О вере. Об откровении

про­то­пре­сви­тер Алек­сандр Шмеман

Оглав­ле­ние:



I. О вере

1.

Сколько бы ни про­хо­дило лет, и не лет только, а сто­ле­тий, уди­ви­тель­ные слова пуш­кин­ского «Про­рока» оста­ются как бы эпи­гра­фом к судьбе чело­века на земле: «духов­ной жаждою томим»… Сме­няют одна другую циви­ли­за­ции, изме­ня­ются формы жизни, меня­ется лицо земли — но неис­тре­би­мой, неуто­ли­мой оста­ется духов­ная жажда: дра­го­цен­ный, а вместе с тем и мучи­тель­ный дар, данный на земле только чело­веку, как при­знак и как сущ­ность самой его чело­веч­но­сти. Дра­го­цен­ный потому, что влечет чело­века всегда ввысь, не дает ему успо­ко­иться в одном живот­ном сча­стье, при­об­щает его высшим, ни с чем не срав­ни­мым радо­стям. Мучи­тель­ный, потому что так часто про­ти­во­ре­чит его земным инстинк­там, делает всю его жизнь борь­бой, иска­нием, тре­во­гой.

Почти все в мире как бы гово­рит чело­веку: отка­жись от духов­ной жажды, отре­кись от нее, и будешь сытым, здо­ро­вым и счаст­ли­вым. Как писал на заре этого века в одном из самых печаль­ных своих сти­хо­тво­ре­ний Блок, «будьте же довольны жизнью своей, тише воды, ниже травы…» И вот воз­ни­кают целые идео­ло­гии, постро­ен­ные на отказе и отре­че­нии от духов­ной жажды, на нена­ви­сти к ней; идео­ло­гии, всеми силами стре­мя­щи­еся к тому, чтобы заглу­шил в себе чело­век самый источ­ник этой жажды, чтобы при­знал ее иллю­зией и само­об­ма­ном и вклю­чился в стро­и­тель­ство жизни, уже начи­сто лишен­ной какого бы то ни было иска­ния. Если чем-нибудь, на глу­бине, а не только на поверх­но­сти, отли­чен наш ХХ век от пред­ше­ству­ю­щих, то, конечно, прежде всего, — пре­дель­ным заост­ре­нием двух про­ти­во­по­лож­ных, про­ти­во­сто­я­щих одно дру­гому вос­при­я­тий чело­ве­че­ской жизни и самого чело­века. Для одного из них чело­век потому и чело­век, что есть в нем духов­ная жажда, иска­ние, высшая тре­вога. Для дру­гого – только убив ее, начи­нает чело­век свою чело­ве­че­скую судьбу. Все осталь­ное в той борьбе, что ведется в совре­мен­ном мире, в конце концов, вто­ро­сте­пенно. Ибо только из этого глу­бин­ного, пер­вич­ного вопроса выте­кает все осталь­ное: поли­тика, эко­но­мика, куль­тура, все то, о чем так страстно спорят и во имя чего борются друг с другом люди.

И потому – хотят этого люди или не хотят, сознают они это или нет, но в сердце, в самом центре совре­мен­но­сти стоит вопрос рели­ги­оз­ный. Ибо рели­гия, по самой сущ­но­сти своей, и есть явле­ние и при­сут­ствие в мире именно духов­ной жажды. Как запах дыма сви­де­тель­ствует о том, что где-то горит огонь, даже если мы и не видим его, так и нали­чие в мире рели­гии, каковы бы ни были ее формы, есть несо­мнен­ное сви­де­тель­ство, что не пере­стает в чело­веке жить духов­ная жажда, духов­ное иска­ние…

Нам, правда, ста­ра­ются дока­зать, что рели­гия — это успо­ко­ен­ность, отказ от борьбы, измена чело­века самому себе, что она — мерт­вый и непо­движ­ный дог­ма­тизм, уво­дя­щий от острых вопро­сов и от иска­ний, однако утвер­жда­ю­щие это неиз­менно замал­чи­вают слова, состав­ля­ю­щие серд­це­вину рели­ги­оз­ного опыта и рели­ги­оз­ной веры: «бла­женны алчу­щие и жаж­ду­щие». «Ищите и обря­щете…». «Не мир принес я в мир, а меч…».

При­ме­ча­тельно, что борьба с рели­гией у тех, кто нена­ви­дит ее, всегда осно­вана на эле­мен­тар­ной, грубой лжи, и без этой лжи не могла бы про­су­ще­ство­вать ни одного дня. Но ложь эта сего­дня столь оче­видна, что может быть о ней уже и гово­рить не стоит. А вот о самой духов­ной жажде, о том, жаждой чего она явля­ется, в том­ле­нии о чём состоит, иска­нием чего напол­нена, – вот об этом гово­рить нужно, ибо нет, повто­ряю, сейчас в мире более важной темы. Стоит мир сейчас как раз на том пере­пу­тье, о кото­ром гово­рит поэт:

Духов­ной жаждою томим,
В пустыне мрач­ной я вла­чился,

И шести­кры­лый сера­фим
На пере­пу­тье мне явился.

Стал­ки­ва­ются в мире с небы­ва­лой силой разные обра­щен­ные к чело­веку при­зывы. Схо­дятся и рас­хо­дятся разные пути. И все страш­нее, все ярче над ним зарево неслы­хан­ных ката­строф, небы­ва­лых потря­се­ний. «Име­ю­щий уши, чтобы слы­шать, да слышит…»

Уже не выбраться нам из всего этого частич­ными мерами, запла­тами на рас­па­да­ю­щейся и истле­ва­ю­щей мате­рии. Опять начи­наем пони­мать мы, почему о спа­се­нии, именно о спа­се­нии воз­ве­щает Еван­ге­лие, почему к гиб­ну­щим обра­щено. И гово­рит Хри­стос: «Огонь пришел я низ­ве­сти на землю, и как том­люсь, пока он раз­го­рится». У нас нет силы явив­ше­гося про­року на пере­пу­тье шести­кры­лого сера­фима. И, однако, каждый в меру своих сил при­зван сего­дня сви­де­тель­ство­вать о глав­ном.

Рели­гия только тогда рели­гия, когда она о глав­ном. Когда она одно­вре­менно и про­яв­ле­ние духов­ной жажды чело­века, и ответ на нее, огонь и очи­ще­ние и пре­об­ра­же­ние огнем этим нашей слабой и постыд­ной жизни. Новый Завет кон­ча­ется страш­ными, но и радост­ными сло­вами: «Непра­вед­ный пусть еще делает неправду; нечи­стый пусть еще сквер­нится, пра­вед­ный да творит правду еще, и святой да освя­ща­ется еще. Се гряду скоро… Жаж­ду­щий пусть при­хо­дит и жела­ю­щий пусть берет воду жизни даром…».

Только бы не изме­нить духов­ной жажде, данной нам, только бы открыть глаза и открыть слух к тому ливню света, любви и кра­соты, что извечно льется на нас. Пусть помо­жет Бог всем нам быть вер­ными и твер­дыми, сми­рен­ными и любя­щими. Тогда не сможет скрыться свет, извечно све­тя­щий в мире, спа­се­ние – даро­ван­ное миру…

2.

Несколько лет тому назад одно фран­цуз­ское изда­тель­ство обра­ти­лось к ряду извест­ных лиц – писа­те­лей, фило­со­фов, людей искус­ства – с прось­бой напи­сать неболь­шую книгу на тему «Во что я верю». Боль­шин­ство этих людей – веру­ю­щие, и при этом — члены като­ли­че­ской Церкви, то есть Церкви, меньше чем другие допус­ка­ю­щей так назы­ва­е­мую сво­боду мнений, и это значит – в основ­ном тре­бу­ю­щей кон­фор­мизма.

И вот, несмотря на это, ответы опро­шен­ных ока­за­лись глу­боко раз­ными, и каждый из них чита­ется с захва­ты­ва­ю­щим инте­ре­сом. Одна и та же вера, пре­лом­ля­ясь в личном опыте, личном вос­при­я­тии и пере­жи­ва­нии, ста­но­вится новой и личной, а вместе с тем не пере­стает быть единой и общей.

Я заго­во­рил об этом потому, что в наши дни очень часто гово­рят о вере, о рели­гии, о хри­сти­ан­стве прежде всего в плане без­лич­ном, объ­ек­тив­ном, дог­ма­ти­че­ском. Не только враги рели­гии, но и сами веру­ю­щие при­выкли рас­суж­дать о том, как и чему учит хри­сти­ан­ство, что и как утвер­ждают веру­ю­щие. Между тем, вера, по самой при­роде и сущ­но­сти своей, есть нечто глу­боко личное, и только в лич­но­сти и в личном опыте она живет по-насто­я­щему. Только тогда, когда то или иное учение Церкви, тот или иной, как мы гово­рим, догмат, то есть утвер­жде­ние некоей истины, ста­но­вятся моей верой и моим опытом, и сле­до­ва­тельно, глав­ным содер­жа­нием моей жизни, только тогда – вера эта живет. Если вгля­деться и вду­маться в то, как совер­ша­ется пере­дача веры от одного чело­века к дру­гому, то оче­видно ста­но­вится, что по-насто­я­щему убеж­дает, вдох­нов­ляет и обра­щает именно личный опыт. В хри­сти­ан­стве же это осо­бенно важно, потому что хри­сти­ан­ская вера на глу­бине своей есть некая личная встреча со Хри­стом, при­ня­тие, в конце концов, не того или иного учения или дог­мата о Христе, а самого Христа. Хри­сти­ан­ство, иными сло­вами, пре­дельно лично. Это совсем не значит, что оно инди­ви­ду­а­ли­стично, ибо встре­чают, узнают, любят люди одного и того же Христа. Но Хри­стос обра­щен к каж­дому, и каждая вера, вера каж­дого, будучи уко­ре­нена в общей вере, вместе с тем – един­ственна. Напом­нить же об этом важно, потому что в наши дни враги веры все пыта­ются свести спор о вере и о рели­гии к какому-то науч­ному спору, раз­бить веру­ю­щих науч­ными аргу­мен­тами, как если бы речь шла об объ­ек­тивно позна­ва­е­мом явле­нии при­роды.

Тогда как в этом науч­ном, лучше же ска­зать – ложно-науч­ном – плане все то, что утвер­ждают хри­сти­ане как содер­жа­ние своей веры, дей­стви­тельно недо­ка­зу­емо. Для них, однако, оно и не тре­бует ника­ких дока­за­тельств, ибо оно в их опыте, они знают непо­сред­ственно реаль­ность этого опыта, как знает чело­век в себе реаль­ность любви, вос­хи­ще­ния, жало­сти, состра­да­ния… А это значит, что если веру нельзя дока­зать, то о ней можно рас­ска­зать. Таким рас­ска­зом о вере, а не науч­ной свод­кой о фактах, явля­ется, в сущ­но­сти, и само Еван­ге­лие. Это пере­дача теми, кто видел и слышал Христа, и пове­рил Ему, и полю­бил Его так, что Он стал их жизнью, — именно своего опыта. Потому и оста­ется Еван­ге­лие навеки живым, потому-то и уда­ряет прямо в сердце, тогда как фило­соф­ские и Бого­слов­ские трак­таты часто остав­ляют ум и сердце холод­ными.

Больше всего нужен нашему холод­ному и жесто­кому веку живой рас­сказ о живой вере, пере­дача не просто знаний, не просто фактов, а самого опыта веры. Пускай каждый из нас, веру­ю­щих, знает твердо и несо­мненно, что вера его — слабая, недо­ста­точ­ная, что и к нему обра­щены слова Христа: «О вы, мало­веры!» — но все же, в лучшие минуты, есть у нас этот опыт, един­ствен­ный и ни с чем не срав­ни­мый, ибо если бы не было его у сотен тысяч людей до нас — откуда бы пришла к нам эта вера, почему бы мы знали, что две тысячи лет назад про­изо­шло в мире собы­тие, име­ю­щее непо­сред­ствен­ное, реша­ю­щее зна­че­ние для нашей жизни сейчас. А ведь именно в этом и состоит вера — в таин­ствен­ной уве­рен­но­сти, что все то, что сделал и сказал Хри­стос, он сделал для меня, сказал мне, что не отде­лен Он от меня ни веками, ни про­стран­ством, ничем, кроме моего мало­ве­рия, моего забве­ния, моих бес­чис­лен­ных измен Ему.

Так вот, я хотел бы эти беседы посвя­тить вере, но не только в ее объ­ек­тив­ном и, так ска­зать, «Бого­слов­ском» содер­жа­нии, но прежде всего — в ее личном про­рас­та­нии в душе. Что бы я отве­тил, если бы мне ска­зали: что значит для вас Бог, что, соб­ственно, разу­ме­ете вы, когда про­из­но­сите это таин­ствен­ное и одно­вре­менно такое зна­ко­мое и повсе­днев­ное слово? Что, кто для вас Хри­стос? Вот, гово­рят хри­сти­ане, что Он умер за нас, что Он вос­крес из мерт­вых, что в Нем побеж­дена смерть; вот поют в ваших церк­вах «и мерт­вый ни един во гробе», а вокруг нас про­дол­жает цар­ство­вать смерть. Что же все это значит – не на словах только, не в ссыл­ках ученых книг, что значит это в реаль­ной и живой жизни одного чело­века? Вы гово­рите всегда о Церкви, но в чем ее смысл? Вы гово­рите о Троице, о Духе Святом, о бла­го­дати и таин­ствах, о про­ще­нии грехов. И за всеми этими сло­вами ведь должен же стоять некий живой и личный опыт, иначе – что же они значат? А вместе с тем, в нашем мире, так далеко ушед­шем от веры, – так трудно про­рваться к нему, к этому опыту, так трудно «по душам» пого­во­рить о нем.

За трид­цать лет свя­щен­ства я понял, что самое труд­ное в мире — это гово­рить о самом про­стом, о самом насущ­ном. Гораздо легче изла­гать чужие мысли, ссы­латься на чужой опыт, гово­рить чужими сло­вами. И так трудно — от сердца к сердцу.

3.

Я верю в Бога… Но что такое вера? Если вду­маться в то, что значат эти слова, посмот­реть на это утвер­жде­ние – «я верю в Бога» – как бы со сто­роны, оно ста­но­вится таин­ствен­ным.. . И это несмотря на то, что нам каза­лось – мы пони­маем его.

Прежде всего, конечно, оче­видно, что вера не то же самое, что знание, во всяком случае, – знание в обще­упо­тре­би­тель­ном, житей­ском смысле слова. Если я говорю: «Я верю в Бога», т. е. я знаю, что есть Бог, – то знание это ни в коем случае не подобно тому знанию, что в моей ком­нате стоит стол, а за окном идет дождь. Это послед­нее знание, то, кото­рое мы назы­ваем объ­ек­тив­ным, не зави­сит от меня, оно входит в мое созна­ние помимо моей воли, помимо какого бы то ни было сво­бод­ного выбора. Оно дей­стви­тельно «объ­ек­тивно», и я – то есть субъ­ект, лич­ность во мне – могу только при­нять его, сде­лать его своим. Когда же я говорю, что я верю в Бога, утвер­жде­ние это тре­бует выбора, реше­ния; пред­по­ла­гает, иными сло­вами, какое-то очень личное уча­стие всего моего суще­ства. И как только это личное уча­стие, этот выбор исче­зает – мерт­вой, фак­ти­че­ски несу­ще­ству­ю­щей ста­но­вится и моя вера. Верим-то мы по-насто­я­щему отнюдь не всегда, так что веру никак нельзя пре­вра­тить просто в объ­ек­тив­ную, всегда самой себе равную часть моих убеж­де­ний, моего миро­воз­зре­ния.

Много людей обра­ща­ется к Богу в страхе, в несча­стье, в стра­да­нии, но про­хо­дят эти минуты, и люди воз­вра­ща­ются к жизни, ника­кого отно­ше­ния к вере не име­ю­щей, и живут так, как если бы ника­кого Бога не было. Еще больше людей верит не столько в Бога, сколько, как это ни странно, – в рели­гию. Им попро­сту хорошо, уютно, успо­ко­и­тельно в храме, многие из них с дет­ства при­выкли к этой «свя­щен­но­сти» храма и обря­дов. Здесь все кра­сиво, глу­боко, таин­ственно – не то что в урод­ли­вом и злом повсе­днев­ном мире. И люди, в сущ­но­сти, нико­гда не заду­мы­ва­ясь и не углуб­ля­ясь, дер­жатся за эту «рели­ги­оз­ность». Но это почти не имеет отно­ше­ния к «реаль­ной» жизни. Рели­ги­оз­ность дает хоро­шие и чистые «пере­жи­ва­ния», помо­гает жить. И все же рели­гия здесь сама по себе, а жизнь сама по себе.

Нако­нец, есть третья кате­го­рия людей. Это те, кото­рые счи­тают, что рели­гия полезна и нужна для чело­ве­че­ского обще­ства, для нации, для семьи, для детей, для уми­ра­ю­щих и боль­ных, для под­дер­жа­ния чест­но­сти и морали, кото­рые, иными сло­вами, сводят рели­гию к при­но­си­мой ею пользе. я помню, когда я был моло­дым свя­щен­ни­ком, матери обра­ща­лись ко мне, прося помочь им – при помощи испо­веди – иско­ре­нить в их детях ту или иную сквер­ную наклон­ность. «Ска­жите моему ребенку, что Бог все видит, он испу­га­ется и не будет делать этого и этого…»

Рели­гия – помощь и уте­ше­ние. Рели­гия – как некое удо­воль­ствие от свя­щен­ного и воз­вы­шен­ного. Рели­гия как польза. Замечу, что во всем этом есть своя доля правды. И однако, све­ден­ная только к этому, рели­гия не есть та вера, о кото­рой апо­стол Павел на заре хри­сти­ан­ства сказал: «Вера же есть осу­ществ­ле­ние ожи­да­е­мого и уве­рен­ность в неви­ди­мом».

Вду­ма­емся в эти стран­ные слова: «осу­ществ­ле­ние ожи­да­е­мого, уве­рен­ность в неви­ди­мом». Стран­ные потому, что каждое из них вклю­чает в себя, по-види­мому, про­ти­во­ре­чие. Ведь если я чего-то ожидаю, то потому как раз, что оно еще не осу­ще­стви­лось, иначе нечего было бы и ожи­дать… И как может неви­ди­мое, то есть то как раз, что не может быть про­ве­рено, быть уви­дено, узнано, стать во мне уве­рен­но­стью, то есть досто­вер­но­стью, реаль­но­стью, обла­да­ньем? А между тем, именно так, именно этими с виду пара­док­сами, опре­де­ляет апо­стол Павел веру. Заме­тим, прежде всего, что в этом опре­де­ле­нии нет слова Бог. Это слово появ­ля­ется дальше, в сле­ду­ю­щих стихах его посла­ния. Тут же он гово­рит о вере, как об осо­бен­ном, при­су­щем чело­веку состо­я­нии, о некоем даре, кото­рым он обла­дает.

Что же это за дар? На вопрос этот можно отве­тить так: стрем­ле­ние, тяга, ожи­да­ние чего-то желан­ного, пред­чув­ствие чего-то иного, для чего только и стоит жить.

И вот странно: почти так же опре­де­ляет чело­века без­бож­ник-фило­соф Сартр: чело­век, гово­рит он, «есть бес­по­лез­ная страсть». Он назы­вает эту страсть, это стрем­ле­ние «бес­по­лез­ными», потому что, по его убеж­де­нию, они иллю­зорны и на деле чело­веку некуда стре­миться, нечего ожи­дать, нечего жаж­дать. Но важно то, что и он нахо­дит в чело­веке ожи­да­ние и жажду. Так вот, вера, по апо­столу Павлу, и есть знание того, встреча с тем, чего чело­век, сам того может быть не зная, ожи­дает; стрем­ле­ние и жажда, кото­рые и явля­ются его жизнью. Не будь этой жажды, этого ожи­да­ния, не было бы и встречи. И не будь того, чего чело­век жаждет, не было бы в нем и этого ожи­да­ния. И в этой встрече неви­ди­мое – ста­но­вится уве­рен­но­стью, то есть обла­да­нием и реаль­но­стью.

Все это значит, что в хри­сти­ан­ском опыте веры эта послед­няя есть плод и про­яв­ле­ние не знания просто, не вывод из рас­суж­де­ний и про­ве­рок, не умствен­ная выкладка и, вместе с тем, не просто рели­ги­оз­ная эмоция, кото­рая сейчас есть и кото­рой через минуту может быть не будет, ибо она вывет­рится, но вера есть – встреча, реаль­ная встреча чего-то самого глу­бо­кого в чело­веке, неко­его при­су­щего ему ожи­да­ния с тем, на что это ожи­да­ние направ­лено, даже если и не знает этого чело­век. Об этой встрече, об этом «осу­ществ­ле­нии ожи­да­е­мого» и «уве­рен­но­сти в неви­ди­мом» лучше всего сказал бла­жен­ный Авгу­стин: «для Себя создал Ты нас, Гос­поди, и не успо­ко­ится сердце наше в нас, пока не найдет Тебя». А это и под­во­дит нас к тре­тьему, самому таин­ствен­ному слову нашего испо­ве­да­ния веры: «Я верю в Бога», — это под­во­дит нас к слову Бог.

4.

«Бога никто нико­гда не видел». Это сказал не атеист и не сомне­ва­ю­щийся в своей вере веру­ю­щий, и не так просто — обы­ва­тель, заня­тый своими делами и для тем воз­вы­шен­ных не име­ю­щий вре­мени. Это сказал апо­стол Павел, чья страст­ная, огнен­ная вера сквозь тыся­че­ле­тия опа­ляет вся­кого, беру­щего в руки его посла­ния.

«Бога никто нико­гда не видел». Но что же тогда озна­чает эта извеч­ная вера? На что, на кого она направ­лена? Что вкла­ды­вает чело­век в это таин­ствен­ное, самое логи­че­ски необъ­яс­ни­мое из всех создан­ных чело­ве­ком слов? до сих пор, говоря об утвер­жде­нии «я верю в Бога», я гово­рил о двух первых словах этого утвер­жде­ния, о «я», с кото­рого оно начи­на­ется, и о вере, кото­рую это «я» испо­ве­дует. Я гово­рил о вере, что это, прежде всего, некая отдача себя, или – само­от­дача, но кото­рая только потому и только тогда воз­можна, когда чело­век знает, узнает то, чему он себя отдает, подобно тому, как и любовь заго­ра­ется в душе одно­вре­менно с появ­ле­нием люби­мого. Но вот люби­мого мы видим, и видя – знаем, и узна­вая – любим. А Бога «никто нико­гда не видел». Значит ли это, что мы его чув­ствуем?

Здесь рас­кры­ва­ется бед­ность, недо­ста­точ­ность, бес­по­мощ­ность слов, когда ими нужно выра­зить глав­ное и потому до конца невы­ра­зи­мое. Ибо совер­шенно оче­видно, что слово «чув­ство, чув­ство­вать» может озна­чать столько разных состо­я­ний, дви­же­ний ума, настро­е­ний, что на нем одном не постро­ишь, из одного него не выве­дешь веры. Да, конечно, чув­ство, но чув­ство глу­бо­чай­шим обра­зом отлич­ное от всех других чувств, дей­стви­тельно, по отно­ше­нию к ним – ино­род­ное. Ибо о чув­ствах можно ска­зать то, что часто гово­рят о вкусах: «О вкусах не спорят» – одному нра­вится одно, дру­гому – другое. Один чув­ствует так, другой этак. И если вера ‑только одно из таких мимо­лет­ных чувств, если она зави­сит от наших пре­хо­дя­щих эмоций, то, дей­стви­тельно, о ней не поспо­ришь. А именно к такому «чув­ству», к такой субъ­ек­тив­ной эмоции и сводят ведь веру те, кто борется с нею. Один, гово­рят они, верит в таин­ствен­ную и злую цифру 13, другой – в наго­воры и закли­на­ния, третий – в святую воду, чет­вер­тый еще во что-то, и вот выхо­дит так, что за верой не стоит ни какого-либо твер­дого знания (ибо «Бога никто нико­гда не видел»), ни даже одно­род­ного чув­ства, ибо чув­ства осно­ваны на эмо­ци­о­наль­ном складе дан­ного чело­века. Поэтому, повто­ряю, слово чув­ствонедо­ста­точно, или же оно должно быть уточ­нено, очи­щено от всего, что в нем не есть как раз сама вера.

Так вот, в чем же един­ствен­ность, абсо­лют­ная осо­бен­ность того чув­ства и состо­я­ния, кото­рое мы назы­ваем верой? В том, конечно, что она есть ответ, а ответ не только пред­по­ла­гает нали­чие того, кому мы отве­чаем, но и удо­сто­ве­ряет это нали­чие.

Вера есть ответ­ное дви­же­ние не души одной, а всего чело­века, всего его суще­ства – вдруг что-то услы­шав­шего, вдруг что-то узрев­шего, и отда­ю­щего себя этому дви­же­нию. На языке хри­сти­ан­ства это можно выра­зить так: вера от Бога, от Его ини­ци­а­тивы, от Его при­зыва. Она всегда ответ Ему, отдача чело­ве­ком себя Тому, кто дает себя. Как изу­ми­тельно сказал Пас­каль, «Бог гово­рит нам: ты не искал бы меня, если бы уже не нашел». И потому что вера – ответ, ответ­ное дви­же­ние, в ней всегда оста­ется и иска­ние, и жажда, и стрем­ле­ние. Я ищу в себе, в своем опыте, в своем чув­стве ответа на вопрос –почему я верю? И вот, не нахожу его.

Что Бог для меня? Объ­яс­не­ние мира и жизни? Нет, ибо мне оче­видно, во-первых, что не из-за этого объ­яс­не­ния я верю в Него, и, во-вторых, что моя вера в Бога как раз и не «объ­яс­няет» раци­о­нально всех тайн и зага­док мира. Мне при­хо­ди­лось не раз в жизни стоять у постели уми­ра­ю­щего в страш­ных муче­ниях ребенка. И что же? мог я объ­яс­нить что-либо окру­жа­ю­щим, дока­зать, оправ­дать, как гово­рят, «рели­ги­озно» эти муче­ния и эту смерть? Нет. Я только мог ска­зать: Бог здесь, Бог есть. Я мог только испо­ве­дать всю неиз­ме­ри­мость этого при­сут­ствия с нашими скорб­ными зем­ными вопро­сами. Нет, конечно, не из нужды в объ­яс­не­нии вера. Но тогда откуда же? От страха загроб­ных мук, от боязни пол­ного исчез­но­ве­ния, от зало­жен­ного во мне страст­ного и, в конце концов, эго­и­сти­че­ского жела­ния не исчез­нуть. Нет, ибо дет­ским лепе­том пред­став­ля­ются мне самые умные фило­соф­ские рас­суж­де­ния о загроб­ном мире, веч­но­сти и так далее.

Что я знаю обо всем этом? И что могу другим ска­зать. И не потому я верю в Бога, что я хочу загроб­ной жизни и веч­но­сти, а потому в жизнь вечную верю, что верю в Бога. Но тогда на вопрос всех вопро­сов – почему я верю? – я могу отве­тить только одно: потому что Бог дал мне эту веру и все время дает. Дал именно как дар, как пода­рок, в кото­ром удо­сто­ве­ряет меня та абсо­лютно ни от чего в мире не зави­ся­щая радость, тот абсо­лютно ни от чего в мире и жизни не зави­ся­щий мир, кото­рые я ощущаю в себе, – о! – не всегда, редко, иногда, в те минуты, когда слово Бог пере­стает быть словом, а ста­но­вится как бы водо­е­мом, по кото­рому льется лавина света, любви, кра­соты, льется сама жизнь.

«Радость и мир в Духе Святом», – так сказал апо­стол Петр, и нет других слов, ибо, когда веришь и живешь верой, уже и слов не нужно, и они почти невоз­можны.. . Но тогда спро­сят меня: почему же не всем дан этот дар, этот пода­рок веры? Почему одни верят, а другие не верят? Что же это – избран­ни­че­ство? И почему есть те, кто верил и веру поте­рял? Все это важные, глав­ные вопросы.

5.

В утвер­жде­нии «я верю в Бога» мы рас­по­знали, почув­ство­вали, пускай даже и неясно, «ощупью души», – прежде всего некий дар, пода­рок свыше. Я не столько созна­тельно, дедук­тивно, разумно при­хожу к вере в Бога, скольконахожу ее в себе, нахожу с удив­ле­нием, радо­стью и бла­го­дар­но­стью. Нахожу как при­сут­ствие, таин­ствен­ное, но столь ясно ощу­ти­мое, Того, Кто весь- мир, радость, тишина, свет. Это при­сут­ствие не может быть от меня, ибо нет ни во мне, ни в окру­жа­ю­щем меня мире- ни этой радо­сти, ни света, ни тишины. Откуда же они? И вот я говорю слово, кото­рое все это выра­жает, все это назы­вает, и кото­рое в отрыве от этого опыта, от досто­вер­но­сти этого при­сут­ствия не имеет ника­кого смысла: я говорю слово «Бог». Я не мог бы ска­зать этого непо­нят­ного слова, если бы не было у меня этого опыта, однако, про­из­нося его, я как бы осво­бож­даю этот опыт, это чув­ство от их субъ­ек­тив­но­сти, мимо­лет­но­сти, рас­плыв­ча­то­сти. Я назы­ваю его содер­жа­ние и тем самым при­ни­маю этот дар и отдаю ему воз­врат­ным дви­же­нием всего моего суще­ства самого себя.

«Я верю в Бога». И вот ока­зы­ва­ется, что эта вера, кото­рую я нашел на самой глу­бине своей души, не только моя, не только мой личный, непе­ре­да­ва­е­мый, неска­зан­ный опыт, а что она – по-новому свя­зы­вает меня с людьми, с жизнью, с миром, ока­зы­ва­ется как бы осво­бож­де­нием от оди­но­че­ства, на кото­рое, в той или иной мере, обре­чены все люди. Ибо, если радост­ным было нахож­де­ние веры в себе, в своей душе, в своем созна­нии, то не менее радост­ным ока­зы­ва­ется нахож­де­ние той же веры, того же опыта и в других. И не только сейчас, тут, вокруг себя, у людей, схожих со мной, – но и через века, через про­стран­ство. Вот откры­ваю я древ­нюю книгу, напи­сан­ную более чем за тысячу лет до нашей эры, в мире, почти совсем не похо­жем на наш, тепе­реш­ний, и читаю: «Гос­поди! Ты испы­тал меня и знаешь. Ты знаешь, когда я сажусь и когда встаю. Ты разу­ме­ешь помыш­ле­ния мои издали. Иду ли я, отды­хаю ли – Ты окру­жа­ешь меня, и пути мои известны Тебе. Еще нет слова на языке моем – Ты, Гос­поди, уже знаешь его. Сзади и спе­реди Ты объ­ем­лешь меня, и пола­га­ешь на мне руку Твою. Дивно для меня веде­ние Твое – высоко! – Не могу постиг­нуть его! Куда пойду от Духа Твоего и от лица Твоего куда убегу? Взойду ли на небо – Ты там; сойду ли в пре­ис­под­нюю – и там Ты. Возьму ли крылья зари и пере­се­люсь на край моря — и там рука Твоя пове­дет меня, и удер­жит меня дес­ница Твоя. Скажу ли: может быть, тьма сокроет меня, и свет вокруг меня сде­ла­ется ночью. Но тьма не затмит от Тебя, и ночь светла как день: как тьма, так и свет. Ибо Ты создал меня и соткал во чреве матери моей. Славлю Тебя, потому что я дивно устроен. Дивны дела Твои, и душа моя сознает это… Как воз­вы­шенны для меня помыш­ле­ния Твои, Боже, и как велико число их! Стану ли исчис­лять их, но они мно­го­чис­лен­нее песка; когда я про­буж­да­юсь, я все еще с Тобою… Испы­тай меня, Боже, и узнай сердце мое; испы­тай меня и узнай помыш­ле­ния мои: не на опас­ном ли я пути – и направь меня на путь вечный».

Это псалом 138, молитва, напи­сан­ная несколько тысяч лет тому назад. Но вот я читаю ее и удив­ля­юсь: Гос­поди, да ведь это все как раз так, как я чув­ствую и пере­жи­ваю, это мой опыт, это обо мне и от меня ска­зано, и даже эти дет­ские слова, это кос­но­язы­чие, пыта­ю­ще­еся выра­зить, «выпеть» то, что выше слов, – все это мое. И значит вера живет веками, значит мил­ли­оны людей чув­ство­вали то же самое, и напол­ня­ется сердце радо­стью, когда от избытка веры вспы­хи­вают эти уди­ви­тель­ные слова: «но и тьма не затмит от Тебя, и ночь светла, как день, как тьма, так и свет. ..». В этом свете я по-новому вижу мир: несмотря на всю его тьму, он светит для меня пер­во­здан­ным светом: дей­стви­тельно «дивны дела Твои и душа моя сознает это.. .». Я по-новому вижу и сознаю себя, греш­ный, слабый, боя­щийся, пора­бо­щен­ный, и повто­ряю слова псалма: «славлю Тебя, потому что я дивно устроен…». Потому что дан мне этот тайный орган знания внут­рен­него, потому что могу я узнать то, чтовысоко и дивно и славно, могу захо­теть высо­кого веде­ния и высо­кой жизни, могу раз­ли­чить между путем опас­ным и путем вечным.

И еще послед­нее узнаю я этой верой: узнаю, что все в мире гово­рит о Боге, являет Бога, све­тится им: как луче­зар­ное утро, так и ночная тьма, как сча­стье и радость, так и стра­да­ние и горе. И если столь многие не видят этого, то потому что я – и подоб­ные мне веру­ю­щие – ока­зы­ва­юсь слиш­ком слабым сви­де­те­лем веры, потому что с самого дет­ства окру­жаем мы чело­века мелоч­но­стью, ложью, вну­шаем ему не искать и не жаж­дать глу­бины, а желать малень­кого и при­зрач­ного сча­стья и малень­кого при­зрач­ного успеха, потому что при­ко­вы­ваем его вни­ма­ние к суете и к тщет­ному. И вот зарас­тает в нем тайный орган света и любви и напол­ня­ется мир ‑лип­кими потем­ками неве­рия, скеп­сиса, и дальше ‑эго­изма, нена­ви­сти и злобы. Но и в этих потем­ках, и в этом страш­ном паде­нии и измене не оста­вил нас Бог. И мои слабые слова о вере в Бога были бы пустыми, если бы, в заклю­че­ние, я не испо­ве­дал веру уже не просто в Бога, а в Того един­ствен­ного Чело­века, в кото­ром Бог пришел в мир, а в мире – к каж­дому чело­веку, чтобы спасти и воз­ро­дить его. «Я верю в Бога». Но Бог – в пол­ноте радо­сти и обла­да­ния – откры­ва­ется во Христе.

II. Об откро­ве­нии

1.

Всякая попытка объ­яс­нить или понять сущ­ность хри­сти­ан­ства, сущ­ность веры и сущ­ность жизни хри­сти­ан­ской с самого начала натал­ки­ва­ется на одну труд­ность. Труд­ность эта типична для нашего вре­мени и состоит в пре­сло­ву­том тре­бо­ва­нии «дока­за­тельств». А дока­за­тель­ством в данном случае назы­ва­ется только науч­ное дока­за­тель­ство, то есть такое, кото­рое постро­ено на чем-то, что доступно про­верке, объ­ек­тив­ному, не зави­ся­щему от наших субъ­ек­тив­ных пере­жи­ва­ний опыту.

Раз Бога не видно, Он не ося­заем, не изме­ряем и при­сут­ствие Его уста­но­вить невоз­можно значит Бога нет: вот, в самой при­ми­тив­ной форме, суть основ­ного анти­ре­ли­ги­оз­ного дока­за­тель­ства. И хотя в опро­вер­же­ние этого аргу­мента можно было бы ска­зать многое (напри­мер, также недо­ка­зу­емо при­сут­ствие ума у чело­века), мы оста­но­вимся на одном лишь вопросе. И обра­тимся не к ате­и­стам, не к тем кто опро­вер­гает и отри­цает суще­ство­ва­ние Бога, а к веру­ю­щим, к тем, кто утвер­ждает, что Бог есть. Вопрос этот сле­ду­ю­щий: если дей­стви­тельно, как сло­вами Еван­ге­лия ска­зано, «Бога никто нико­гда не видел», то все-таки, на каком осно­ва­нии мы утвер­ждаем, что Бог есть, и горестно удив­ля­емся отвер­же­нию Его неве­ру­ю­щими? Мы гово­рим, что дока­за­тель­ства, при­во­ди­мые неве­ру­ю­щими, невер­ные, что они к Богу непри­ме­нимы, что они оправ­даны и дей­стви­тельны только по отно­ше­нию к види­мому, ося­за­е­мому, эмпи­ри­че­скому миру. Бога, мы гово­рим, познать можно только верой. Но тогда оста­ется все-таки вопрос: откуда, как рож­да­ется в нас вера? Веру­ю­щий, конечно, может отве­тить так: мне не нужно дока­за­тельств, для меня веры доста­точно. Верно. Но верно для веру­ю­щего. А если веру­ю­щего спра­ши­вают, и спра­ши­вают искренне: как же ты пове­рил, что при­вело тебя к вере? Неужели ты отверг­нешь этот вопрос и замкнешься в своем гор­де­ли­вом эго­изме?

Итак, вопрос зако­нен, и от него не отмах­нуться. Мы отвер­гаем дока­за­тель­ства, кото­рых у нас тре­буют без­бож­ники, мы сме­емся над кос­мо­нав­том, кото­рый гово­рит, что был на небе и не нашел там Бога; но мы не можем отмах­нуться от вопроса о том, каковы же, в таком случае, другие, то есть наши дока­за­тель­ства. И вот тут-то и при­хо­дим мы к самому глу­бо­кому, цен­траль­ному утвер­жде­нию хри­сти­ан­ства, с кото­рого только и можно начать его объ­яс­не­ние. Мы при­хо­дим к основ­ному для нашей веры поня­тиюоткро­ве­ния.

Вера есть ответ чело­века Богу, и этот ответ пред­по­ла­гает, что ини­ци­а­тива того отно­ше­ния чело­века к Богу, кото­рое мы назы­ваем верой, при­над­ле­жит не чело­веку, а Богу. Бог откры­ва­ется чело­веку, чело­век при­ни­мает это откро­ве­ние, отве­чает на него, отве­чает Богу. Вот почему и нет у веру­ю­щего дока­за­тельств, убе­ди­тель­ных для неве­ру­ю­щего, дока­за­тельств, так ска­зать, «объ­ек­тив­ных», а вместе с тем, для него, веру­ю­щего, вера само­оче­видна, как само­оче­ви­ден и Бог, на кото­рого она направ­лена. Но давая этот ответ, говоря об откро­ве­нии Бога чело­веку, мы отлично пони­маем, что неве­ру­ю­щему ответ этот пока­жется неубе­ди­тель­ным. Отлично, скажет неве­ру­ю­щий, ты утвер­жда­ешь, что тебе открылся Бог, и потому ты веришь. Но мне Бог не открылся, и, сле­до­ва­тельно, мое неве­рие оправ­дано, и нам гово­рить больше не о чем. Поэтому про­стой ссылки на откро­ве­ние недо­ста­точно… Нужно спро­сить: воз­можно ли объ­яс­нить дру­гому, в том числе и неве­ру­ю­щему, к а к откры­ва­ется Бог, в чем состоит откро­ве­ние?

Вся Библия бук­вально напол­нена такими выра­же­ни­ями: «И сказал Бог Авра­аму…», «…и сказал Бог Моисею…». Но что выра­же­ния эти значат? Как это гово­рил Бог, как это рас­кры­вал Он свою волю людям? Многим все это кажется сказ­ками как раз потому, что самое глав­ное – в вере: само­оче­вид­ный для нее факт Боже­ствен­ного откро­ве­ния, Боже­ствен­ной ини­ци­а­тивы, запи­сан­ный в этих дет­ских фразах – «и сказал Бог», – уже давно никто не разъ­яс­няет людям. Но если, как всегда утвер­ждало и утвер­ждает хри­сти­ан­ство, вера начи­на­ется с откро­ве­ния Бога, с зова, кото­рый слышит – и потому отве­чает на него – чело­век, если прежде, чем мы обра­ща­емся к Богу и нахо­дим Его, Он обра­ща­ется к нам, нахо­дит нас, откры­ва­ется нам, то тогда должны же мы суметь хоть что-то ска­зать об этом откро­ве­нии. Иначе мы должны при­знать вер­ными, пра­виль­ными слова ате­и­ста: а вот мне ника­кой Бог не откры­вался, и потому неве­рие мое законно.

Однако, разве можем мы, веру­ю­щие, допу­стить, что мил­ли­оны людей как бы забыты Богом, что почему-то откры­ва­ется Бог одним, срав­ни­тельно немно­гим, а другим не откры­ва­ется? Разве можем мы допу­стить непо­нят­ную неспра­вед­ли­вость в Боге? Если Бог, как мы утвер­ждаем, это Бог любви, то всех же любит Он, всех зовет к себе, от всех ждет ответ­ной любви, ответ­ной веры. Но тогда и откро­ве­ние, о кото­ром мы гово­рим, что оно стоит в самом сердце веры и что в ответ на него только и воз­можна вера, – тогда и откро­ве­ние это не некое необъ­яс­ни­мое чудо, не нару­ше­ние зако­нов при­роды, не нечто сверхъ­есте­ствен­ное, а, скажем прямо, само – высший закон мира и при­роды. Только закон, кото­рого не видят и не пони­мают люди, потому что их вни­ма­ние и зрение обра­щены в другую сто­рону, потому что они, говоря опять сло­вами Еван­ге­лия, «гла­зами своими смот­рят и не видят, ушами своими слу­шают и не слышат…», и потому — «не обра­ща­ются к Богу».

Каждый Божий день начи­нает Цер­ковь с тор­же­ствен­ного и радост­ного утвер­жде­ния, что Бог явился. Так вот, в чем же это Его явле­ние, Его откро­ве­ние?

2.

Бог откры­ва­ется людям, и ответ на это откро­ве­ние, при­ня­тие его – и есть вера. Срав­ни­тельно с недав­них пор слово «откро­ве­ние» стало вос­при­ни­маться как сино­ним чего-то сверхъ­есте­ствен­ного чудес­ного, чего-то, про­ти­во­по­лож­ного поло­жи­тель­ному знанию, несов­ме­сти­мого с наукой. И про­изо­шло это отнюдь не от рас­ши­ре­ния чело­ве­че­ского разума и созна­ния, а наобо­рот, – от их пора­зи­тель­ного суже­ния и обед­не­ния. дей­стви­тельно, воз­ник­шее всего лишь два с поло­ви­ной сто­ле­тия тому назад убогое, поверх­ност­ное и скуч­ное вос­при­я­тие мира, назы­ва­ю­щее себя «пози­ти­виз­мом», посте­пенно лишило чело­века (да и то, к сча­стью, не каж­дого чело­века) вос­при­я­тия мира неиз­ме­римо более глу­бо­кого и бога­того. Надо понять, что мы живем под тира­нией упро­щен­ных идео­ло­гий и миро­воз­зре­ний, раз навсе­гда решив­ших, что к миру, к жизни, ко всему под­хо­дить можно и нужно только с таб­ли­цей умно­же­ния и что эта таб­лица умно­же­ния спо­собна отве­тить на все без исклю­че­ния вопросы.

При­бавлю, что в этом стран­ном упро­ще­нии и обед­не­нии чело­ве­че­ского созна­ния, в этой тира­нии под­лин­ные ученые и под­лин­ная наука не вино­ваты. Вино­ваты в этом «идео­логи» – стран­ная порода людей, свои соб­ствен­ные идеи, свое миро­воз­зре­ние выда­ю­щих за «науку» и навя­зы­ва­ю­щих их людям откры­тым наси­лием. Так, напри­мер, насто­я­щие ученые не дают точ­ного опре­де­ле­ния поня­тия «мате­рия», а вот идео­логи пре­спо­койно утвер­ждают, что вся истина зало­жена в «мате­ри­а­лизме». И полу­ча­ется урав­не­ние с одними неиз­вест­ными. Ибо что такое «мате­ри­а­лизм», если не ясно, что такое «мате­рия»? Как при­ме­нять К жизни «законы при­роды», над кото­рыми все еще бьются вели­чай­шие ученые? Надо нам понять нако­нец, что мы живем в мире, кото­рым завла­дели само­званцы, при­кры­ва­ю­щи­еся наукой, кото­рой они не знают, и бук­вально запу­гав­шие людей. «Ника­ких откро­ве­ний быть не может, это про­ти­во­ре­чит науке», — само­уве­ренно про­воз­гла­шают они, и мил­ли­оны людей послушно и пуг­ливо повто­ряют это.

Но если на минуту осво­бо­диться от навя­зан­ного нам плос­кого и поверх­ност­ного и, глав­ное, пре­дельно упро­щен­ного пони­ма­ния мира, то воз­мож­ным, при­ем­ле­мым, убе­ди­тель­ным – а в пре­деле и само­оче­вид­ным – ста­но­вится совсем другой подход ко всему в мире, совсем другое миро­ощу­ще­ние. Вне­запно слово откро­ве­ние, слово чудо пере­стает быть порож­де­нием тем­ноты и необ­ра­зо­ван­но­сти, каким их сделал плос­кий «пози­ти­визм». А что если в каком-то совсем другом, глу­бо­ком ‑а вместе с тем по-детски про­стом – смысле все в мире и вся жизнь есть откро­ве­ние, все чудо, все ‑тайна, к кото­рой обо­жеств­лен­ная таб­лица умно­же­ния не имеет ника­кого отно­ше­ния? А что если – самый глу­бо­кий и вместе самый оче­вид­ный опыт каж­дого чело­века в том как раз, что все в мире есть и то, что оно есть (что познает в нем таб­лица умно­же­ния), и одно­вре­менно нечто иное, чего ника­кая таб­лица умно­же­ния познать и опре­де­лить не может, и что откры­ва­ется нам,явля­ется, входит в нас как самое важное и дра­го­цен­ное в нашей жизни.

Наука изу­чает при­роду. Но разве совсем по-дру­гому не изу­чает ее также поэзия, музыка и искус­ство, разве не какую-то другую, но тоже правду, и правду может быть гораздо более нужную нам, не откры­вают они нам о при­роде? «О чем ты воешь, ветр ночной?» Что это – бес­смыс­лен­ные, абсурд­ные слова, ника­кого отно­ше­ния к жизни не име­ю­щие, – или же лгут идео­логи, отри­ца­ю­щие само­оче­вид­ный для всех людей факт: что все в мире одно­вре­менно и скры­вает, и являет некий более глу­бо­кий смысл, что все в мире и в жизни гово­рит нам о чем-то, сви­де­тель­ствует о каком-то таин­ствен­ном при­сут­ствии, обе­щает, сулит иное знание, иное пости­же­ние. Обо всем этом можно было бы гово­рить без конца, но может быть и ска­зан­ного доста­точно, чтобы хоть чуть-чуть почув­ство­вали мы, что хри­сти­ан­ство гово­рит об откро­ве­нии, что это не просто какое-то стран­ное и необъ­яс­ни­мое явле­ние, а прежде всего – нечто, засви­де­тель­ство­ван­ное опытом чело­ве­че­ства.. . «Небеса пове­дают славу Божию». «Всякое дыха­ние да хвалит Гос­пода». Скажем просто: сам мир, саму жизнь ощу­щает вера как откро­ве­ние, как при­сут­ствие неви­ди­мого в види­мом. По суще­ству, живет чело­век по-насто­я­щему именно откро­ве­ни­ями. Откро­ве­нием кра­соты, откро­ве­нием любви, откро­ве­нием при­роды, откро­ве­нием добра – всем тем, о чем таб­лице умно­же­ния ска­зать нечего, и что, однако, всегда и всюду состав­ляло под­лин­ный смысл и насто­я­щее содер­жа­ние жизни.

Итак, все это есть самое первое и самое общее откро­ве­ние, и мы знаем его. Оно при­хо­дит к нам от при­роды, при­хо­дит от дру­гого чело­века, при­хо­дит от любви, при­хо­дит от радо­сти и от стра­да­ния. Оно льется на нас из нашего дет­ства, когда все вос­при­ни­мали мы как чудо, как откро­ве­ние. И в лучшие минуты нашей жизни мы знаем, что прав был Досто­ев­ский, когда назвал его – «каса­нием миров иных…». И уже, конечно, на этой сту­пени, в этом без­от­чет­ном опыте откро­ве­ния, нужно было бы чело­веку при­знать, что не может быть у него иного источ­ника, кроме Бога. Но допу­стим, что почему-то не делает этого вывода чело­век, или же про­ти­вится ему. Не видит, не слышит Бога, откры­ва­ю­ще­гося ему в мире… допу­стим и пойдем дальше. Запом­нив, однако, что ощу­тили мы в мире тайну…

3.

Если не идея, то опыт откро­ве­ния явля­ется несо­мнен­ным, пер­вич­ным опытом чело­века. С пер­во­быт­ных времен чело­век осо­зна­вал себя живу­щим не только в чисто физи­че­ском, но и в духов­ном вза­и­мо­дей­ствии с окру­жа­ю­щим миром. Говоря проще, чело­век живет не только разу­мом, но и чув­ством. Чув­ство ‑это и есть орган вос­при­я­тия всего того в мире, в при­роде, в жизни, в обще­нии с дру­гими людьми, чего один голый разум вос­при­нять не может. И нет ничего уни­зи­тель­ного для рели­гии в утвер­жде­нии, что, прежде чем заду­маться о Боге, прежде чем обра­тить на Него свой разум, чело­век чув­ство­вал Бога. Подобно тому, как под­лин­ное, глу­бо­кое обще­ние с другим чело­ве­ком дает нам чув­ство­вать его «душу», то есть ту глу­бину его, кото­рая рас­кры­ва­ется и в его внеш­нем облике, и в словах, и в поступ­ках и, однако, к ним не сво­дится, так и в мире чело­век чув­ство­вал при­сут­ствие, дей­ствие, откро­ве­ние чего-то, что к одному внеш­нему свести нельзя. И вот это что-то он и назвал в какой-то момент своего раз­ви­тия Боже­ством, Богом. Не могло бы воз­ник­нуть это поня­тие, если бы не было реаль­но­сти и опыта того, к чему оно отно­сится. С этим должен согла­ситься самый бес­ком­про­мисс­ный «пози­ти­вист». Поскольку же поня­тие это Боже­ства обще­че­ло­вечно, поскольку мы нахо­дим его всегда и всюду, мы имеем право заклю­чить, что и то, что мы назы­ваем «откро­ве­нием», то есть чув­ство, опыт при­сут­ствия во всем внеш­нем и види­мом чего-то внут­рен­него и неви­ди­мого, что «откро­ве­ние» это не слу­чайно, что оно – не исклю­че­ние, а состав­ляет некий пер­вич­ный закон. Закон, кото­рый можно назвать зако­ном «рели­ги­оз­ной сущ­но­сти чело­века». И этот закон, сколько бы нам не твер­дили обрат­ное, не нару­ша­ется тем фактом, что в наши дни, напри­мер, много людей счи­тают себя нере­ли­ги­оз­ными, неве­ру­ю­щими. Не нару­ша­ется потому, в первую оче­редь, что их отри­ца­ние веры, отри­ца­ние рели­гии про­во­дится во имя других «цен­но­стей», и это значит – во имя другой веры, дру­гого «откро­ве­ния». Вот и все. Неве­ру­ю­щий утвер­ждает, что рели­гия мешает уста­нов­ле­нию в мире сча­стья и сво­боды. Но откуда почерп­нул он сам эти поня­тия «сча­стье» и «сво­бода»? Не из физики же или мате­ма­тики? В конеч­ном итоге люди только и спорят, что об «откро­ве­ниях», и потому так абсо­лютно верны слова Христа, запи­сан­ные в Еван­ге­лии: «где сокро­вище ваше, там будет и сердце ваше…».

Но, конечно, этим «при­род­ным» откро­ве­нием, этим свой­ствен­ным чело­веку «рели­ги­оз­ным чув­ством» не исчер­пы­ва­ется хри­сти­ан­ский опыт и хри­сти­ан­ское учение об откро­ве­нии. Мы можем пойти дальше. Или, вернее, мы можем теперь вер­нуться к тому вопросу, с кото­рого начали наши раз­мыш­ле­ния о вере и о лежа­щем в основе ее откро­ве­нии. В Библии, гово­рил я, посто­янно рас­ска­зы­ва­ется об особых откро­ве­ниях. «И сказал Бог Авра­аму — встань и пойди. ..». Или: «Было ко мне слово Гос­подне, и сказал Бог»…

О каких явле­ниях идет здесь речь? Как свя­зать их с тем «общим откро­ве­нием», о кото­ром я гово­рил выше? Ведь, с одной сто­роны, хри­сти­ан­ство, устами самого Христа, утвер­ждает, что «Бога никто не видел», и каждый день в своей молитве Цер­ковь назы­вает Бога «неви­ди­мым, непо­сти­жи­мым, неопи­сан­ным». Сле­до­ва­тельно, речь в биб­лей­ских рас­ска­зах не может идти о каких-то «физи­че­ских» явле­ниях Бога. Но вот, с другой сто­роны, так оче­видно, так властно, так неот­вер­жимо это откро­ве­ние, что чело­век при­ни­мает его и испол­няет. «И пове­рил Авраам Богу, и встал, и пошел в неве­до­мую ему страну». Ясно, что здесь опять мы имеем дело с чув­ством, только с чув­ствомбес­ко­нечно уси­лен­ным, неиз­ме­римо более напря­жен­ным, интен­сив­ным, чем то, кото­рым мы обычно вос­при­ни­маем глу­бин­ный слой жизни. И разве не знал, не испы­тал каждый из нас в своей жизни таких исклю­чи­тель­ных по своей судь­бо­нос­но­сти, по своей интен­сив­но­сти момен­тов, когда дей­стви­тельно словно некий внут­рен­ний голос зовет, являет, откры­вает, при­зы­вает нас к какому-то, за минуту до этого неяс­ному и спор­ному для нас, реше­нию. Разве не испы­тали мы этих момен­тов, когда словно напря­га­ется вся жизнь, когда вся она бук­вально зави­сит от того, примем мы или не примем то реше­ние, что так властно, так неот­вер­жимо растет из нашего созна­ния и сове­сти?

Конечно, испы­тали, конечно, знаем! И сколько бы нам ни твер­дили, что все в жизни без остатка под­чи­нено желез­ному закону при­чин­но­сти и необ­хо­ди­мо­сти, мы всем суще­ством, всем опытом знаем, что на деле так часто все, реши­тельно все зави­сит от нашего выбора, от голоса сове­сти, от таин­ствен­ного про­рыва в таин­ствен­ную глубь нашего «я».

Мы нико­гда не узнаем точно, что про­изо­шло в тот день, когда принял Авраам свое судь­бо­нос­ное реше­ние, «пове­рил Богу», бросил все и ушел в страну далече и начал этим собы­тием совсем новый ряд собы­тий, при­вед­ших ко Христу. Мы нико­гда не узнаем точно, что про­изо­шло, когда, пови­ну­ясь все тому же таин­ствен­ному наитию, под­нялся Моисей на гору один и затем спу­стился с нее, неся людям запо­веди – столь про­стые и столь вечные, что на них до сих пор дер­жится мир. Но мы знаем, что про­изо­шли тогда собы­тия, корен­ным обра­зом изме­нив­шие духов­ную судьбу чело­века. Знаем, что на глу­бине это был призыв и ответ, откро­ве­ние и вера. Знаем, нако­нец, что откро­ве­ние это и вера в ответ на него – были сво­бод­ными, ибо не «физи­че­ски», не при­ну­ди­тельно дано было откро­ве­ние, а изнутри, из глу­бины чув­ства чело­ве­че­ского. Авраам пове­рил, но мог и не пове­рить. Моисей послу­шался, но мог и не послу­шаться. Вот это три­един­ство откро­ве­ния, веры и сво­боды при­во­дит нас вплот­ную к сущ­но­сти хри­сти­ан­ской веры, лучше же ска­зать – к самому Христу.

4.

В самом центре рели­ги­оз­ного откро­ве­ния или, вернее, рели­ги­оз­ного опыта как откро­ве­ния, стоит – как его сре­до­то­чие, как луче­зар­ная его серд­це­вина – Хри­стос. дей­стви­тельно, весь смысл хри­сти­ан­ской веры, един­ствен­ность ее по отно­ше­нию ко всем другим рели­гиям в том, что в чело­веке Иисусе наша вера видит откро­ве­ние Бога, явле­ние Бога среди нас, на земле, во вре­мени, во всей кон­крет­но­сти види­мого, ощу­ти­мого, ося­за­е­мого мира.

Хри­сти­ан­ство, Цер­ковь как бы все время наста­и­вают на этой кон­крет­но­сти, исто­рич­но­сти все­це­лой чело­веч­но­сти Христа. «О том, что мы слы­шали, что видели своими гла­зами, что рас­смат­ри­вали, и что ося­зали руки наши» – так начи­нает свое посла­ние, свою про­по­ведь Иоанн, люби­мый ученик Христа; и так неиз­менно учит Цер­ковь. Не слу­чайно в «Сим­воле веры» – крат­ком изло­же­нии веры, кото­рое каждый день повто­ря­ется и в цер­ков­ном Бого­слу­же­нии, и в личной, част­ной молитве веру­ю­щих – неиз­менно упо­ми­на­ется имя Понтия Пилата, пра­ви­теля Пале­стины в начале нашей эры. Этим именем, этой кон­крет­ной лич­но­стью, этим отне­се­нием к ней всего, на что направ­лена вера, снова и снова утвер­жда­ется, что тот Хри­стос, в кото­рого мы верим, – не мифи­че­ское суще­ство, подоб­ное язы­че­ским Богам, оби­тав­шим в каком-то мифи­че­ском мире, где-то, когда-то. Для хри­сти­ан­ской веры бес­ко­нечно важна эта связь Боже­ствен­ного откро­ве­ния с земной исто­рией, с земной жизнью. Откро­ве­ние совер­ши­лось – «при Пон­тий­ском Пилате», и это значит – в опре­де­лен­ный момент исто­рии, в опре­де­лен­ном месте, при опре­де­лен­ных обсто­я­тель­ствах.

Правда, неод­но­кратно дела­лись и все еще дела­ются попытки отри­цать «исто­рич­ность» собы­тий, опи­сан­ных в Еван­ге­лии, дока­зать, что Христа так же «выду­мали», как и всех прочих «Богов». Теперь уже совер­шенно ясно, однако, что попытки эти пред­при­ни­ма­лись не ради науки, а ради «идео­ло­гии». Насто­я­щая наука, та, кото­рая объ­еди­няет в своем методе, в своей «объ­ек­тив­но­сти» оди­на­ково и веру­ю­щих и неве­ру­ю­щих, давно уже при­знает «исто­рич­ность» Христа, хотя это и не значит, что все ученые раз­де­ляют и при­ни­мают хри­сти­ан­ское, рели­ги­оз­ное истол­ко­ва­ние запи­сан­ных в Еван­ге­лии собы­тий. Отри­цают исто­рич­ность Еван­ге­лия только те, для кого отри­ца­ние это выте­кает из потреб­но­стей их «идео­ло­гии». Те, для кого именно в исто­рич­но­сти хри­сти­ан­ства – глав­ная опас­ность его.

Для нас, однако, важны не эти уста­ре­лые и давно уже раз­вен­чан­ные попытки. Для нас важно понять, почему хри­сти­ан­ство свое учение, свою веру свя­зы­вает как раз с исто­ри­че­ской кон­крет­но­стью вполне опре­де­лен­ных исто­ри­че­ских собы­тий и людей, именно с ними свя­зы­вает послед­нее и высшее рели­ги­оз­ное откро­ве­ние. Исто­рия знает только чело­века Иисуса, и только вера узнает в Нем Бога: так можно кратко выра­зить глав­ную сущ­ность хри­сти­ан­ства. Однако, в сущ­но­сти этой рас­кры­ва­ется нечто бес­ко­нечно важное для пони­ма­ния хри­сти­ан­ства и прежде всего – хри­сти­ан­ское пони­ма­ние Бога и чело­века. Враги рели­гии всегда утвер­ждают что люди выду­мали Бога от страха и что вся рели­гия есть не что иное, как плод наси­лия. Но ведь вот как раз ничего при­ну­ди­тель­ного ника­кого наси­лия нет в том образе чело­века Иисуса, что дошел до нас через Еван­ге­лие. Одни люди слу­шали Его, другие не слу­шали, одни сле­до­вали за Ним, другие нет, одни любили Его, другие нена­ви­дели – но ни одного чело­века не при­влек к себе Хри­стос наси­лием, ни одного не заста­вил верить себе и в себя при­нуж­де­нием. А между тем, те, кто полю­бил Его, те, кто пове­рил в Него и принял его учение, все еди­но­душно при­знали Его именно Богом, при­няли и Его самого, и Его учение как Боже­ствен­ное откро­ве­ние. Не озна­чает ли это, что хри­сти­ан­ский опыт, хри­сти­ан­ское пони­ма­ние Бога – бук­вально обратно тому, кото­рое навя­зы­вают ему носи­тели ате­и­сти­че­ской идео­ло­гии, все в рели­гии объ­яс­ня­ю­щие стра­хом, тайной, наси­лием над умом и созна­нием. Что в самом центре этого хри­сти­ан­ского опыта – опыт Бога, не наси­лу­ю­щего чело­ве­че­ской сво­боды, выбора, реше­ния; Бога, ищу­щего только сво­бод­ной веры, и это значит веры как сво­боды. «Если любите Меня, запо­веди Мои соблю­дете», – гово­рит Хри­стос, но именно полю­бить-то и невоз­можно насильно, именно в любви-то и нет и не может быть нико­гда ника­кого при­нуж­де­ния.

Да, Бог откры­ва­ется людям: откры­ва­ется в при­роде, откры­ва­ется в исто­рии, откры­ва­ется нако­нец, в жизни – в явле­нии, учении одного чело­века, в одном, един­ствен­ном по своему зна­че­нию, ни на одно другое не похо­жем собы­тии. Но откры­ва­ется так, что чело­век сво­бо­ден при­нять это Откро­ве­ние, пере­жить его как свое спа­се­ние, как высший смысл и послед­нюю радость своей жизни, но сво­бо­ден также и не уви­деть, не раз­ли­чить откро­ве­ния Бога, отверг­нуть его. И это значит, что, веруя в Бога, ищу­щего сво­бод­ного ответа чело­века на свое откро­ве­ние, на свою любовь, хри­сти­ан­ство утвер­ждает сво­боду чело­века, точнее, чело­века – как сво­бод­ное суще­ство.

Таким обра­зом, согласно хри­сти­ан­ству, свя­зы­вает Бога и чело­века, соеди­няет их не внеш­нее «при­нуж­де­ние», а только любовь, самое сво­бод­ное из всех свойств чело­ве­че­ских, и, согласно хри­сти­ан­ству, сама сущ­ность Бога есть любовь, Его Еван­ге­лие назы­вает Любо­вью. В любви творит Бог мир, и только любо­вью узнаем мы все в мире и в жизни как откро­ве­ние Боже­ствен­ной любви. Любо­вью спа­сает Он нас, и только в любви узнаем мы Христа как явле­ние, при­ше­ствие к нам, соеди­не­ние с нами Бога-любви.

О вере и неве­рии

Веру­ю­щий, неве­ру­ю­щий – какие это, в сущ­но­сти, отвле­чен­ные слова! Как будто веру­ю­щий всегда, все время верит. Как будто неве­ру­ю­щий все время живет своим неве­рием. Вот в Еван­ге­лии отец боль­ного ребенка бро­са­ется к Христу со сло­вами: «Верую, Гос­поди! Помоги моему неве­рию» (Мк. 9:24), – и в этих словах больше правды о чело­веке, глу­бо­кой, под­лин­ной правды, чем во всех отвле­чен­ных спорах о вере и неве­рии. Вот в саду у пер­во­свя­щен­ника трижды отре­ка­ется от Христа апо­стол Петр. И Хри­стос взгля­нул на него, и Петр вспом­нил, как обещал он Христу уме­реть за Него, и ска­зано про него, что он вышел вон и «плакал горько» (Мф. 26:75). И нако­нец, сам Хри­стос в пред­смерт­ной муке обра­щает к Богу эти страш­ные слова: «Боже Мой, Боже Мой, почему Ты Меня оста­вил?» (Мф. 27:46). И что по срав­не­нию с этими при­ме­рами могут зна­чить все ученые дока­за­тель­ства?

Веру­ю­щий как нечто само собою разу­ме­ю­ще­еся дока­зы­вает свою веру. Неве­ру­ю­щий так же снис­хо­ди­тельно, как само собою разу­ме­ю­ще­еся, дока­зы­вает правду своего неве­рия. Но веру­ю­щий, если только он прав­див сам с собою, знает, что он слиш­ком часто живет так, как если бы не было ника­кого Бога, так часто в сума­тохе и шуме жизни как бы где-то теряет, рас­тра­чи­вает свою веру. А в ином неве­ру­ю­щем больше печали по Боге, больше тоски по Свету и Истине, чем в ином само­до­воль­ном фари­сее-веру­ю­щем. Поэтому и так пусты, так бес­пред­метны на послед­ней глу­бине все споры о вере и неве­рии. Ибо нико­гда еще и ни в ком не роди­лась вера от дока­за­тельств и аргу­мен­тов, не роди­лась даже от чудес.

Еван­ге­лие полно рас­ска­зов о чуде­сах Христа, но как же вышло так, что в послед­нем счете все оста­вили, все бро­сили и все пре­дали Его? А вот когда не было ника­кого чуда, когда, всеми бро­шен­ный, Он умер на кресте, вос­клик­нул сотник, рас­пи­нав­ший Его: «Воис­тину Чело­век сей Божий Сын» (Мф. 27:54).

Вспо­ми­на­ется другой биб­лей­ский рас­сказ, о про­роке Илии, кото­рому ска­зано было, что он увидит Бога. И сна­чала была буря, но не в буре Бог, а потом был огонь, и не в огне Бог, и нако­нец был – как чудесно ска­зано в Библии – «глас хлада тонка» (3Цар. 19:12) – и в нем был Бог. Был, иными сло­вами, тихий голос – дуно­ве­ние, при­кос­но­ве­ние чего-то и кого-то к душе чело­ве­че­ской. Была таин­ствен­ная встреча. И вот о такой-то вере и гово­рит все хри­сти­ан­ство. В ней его суть; оно не о громе, не о буре, не об огне. И дохо­дит оно по-насто­я­щему только до того, кто может – как опять-таки ска­зано в Еван­ге­лии – вме­стить, то есть при­нять, таин­ствен­ные слова: «Дух дышит, где хочет» (Ин. 3:8). Кто спо­со­бен услы­шать неслы­хан­ную весть о Царе Небес­ном в раб­ском виде, невоз­мож­ное бла­го­ве­стие о сми­рен­ном Боге?

Эти мысли при­хо­дят в голову, когда чита­ешь и слу­ша­ешь споры о рели­гии. С обеих сторон несется хва­стов­ство о своих побе­дах и тор­же­ствах, сила против силы, про­па­ганда против про­па­ганды, нена­висть против нена­ви­сти, и в конеч­ном итоге, так часто, зло против зла. Но все хри­сти­ан­ство утвер­ждает, что злом не раз­ру­шить зла, нена­ви­стью не побе­дить нена­ви­сти – все это мир сей, про кото­рый давно ска­зано, что он «во зле лежит» (1Ин. 5:19).

И не пора ли нам, назы­ва­ю­щим себя веру­ю­щими, вспом­нить этот серд­це­вин­ный пара­докс хри­сти­ан­ства – что побеж­дает в нем только крест, его непо­бе­ди­мая, непо­сти­жи­мая сила, его един­ствен­ная кра­сота, его дух захва­ты­ва­ю­щая глу­бина. Не пришел Хри­стос спасти нас ни силой, ни внеш­ней побе­дой, но запо­ве­дал нам, чтоб мы знали, какого мы духа, чтоб была в нас сила крест­ная. И вот пора­зи­тельно, что и сейчас, там, где идет борьба с рели­гией, там побеж­дают те, кто силе про­ти­во­по­став­ляют только правду, нена­ви­сти – только любовь и жертву, шуму и гро­хоту про­па­ганды – вот тот самый «глас хлада тонка», тишину и свет под­лин­ной веры. И вот над шумом слышен только их голос, во тьме светит только их свет, дей­стви­тель­ного этого света тьме не объять.

Когда-то Вла­ди­мир Соло­вьев напи­сал книгу с пара­док­саль­ным загла­вием «Оправ­да­ние добра»; в ней он так ясно пока­зал, что сла­бость хри­стиан почти всегда в том, что они сами не верят в свое добро и, когда при­хо­дит час борьбы со злом, про­ти­во­по­став­ляют ему такое же зло, такую же нена­висть и тот же страх. Так вот, пора, пора оправ­дать добро, и это значит – снова пове­рить в его силу, в его внут­рен­нюю Боже­ствен­ную непо­бе­ди­мость.

Пора миру, лежа­щему во зле, про­ти­во­по­ста­вить не чудо, не авто­ри­тет и не хлеб, как в легенде о вели­ком инкви­зи­торе Досто­ев­ского, а тот лику­ю­щий облик добра, любви, надежды и веры, от отсут­ствия кото­рых зады­ха­ется чело­ве­че­ство. И только тогда, когда мы в самих себе оправ­даем добро и пове­рим в него, начнем мы снова побеж­дать.

В эти после­пас­халь­ные дни все еще поется в Церкви: «Хри­стос вос­кресе из мерт­вых, смер­тию смерть поправ и сущим во гробех живот даро­вав». Смер­тию – смерть, ибо до вос­кре­се­ния Он самое страш­ное из всех зол – смерть, раз­ру­ше­ние – напол­няет добром, любо­вью, жерт­вой, само­от­да­чей. Саму смерть напол­няет Жизнью, и когда раз­ру­шает Он смерть, тогда, только тогда, насту­пает све­то­нос­ное утро вос­кре­се­ния. Тогда, и только тогда, тем, кто отдают ему всю земную любовь и идут, ни на что не наде­ясь, ко гробу, чтобы пома­зать Его тело, Он гово­рит это един­ствен­ное из всех слов: «Радуй­тесь!» (Мф. 28:9), – и тогда начи­на­ется хри­сти­ан­ство…

Об этом дума­ешь, об этом тос­ку­ешь в наши дни раз­гула нена­ви­сти, страха и под­ло­сти.

Фома неве­ру­ю­щий

«Если не увижу – не поверю«, – так сказал Фома, один из две­на­дцати уче­ни­ков Христа в ответ на радост­ные рас­сказы тех, кто видел своего рас­пя­того и мерт­вого Учи­теля вос­крес­шим. И через восемь дней, по рас­сказу Еван­ге­лия, когда уче­ники снова были все вместе, явился Хри­стос и сказал Фоме: «Тронь, осязай Меня, убе­дись…» И Фома вос­клик­нул: «Гос­подь мой и Бог мой!» И тогда Хри­стос сказал ему: «Ты пове­рил, потому что увидел Меня. Бла­женны те, кото­рые не видели и уве­ро­вали…»

По суще­ству, мил­ли­оны людей думают и гово­рят так, как гово­рил Фома, и пола­гают, что такой подход един­ственно пра­виль­ный, един­ственно достой­ный мыс­ля­щего чело­века. «Если не увижу – не поверю… » На нашем совре­мен­ном языке – не назы­ва­ется ли это «науч­ным» под­хо­дом?

А вот Хри­стос гово­рит: «Бла­женны не видев­шие и пове­рив­шие«. Значит, есть, значит, был другой подход, другая мера, другая воз­мож­ность. Да, гово­рят на это, но это подход наив­ный, нера­ци­о­наль­ный, одним словом, – не науч­ный. Это для отста­лых. Я же чело­век совре­мен­ный, и вот:

Если не увижу – не поверю

Мы живем в мире вели­ких упро­ще­ний и потому вели­кого обед­не­ния. «Научно», «нена­учно». Люди повто­ряют эти слова как само­оче­вид­ные, как сами собою разу­ме­ю­щи­еся, и повто­ряют потому, что все вокруг них повто­ряют, не заду­мы­ва­ясь и не рас­суж­дая. По суще­ству, сами-то они именно верят в эти опре­де­ле­ния слепо и упро­щено. И потому им кажется, что всякий другой подход несе­рье­зен и не заслу­жи­вает вни­ма­ния. Вопрос решен но так ли это. Я только что сказал, что мы живем в мире вели­кого обед­не­ния Дей­стви­тельно, если в итоге бес­ко­нечно дол­гого раз­ви­тия чело­век дошел до этого утвер­жде­ния: «Я не поверю, если не увижу», если оно пред­став­ля­ется ему верхом муд­ро­сти и вели­чай­шим заво­е­ва­нием разума то наш мир – бедный, плос­кий и глав­ное – неиз­ме­римо скуч­ный мир «Если я знаю только то, что вижу, что могу ося­зать, изме­рять, ана­ли­зи­ро­вать то как же мало я знаю! Прежде всего, в этом случае отпа­дает весь мир чело­ве­че­ского духа, тех умо­зре­ний, того глу­бо­кого знания, кото­рое выте­кает не из «я вижу» или «я трогаю», а из «я думаю» и, глав­ное созер­цаю. Отпа­дает то знание, кото­рое веками было уко­ре­нено не во внеш­нем, эмпи­ри­че­ском опыте, а в какой-то другой спо­соб­но­сти чело­века, уди­ви­тель­ной и, пожа­луй, дей­стви­тельно необъ­яс­ни­мой спо­соб­но­сти, кото­рая отли­чает его от всего дру­гого в мире, делает его суще­ством поис­тине един­ствен­ным. Ося­зать, изме­рять, давать точные све­де­ния, даже пред­ви­деть может – мы это знаем теперь – не только чело­век, но и робот, машина, ком­пью­тер. Больше того этот робот – мы и это знаем – будет изме­рять, сопо­став­лять и давать без­оши­бочно точные све­де­ния лучше чем чело­век, точнее, «науч­нее». Но вот чего нико­гда и ни при каких усло­виях ника­кой робот не будет спо­со­бен делать – это вос­хи­титься, уди­виться, осо­знать, уми­литься, обра­до­ваться, уви­деть то как раз, чего нельзя уви­деть ника­ким изме­ре­нием, ника­ким ана­ли­зом. Ника­кой робот не услы­шит тех неслыш­ных звуков, из кото­рых рож­да­ются музыка и поэзия, не запла­чет, не пове­рит. Но без всего этого разве не ста­но­вится наш мир туск­лым, скуч­ным, я бы сказал, ненуж­ным? О да, само­леты и кос­ми­че­ские корабли поле­тят еще дальше, еще быст­рее. Но куда и зачем? О да, лабо­ра­то­рии про­из­ве­дут еще более точные ана­лизы. Но для чего? Мне скажут: «Для блага чело­ве­че­ства». Пони­маю и в свою оче­редь отве­чаю: в мире будет гулять здо­ро­вый, сытый, само­до­воль­ный чело­век, но он будет совсем слепым, совсем глухим, и он даже не будет созна­вать своей глу­хоты и сле­поты.

«Не увижу – не поверю». Но ведь эмпи­ри­че­ский опыт – это только один, и притом самый эле­мен­тар­ный, и потому самый низкий вид знания. Эмпи­ри­че­ский опыт поле­зен и необ­хо­дим, но сво­дить к нему все чело­ве­че­ское знание – это то же самое, что кра­соту кар­тины пости­гать при помощи хими­че­ского ана­лиза красок. И то, что мы назы­ваем верой, на деле есть второй, высший уро­вень чело­ве­че­ского знания, и можно ска­зать, что без этого знания, что без веры чело­век не мог бы про­жить и одного дня. Всякий чело­век во что-то верит, кому-то верит, и вопрос только в том, чья вера, чье виде­ние, чье знание мира пра­виль­нее, полнее, более соот­вет­ствует богат­ству и слож­но­сти жизни.

Гово­рят, вос­кре­се­ние Христа – выдумка, потому что мерт­вые не вос­кре­сают. Да, если нет Бога. Но если Бог есть, то смерть должна быть побеж­дена, так как Бог не может быть Богом рас­пада и смерти. Тогда гово­рят: но Бога нет, так как никто Его не видел. Но что же значит тогда опыт мил­ли­о­нов людей, радостно утвер­жда­ю­щих, что видели – не физи­че­скими гла­зами, а внут­рен­ним, глу­бо­ким и несо­мнен­ным виде­нием? Две тысячи лет прошло, а все на как бы с неба пада­ю­щее, радост­ное утвер­жде­ние «Хри­стос вос­кресе!» несется все тот же лику­ю­щий ответ: «Воис­тину вос­кресе!» Неужели не видите, неужели не слы­шите? Неужели на самой глу­бине своего созна­ния, по ту сто­рону всех ана­ли­зов и изме­ре­ний и ося­за­нии не видите, не ощу­ща­ете вы неуми­ра­ю­щего, луче­зар­ного света, не слы­шите вечно зву­ча­щего голоса: «Я – путь, и вос­кре­се­ние, и жизнь»? Неужели не созна­ете, как на глу­бине нашей души Фоме, не веру­ю­щему в нас, во мне, отве­чает Хри­стос: «Бла­женны не видев­шие и пове­рив­шие».

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки