Это был обычный воскресный день. После Литургии народ постепенно расходился, но в храме ещё оставалось немало людей: кто-то ставил свечи, кто-то прикладывался к иконам, кто-то просто стоял, глядя на огоньки лампад. Я вышел из алтаря, после того, как снял облачение, и остановился сбоку, у окна, выходящего на тихую улочку. Солнце пробивалось сквозь окна, окрашивая каменный пол в тёплые медовые тона, и в этом мягком свете привычный храм казался особенно умиротворённым.
Но умиротворение это было обманчивым. Стоило мне сделать несколько шагов в сторону центрального аналоя, как я услышал гул. Не молитвенный, не благоговейный, а самый обычный, житейский. Люди разговаривали. Громко, оживлённо, порой перебивая друг друга. Это было похоже на рынок в базарный день, только приглушённый высокими сводами и каменными стенами.
Я уже привык к этому. За годы служения я перестал удивляться, что храм для многих стал не столько местом встречи с Богом, сколько чем-то вроде клуба, где можно обсудить последние новости, здоровье внуков и цены на продукты. Но в тот день что-то заставило меня остановиться и прислушаться более внимательно.
У подсвечника, рядом с большой иконой Спасителя, стояли две женщины. Одна из них, полная, в тёмном платке, энергично жестикулировала, рассказывая что-то о своей соседке. Голос её был пронзителен, и слова долетали до меня отчётливо: «А я ей говорю: ты, говорю, посмотри, как твой сын себя ведёт! А она мне: не твоё, мол, дело! Ну а я что, я же по-соседски, по-доброму, а она вон как!» Вторая женщина согласно кивала, поджимала губы и время от времени вставляла короткие реплики: «Да что ты!», «Ну надо же!», «Вот люди!».
Чуть поодаль, у кануна, ставил свечу пожилой мужчина. Рядом с ним стоял молодой человек, по виду – его сын. Они тоже разговаривали, но негромко, склонившись друг к другу. Я не слышал слов, но видел, что беседа их была напряжённой: сын хмурился, сжимал в руке шапку, отец время от времени проводил ладонью по лицу, будто стирая усталость. Они явно обсуждали что-то серьёзное, но место для этого выбрали не самое подходящее.
Я прошёл дальше. Там стояла группа из трёх женщин. Они смеялись. Точнее, пытались смеяться тихо, но выходило плохо: смех прорывался сквозь сжатые губы, эхом отскакивал от стен и смешивался с общим шумом. Одна из них наклонилась к другой и что-то быстро зашептала, поглядывая по сторонам. Третья прикрывала рот рукой, плечи её тряслись. Им было весело. Настолько весело, что они не замечали ничего вокруг.
А вокруг, между тем, стояли люди. Я видел пожилую пару, пришедшую, судя по всему, издалека: они держались за руки, и лица их были светлыми, но в глазах читалась растерянность. Видел молодую женщину с ребёнком: малыш вертелся, пытался вырваться, а мать, покусывая губы, смотрела то на него, то на икону, и было видно, что она хотела бы помолиться, но не может сосредоточиться. Видел одинокого мужчину лет сорока, который стоял в углу, опустив голову, и, кажется, изо всех сил старался отгородиться от этого разговорчивого гула.
Но больше всего меня поразил другой человек. Он вошёл в храм тихо, почти незаметно. Высокий, худощавый, в потёртой куртке, которая явно видела лучшие времена. Он перекрестился, но как-то неуверенно, будто вспоминая, как это делается. Потом медленно прошёл вдоль стен, разглядывая иконы. В его движениях было что-то трогательное, почти детское. Я понял, что этот человек, скорее всего, пришёл в храм впервые за долгое время. Или, может быть, вообще впервые в жизни.
Он остановился у иконы Божией Матери, достал из кармана небольшую свечку, купленную, видимо, в церковной лавке, и попытался поставить её. Руки его дрожали, и свечка не хотела закрепляться в подсвечник. Он несколько раз поправил её, но она наклонилась и погасла. Мужчина вздохнул, выпрямился и огляделся, словно ища помощи. Но никто не обратил на него внимания: все были заняты своими делами, разговорами, смехом.
В этот момент к нему подошла одна из тех самых женщин, что недавно обсуждала соседку. Она быстрым движением поправила свечку, что-то сказала, и мужчина кивнул с благодарностью. Женщина, не унимаясь, стала что-то ему рассказывать, жестикулируя и указывая на икону. Мужчина вежливо слушал, но я видел, как его плечи напряглись. Ему хотелось побыть одному. Ему хотелось тишины. А вместо этого он получал очередную порцию ненужных слов.
Через несколько минут женщина отошла, и мужчина снова остался один. Он поднял глаза к лику Богородицы, и я увидел, как по его щеке скатилась слеза. Он стоял так несколько секунд, потом резко развернулся и направился к выходу. Я инстинктивно шагнул за ним.
– Постойте, – окликнул я его уже при выходе. – Вы что-то хотели спросить? Может, я могу помочь?
Он вздрогнул, обернулся. В его глазах я увидел растерянность, почти отчаяние.
– Нет, батюшка, спасибо, – сказал он тихо. – Я просто хотел помолиться. Но у вас тут так шумно… Я не могу. Не получается.
Голос его дрогнул. Он махнул рукой, как бы извиняясь за свою слабость, и вышел на улицу. Я остался стоять в притворе, глядя на закрывающуюся дверь.
Этот случай не выходил у меня из головы до самого вечера. Я целый день вспоминал выражение его лица. Вспоминал, как он пытался зажечь свечу, как смотрел на икону, как дрожали его руки. И мне было больно. Больно от того, что этот человек пришёл искать Бога, а нашёл лишь человеческую суету. Что вместо тишины, в которой рождается молитва, он услышал разговоры о соседях, о ценах, о болезнях, о чём угодно, только не о вечном.
Я не виню этих людей. Они не злые. Они не хотели никого обидеть. Они просто не понимают, что храм – это не просто помещение, где стоят свечи и красивые иконы. Это место, где человек должен встретиться с Богом. И для этой встречи необходима тишина. Та самая внутренняя тишина, которая возможна только тогда, когда вокруг не звучат посторонние разговоры.
Но кто им объяснит? Как объяснить, что, обсуждая новости в десяти шагах от алтаря, они крадут у другого человека возможность побыть наедине с собой и с Богом? Что их слова, даже сказанные шёпотом, превращаются в стену, через которую не может пробиться молитва?
Я знал одного старого священника. Он говорил: «Храм – это не место для разговоров. Для разговоров есть паперть, трапезная, дом. А в храме нужно молчать. Даже если ты не умеешь молиться, просто молчи. Потому что в тишине иногда слышится Бог». Эти слова запали мне в душу.
На следующий Литургии я решил поговорить с прихожанами. Не в форме проповеди, а так, по-отечески. Я вышел на амвон и сказал примерно следующее:
«Дорогие мои, я прошу вас: когда вы приходите в храм, помните, что сюда приходят не только вы. Рядом с вами стоит человек, который, возможно, впервые за много лет решился переступить порог церкви. Он ищет ответы. Он ищет утешения. Ему нужна тишина, чтобы услышать свой собственный голос и, может быть, голос Бога. А мы с вами, сами того не желая, своим шумом мешаем ему. Давайте будем бережнее друг к другу. Всё, что можно сказать, – скажите после службы, на улице. А здесь, в храме, давайте попробуем хранить молчание. Это не трудно, если помнить, зачем мы сюда пришли».
Народ слушал. Кто-то опускал глаза, кто-то кивал. Но я знал, что одного разговора недостаточно. Люди забывают. Особенно пожилые, одинокие, которые приходят в храм не столько молиться, сколько пообщаться. Они выносят свои разговоры из дома, с кухонь и скамеек у подъезда, и приносят их сюда, потому что здесь тепло, светло и есть кому слушать. Это их беда, а не вина.
Но что делать тем, кто пришёл за другим? Тем, кому нужна тишина? Я часто думаю об этом. Ответ, наверное, в том, чтобы учиться молиться несмотря ни на что. Учиться создавать тишину внутри себя, даже когда вокруг шум. Но это очень трудно. Особенно для новоначального. Для человека, который ещё не умеет молиться, каждый посторонний звук – как удар. Он разрушает ту хрупкую сосредоточенность, которая только-только начала зарождаться.
Я вспоминаю одного прихожанина, который приходил в храм только в будние дни, когда народу почти не было. Он говорил: «Батюшка, я не могу молиться, когда вокруг разговаривают. Я начинаю злиться, а это грех. Поэтому я выбираю время, когда в храме пусто. Так мне спокойнее». И я понимал его. Сам часто, стоя на молитве перед алтарём, я слышал гул из храма, и это отвлекало даже меня, человека, привыкшего к храмовому шуму. Что уж говорить о тех, кто приходит с улицы.
Тот случай с мужчиной, который ушёл, так и не помолившись, заставил меня задуматься о том, как много мы теряем. Храм – это место, где небо касается земли. Но если в этом месте не будет тишины, то встреча может не состояться. Человек уйдёт и, возможно, больше не вернётся. Он решит, что здесь нет Бога, раз здесь так много человеческого шума. И будет по-своему прав. Ведь Бог говорит не в грохоте, а в тишине. В веянии тихого ветра, как сказано в Писании.
Я часто представляю себе, что было бы, если бы каждый входящий в храм оставлял за порогом не только верхнюю одежду, но и пустые разговоры. Если бы на паперти звучали новости и обсуждения, а внутри – только молитва. Если бы человек, переступая порог, как бы входил в другое измерение, где слова теряют свою суетность, а душа раскрывается навстречу вечности.
Но пока этого нет. Пока приходится бороться. Бороться с собой, со своей привычкой говорить, со своим желанием поделиться, обсудить, выплеснуть. И молиться за тех, кто ещё не понимает, что молчание в храме – это не строгость, а милость. Милость к тем, кто ищет тишины.
Я до сих пор вспоминаю того человека в потёртой куртке. Мне хочется верить, что он вернулся. Что нашёл другое время, другой храм, где было тихо. Или что в следующий раз, когда он войдёт, ему удастся помолиться, несмотря на шум. Потому что Бог слышит не слова, а сердце. А сердце, которое стремится к Нему, Он не оставит. Даже если вокруг будет гудеть целый рынок.
Но всё-таки, всё-таки… Как было бы хорошо, если бы в храме всегда царила тишина. Та тишина, в которой рождается настоящая молитва. Та тишина, которую мы, к сожалению, так часто теряем. И которую так отчаянно ищут те, кто только начинает свой путь к вере. Давайте помнить об этом. Ради них. Ради себя. Ради Того, Кто ждёт нас в этой тишине.
Комментировать