след.

24

Кудрявцев-Платонов В. Сочинения. Т. 3. Безусловный прогресс и истинное усовершенствование рода человеческого. Сергиев Посад, 1894. С. 250. О расплывчатом значении этого термина см. ниже.

25

Булгаков С. Интеллигенция и религия (О противоречивости современного безрелигиозного мировоззрения). М., 1903. С. 16 и след. Ср.: его же. От марксизма к идеализму / Сборник статей 1896–1903. СПб., 1903; его же. Два града. Исследования о природе общественных идеалов. Т. 1: «Религия человекобожия у Фейербаха», «Карл Маркс как религиозный тип» и проч. М., 1908; его же. Человекобог и человекозверь. М.: Творчество, 1913.

26

Гомер. Одиссея. XI, 582 и след.

27

Гомер. Одиссея. XI, 593; Metam. IV, 459.

28

Морэ А. Цари и боги Египта. М., 1914.

29

См.: Maspero G. Histoire ancienne des peuples de l'Orient. T. 1. Paris, 1895. P. 6, 70.

30

Delattre A. Les travaux hydrauliques en Babylonie / Revue des questions scientifiques. 1888. X (octobre). P. 451–507.

31

Herodotus. I, 189–193; ср.: Ксенофонт . Anabasis. I, 4, 12, 13, 18; Страбон . Geographia. XVII, 1,9, 10,11.

32

Иванов Н . Наука и Библия. СПб., 1905. С. 18.

33

Babelon E. Manuel d'archeologie orientale. Paris, 1888. P. 179–184.

34

Mela. III, 6; Tacitus С . С . Annales. Lib. XIV, 30; Caesar C.J. De bello Gallico. V, 12; Horatius. Ode III, 4, 33.

35

Reclus E. La Phenicie et les pheniciens. Neuchatel, 1900. P. 15–16.

36

Ср.: Perrot G., Chipiez Ch. Histoire de l'art dans l'antiquite. T. 3. Paris, 1885. P. 741. Fig. 522.

37

Там же. Р. 877.

38

Di Cesnola. Salaminia. Londres, 1882. P. 40; Spanio. Anelli antichi Sardi / Bullettino archeologico. Sardo. T. 5. P. 16–20.

39

Breasted J. H. A History of Egypt from the Earliest Times to the Persian Conquest. New York – Брэстед Дж. Г. История Египта с древнейших времен до персидского завоевания. Т. 2. М.: Изд. М. и С. Сабашниковых, 1915. С. 58. Здесь же прекрасная фотография (№ 142) упомянутого торса. Ср. еще: Морэ А. Цари и боги Египта. М., 1914. Табл. VI.

40

Иванов Н. Наука и Библия. С. 19.

41

Там же. С. 22–23.

42

Там же. С. 24.

43

Федон – в молодости раб и ученик Сократа, впоследствии – основатель собственной сократической школы. Диалоги его Геллий называет admodum elegantes – чрезвычайно изящными ( Diogenes Laertes. 2, 105; Gellius. 2, 18).

44

Софокл – величайший трагик всех времен; многие известия, дошедшие до нас, говорят, что за свои трагедии он до 20–24 раз получал первую награду. По его смерти афиняне учредили в честь него культ, соорудили ему святилище и постановили приносить ежегодную жертву. На его могиле стояла сирена или ласточка – символ чарующей поэзии.

45

Образец находчивости спартанцев: некто из персов, хвастаясь многочисленностью своих войск, посланных на войну против греков, сказал с гордостью, в присутствии такого, острого на язык, грека: – Завтра мы затмим солнце тучами своих стрел. – Я очень доволен этим, – немедленно ответил последний, – в тени нам лучше будет сражаться.

46

Беер М. Всеобщая история социализма и социальной борьбы. Ч. 1. Древний мир. Киев: Госиздат Украины, 1923. С. 9–10. Введение, 2: Теория античного коммунизма. Естественное право.

47

Книга Бытия, глава 5.

48

См., сколько ели: «Основы» Отдел III. Гл. 2. § 1. Чревоугодие.

49

Ср., например, знаменитые гимназии и палестры, у греков, для гимнастических упражнений не только юношей, но и девушек. Не было города, где бы их не было, а в больших городах имелось даже по несколько. Теперешние спортивные состязания, по широте и серьезности постановки, – детская игрушка в сравнении с древними. См.: Richter W. Die Spiele der Griechen und Romen. Leipzig, 1887; Baumeister A. Denkmaler des classischen Alterthums. T. 1. Munich, 1885. S. 609–611. Ср.: «Основы» Отдел III. Гл. 3. § 5. Тщеславие.

50

См.: Клитин. Наше время и самоубийство; <Рождествин А. Очерки русской церковной и общественной жизни>  /  Вера  и  разум.  1889.  №  15;  St.  Petersburg. Sonntagsblatt. 1896. № 17. Цит. по: Дьяченко. Г., прот. Духовный мир. Добавление к книге «Из области таинственного». М., 1900. Предисловие. С. V.

51

B o ckh. Economie politique des Athйniens. Livre. 1. Ch. XV-XVII; Caillemer E. Etudes sur les antiquites juridiques d'Athenes / Memoires de l'Academie... de Caen. 1877. P. 606 et suiv.; 1878. P. 450 et suiv. См.: Guiraux P. La propriete fonciere en Grece... Paris, 1893. P. 559–561 (русский перевод: Гиро П. Частная и общественная жизнь греков. СПб., 1897. С. 127–128).

52

Лондон Дж. Рассказы. М.: Польза, 1914. С. 32–58. Какие «блага» у культуры переняли, например, чернокожие Аруанского архипелага, можно прочесть в дневнике проф. Арнольди, веденном им во время своей научной экспедиции на о. Яву. См.: Арнольди В. По островам Малайского архипелага. М., 1911. С. 162–163. Но приводить подобные примеры невозможно за их множеством.

53

Герой – уроженец реки «Белой Рыбы», которая впадает в Юкон.

54

Нива. 1913. № 17.

55

Летурно Ш. Социология по данным этнографии / Перевод под ред. проф. А. Трачевского. СПб., 1896. С. 45. Гл. 5. Утонченность чувств.

56

Реклю Э. Человек и земля. Т. 6. СПб., 1909. С. 510–511. См. еще цитату из этого же автора о медицинских познаниях дикарей в: «Основы» Отдел III. Гл. 6. § 6. Очистительное действие страданий.

57

Берг Л. Сверхчеловек в современной литературе. М., 1905. С. 35–36. – Трудно подыскать что-либо более уничтожающее, чем приговор культуре и ее духу со стороны такого известного и тонкого писателя, как Флобер.

58

Реклю Э. Человек и земля. Т. 6. С. 535. См. еще о рабстве духовном, налагаемом на человека культурой, и обезличивании его ею в: Трубецкой Е. Я. Мировая бессмыслица и мировой смысл / Вопросы философии и психологии. 1917. Январь-февраль. С. 81 и далее.

59

Реклю Э. Человек и земля. Т. 6. С. 503–504.

60

Там же. С. 504.

61

Ср.: Иванов Н. Наука и Библия. С. 31.

62

Трубецкой Е. З. Мировая бессмыслица... С. 85–89.

63

Произволом я называю здесь не грубое насилие, когда одним все позволительно, а другим нет, и только потому, что последние не разделяют мнения первых или не принадлежат к их обществу, а более тонкую независимость действий человеческих от заповедей (норм) евангельского закона. Такая жизнь, конечно, легче той (подвижнической), при которой нужно ежеминутно держать себя в напряжении и телом и мыслию. Но даже и в этом случае, при относительно свободном выборе занятий и деятельности по своей склонности и охоте, человек не может угомониться и часто восстает против собственной природы. Однако так и должно с ним случиться, и настоящий христианин знает, почему.

64

Преп. авва Дорофей. Душеполезные поучения. Свято-Троицкая Сергеева Лавра, 1914. С. 71. Поучение 5. О том, что не должно полагаться на свой разум.

65

Хроника журнала «Мир искусства» за 1903. г № 9. С. 89–90.

66

См. дальше: Гл. 5. § 4. Наука, литература и искусство...

67

Фукс Э. Иллюстрированная история эротического искусства. М.: Современные проблемы, 1914. С. 101.

68

Штрац. Расовая женская красота / Перевод с немецкого В. Комаровского. СПб., 1904. Введение.

69

В том смысле, что последние не разбираются, не отдают себе ясного отчета в своих чувствах. Может быть, циничное сознание лучше даже – по крайней мере, ясно, что сидишь в навозе по шею. Следовательно, – кто знает? – может быть, когда-нибудь и захочется выбраться из него. А тот, кто, подобно упившемуся вином, сидит в луже, ударяет по ней руками, так что брызги грязи на прохожих летят, и думает, что он султан, сидит в гареме на мягких подушках и ласками одалисок одаривает, – этот человек едва ли не безнадежен.

70

Булгаков С. Интеллигенция и религия (О противоречивости современного безрелигиозного мировоззрения). М., 1908. С. 27.

71

Конечно, для людей, очи имущих исполненных блудодеяния и непрестанного греха (2Пет. 2, 14), которых так сильно описывают святые апостолы Петр и Иуда, хорошо и высоко и то, когда они почувствуют неопределенный, смутный (ср.: «что-то, чего я понять не мог») позыв некоего «духовного» свойства, но мы обязаны все и всегда оценивать с христианской точки зрения и не успокаивать себя, не оправдывать красивыми словами.

72

См., например, целую книгу: Фриче В. Поэзия кошмара и ужаса. М.: Сфинкс, 1912; и другие, имя которым легион.

73

Ср.: Вересаев В. Записки врача. СПб., 1902. С. 248.

74

Сообщение это Фукс приводит в доказательство рафинированной (утонченной) распущенности, царившей в женских католических средневековых монастырях (Фукс Э. Иллюстрированная история нравов. Т. 2: Галантный век / Перевод с немецкого В. Фриче. М., 1914. С. 325–326). Как известно, в галантный век Людовиков помпадуры и помпадурши придумали целую систему эротического искусства, выразив ее в географических терминах. Здесь была страна Нежности, села Надежды, город Улыбок, лесочки Вздохов, деревни Тоски, и проч. и проч. Кто куда «приехал», сразу можно было определить, и притом очень «прилично». Этой терминологией здесь Пельниц и пользуется. О тонкостях вышеупомянутых разговоров и о них самих можно получить понятие у А. Дюма (Виконт де Бражелон).

75

Бредт Е. В. Нравственность и безнравственность в искусстве. М., 1914. С. 96.

76

Приведу пример к словам апостола (Рим. 1, 21–25), показывающий, как люди, достигшие утонченного культурного развития, «объюродели», почитая за божественные вещи то, что принадлежит грязи и гною. Говоря просто, сцена у Кнобельсдорфа изображает бестолковое положение кавалера, предоставленного на краткое время самому себе, когда естественная нужда поставила одну из его спутниц во время прогулки в безвыходное положение. Но вот что говорит объяснительный текст В. Гаузенштейна к этому офорту: «В этой гравюре каждая бороздка полна графического очарования. Парковая сцена – не образ материального предмета, но сущий концерт графических линий, вещь в себе, стоящая над земною тяжеловесностью явлений и при всей материальной усложненности заключающая в себе нечто окончательное, какой-то символ законченного эстетического благородства, полного, вместе с тем, здоровой человеческой самобытности» (Гаузенштейн В. Искусство Рококо. М., 1914. С. 109, 113). Трудно меньше, чем в полминуты, наговорить такую кучу слов, бессодержательных, но красивых, восхваляющих художника, не нашедшего ничего лучшего, как изобразить свою сконфуженную подругу...

77

Гаузенштейн В. Нагота в искусстве. М., 1914. С. 85.

78

Бредт Е. В. Нравственность и безнравственность... С. 97.

79

За недостатком места, к сожалению, я не могу полностью сообщить интересные данные, приводимые Фуксом (Иллюстрированная история эротического искусства. С. 95–98), которыми бичуется «бессмысленная логика» и «лицемерная мораль» «очень умных людей», «исповедающих догмы» вроде следующих: 1)  «Выдающиеся произведения чистого искусства якобы не действуют в чувственном смысле, даже если они и трактуют чисто эротические мотивы: отсутствие чувственно возбуждающего действия их на зрителя объясняется высокохудожественной формой воспроизведения мотива». 2) «Они постоянно, – говорит Фукс, – ссылаются на известные произведения искусства античного мира [ср. выше: «Выпрямила»] и Ренессанса. При этом они прибегают к весьма тривиальному трюку: ударяют себя патетически в грудь и задают вопрос: «Где тот развратник, которому при виде той или другой классической Венеры, той или другой классической любовной сцены могут прийти в голову чувственные мысли, который испытает человеческое, слишком человеческое чувство и не будет преисполнен только одним эстетическим воодушевлением?"» Фукс доказывает всю внутреннюю ложь этих истерических заявлений и показывает, что если иногда, действительно, нынешний человек не возбуждается классической Венерой... то, во-первых, это «отнюдь еще не доказывает, что она оставляла зрителя бесстрастным в чувственном отношении и в то время, когда была создана. А ведь это, несомненно, самое существенное и главное», а во-вторых, «сказанное безусловно относится только к высокоразвитому  культурному человеку зрелого возраста, – низшие классы и более ранние возрасты испытывают совершенно другое при созерцании образцов классического искусства», т. е. они» при виде их похотствуют. В «Истории порнографии» (вторая часть вышеупомянутого труда) автор также целым рядом документов воюет против приведенных выше положений «лицемеров»-эстетов. Это – рече... от них свой им пророк, как говорит апостол Павел (Тит. 1,12).

80

Фукс Э. Иллюстрированная история эротического искусства. С. 95, 100–102.

81

Св. Василий Великий. Творения. Ч. 1. М., 1891. С. 7. Беседы на Шестоднев. Беседа 1. Ср. прим. 16.

82

Св. Ириней Лионский. Против ересей. СПб., 1900. С. 109. Кн. 1. Гл. 31. Учение каинитов.

83

См.: Галерея русских писателей / Ред. И. Игнатов. М., 1901. С. 589; Русский листок. 1901. XII. 1. № 332.

84

Али. Скверная птица / Новости дня. 1902. 7 октября. № 6943.

85

Нет возможности хотя бы кратко привести мне названия тех периодических печатных изданий, исчисляемых десятками, которые обсуждали этот вопрос. Перечень этой литературы см. в: Мороховец Л. «Записки врача» В. Вересаева в свете профессиональной критики. М., 1903. С. 164–169.

86

Чтобы читатель мог иметь понятие, к каким литературным приемам, стилю, языку прибегали они при критике этой книги, скажу, что если бы на титульном листе вышеуказанного сочинения Мороховца не было проставлено: «Труды кафедры истории и энциклопедии медицины Императорского Московского Университета» (Т. 1. Вып. 2) и звание «профессора», то можно было подумать, что выражения и брань принадлежат какой-нибудь базарной торговке или дворнику. Ср. еще речь проф. Н. Вельяминова в годичном собрании Петербургского Медико-хирургического общества 29 ноября 1901 г. и отношение к ней в печати: Иордан В. Общество и врачи / Русское Слово. 1901. 31 декабря. № 360; Рок Н. Из Москвы /Новости. 1901. 22 декабря. № 352; Одесские Новости. 1902. 8 января. № 5515. По поводу речи проф. Вельяминова.

87

Позор –  в том смысле слова, в котором употребляет его апостол Павел: Позор –  театр, зрелище – быхом миру и ангелом и человеком (1Кор. 4, 9).

88

Вересаев В. Записки врача. С. 33–35.

89

Мороховец Л. «Записки врача» В. Вересаева... С. 57.

90

Вересаев В. Записки врача. С. 33,36. Подобное «рыцарское», по выражению профессора Мороховца, отношение к женщине русского студента выведено не только у Вересаева. См., например, чудовищную «Бездну» Леонида Андреева.

91

Вересаев В. Записки врача. С. 243.

92

Я поставил слово «девушка» в кавычках здесь намеренно, потому что не всякая есть девушка, которая сохранила физическую девственность. Христианке это нужно хорошо знать и помнить, и строго наблюдать за собой. См. об этом «Основы» Отдел III. Гл. 9. § 1. О целомудрии.

93

Вересаев В. Записки врача. С. 247.

94

Особенно если будет при детях, или просто при народе, посреди белого дня. См.: Древний Патерик. М., 1899. С. 160. Гл. 10, 25. Поучительно, что детей мы удаляем в подобных случаях; не проще ли самим быть, как дети, и с ними остаться? В этом ведь состоит и прямая заповедь Христа: Мф. 18, 3.

95

Вересаев В. Записки врача. С. 35.

96

Св. Иоанн Лествичник говорит: «Совесть есть слово и обличение ангела-хранителя, данного нам при крещении» (Лествица. Сергиев Посад, 1908. С. 215. Слово 26, 248).

97

В свое время 10 врачей Полтавы послали в газету «Врач» письмо, которое, конечно, принято не было, а напечатано было в «Одесских Новостях» (Мороховец Л. «Заметки врача» В. Вересаева в свете профессиональной критики), где между прочим говорилось: «Вот нашелся профессор-хирург, который, вдавшись в психиатрическую экспертизу, не постеснялся прибегнуть к приемам забрасывания грязью личности автора. Председатель Медико-хирургического общества, он произнес в заседании этого общества речь, в которой объявил Вересаева человеком с признаками явного вырождения, с несомненной половою раздражительностью, психически ненормальным субъектом» и прочее.

98

См. ниже. Но вообще надо сказать, что если и в древнее-то время бесстрастных в том смысле, какой придается этому понятию на последних страницах моей книги, немного было, и во всяком случае, не в миру их надо искать, то что говорить о наших временах.

99

Вересаев В. Записки врача. С. 33.

100

Так, одних чревосечений знаменитый гинеколог проф. В. Снегирев сделал (с 1875 г. по 1900 г.) более 2000! (Нива. 1901. № 1.) При известном акушере и гинекологе проф. А. Лебедеве за 25 лет в приютах, где он служил, было принято 10000 родильниц (там же. № 16). Иные профессора за всю жизнь вскрывали до 20000 трупов!..

101

Лествица. Слово 14, 10. Примечание.

102

«Основы» Отдел III. Гл. 9. § 1. О целомудрии.

103

Древний Патерик. С. 63.

104

Μαφοριον – епанечка, монашеская короткая мантия, в виде капюшона или фелони, покрывавшая только шею и плечи у древних монахов. См.: преп. Иоанн Кассиан Римлянин. Писания. М., 1892. С. 11. О постановлениях киновитян. Кн. 1. Гл. 7: Об одеянии монашеском.

105

Св. Григорий Нисский. Творения. Ч. 8. М., 1871. С. 365 и след.

106

Четьи-Минеи. 25 июля.

107

Св. Афанасий Великий. Творения. Ч. 3. Троице-Сергиева Лавра, 1903. С. 226–227. Житие преподобного отца нашего Антония, 60.

108

См.: Косман Р. Внебрачные половые отношения / Мужчина и женщина. Т. 2. СПб.: Просвещение, 1911. С. 383–385; Реклю Э. Человек и земля. Т. 4. СПб., 1909. С. 484–489.

109

Бурже П. Ученик / Перевод с французского А. Мирэ. М., 1910. («Универсальная библиотека».)

110

Страницы, на которых описываются рост, расшатывание и утрата веры, особенно интересны. См.: там же. С. 95–112. Гл. IV. Исповедь современного молодого человека. § 2. Идеи, в которых я вырос.

111

Там же. С. 103.

112

Фонвизин Д. Полное собрание сочинений. М., 1888. С. 855. Чистосердечное признание в делах моих и помышлениях.

113

См.: Фукс Э. Иллюстрированная история эротического искусства. С. 99.

114

Мужчина и женщина. Т. 2. С. 509, 517.

115

Чего не мог не отметить даже Бредт Е. В. (Нравственность и безнравственность в искусстве. С. 19.)

116

Нилус С. Дух Божий, явно почивший на о. Серафиме Саровском в беседе его о цели христианской жизни с симбирским помещиком и совестным судьей, Николаем Алексеевичем Мотовиловым. Из рукописных воспоминаний Н. А. Мотовилова. М., 1903. С. 18. (См. также: Нилус С. Великое в малом. Царское Село, 1905. С. 188.)

117

Вот их полный отзыв и сведения о картине: «Giulio Cesare Procaccini, abilissimo se non sempre molto originale, raggiunse un elevato grado di dolcezza specialmente quando – come nelle Nozze mistiche di Santa Caterina delia pinacoteca di Breza – rivela lo studio sulle opиre del Corregio e del Parmigianino» (* «Джулио Чезаре Прокаччини, будучи очень искусным, хотя и не всегда очень оригинальным <художником>, достиг <в своих картинах> высокой степени нежности, особенно когда-как в «Мистической свадьбе св. Екатерины» из пинакотеки Брезы – обнаруживает изучение произведений Корреджо и Пармиджанино» (итал.)) (Collezione di monografie illustrate. Serie Iä Italia artistica. № 26. Milano. Bergamo, 1906. P. 113, 116. Part. lia.)

118

Полное заглавие: «Biblia ectypa sive icones ex sacris bibliis veteris et novi Testamenti in quibus historiae et apparitiones clare et accurate ad majorem Dei gloriam et devotarum animarum piam contemplationem rcpraesentantur. Cum sacrae Caesareae  Majestatis  gratiosissimo  privilegio  editae  a Cristoforo Weigelio chaleographo avgustae vindelicorum. Anno MDCCXXX».

119

См.: Comite de l'association des artistes, peintres, sculpteurs, architectes, graveurs et dessinateurs. Peintures decoratives executees pour le foyer publique de l'Opera par Paul Baudry de l'Institut. Exposees а l'Ecole nationale des Beaux Arts. Notice par E. About. Paris, 1874. – Буслаев Ф. Мои досуги. Ч. 1. M., 1886. С. 329–331 и примечание.

120

Мюллер И. Мужчина в супружеской жизни /Мужчина и женщина. Т. 1. С. 197. Гл. 7.

121

Книга правил святых апостолов, святых соборов вселенских и поместных и святых отец. М., 1911. С. 122. (Отдельные слова даны в переводе епископа Варнавы. – Прим, составителя).

122

Цукс Э. Иллюстрированная история нравов. Т. 2. С. 418.

123

Патерик Печерский. Киев, 1883. Лист 144 об. Житие Исаакия Затворника.

124

Цит. по: Фаминцын А. Скоморохи на Руси. СПб., 1889. С. 160.

125

Там же.

126

Там же.

127

Там же. См. также: Памятники старинной русской литературы. Вып. 4. СПб., 1862. С. 203.

128

Домострой. Гл. 19 / Буслаев Ф. Памятники древнерусской литературы и народной словесности. М., 1898. С. 239.

129

Патерик Печерский. Лист 77 об., 78.

130

Потребник. Л. 103,130. М.: Единоверческое изд., 1906.

131

Памятники старинной русской литературы. Вып. 1. Спб., 1860. С. 207. Слово св. Нифонта о русальях. См. также: Фаминцын А. Скоморохи на Руси. С. 161.

132

Рыбников П. Н. Песни. Т. 1. М., 1861. С. 369; Фаминцын А. Скоморохи на Руси. С. 161–162.

133

Предыдущие цитаты взяты из: Croiset A. La poesie de Pindare... Paris, 1880. P. 65–70 (См.: Гиро П. Частная и общественная жизнь греков. С. 206–209). Три рода танцев было у греков: 1) Эммелия – трагический танец, проникнутый более или менее серьезным тоном, как того требовало содержание трагедии. 2) Кордак – сопровождался чувственными телодвижениями; танцевать его вне сцены значило показывать признак крайней нравственной распущенности или состояния опьянения. 3) Сикиннис – танец сатиров, употреблявшийся в сатирической драме, по одним источникам, фригийского происхождения в честь Бахуса, Кибелы (название получил от сопровождавшей сатира нимфы); по другим – критского или персидского. Как видно из сказанного, танцы проникнуты были крайней чувственностью. См.: Athenaeus. Deipnosophistas. Lib. XIV, Sect. 30 / Т. IV. P. 36. Lipsiae, 1834; Aristophanes. Nubes. V. 540. Paris, 1854. P. 89.

134

Германов М. Психология красоты. Sine dat. С. 126.

135

Там же. С. 125–126.

136

Блаж. Иоанн Мосх. Луг Духовный. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1896. С. 190. Гл. 160.

137

Буслаев Ф. Исторические очерки русской народной словесности. Ч. 2.1861. С. 14–15; Л. Фаминцын. Скоморохи на Руси. С. 163.

138

Тихонравов Н. С. Летописи русской литературы и древности. Т. 1. М.. 1859. С. 156; А. Фаминцын. Скоморохи на Руси. С. 166.

139

Книга правил... С. 108.

140

Сохранившиеся еще в то время языческие праздники соответствуют нашим «гражданским».

141

Правило, как видно, может относиться к нынешним маскарадам, танцевальным вечерам, зрелищам, совершаемым в честь не языческих богов, конечно, а в честь их заместителей – известных личностей, событий, ради «благотворительных», «фондовых» и других целей.

142

«Слово о играх и плясках» (по рукописи XVII в.) напечатано Афанасьевым А. Н. в: Библейские Записки. 1859. С. 237–238 (см. также: его же. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 345. Примечание 2).

143

Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях. СПб., 1860. С. 142–143 (см.: Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. С. 345. Гл. 6).

144

Nemo enim fere saltat fobrius, nisi forte insanit: neque in solitudine, neque in convivio moderato atque honesto; tempes-tivi convivii amoeni loci, multarum deliciarum comes est extrema sultatio (Cicero M. T. Oratio pro L. Murena. T. 2. Amsterdam!, 1696).

145

Творения. Т. 4. СПб., 1898. С. 855–857. Три беседы о Давиде и Сауле. Беседа 3.

146

Творения. Т. 2. СПб., 1896. С. 174.

147

Творения. Т. 2. СПб., 1896. С. 348–349.

148

Творения. Т. 9. СПб., 1903. С. 375. Беседы на Деяния апостольские. XLII, 4.

149

Педагог. Ярославль, 1890. Кн. III. Гл. 11.

150

Там же.

151

Фортунатов Л. Гнилая душа. Новая книга В. Розанова. «Опавшие листья. – Короб второй» / Журнал-Журналов. 1915. № 15. Ср. там же статью Н. Глебова о том же.

152

Яничек М. Женские силуэты / Психологические наброски. М.: Правда, 1905. Предисловие.

153

Берг Л. Сверхчеловек в современной литературе. Глава к истории умственного развития XIX века. М., 1905. С. 220.

154

Св. Григорий Нисский. Творения. Ч. 8. С. 331–332. О жизни Макрины.

155

Ср.: Ковалевский П. Библия и нравственность. СПб., 1908. С. 9–75. Изд. 9-ое (девятое! – Вот как угодил толпе!).

156

Служба на Рождество Христово, Обрезание Господне, Благовещение, св. Пасху, догматик 3-го гласа, акафист Пресвятой Богородице, задостойник на литургии Василия Великого.

157

Св. Афанасий Великий. Творения. Ч. 3. С. 366–369, passim.

158

Св. Симеон Новый Богослов. Божественные гимны. Сергиев Посад, 1917. С. 261–263. Гимн LVIII. Ср.: его же. Слова. Вып. 1. М., 1892. С. 383–388, 394–396.

159

Слова. Вып. 2. М., 1890. С. 477.

160

Намек на «Луг Духовный» блаж. Иоанна Мосха.

161

Флоренский П., свящ. Столп и утверждение истины. Опыт православной феодицеи в 12 письмах. М., 1914. С. 293. То, чего я здесь только касаюсь, у него в этом сочинении, в главе «Тварь», развито подробно.

162

Св. Иоанн Лествичник. Лествица. Слово 26, 31.

163

См. их биографии, поскольку они известны из печати, в: «Основы» Отдел III. Гл. 5. § 4. Наука, литература и искусство...

164

Западные епископы заговорили уже <о необходимости усвоения святоотеческого наследия>, и какой стыд нам, православным!..

165

Дивинация (divinatio), или мантика (μαντικη, т. е. τεχνη) – искусство (а не божественный дар!) у древних народов угадывать будущее или скрытое от посторонних настоящее. Разделяется на два вида: безыскусственное и искусственное. Первый вид дивинации проявляется: в экстазе, в чрезвычайном нервном подъеме; в предсмертные минуты; во сне (преимущественно гипнотическом); собственно в оракулах, прорицательницах (пифиях). Второй вид заключается в истолковании небесных знамений (грома, молнии, радуги), внутренностей животных, полета птиц, в гаданье на воде, кофейной гуще (у нынешних гадалок) и т. д. Эти явления сохранились и до сих пор и даже попали в так называемую «научную» область, всеми силами на словах их отрицающую (гипнотизм, сомнамбулизм и т. п.), переменилось лишь название. Так зло насмехаются бесы над своими рабами. Природу всех этих прорицаний хорошо объяснил еще Тертуллиан. Демоны переносятся с места на место в мгновение. Вся земля для них как одно место: им так же легко узнать, где что-то делается, как и разгласить о том повсюду. Блуждая в воздухе, носясь в облаках, сближаясь со звездами, демоны легко могут предсказывать об изменениях времени (погоды). «Вы, – обращается учитель Церкви к современным ему врачам (нашим гипнотизерам), – не без основания восхваляете их по предмету лечения болезней. Они начинают тем, что производят болезни, потом предписывают неслыханные лекарства, и вы полагаете, что они излечили зло, в то время как только перестали они делать его... Люди посредством волхвования показывают нам призраки, вызывают души мертвых, заставляют прорицать столы...» Из последних слов видно, что нынешний спиритизм – явление не слишком новое и козни бесовские остались все те же, только люди мнят себя новыми изобретателями. Тертуллиан. Творения. Ч. 1. СПб., 1861. С. 54–55. Апология. Гл. ХХII-ХХIII, О дивинации см.: Дьяченко Г., прот. Из области таинственного. М., 1900. С. 3–5; Светлов П., прот. Пророческие, или вещие сны. Апологетическое исследование в области библейской психологии. Киев, 1892. С. 93–109; Splittgerber F. Schlaf und Tod etc. Th. 1. Halle, 1881. S. 313–380; Lasaulx. Die prophetische Kraft der menschlichen Seele in Dichtern und Denkern. Munchen, 1858. S. 836–337; Perty M. Die mystischen Erscheinungen der menschlichen Natur. Bd. 2. Ebend, 1872. S. 313–347.

166

Ср.: Horne R. Th. An Introduction to the Critical Study and Knowledge of the Holy Scriptures. V. 2. London, 1863. P. 168; Christ W. Geschichte der griechischen Litteratur bis auf die Zeit Justinian's. Nordlingen, 1888. S. 108–109, 531 (см. также: Глубоковский Н. Эллинское образование св. апостола Павла по действительным свойствам / Христианское Чтение. 1907. № 2. С. 152–153. Также примечание 769).

167

Волынский А. Леонардо да Винчи / Северный Вестник. 1897–1898. Киев, 1909, особенно см. Ч. IIÏ Демоническое искусство. Еще с большею определенностью настаивает на мысли о коренном извращении души Леонардо да Винчи и видит в его творчестве «сублимацию» полового чувства, не нашедшего нормальных выходов и отравившего всю личность, Фрейд (Леонардо да Винчи. М., 1912). См.: Флоренский П. Столп и утверждение истины. С. 174. Также примечание 267. Весь род Гете, начиная с деда и кончая им самим, обладал свойством «бесовской прозорливости» (ср.: преп. Иоанн Лествичник. Лествица. Слово 22, 18). См.: Petty M. Die mystischen... Bd. 2. S. 269. Это будет понятно, если вспомнить, что Гете был масон и положен – официально, кажется, известно – в гроб даже в мантии розенкрейцера. Пушкин тоже был масон, как он сам о том пишет в письме к Жуковскому (от 1826 г.): «...Я был масон в Кишиневской ложе» (Русский архив. 1870. С. 1177; Пыпин А. Русское масонство. СПб., 1916. С. 532), но скоро спохватился и вышел из нее. О причинах см.: Погодин М. Простая речь о мудреных вещах. М., 1884. С. 134–135. Другие примеры демонского влияния на писателей и художников см. дальше в тексте. Ср. творчество Врубеля, сумасшедшего художника, писавшего бесов во всех видах (Современное искусство / Серии, иллюстрации, монографии. Петроград, 1916. Текст А. Иванова).

168

Ср. стихотворения известного славянофила А. С. Хомякова, некоторые строки которых прямо-таки дышат предвосхищением наших времен. Таковы: «Послание к Веневитиновым», «Орел», «Ода», «Раскаявшейся России» и др.

169

Обычно принято говорить в этом случае «циник», но я, избегая иностранного слова, употребляю, хотя несколько жесткое, но зато свое, русское выражение.

170

См.: Предчувствие войны в творчестве Н. К. Рериха / Нива. 1917. № 9. Очень любопытная статья.

171

Нива. 1906. № 5. Картины его: «Шествие грозы», «Громовый удар», «Огненный потоп», «Над печальной страной», «Тень Креста», «Курганы», «Гейнал», «Рапсодия», «Радуга – врата новой жизни» – писаны за 10 лет до великой войны 1914 г. Но легко заметить уже по заглавиям, что здесь намечены постепенные этапы шествия антихриста, близ грядущего, а не просто общеевропейская свалка и мир после нее.

172

См.: Иванов Вяч. Чурлянис и проблема синтеза искусств / Аполлон. 1914. III (март). С. 5–58. Рисунки представляют в высшей степени наглядно дело антихристово и носят демонический характер. Краткость места не позволяет мне подробно поговорить о всех этих замечательных художниках. Пришло время, когда Бог попускает бесам пророчествовать, раз люди не хотят слышать истинных пророков.

173

Климент Александрийский. Строматы. Ярославль, 1892. Стб. 704. Кн. IV. Гл. 10.

174

Преп. Иоанн Кассиан Римлянин (Слово о египетских отцах и рассуждении / Добротолюбие. Т. 4); иноки Игнатий и Каллист Ксанфопулы, преп. авва Исаия-отшельник, преп. Симеон Новый Богослов и другие.

175

Св. Василий Великий. Творения. Ч. 1. М., 1891. С. 49. Беседы на шестоднев. Беседа 1.

176

Философия – φιλοσοφια – значит «любомудрие». См.: св. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 1. СПб., 1898. С. 153. О сокрушении, к Стеллехию.

177

Св. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 9. СПб., 1903. С. 373. На Деяния апостольские. Беседа XLI1.

178

Там же. С. 444. Беседа LI.

179

Его же. Творения. Т. 8. СПб., 1902. С. 421. Беседы на Евангелие св. апостола Иоанна Богослова. Беседа 63.

180

Его же. Творения. Т. И. СПб., 1905. С. 431. Толкование на послание к Колоссянам. Беседа 9.

181

Там же. С. 188. Толкование на послание к Ефесянам. Беседа 21. Беседы, происходившие иногда в древности между философами и монахами, чудотворцами и подвижниками (например такими, как Антоний Великий), о существе истинной философии и о силе и значении наук, хорошо выясняют для христианина, где ложь и где истина. За краткостью места, я могу только указать на наиболее любопытные примеры в этом отношении. Св. Афанасий Великий. Творения. Ч. 3. 1903. С. 234–240. Жизнь Антония, 72–80 (где рассказывается о разговоре Антония с философами и о чудесах, совершенных им при них же); блаж. Иоанн Мосх. Луг Духовный. Свято-Троицкая Лавра, 1896. С. 187. Гл. 156; Древний Патерик. М., 1899. С. 311–312. Гл. 16, 24 (как философы пытали сперва простого монаха, а потом великого и что из этого вышло); преп. Иоанн Кассиан Римлянин. Писания. М., 1892. Собеседование 8 (о том, как два языческих философа бесов к Антонию Великому подсылали) и многие другие.

182

Верхарн Э. Монастырь. Акт 1. См. интересные с точки зрения «здравого смысла» рассуждения одного турецкого чиновника о бесполезной «возне» европейцев на месте древнего Вавилона, т. е. об их научных археологических изысканиях (именно, знаменитого Лэйярда): Рагозина 3. Древнейшая история Востока. История Халдеи. СПб., 1902. С. 50–51.

183

Sertillanges A. D., l' abbe. Les sources de la croyance de Dieu. Ed. Perrin, 1906. P. 136.

184

Morner K. Cystin, ein Spaltungsproduct der Hornsub-stanz / Zeitschrift fur physiologische Chemie. Bd. 28. 1899. S. 595; ibid. Bd. 34. 1901–1902. S. 207. Ср.: Algiris A. Zur Kenntnis des Neurokeratins / Ibid. Bd. 54. 1907. S. 86.

185

Fischer Е ., Dürpinghaus Th. Hydrolyse des Horns / Ibid. Bd. 36. 1902. S. 462.

186

Bunge G., von. Uber die Aufnahme des Eisens in den Organismus des Sauglings / Ibid. Bd. 13. 1889. S. 399; Eine Bemerkung zur Theorie der Drusenfunktion / Archiv fur Anatomie und Phisiologie. 1896. S. 539.

187

Холодковский Н., Силантьев А. Птицы Европы. Практическая орнитология с атласом европейских птиц / С 60 таблицами в красках изображений птиц, их яиц, способов препаровки и пр., с 237 политипажами в тексте, 4 картами и определителем птиц. СПб.: Изд. А. Девриена, 1901. Здесь (С. CXL.4. I. Гл. 6. § 5) между прочим читаем: «Равным образом легко портящийся объект представляют из себя птичьи испражнения [курсив профессора], которые надо сохранять (курсив уже мой. – Еп. Варнава) лучше всего в их естественном положении на том предмете, на котором они найдены». Это ли призвание человека (да еще ученого; говорю вообще, а не о личности), вместо того чтобы заниматься размышлением о божественных вещах, – рыться и возиться в ... и приносить все это как величайшую драгоценность (для них ведь святыня, да простит меня Бог за сопоставление) домой, под стекло, в коллекцию!..

188

У нас так и выражаются: «святилище науки», «Храм науки».

189

Ср. перемену, происшедшую в характере всемирно знаменитого анатома проф. Гиртля (Hyrtl), после того как он потерял свою коллекцию препаратов во время осады Вены кроатами в 1848 г. А он ее берег «пуще глаза»... – Нива. 1871. №26.

190

Арнольди В. По островам Малайского архипелага. М., 1911.

191

Там же. С. 84.

192

Там же. С. 26–27, 38, 83.

193

Фабр Ж. А. Жизнь насекомых / Перевод с французского Л. В. Очаповского. СПб., 1911. С. 5–8; как Фабра назвали сумасшедшим, см. дальше: Гл. 7. § 1. Понятие о добродетели. Добродетели естественные и сверхъестественные.

194

Корниш Ч. Жизнь животных в фотографиях с натуры / Перевод с английского под редакцией проф. М. А. Мензбира. Т. 1. М.: Изд. И. Кнебель, 1909. С. 333.

195

Ср.: Конт О. Курс положительной философии. Т. 1: Философия математики. СПб.: Посредник, 1899. С. 7–8.

196

Как это сделал бесцеремонно и бесстыдно известный Дарвин, желая всячески обелить свою ложную теорию эволюционизма. См.: Darwin Ch. On the Origin of Species. London, 1897. P. 67, 92–93, 289 etc.

197

Геккеля, например, часто обличали в прямом и заведомом обмане легковерных читателей. См.: Лодж О. Материя и жизнь. М., 1905; Тихомиров А. Создание жизни на земле. М., 1913. «Другие авторы научно-популярных изданий, – скажем словами А. Тихомирова, – к великому позору нашего времени, не стесняются уже в этом отношении нисколько·. См.: Тихомиров А. Самообман в науке и искусстве. М., 1914. С. 3.

198

Булгаков С. Интеллигенция и религия (О противоречивости современного безрелигиозного мировоззрения). М., 1908. С. 13–14, passim.

199

Ср.: там же. С. 14.

200

См.: Флоренский П. Столп и утверждение истины. Опыт православной феодицеи в 12 письмах. М., 1914; Булгаков С. Свет Невечерний. Созерцания и умозрения. М.: Путь, 1917.

201

Намек на изречение ( Athenaeus. Deipnosophistas. Lib. XIII) скептика Тимона: «Ничего нет пустее широкой и разнообразной учености, если она не соединена кой с чем другим» (Климент Александрийский. Строматы. Стб. 102. Примечание).

202

Есть руский перевод А. Анненского: Франс А. Перламутровый ларец. СПб., 1911. Загробная любовь.

203

Lorents З. А. <Лоренц Г. А.> Видимые и невидимые движения. М., 1905. С. 210–211.

204

Harnack H. A. Das Wesen des Christentums. Leipzig, 1902. S. 76.

205

См.: Письма В. Соловьева к брату Михаилу / Богословский Вестник. 1916. Т. 1. Январь. С. 33. № 52.

206

Св. Василий Великий. Творения. Ч. 4. Сергиев Посад, 1892. С. 319. Беседа 22. К юношам о том, как получать пользу от языческих сочинений.

207

Там же.

208

Там же. С. 321.

209

Там же. С. 321–323, passim.

210

Феофан, еп. Толкование посланий св. апостола Павла к Филиппийцам и Солунянам. М., 1895. С. 411–412.

211

См. об этом подробно: преп. Исаак Сирин. Слова подвижнические. Сергиев Посад, 1911. С. 62.

212

Фраза о «роскоши» порока и «бедности» духовных наслаждений святых (см. «учение» Бурже в: «Основы» Отдел III. Гл. 5. § 3. Эротизм в науке и искусстве... а также см.: «Основы» Отдел III. Гл. 2. § 2. Наркотики. Раздел «Отравление алкоголем») показывает только величайшее падение, слепоту, отупение душ этих господ.

213

См. взгляды Фукса в: «Основы» Отдел III. Гл. 5. § 3. (По: Фукс Э. Иллюстрированная история эротического искусства. М, 1914.)

214

См.: там же. О Глебе Успенском. (По: Булгаков С. Интеллигенция и религия.)

215

См.: там же. (По: Бурже П. Ученик. М., 1910.)

216

См.: «Основы». Отдел III. Гл. 5. § 3. Эротизм в науке и искусстве.

217

Ср.: преп. авва Дорофей. Душеполезные поучения. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1904. С. 57–59. Поучение 4; преп. Симеон Новый Богослов. Божественные гимны. Сергиев Посад, 1917.

218

Мирбо О. Сад истязаний. СПб.: Изд. В. К. Шнеур, 1907. С. XV. Вместо предисловия.

219

Вольтер. Собрание сочинений. Т. 2. СПб.: Вестник знания, 1910. С. 114–115.

220

Св. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 7. Изд. Петербургской духовной академии. С. 382. Подлинник – εν Αθηναις, 1872. Τ. Α. Σ. 410–411. Κεφ. Ι, ομ. ΛΔ'. § 4–5. Следует обратить внимание на греческую терминологию св. отца, потому что в греческом языке есть два слова для выражения понятия «добрый, хороший, красивый»: αγαθος и καλος. Первое употребляется в практическом смысле, со стороны полезности предмета, второе – в теоретическом, когда нужно указать на красоту предмета по существу, на нечто прекрасное само по себе. Эстетика как раз пользуется последним термином, что мы и видели уже у Вольтера (выше).

221

Древний Патерик. М.: Изд. Афонского монастыря, 1822. Гл. 5, 25 (22).

222

Св. Василий Великий. Творения. Ч. 5. Сергиев Посад, 1892. С. 222–223.

223

Необходимое разъяснение относительно значения этого слова см.: Флоренский П. Столп и утверждение истины. С. 296 и след. Письмо 2: Дружба.

224

Филонов А. Учебник по словесности. I. Стилистика. – II. Теория прозы. – III. Теория поэзии. СПб., 1890. С. 311–314, passim. Чтобы не быть голословным во всех предыдущих рассуждениях, можно привести еще цитату из «Орфея» С. Рейнака, автора, которого ни в малейшей степени нельзя заподозрить в симпатии христианству и, конечно, в антипатии к театру (его личная тенденциозная идея, которая проведена во всей книге и окраска которой сказывается в этой цитате, не мешает делу). «Греческий театр, – говорит он, – возник из празднования Дионисий. Первоначально на них приносили в жертву козла-тотема, т. е. самого Диониса; его оплакивали, а затем праздновали его воскресенье, проявляя бешеную радость. Оплакивание породило трагедию; изъявления радости – комедию. Та же эволюция произошла в средние века, когда современный театр зародился из мистерий [курсив последнего слова принадлежит автору], во время которых представлялись «страсти Господни"». (Рейнак С. Орфей. Всеобщая история религий. Вып. 1. М., 1919. С. 149. Гл. 3.)

225

Все заимствования можно бы отметить до мелочей, но всякий, кто хорошо знает Библию, без труда припомнит их сам. Здесь достаточно указать главные: о страданиях Праведника, Раба Господня (Иеговы: Ис., гл. 53), о таинственном союзе Христа с Церковью (Песнь Песней), о преследовании Богочеловека и Его Церкви диаволом и его слугами (Пс. 21, 13–14, 17–19, 21–22).

226

Да, главному изобретателю, врагу рода человеческого, это и невыгодно было. Душу человеческую тогда не легко было бы заманить в эту ловушку, которая, как видно из последнего абзаца приведенной выше цитаты о происхождении драмы – нарочно выписанной для того, чтобы отметить безнравственный характер театра, возбуждающего страсти всего населения поголовно и ложащегося бременем даже на государственный бюджет, – пришлась особенно ей по вкусу. Нелегко заманить потому, что душа, по своей природе, христианка, как сказал Тертуллиан, хотя бы принадлежала и язычнику, и не примет голого отрицания религиозной идеи, если не обольстить ее чем-нибудь похожим на духовное, божественное.

227

Этель Ю. Очерки по истории музыки. Лекции, читанные в исторических симфонических концертах Императорского Русского Музыкального Общества в Москве в1907–1908 и 1908–1909 гг. М., 1911. С. 3. Введение.

228

Св. Василий Великий. Творения. Ч. 4. С. 260–261. Беседа 18. На день святого мученика Гордия.

229

Преп. Исаак Сирин. Слова подвижнические. С. 32. Слово 6. См. еще о пользе слышания и чтения житий святых: преп. Нил Синайским. Творения. Ч. 1. М., 1858. С. 414–417. Похвальное слово Алвиану.

230

Лествица. Слово 26, 135.

231

Достопамятные сказания о подвижничестве святых и блаженных отцов. СПб., 1871. С. 363. Об авве Сисое [Великом]. С. 31. Вот как подвижники старались сохранить то высокое духовное настроение, которое приобрели в церкви за молитвой, даже пренебрегая дурными мнениями знакомых о себе! А мы в самом храме употребляем все усилия, чтобы не дать себе сосредоточиться: разговариваем, разглядываем других, ходим только туда, где хорошо поют или торжественно служат.

232

Св. Григорий Богослов. Творения. Ч. 2. М., 1889. С. 205–206. Слово 24. В похвалу па священномученика Киприана.

233

Св. Тихон Задонский. Творения. Т. 1. М., 1889. С. 201. Размышления. XVII. О чтении книг.

234

Панаева-Головачева А. Русские писатели и артисты. 1824–1870. Воспоминания. СПб., 1890.

235

Вестник Европы. 1900. № 4. С. 895. Об отношении Тургенева к крестьянам подробно см.: Садовской Б. Ледоход / Статьи и заметки. Петроград, 1916. С. 47–51; Полонский Я. И. С. Тургенев у себя в его последний приезд на родину. Из воспоминаний / Нива. 1884. № 1. С. 11; № 3. С. 66.

236

Преп. Варсонофий Великий, преп. Иоанн. Руководство к духовной жизни. СПб., 1905. С. 48. Ответ 61.

237

Как это случилось и с известным Вересаевым, про которого лейпцигский врач Л. Кюльц выкрикнул с благородною немецкой выразительностью, что он подобен «скверной птице, которая гадит в собственное гнездо». См.: Кюлъц Л. Ответ па «Записки врача» В. Вересаева/ Перевод с немецкого А. М. М., 1902. «Критикам, очевидно, и в голову не приходит, – заметил на это остроумно еще в то время один из журналистов, – что бесконечно унижает медицину не тот, кто смело распахивает двери ее храма и не боится для нее никакого света, но тот, кто трусливо конопатит все щели, в страхе, что от первого же дуновения свежего ветерка простудится и захиреет его богиня». (Али. Скверная птица / Новости дня. 1902. X. 7. № 6943.)

238

Реклю Э. Человек и земля. Т. 6. СПб., 1909. С. 427.

239

См. собственные признания поэта и описание одного из похождений в: «Основы» Отдел III. Гл. 3. § 2. Осуждение. Злорадство. Жестокость.

240

Предыдущие сведения о писателях большей частью заимствованы мною от их же собрата. См.: Садовской Б. Ледоход / Статьи и заметки. Петроград, 1916; его же. Русская камена / Статьи. М.: Мусагет, 1910. См. еще: Нива. 1888. № 15. С. 394–395.

241

Для желающих познакомиться и с этой стороной дела привожу краткий перечень литературы. О символизме (предшественнике футуристов в разработке фонетики поэтического языка) писали Вяч. Иванов, Андрей Белый. «Углубился в тайны звуковых чар поэтической речи» К. Бальмонт в книжке «Поэзия как волшебство» (см.: Бюллетени литературы и жизни 1915–1916. № 11: «Творческая магия слова»). Еще дальше пошли участники «Сборников по теории поэтического языка» (Вып. 1): Якубинский Л. О звуках стихотворного языка; Шкловский В. О поэзии и заумном языке (ср.: Бюллетени литературы и жизни. 1916–1917. № 5. С. 277–284). Из оригинальной футуристической литературы: Хлебников В., Крученых А., Гуро Е. Трое. СПб.: Журавль. Sine dat. С. 22 и след. На французском языке: Grammont M. Le vers francais etc. Paris, 1913.

242

Ср.: Вольдемар А. К вопросу о произношении древнегреческой дзеты / Журнал Министерства Народного Просвещения. 1915. Декабрь; Зелинский Ф. Художественная проза и ее судьба / Вестник Европы. 1896.

243

Здесь передана его мысль. См.: св. Василий Великий. Творения. Ч. 4. Беседа 22.

244

Гоголь Н. В. Сочинения. СПб., 1902. С. 746. В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность.

245

Green. Handbook to the Grammar of the Greek Testament. London, 1886; Winer G., Schmiedel P. Grammatik des neutestamentlichen sprachidioms. Gottingen, 1894; Combe E. Grammaire grecque du Nouveau Testament. Paris, (1895) У наших русских ученых, по обыкновению, ничего нет. См., впрочем, большую статью проф. И. С. Соболевского «Κοινη» в Православной Богословской Энциклопедии.

246

Ср.: Буслаев Ф. Мои досуги. Ч. 2. М., 1886. Комик Щепкин о Гоголе.

247

Садовской Б. Ледоход. Предисловие.

248

Белинский В. Письмо к Гоголю / С предисловием С. Венгерова. СПб., 1905. С. 13, 19.

249

Воля. Заветы лучших людей от Радищева до Льва Толстого / Сборник с предисловием П. Когана. М., 1911. С. 35.

250

Там же.

251

Цитированное выше письмо Белинского как раз переполненно нецензурными ругательствами, из-за которых в свое время не было пропущено в печать полностью. Только «в медовые дни русской самочинной свободы печати (1905 г. – Еп. Варнава)», по выражению академика С. Венгерова, эта гнусность, со всеми восемью местами, «где поставлены все точки над i», по выражению того же публициста (Белинский В. Письмо к Гоголю. С. 8), была пущена в обращение в печатном виде. Все эти выражения у меня, конечно, пропущены.

252

Сами авторы иногда сознают, что дошли до «Геркулесовых столбов», дальше идти некуда. Поэтому книжку все-таки издают, но на уголке аншлаг: «Слабонервным читать не рекомендуется». См.: Эверс Г. Г. Древнейшая культура. Игральный ящик. Серия 1. Вып. 3. СПб.: Оригинальные новинки,  1910. (Книжка с вышеуказанным предупреждением.)

253

См.: Садовской Б. Ледоход. Предисловие.

254

Там же. С. 149.

255

Св. Иоанн Златоуст. Творения. Т. 2. СПб., 1899. С. 7.

256

Главная литература общего характера: Зарин С. Аскетизм по православно-христианскому учению. Том первый: Основоположительный. Книга первая и вторая. СПб., 1907. Пономарев П. Догматические основы христианского аскетизма по творению восточных писателей-аскетов IV века. Казань, 1899. Кожевников В. О значении христианского подвижничества в прошлом и настоящем. Ч. 1 и 2. М., 1910. Zockler О . Askese und Monchthum. Frankfurt am Main, 1897. Mayer J. Die christliche Ascese. Freiburg, 1894. Ribet J. L'Ascetique chretienne. Paris, 1898. Также работы Гарнака, Вейнгартена, Шивица, Монта-ламбера, Геймбухера и других. Еще: Вениамин, иеродиакон. Аскетика, или подвижничество о Христе Спасителе. Сергиев Посад, 1913 (упоминается мною только для порядка). Из чтений по пастырскому богословию (Аскетика) / Записи студентов Московской Духовной Академии в 1910–1911 гг. по лекциям Р[ектора] А[кадемии] е[пископа] Ф[еодора] <Поздеевского>. Сергиев Посад, 1911. Феофан, еп. Начертание христианского нравоучения. Ч. III. Путь ко спасению. Краткий очерк аскетики. М., 1899.

257

Глагол этот в классической литературе употребляется в отношении: 1) человека, выделывающего из грубого материала какую-либо изящную вещь; 2) украшающего свою храмину, дом; 3) занимающегося атлетическим спортом, развитием рук, ног, вообще тела; 4) упражняющегося в добродетелях, богопочитании и проч. Все эти значения, как легко заметить, легко переносятся в духовном смысле на дела душеспасения. См.: Раре W. Handworterbuch der Griechischen Sprache. Bd. 1. Braunschweig, 1842. S. 305.

258

Заповедь о невкушении плодов с запрещенного древа, конечно, простирается и на тело, но я потому помещаю ее здесь в число душевных подвигов, что грех зарождается сперва в душе. Не появись у Евы пожелания в сердце, не пала бы она телом.

259

См. подробно в: «Основы» Отдел III. Гл. 5. § 1. Что такое мир? (О Енохе.)

260

Некоторые из старинных авторов ( Dessovius. Vita monastica et nasiraeorum inter se collata. Киев, 1703; Less. Progr. super lege mos. de nasiraeatu, prima eademque antiquissima vitae monasticae improbatione. Goettingen, 1789) думали видеть в ветхозаветных назореях разновидность нынешних монахов, но, конечно, можно говорить только о некотором предызображении монашества преимущественно с внешней стороны, так как и во всем Ветхий Завет, будучи сению грядущих благ, а не самым образом вещей (Евр. 10, 1), требовал от человека исполнения внешних правил поведения, а не внутреннего возделывания духа, в чем, собственно, и состоит истинное иночество.

261

Calmet A., dom. Dissertation sur les Rechabites / Commentaire litteral d'leremie». 1731. P. XLIII-LIII. Vigouroux F. Rechabites / Dictionnaire de la Bible. T. 5. Paris, 1912. Col. 1001–1003.

262

Смирнов Н. Терапевты и сочинение Филона Иудея «О жизни созерцательной». Киев, 1909. Conybeare F. С . Philo about Contemplative Life. Oxford, 1895. Lucius P. E. Die Therapeuten und ihre Stellung in der Geschichte der Askese. Strassburg, 1880.

263

Чемена К. Происхождение и сущность ессейства. Опыт историко-критического исследования. Черкассы, 1894; Schurer E. Geschichte des judischen Volkes / Zeitalter Jesu Christi. Bd. 3. Leipzig, 1898. S. 556–584.

264

Психологические и антропологические причины происхождения аскетизма хорошо и подробно выяснены в «Аскетике» еп. Феодора (Поздеевского). См.: Феодор, еп. Из чтений по пастырскому богословию. Сергиев Посад, 1911. С. 18 и след., 115 и след.

265

См.: «Основы» Отдел I. Гл. 1. § 1. Врожденность... религиозной идеи.

266

Preuschen E. Monchthum und Sarapiskult. Giessen, 1903.

267

Selden J. De diis syris, II, 2. 1680. P. 157 et suiv.; Movers. Die Phonizier. Bd. 1. S. 559 ff. 1841; Lucianus. De Syria dea (есть русский перевод: Лукиан. Сочинения. Т. 1. М., 1915. О Сирийской богине.)

268

    Doellinger  J.   Heindenthum   und   Judenthum. Regensburg, 1857. S. 498–499. Кроме указанных извращенных и неизвращенных форм физического девства и вообще полового воздержания в классическое время, культовое целомудрие можно встретить еще и теперь у диких народов. Многочисленные примеры собраны в: Westermarck Ed. Ursprung und Entwickelung der Moralbegriffe. Bd. 2. Leipzig, 1909.

269

Schure E. Les Grands Inities. Esquisse de 1'histoire secrete des religions. Paris, 1909. P. 319 suiv. Livre VI. Pythagore. Les Mysters de Delptes. Ch. IV, 2. Есть русский перевод: Шюре Э. Великие посвященные / Перевод Е. Писаревой. Калуга, 1914. С. 247 и след. Кн. VI. Дельфийские мистерии. Гл. IV, 2.

270

«Были семьи, в которых насильственная смерть сделалась обычным явлением; например, в роде Пизонов иначе не умирали». См.: Буасье Г. Общественное настроение времен римских цезарей (L'opposition sousles Cesars). Петроград, 1915. С. 174.

271

Seneca A. Philosophi opera omnia. Т. 3. Lipsiae, 1832. Epistolae ad Lucilium. XXIV, 16. <Русский перевод цит. по: Буасье Г. Общественное настроение времен римских цезарей. Изд., 1915. – Прим. составителя.>

272

Ibid. Epistola XVIII, 5.

273

Конечно, в том, чтобы не напиться пьяным, вообще говоря, подвига нет никакого, но если принять во внимание тогдашнее «героическое» пьянство и разнузданность нравов той эпохи и среды, в которой Сократ вращался, то не удивительно, что для его собутыльников не видеть философа пьяным было уже великое дело. А что это был за «философский» «Пир» Платона, которым не нахвалятся наши доморощенные философы (Флоренский и его эпигоны, Булгаков и другие), можно видеть уже из того очень важного для его участников вопроса, который предложил в начале пира Павзаний: «Каким бы образом нам легче было пить? Говорю вам [продолжает сей добродетельный муж], что и после вчерашней попойки я, по правде, чувствую себя очень худо и прошу некоторого отдыха...» Хороши же, значит, были эти «философские» пиры, если и «самые сильные питухи» требуют «отдыха»! Однако это на словах – род того пресловутого жеманного жеста Медицейской Венеры, которым она как будто – такой хочет показать вид – прикрывается из чувства целомудрия и стыдливости, а на самом деле, только всячески старается направить глаза зрителей, куда не следует, и на то, что она не думает вовсе прикрывать... Так и здесь. Понемножку размялись, и ужин закончился дикой пьяной оргией. «Тогда, – рассказывается, – поднялся большой шум, брошен всякий порядок, и все принуждены были пить много вина»... См.: Платон. Сочинения / Перевод проф. Карпова. Т. 4. СПб., 1863. Пир. 176В, 176С, 223В. Остается дополнить картину словами пророка Исайи: «...обезумели от сикеры, в видении ошибаются, в суждении спотыкаются. Ибо все столы наполнены отвратительною блевотиною, нет чистого места» (Ис. 28, 7–8). И на таком-то густопсово-пьянственном основании люди иногда хотят установить непорочный «столп и утверждение истины» божественнейшего апостола Павла (1Тим. 3, 15). Пьяный бред «самых сильных питух», как называет этих философов сам Платон, новейшее направление нашей религиозной философии пытается выдать за какие-то «божественные созерцания»... Отрыжку – не ту, о которой говорит пророк Давид (Пс. 44, 2), а эту, о коей сейчас упомянул пророк Исайя, – отрыжку не пророческого, а чисто физиологического характера дерзают преподносить публике как некую амбру, едва ли не небесного происхождения. Скажут, древние апологеты и отцы хвалили их. Первые (Иустин) называли их христианами в язычестве, а последние с их помощью обосновывали свои системы и описывали внутреннее устроение человека, его душевные силы и способности и прочее. Что же из того? Писали апологеты к лицам в нравственном отношении несравненно худшим, чем были Платон, Сократ и им подобные, а потому так высоко и оценивали их творчество. Что же касается того, что святые отцы свое богословие «строили» на учении Платона, то оставим эти рассуждения. Обвинять святых отцов в «платонизме» и «списывании» и «заимствовании» своих систем, как это делают протестантские ученые и наши так называемые «православные» патрологи и философы, все равно что обвинять Иоанна Кронштадтского, Игнатия и Каллиста Ксанфопулов и других в «имябожничестве». (См.: Флоренский П. Столп и утверждение истины. М., 1914. С. 782–783. Прим. 746.) При желании из пальца можно мед высосать, по крайней мере, уверить себя и других, что, действительно, палец «сладок». Вот имябожничество-то и показывает, что святые отцы пишут «на основе платонизма» и остаются православными, а мы, думая им подражать, впадаем в хлыстовство, в сектантство, во что угодно, только не в православие. Разница в результатах указывает на разницу и в источниках, т. е. что бред и блевотину мы принимаем за озарения духа... И не знаешь, где кончается язычество, теургия, магия, колдовство (см.: Троицкий С. Учение св. Григория Нисского об именах Божиих и имябожники / Прибавление к Церковным Ведомостям. 1913. № 41. С. 1864. Прим. 1.) и начинается православие, а вернее, «новое христианство».

274

Платон. Сочинения. Т. 4. Пир. 220А, 220В, 22IE. См. еще о подвигах Сократа: «Основы» Отдел III. Гл. 12. § 7. Продолжительность молитвы; Гл. 3. § 2. Осуждение. Злорадство. Жестокость.

275

Творения. Ч. 1. М., 1889. С. 101–104 и след. Слово 4 (первое обличительное на царя Юлиана).

276

М.: Польза, 1914. С. 53.

277

См. подробно в: Бщ. Отдел III. Гл. 5. §2. Прогресс или регресс?

278

Иначе Он, испытывая нужду в некоем приращении к Своему Существу, не был бы Богом, т. е. Существом Всесовершенным, в Котором заключены все благие желания.

279

Обычно говорят в этих случаях: зачем диавола Бог не прогонит от нас да зачем меня создал, если знал, что я буду грешить, и после Сам же меня за грех в муку посылает, почему меня не сотворил так, чтобы я падать и грешить не мог, и т. д. Чтобы обвинить во всем Бога, а не себя, человек готов и пожертвовать своей свободой, и признать себя скотом бессмысленным и безответным, и, ни мало ни много, просто превратиться в бездушную машину. Тронул за ручку – поехала, повернул в другую сторону – остановилась. Причем требуют почему-то, чтобы она привезла нас непременно в фруктовые сады с апельсинами и гуриями, а не на городские свалки. А мне кажется, в таком случае следует заключить, что такой машине все равно, где быть. А если хотят свободного человека превратить в машину, то это, даже и по сознанию падшей и слепотствующей культуры, недостойно ни Бога, ни самого человека.

280

См.: «Основы» Отдел II. § 7. Зло нравственное... § 9. Зло физическое...

281

Бокль Г. Т. История цивилизации в Англии. Т. 2. СПб., 1866. С. 260–262 (см.: Кожевников В. О значении христианского подвижничества... Ч. 1. С. 17). Но вообще-то говоря, нет возможности даже поименно перечислить всех хулителей подвижничества в старое и новое время. Да это и не нужно.

282

Лествица. Сергиев Посад, 1908. С. 123. Слово 15, 64.

283

Φατνη (Лк. 2, 7, 12, 16) означает и «ясли, корыто для корма скота» (ср.: Илиада VI, 506; Геродот. IX, 70), и «хлев, стойло» (Одиссея. IV, 535; Пиндар. Оды олимпийские. XIII, 131). Все дело представляется таким образом. Так как по случаю наплыва путешественников в вифлеемском караван-сарае, или гостинице по-нашему (Лк. 2, 7: καταλυματι), старцу Иосифу и Марии места не хватило, то они поместились в недалеко расположенной пещере (со. Иустин Мученик. Диалог с Трифоном, 70; Евсевий Памфил. О жизни Константина. III, 41; блаж. Иероним. Письмо к Павле, 18). Из того, что в стихе 16 по-гречески это слово употреблено с членом (εν τη φατνη), следует, что пещера была хорошо известна в окружающей местности (могли, следовательно, в гостинице Иосифу и Марии прямо указать на нее, что, мол, там можете переночевать), ибо пастухи тогда часто пользовались такими природными помещениями для отдыха своих стад. Те же, что были в особенности подходящи для этой цели благодаря своей обширности и удобству положения, естественно, в первую очередь занимались пастырями под загон для скота. Понятно, что местоположение таких загонов скоро становилось известным по всей округе.

284

Древний Патерик. М., 1889. С. 197. Гл. 10. О рассудительности, 141.

285

См.: «Основы» Отд. III. Гл. 3. § 5. Тщеславие.

286

Никифор. Церковная история. Цит. по: Никон, архиеп. Толкование на Евангелие от Матфея / Троицкие Листки. Вып. XXV. 1899. № 976–979. С. 718.

287

Евсевий Памфил. Церковная история. СПб., 1858. Кн. 2. Гл. XXIII. Свидетельство Егезиппа.

288

Климент Александрийский. Педагог. Ярославль, 1890. Кн. П. Гл. 1.

289

Первохристианских аскетов нужно отличать от позднейших монахов. Первое понятие шире второго, при котором человек не вообще подвижничает (в миру, в семье и т. д.), а связывает себя уже определенными обетами и получает специальное посвящение от церкви. Об аскетическом укладе жизни отдельных лиц в среде христиан в эпоху первых трех веков после Р. X., см.: Кожевников В. О значении христианского подвижничества... Ч. 1. С. 19 и след.; Ascetes / Martigny J. Б., lґabbe. Dictionnaire des antiquites chretiennes. Paris, 1877. P. 61–62.

290

Преп. Иоанн Кассиан Римлянин. Писания. М., 1892. С. 499. Собеседование 18. Гл. 5.

291

Обрати внимание, досточудный читатель мой, – не монахи подвиги выдумали и ими христианство извратили, а апостолы их для всей Церкви узаконили, т. е. и для мирян. Но так как последние оказались отступниками от этих заветов Христа Спасителя, то монахи и приняли на себя вместо них (ибо сперва монахов-то самих не было!) это блаженное и сладостное иго.

292

Апостол Павел желал едва ли не большего от первых христиан: чтобы они, живя с женами, в то же время жили бы с ними как с сестрами (1Кор. 7, 29).

293

От μοναζω – уединяюсь, живу один.

294

Киновия, το κοινο-βιον, «общежитие».

295

О лаврах (не смешивать с нынешними) см. краткие сведения в: блаж. Иоанн Мосх. Луг Духовный / Перевод свящ. М. Хитрова. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1896. С. 20 и след. Введение.

296

О происхождении монашества см.: Казанский П. История православного монашества на Востоке. М., 1854. Ч. 1 и 2. Из инославных: Volter D. Der Ursprung des Monchtums. Tubingen und Leipzig, 1900. Weingarten H. Der Ursprung des Monchtums im nachcon-stantinischen Zeitalter. Gotha, 1877. Besse J., dom. Les moines d'Orient anterieurs au Concile de Chalcedoine. Paris, 1900.

297

См. житие св. Цецилии <Кикилии>/ Четьи-Минеи, 22 ноября.

298

В этих лицах, собственно, и надо видеть первоначальных монахов и монахинь. Относительно «чина пострижения» (сказать по-теперешнему) последних есть много ярких исторических и археологических свидетельств большой древности. Так, в катакомбах Прискиллы находится фреска первой половины второго века, воспроизводящая сцену посвящения епископом девственницы, т. е. наложения на нее священного покрывала, как тогда назывался этот чин. См.: Martigny. Dictionnaire des antiquites chretiennes. P. 794, 475. См. также: Житие св. Цецилии <Кикилии> / Четьи-Минеи, 22 ноября.

299

Об Антонии см.: св. Афанасий Великий. Творения. Ч. 3. Св.-Троицкая Лавра, 1903. С. 178–250. Житие преподобного отца нашего Антония; Четьи-Минеи, 17 января.

300

Руфин, пресв. Жизнь пустынных отцов / Перевод свящ. М. Хитрова. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1898. С. XXVIII. Введение.

301

Мысль, высказанная самим Антонием в беседе с одним из учеников Пахомия Великого. См.: там же. С. XXXI. Примечание 1.

302

О Пахомии Великом см.: Феофан, еп. Древние иноческие уставы преп. Пахомия Великого, св. Василия Великого, преп. Иоанна Кассиана и преп. Венедикта. М., 1892; Четьи-Минеи, 15 мая.

303

Четьи-Минеи, 21 октября; Православный Палестинский Сборник. 1896. Т. 15. Вып. 2 (44).

304

Четьи-Минеи, 20 января; Христианское Чтение. 1824. Ч. 15. С. 3 и след.; Православный Палестинский Патерик. 1892. Вып. 2 (32).

305

Четьи-Минеи, 11 января; Православный Палестинский Сборник. 1896. Т. 15. Вып. 2 (44). С. 116.

306

См.: Анатолий, иеромонах. Исторический опыт сирийского монашества до середины VI века. Киев, 1911.

307

См. его великие подвиги и чудеса в: Сергий, архиеп. Избранные жития святых. Владимир, 1893. С. 147 и след.

308

Св. Иоанн Златоуст. Беседы на Евангелие от Матфея. Ч. 3. М., 1864. С. 189–338, passim. Беседа 69, 3 и след.

309

Руфин, пресвитер. Жизнь пустынных отцов / Перевод свящ. М. Хитрова. С. XXXIV-XXXV. Гл. 5.

310

Verhandlungen der 43-ten General-Versammlung der Katholiken Deutschlands zu Dortmund. 1896. S. 263–266.

311

Official Report of the Churn Congress at Bradford. London, 1898. P. 203–207. Ср.: 196sqq., 215sqq.

312

Soltau W. Das Fortleben des Heidenthums in der altchristlichen Kirche. Berlin, 1906. S. 272.

313

Schiwietz S. Das morgenlandische Monchthum. Bd. 1. Mainz, 1904. S. 6.

314

Zockler 0. Askese und Monchtum. S. 16.

315

Holl K. Enthusiasmus und Bussgewalt beim griechischen Monchthum. Leipzig, 1898. S. 153.

316

France R. Der Werth der Wissenschaft. Dresden, 1906. S. 144. Ср. еще: Milbrn G. A Study of Modern Anglicanism. London, 1901. P. 19–23. Все предыдущие цитаты взяты из; Кожевников В. О значении христианского подвижничества... Ч. 1. С. 12, 13, 15–16,45–47.

317

А если не так, то появляется на смену ему «человек-зверь», «сверхчеловек» и т. п. См.: «Основы» Отдел III. Гл. 5. § 4.

318

Конан-Дойль Л. Сочинения. Т. 1. Приключения Ш. Холмса. СПб., 1901. С. 3; Т. 2. Мемуары Ш. Холмса. СПб., 1901. С. 22–23.

319

Денисов Л. Житие, подвиги, чудеса, духовные наставления иреп. Серафима, Саровского чудотворца. М., 1904. С. 456–457. Наставление 39. О жизни деятельной и умозрительной.

321

Подробно см.: «Основы» Отдел III. Гл. 11. § 3. Молчание и безмолвие.

322

Подробно о сем см.: «Основы» Отдел III. Гл. 6. § 3. Принятие на себя подвигов (выдержки из аввы Коприя, «Отечник»).

323

О значении наименования монашества см.: там же. Отдел III. Гл. 5. § 5.

324

О монахе, принявшем рабство, см.: там же. Отдел III. Гл. 6. § 5. Виды телесного подвижничества.

325

Игнатий (Брянчанинов), еп. Отечник. СПб., 1891. С. 431. Повести из жития старцев, преимущественно египетских, которых имена не дошли до нас, 50.

326

«Под средними делами разумеются такие, в которых нет вреда, но нет и существенной пользы» (преп. авва Дорофей. Душеполезные поучения. С. 282. Вопросы преп. Дорофея и ответы, данные на них святыми старцами Варсонофием Великим и Иоанном. Примечание к вопросу 37).

327

Достопамятные сказания. СПб., 1871. С. 19–20. Об авве Арсении, 13.

328

«Основы» Отдел III. Гл. 6. § 2. Рукоделие как поделие.

329

См. о ней: св. Иоанн Лествичник. Лествица. Слово 25, 16 (духовный алфавит). См. также у аввы Дорофея <Душеполезные поучения. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1904. С. 301. Вопрос-ответ 67>, которому Великий Варсонофий сказал, что подвиг милости не относится к нему, поскольку он находится в послушании у старца. См. еще у преп. Исаака Сирина о затворниках, покидающих затвор, ради того чтобы подавать помощь ближним.

330

Излагаю эти примеры по: Кожевников В. О значении христианского подвижничества в прошлом и в настоящем. Ч. 2. М., 1910. С. 34 и след.

331

Коноплев Н. Святые Вологодского края. М., 1895. С. 37.

332

О наших святых как нравственных воспитателях народа и умственных просветителях его можно привести в пример не два-три случая, как это сделал я, а бесконечное множество. Вот краткий список литературы по данному вопросу: Попов А. Влияние церковного учения и древнерусской духовной письменности на миросозерцание русского народа и в частности на народную словесность в древний допетровский период. Казань, 1883. Ключевский В. О. Благодатный воспитатель русского народного духа. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1892. Смирнов С. Как служили миру подвижники древней Руси? Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1903. Его же. Древнерусский духовник. Исследование с приложением: Материалы для истории древнерусской покаянной дисциплины. М., 1914. Сокольский В. Участие русского духовенства и монашества в развитии единодержавия и самодержавия в Московском государстве в конце XV и первой половине XVI века. Киев, 1902. Щапов А. Голос древнерусской Церкви об улучшении быта несвободных людей. Казань, 1859. Любимов Н., свящ. Русская народная литература в ее постепенном развитии под влиянием христианства. М., 1904.

333

Голубинский Е. Преп. Сергий Радонежский и созданная им Троицкая Лавра. М., 1909. С. 215.

334

Кадлубовский А. Очерки по истории древнерусской литературы житий святых. Варшава, 1902. С. 183–186.

335

Там же. С. 191, 193.

336

Там же. С. 195,199; Коноплев Н, Святые Вологодского края. С. 50.

337

Великие Минеи-Четьи. СПб.: Изд. Археографической Комиссии. Стб. 2278. 30 сентября.

338

Кадлубовский А. Очерки по истории... С. 299; Коноплев Н. Святые Вологодского края. С. 88–89, 92. См. еще более разительные примеры этого рода: Варнава (Беляев), еп. Речь пред наречением во епископа (Васильсурского) / <Дар ученичества / Сборник. Составитель П. Проценко. М.: Русико, 1993. С. 393–401>

339

Примеры мы видим уже в житии преп. Феодосия Печерского († 1074 г.); обильные указания в летописях. Из литературы можно привести следующую: Янковский П. И. Печалование духовенства за опальных / Чтения Общества истории и древностей России. 1876. №1. Малинин В. Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послания. Историко-литературное исследование. Киев, 1901. С. 682 и след.

340

Щапов А. Голос древнерусской Церкви... С. 17.

341

Сокольский В. Участие русского духовенства... С. 58 и след. Обличительное послание духовного собора и святителя Ионы против Шемяки см. в: Акты Исторические. Т. 1. С. 76 и след. № 40; грамоту 1448 г. митрополита Ионы см.: там же. С. 86–87. № 43. Ср. еще: Акты Исторические. Т. 1. № 53, 56, 261; Некрасов И. С. Зарождение национальной литературы в северной Руси. Одесса, 1870. Приложение № 1. Житие преп. Михаила Клопского.

342

Великие Минеи-Четьи. Стб. 2275–2276.

343

Первая Новогородская Летопись / <Полное собрание русских летописей> С. 355.

344

Там же. С. 381–382, 407–408; Вторая Новгородская Летопись. С. 42–45, 258–261; Велико-Устюжская Летопись. С. 51–55; Временник Устюга Великого (перепечатан в: Вологодская Старина. Вологда, 1890. С. 363–366).

345

Ибо, как сказано у св. Иоанна Лествичника: «Свет монахов суть ангелы, а свет для всех человеков – монашеское житие; и потому да подвизаются иноки быть благим примером во всем; никому же ни в чем же претыкание дающе, ни делами, ни словами (2Кор. 6, 3). Если же свет сей бывает тьма, то оная тьма, то есть сущие в мире, кольми паче помрачаются» (Лествица. Сергиев Посад, 1908. С. 181. Слово 26, 31).

346

На нежелание ради доброй цели пачкать собственную душу обычно возражают: это «эгоизм», «черствость, заскорузлость души», даже «нехристианство» и проч. Отчасти выяснение этих вопросов см. в § 5 этой главы: О подвижничестве вообще и о монашестве в частности. Но общее исцеление от этих лукавых помыслов, подделывающихся под благочестивые, под «духовные» заповеди Евангелия и «истинное» учение Христа, не «исковерканное», как выражаются нападающие на Церковь и монашество, «конфессиональными» и «фанатическими» изворотливостями и «лжетолкованиями» «князей» Церкви и «изуверов» (разумеется монахов), – общее, говорю, исцеление от всего этого может подать только Христос за смирение, простоту и покаянный плач.

347

Следует прочесть весь рассказ: Преп. Варсонофий Великий, преп. Иоанн. Руководство к духовной жизни. СПб., 1905. С. 419–420. Вопросы-ответы 660–669.

348

Лествица. Слово 3,4. Ср.: Мк. 8,36 – против тех, кто обвиняет монахов в эгоизме и недостатке любви к миру и людям.

349

См.: блаж. Иероним. Творения. Т. 1. Киев, 1879. С. 138. Письмо (№ 21) к Евстохии. О красоте девства.

350

Св. Василий Великий ведет родословную монашества от Самого Господа и Его учеников и общество 12 апостолов во главе со Христом считает первой монашеской общиной (се. Василий Великий. Творения. Ч. 5. Сергиев Посад, 1892. С. 390. Подвижнические уставы подвизающимся в общежитии и в отшельничестве. Гл. 18).

351

Ср.: блаж. Иероним. Творения. Т. 1. С. 138. Письмо к Евстохии.

352

Четьи-Минеи, 24 сентября. Ср. здесь и дальше: Руфин, пресв. Жизнь пустынных отцов. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1898. С. XIII, XV. Введение, составленное свящ. М. Хитровым.

353

Четьи-Минеи, 24 сентября. Житие св. Феклы.

354

Четьи-Минеи, 11 октября.

355

Четьи-Минеи, 1 марта. См. заметку на этот счет в: Сергий, архиепископ Владимирский. Месяцеслов Востока. Т. 2. Ч. 2. Владимир, 1901. С. 90, под указанным числом.

356

См. о происхождении монашества в § 5 этой главы.

357

Очень интересное и поучительное житие ее (Четьи-Минеи, 24 декабря) особенно много дает материала по данному вопросу. В нем говорится о епископе Илии, создавшем монастырь, «в немже черноризцы непрестанно во дни и нощи хвалят Бога песньми».

358

Четьи-Минеи, 23 марта.

359

Четьи-Минеи, 5 ноября.

360

Четьи-Минеи, 29 октября.

361

Руфин, пресвитер. Жизнь пустынных отцов. Введение. С. XIII.

362

Четьи-Минеи, 15 января.

363

Четьи-Минеи, 17 января.

364

Филарет, архиеп. Черниговский. Историческое учение об отцах Церкви. Т. 2. СПб., 1882. С. 24. § 106.

365

Несмотря на желание мученического венца и на то, что Антоний старался попадаться всегда на глаза мучителей, его не тронули – Бог его хранил для Церкви. Св. Афанасий Великий хорошо описывает эту чудесную защиту Богом Антония и его подвиги (Творения. Ч. 3. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1903. С. 216–217. Жизнь Антония, 46).

366

Четьи-Минеи, 15 мая.

367

Четьи-Минеи, 18 января.

368

Филарет, архиеп. Историческое учение... Т. 2. С. 24. §106.

369

См.: § 5 настоящей главы.

370

...Ordres religieux / Martigny J. A, 1'abbe. Dictionnaire des antiquites chretiennes... Paris, 1877. P. 552.

371

De viris illustribus. P. 115.

372

Творения. Ч. 8. М., 1871. С. 262–263. Похвальное слово преп. отцу нашему Ефрему.

373

Свидетельство преп. Феофана (Chronographia. Paris, 1653. P. 54). См.: Филарет, архиеп. Историческое учение... Т. 2. С. 94.

374

См. о путешествии св. Ефрема к преп. Паисию Великому и св. Василию Великому в Кесарию в его житии: св. Ефрем Сирин. Творения. Ч. 1. М, 1881. С. 42–49.

375

Так как и тогда мир гнал монахов, то Златоуст написал на эту тему три книги «Против вооружающихся на ищущих монашества» и вслед за тем еще другое сочинение, полное воодушевления: «Сравнение инока с царем» (см.: Филарет, архиеп. Историческое учение... § 167).

376

Средства, очевидно, большие, потому что отец его был главнокомандующим в Сирии – magister militum Orientis, как его называет сам Златоуст (в начале «Слова о священстве»).

377

Сам же жил бедно и довольствовался скудной трапезой, на обеды не ездил и у себя их никогда не устраивал. Он с самого начала объявил, что не примет приглашения ни от кого на пир, и сам никого не будет приглашать к себе. И сдержал свое слово, отказываясь от приглашений даже императора.

378

См. превосходное житие св. Иоанна Златоуста: Филарет, архиеп. Историческое учение... Т. 2. С. 190–226. § 167–171; Четьи-Минеи, 13 ноября.

379

Отсюда и имя Феодорит («дар Божий»). В силу материнского обета, дабы вся жизнь его была принесена Богу, на восьмом году он уже отдан в монастырь.

380

Филарет, архиеп. Историческое учение... Т. 3. § 218–219.

381

Кто знает, что такое был Авзоний, (* Авзоний – римский поэт и оратор (IV в.); был учителем императора Грациана, потом префектом и консулом. – Прим, составителя.) – подивится смирению святителя, который называл того «отцом» (Carm. X, 93. 148).

382

См. любопытный случай из его жизни на этот счет в: Филарет, архиеп. Историческое учение... Т. 3. С. 38.

383

О христианской благотворительности см.: «Основы» Отдел III. Гл. 12. § 5. Место молитвы (храм).

384

Вместе со св. Димитрием Ростовским (Четьи-Минеи, 23 января) не вхожу в исследование, к какому Павлину (их было трое в Ноле) относится это событие. Об этом см.: Филарет, архиеп. Историческое учение... Т. 3. С. 37. Прим. 13.

385

Цит. по: Сергий, архиеп. Месяцеслов Востока. Т. 2. Ч. 2. С. 350; Житие св. Симеона / Четьи-Минеи, 1 сентября.

386

Диль Ш. Юстиниан. СПб., 1908. С. 511; Marin E., abbe. Les moines de Constantinople. Paris, 1897. P. 19 (см.: Кожевников В. О значении христианского подвижничества... Ч. 1. М., 1900. С. 67).

387

Хотя дело учреждения сей обители принадлежит светской женщине, блаж. Феодоре, супруге императора, но по характеру содеянного должно быть вплетено также в славный венец монашеских заслуг пред Богом и людьми. О «доме покаяния» взято из: Арсений, еп. Летопись церковных событий... СПб., 1900. С. 222.

388

Четьи-Минеи, 21 января.

389

Четьи-Минеи, 4 декабря.

390

В житии св. Стефана Младшего ( Migne. P. G. Т. 100. Col. 1113, 1137, 1166); см. также: св. Феофан Исповедник. < Theophanes>. Chronographia. P. 440, 4; 443, 1. Цит. по: Кожевников В. О значении христианского подвижничества... Ч. 1.С. 80.

391

Theophanes. Chronographia. P. 445, 3sqq; ibid. P. 437, 26; Anast. II. P. 294, 10; Zonaras. Annales. XV, 5.

392

См. жития преп. Стефана Нового (Четьи-Минеи, 28 ноября); св. великомученицы Евфимии Всехвальной (Четьи-Минеи, 11 июля). См. также: Арсений, еп. Летопись... С. 274–276.

393

Соколов И. Состояние монашества в Византийской Церкви. Казань, 1894. С. 56.

394

Lenormant F. La Grande Grace. Т. 2. Paris, 1881. P. 387.

395

Четьи-Минеи, 23 мая.

396

Четьи-Минеи, 8 марта.

397

Четьи-Минеи, 3 апреля. Жизнь преп. Никиты описал ученик его, монах Феостирикт, известный всем по знаменитому канону (параклисису) Богоматери: «Многими содержимь напастьми...» Блаженный Феостирикт, очевидно, и сам перенес испытания, выпавшие на долю его учителя. См.: Филарет (Гумилевский), архиеп. Исторический обзор песнопевцев и песнопений греческой Церкви. СПб., 1860. С. 140–141.

398

Четьи-Минеи, 11 ноября.

399

Патриарх Мефодий первым из монахов присоединил к клобуку подвязки для прикрытия челюстей, поврежденных палачами; до того времени клобук не имел побочных разрезов. См.: Арсений, еп. Летопись... С. 299. Примечание.

400

Четьи-Минеи, 11 октября.

401

Соколов И. Состояние монашества... С. 98. Дальнейшие сведения даются по: Кожевников В. О значении христианского подвижничества... Ч. 1. С. 68 и след.

402

Shlumberger G. Un empereur byzantin du X siede... Paris, 1890. P. 388; его же . Les iles des Princes. Paris, 1884. P. 389.

403

Соколов И. Состояние монашества... С. 37.

404

Новелла 29 Василия Болгаробойцы, 996 года.

405

Ср. выше прим. 31 и текст; преп. Феодор Студит. Творения. Т. 2. С. 564, 577. Письма № 172, 183.

406

Диль Ш . Юстиниан. С. 509; Marin Е . Les Moines de Constantinople. P. 58–59.



Источник: Варнава (Беляев), еп. Основы искусства святости [Текст] : опыт изложения православной аскетики. В 4 т / Варнава (Беляев), еп. Т. 3 : "Душевный человек" в борьбе со страстями (продолжение); сост. П. Г. Проценко. - Нижний Новгород : Издательство Братства во имя святого князя Александра Невского, 1997. - 541 с.

Комментарии для сайта Cackle