«Познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин. 8:32): размышления философа

В. П. Лега

В совре­мен­ном обще­стве прочно усто­я­лась мысль о том, что хри­сти­ан­ство, как, впро­чем, и любая другая рели­гия, огра­ни­чи­вает чело­века в его сво­бод­ном выборе и поэтому делает его менее сво­бод­ным. Дей­стви­тельно, утвер­ждают ате­и­сты, как можно пред­ста­вить себе сво­бод­ным чело­века при усло­вии суще­ство­ва­ния все­мо­гу­щего Бога, пред­опре­де­ля­ю­щего все чело­ве­че­ские дей­ствия? Да и пра­во­слав­ные хри­сти­ане сами назы­вают себя «рабами Божи­ими», воз­во­дят послу­ша­ние в ранг самых высших доб­ро­де­те­лей и т. п.

Пожа­луй, наи­бо­лее ярко эту мысль выра­зил Ж.-П. Сартр, ска­зав­ший, что даже если бы Бог и суще­ство­вал, то это никак не повли­яло бы на чело­века в плане его сво­боды и ответ­ствен­но­сти. Коротко говоря, если чело­век сво­бо­ден, значит, Бога нет. Поэтому, пишет Сартр, «экзи­стен­ци­а­лизм — это не что иное, как попытка сде­лать все выводы из после­до­ва­тель­ного ате­изма»1. Таким обра­зом, атеист утвер­ждает, что пра­во­сла­вие подав­ляет сво­боду, утвер­ждая, что чело­век — это раб Божий и запре­щая чело­веку делать многое из того, что вполне доступно ате­и­сту. А там, где отсут­ствует сво­бода, отсут­ствует и этика. Отсюда выте­кают уж совсем пес­си­ми­сти­че­ские выводы отно­си­тельно хри­сти­ан­ства.

Однако ате­и­сти­че­ские спе­ку­ля­ции на про­блеме сво­боды вызваны недо­ста­точ­ным пони­ма­нием того, что же такое сво­бода. Я пред­ла­гаю обра­титься к этому вопросу сквозь призму извест­ной фразы из еван­ге­лия от Иоанна «Позна­ете истину, и истина сде­лает вас сво­бод­ными» (Ин. 8:32). Фраза, чрез­вы­чайно насы­щен­ная фило­соф­скими поня­ти­ями, поэтому без ее фило­соф­ского осмыс­ле­ния здесь не обой­тись. Но чтобы это осмыс­ле­ние было более точным, давайте про­чи­таем эту фразу в ее кон­тек­сте. «Тогда сказал Иисус к уве­ро­вав­шим в Него Иудеям: если пре­бу­дете в слове Моем, то вы истинно Мои уче­ники,  и позна­ете истину, и истина сде­лает вас сво­бод­ными. Ему отве­чали: мы семя Авра­амово и не были рабами никому нико­гда; как же Ты гово­ришь: сде­ла­е­тесь сво­бод­ными? Иисус отве­чал им: истинно, истинно говорю вам: всякий, дела­ю­щий грех, есть раб греха. Но раб не пре­бы­вает в доме вечно; сын пре­бы­вает вечно. Итак, если Сын осво­бо­дит вас, то истинно сво­бодны будете» (Ин. 8:31-36). Из слов Спа­си­теля видно, что под исти­ной Он имеет в виду Себя, Сына Божия, как Он сказал и в ином месте: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин. 14:6). В этом же смысле выска­зы­ва­ется и ап. Павел: «…закон духа жизни во Христе Иисусе осво­бо­дил меня от закона греха и смерти» (2Кор. 3:17). Для хри­сти­а­нина слова «сво­бода во Христе» явля­ются весьма понят­ными и при­выч­ными. Как писал А. Хомя­ков, «само хри­сти­ан­ство есть не иное что, как сво­бода во Христе»2. Но как понять эти слова с точки зрения фило­со­фии? Здесь нам необ­хо­димо про­яс­нить оба поня­тия: и поня­тие сво­боды, и поня­тие истины. Начнем со вто­рого.

Чаще всего под словом «истина» име­ется в виду соот­вет­ствие выска­зы­ва­ний, или мыслей, дей­стви­тель­ному поло­же­нию вещей. Родо­на­чаль­ник такой точки зрения, Платон, сказал: «Если кто гово­рит о вещах в соот­вет­ствии с тем, каковы они есть, гово­рит истину. Тот же, кто гово­рит о них иначе, лжет»3. Ари­сто­тель вторит ему в «Мета­фи­зике»: «Гово­рить о сущем, что его нет, или о не сущем, что оно есть, значит гово­рить ложное. А гово­рить, что сущее есть и не сущее не есть, значит гово­рить истин­ное». Иначе говоря, истина есть соот­вет­ствие мыслей дей­стви­тель­но­сти. Это клас­си­че­ская, или кор­ре­спон­дент­ская, кон­цеп­ция истины.

Однако в ней воз­ни­кают серьез­ные про­блемы, постав­лен­ные еще в антич­ном скеп­ти­цизме. Чело­век в своей позна­ва­тель­ной дея­тель­но­сти всегда имеет дело с явле­ни­ями, а не с самой дей­стви­тель­но­стью, а явле­ния всегда могут быть све­дены к субъ­ек­тив­ным вос­при­я­тиям. Поэтому раз­де­ле­ние на дей­стви­тель­ность и мысль о ней ока­зы­ва­ется доста­точно эфе­мер­ным, фило­со­фия так и не смогла его пре­одо­леть. Далее, на осно­ва­нии какого кри­те­рия чело­век делает вывод о том, что его мысли и в самом деле соот­вет­ствуют дей­стви­тель­но­сти? Ведь чело­век всегда огра­ни­чен рам­ками своего соб­ствен­ного мыш­ле­ния, а в мыш­ле­нии и фор­ми­ру­ется суж­де­ние об истине. Чело­век нико­гда не может встать на место объ­екта, он всегда оста­ется субъ­ек­том. Поэтому ска­зать, что мое суж­де­ние соот­вет­ствует дей­стви­тель­но­сти, совер­шенно необос­но­ванно. Каков кри­те­рий, каким обра­зом я узнаю, что это суж­де­ние соот­вет­ствует дей­стви­тель­но­сти, т. е. что оно истинно? Я должен иметь соб­ствен­ный кри­те­рий истин­но­сти, чтобы знать, так это или нет. Т. е. у кри­те­рия истины должен быть соб­ствен­ный кри­те­рий истины и т. д. до бес­ко­неч­но­сти. И если даже некое мое выска­зы­ва­ние соот­вет­ствует какой-то дей­стви­тель­но­сти, то как быть с выска­зы­ва­ни­ями науки, кото­рые имеют все­об­щий харак­тер? Как про­ве­рить истин­ность все­об­щих выска­зы­ва­ний на осно­ва­нии дан­ного кри­те­рия?

Для реше­ния этих про­блем в XVII–XVIII вв. была пред­ло­жена другая теория истины, полу­чив­шая назва­ние коге­рент­ной. В каче­стве необ­хо­ди­мого тре­бо­ва­ния истины выдви­га­ется тре­бо­ва­ние логи­че­ской связ­но­сти выска­зы­ва­ния. Истин­ным явля­ется то выска­зы­ва­ние, кото­рое логи­че­ски непро­ти­во­ре­чиво. Соот­вет­ственно с этим коге­рент­ная теория истин­но­сти имеет две раз­но­вид­но­сти. Одна раз­но­вид­ность — это теория Гоббса, кото­рый утвер­ждал, что логи­че­ская непро­ти­во­ре­чи­вость есть кри­те­рий в клас­си­че­ской теории истины. Другую раз­но­вид­ность мы нахо­дим в учении Канта, кото­рый утвер­ждал, что дей­стви­тель­ность вообще непо­зна­ва­ема и речь идет только о явле­ниях, о мысли, кото­рая сама дик­тует законы дей­стви­тель­но­сти, и поэтому кри­те­рием истины и самой исти­ной явля­ется именно непро­ти­во­ре­чи­вое выска­зы­ва­ние.

Но здесь снова воз­ни­кают про­блемы. Что значит непро­ти­во­ре­чи­вость? Эта кон­цеп­ция просто утвер­ждает истин­ность зако­нов логики, не иссле­дуя ее про­ис­хож­де­ние, и тем самым просто посту­ли­рует, что логи­че­ская непро­ти­во­ре­чи­вость есть истина. Тем более непо­нятно, почему непро­ти­во­ре­чи­вое выска­зы­ва­ние дей­стви­тельно соот­вет­ствует реаль­ному поло­же­нию вещей.

Кон­цеп­ция Гоббса также имеет свою западню, ибо воз­ни­кает вопрос: на осно­ва­нии какого кри­те­рия утвер­жда­ется, что логи­че­ская непро­ти­во­ре­чи­вость есть кри­те­рий, гарант того, что наши мысли дей­стви­тельно соот­вет­ствуют объ­ек­тив­ному миру? Появ­ля­ются про­блемы, кото­рые воз­ни­кали и в первом случае, в клас­си­че­ской теории, — вопрос о том, что дей­стви­тель­ные вещи свя­заны теми же самыми зако­нами, что и поня­тия в разуме, но ведь понятно, что законы разума и поря­док вещей сущ­ностно отли­ча­ются друг от друга.

Итак, полу­ча­ется замкну­тый круг: коге­рент­ная теория истины тре­бует для себя в каче­стве допол­не­ния клас­си­че­скую, а клас­си­че­ская — коге­рент­ную. В XIX–XX вв. были сде­ланы выводы о при­чи­нах воз­ник­но­ве­ния этой про­блемы и ука­зано, что такой при­чи­ной явля­ется стрем­ле­ние фило­со­фов решать свои про­блемы посред­ством субъ­ект-объ­ект­ных отно­ше­ний. Для пре­одо­ле­ния субъ­ект-объ­ект­ного харак­тера фило­со­фии были пред­ло­жены другие кон­цеп­ции истины, в кото­рых осу­ществ­ля­ется выход за пре­делы пары субъ­ект-объект. В конце XIX в. была пред­ло­жена так назы­ва­е­мая праг­ма­ти­че­ская кон­цеп­ция истины: истина — это то, что полезно. Тем самым созда­тели праг­ма­ти­че­ской кон­цеп­ции попы­та­лись осво­бо­диться от зави­си­мо­сти кон­цеп­ции истины от зако­нов логи­че­ского мыш­ле­ния, от связи между сло­вами. Такая кате­го­рия, как полез­ность, может быть при­ме­нима и для мате­ри­аль­ного субъ­екта, и для мате­ри­аль­ного мира. Но ока­за­лось, что праг­ма­ти­че­ская кон­цеп­ция сужает само поня­тие истины. Бер­тран Рассел иро­ни­че­ски заме­тил, что с точки зрения праг­ма­ти­че­ской кон­цеп­ции истины тож­де­ствен­ными явля­ются такие два выска­зы­ва­ния, как: «Истинно, что другие люди суще­ствуют», и «Полезно верить, что другие люди суще­ствуют», хотя оче­видно, что это совер­шенно раз­лич­ные выска­зы­ва­ния.

Более того, в теории полез­но­сти истины сама истина ока­зы­ва­ется субъ­ек­тив­ной: если нет дея­тель­ного чело­века, то и самой истины не суще­ствует. Не суще­ствует и такого поня­тия, как «истин­ная теория». С точки зрения праг­ма­ти­че­ской теории не могут рас­смат­ри­ваться на пред­мет истин­но­сти многие поло­же­ния тео­ре­ти­че­ских наук, осо­бенно таких, кото­рые каса­ются кос­мо­ло­ги­че­ских про­блем, мате­ма­ти­че­ских вопро­сов и т. п. (какая людям польза от общей теории отно­си­тель­но­сти? от неэв­кли­до­вых гео­мет­рий?). Между тем эти теории, кото­рым невоз­можно найти полез­ного при­ме­не­ния в реаль­ных усло­виях жизни, имеют вполне понят­ный ученым свой кри­те­рий истин­но­сти.

Близка к праг­ма­ти­че­ской кон­цеп­ции и марк­сист­ская кон­цеп­ция истины, кото­рая утвер­ждает, что кри­те­рием истины явля­ется прак­тика. Маркс заме­тил про­блему кри­те­рия истины и совер­шенно пра­вильно сказал, что кри­те­рий истины не должен нахо­диться в самом разуме, ибо сам разум не может ска­зать, соот­вет­ствует он дей­стви­тель­но­сти или нет. Сле­до­ва­тельно, кри­те­рий истины должен нахо­диться где-то вовне, объ­еди­няя и разум и дей­стви­тель­ность. Поэтому Маркс пред­ло­жил такой кри­те­рий истины, как прак­тика. Истина выдви­га­ется по тра­ди­ци­он­ным кри­те­риям, клас­си­че­ским и коге­рент­ным, а затем прак­тика про­ве­ряет истин­ность этих выска­зы­ва­ний. Несмотря на то, что такая кон­цеп­ция вдалб­ли­ва­лась в умы совет­ских людей на про­тя­же­нии несколь­ких десят­ков лет, у любого нор­маль­ного чело­века, кото­рый полу­чал есте­ствен­но­на­уч­ное обра­зо­ва­ние, всегда воз­ни­кало внут­рен­нее оттор­же­ние от нее, ибо про­блемы, кото­рые воз­ни­кали с праг­ма­ти­че­ской кон­цеп­цией истины, пере­хо­дят и на марк­сист­скую. Какая прак­тика может про­ве­рить теорию отно­си­тель­но­сти, пра­виль­ность четы­рех­мер­ного про­стран­ства-вре­мени Мин­ков­ского, поло­же­ния мате­ма­тики Лоба­чев­ского или Римана? Понятно, что прак­тика тоже может быть неким част­ным кри­те­рием истины, но лишь в отдель­ных слу­чаях, и потому не может пре­тен­до­вать на все­объ­ем­ле­мость.

В резуль­тате в совре­мен­ном пози­ти­визме львов­ско-вар­шав­ской школы была пред­ло­жена так назы­ва­е­мая семан­ти­че­ская теория истины. Глав­ная задача этой теории состо­яла в том, чтобы пре­одо­леть недо­статки клас­си­че­ской и коге­рент­ной кон­цеп­ций, т. е. про­блему появ­ле­ния пара­док­сов (типа пара­докса лжеца) и про­блему соот­вет­ствия непро­ти­во­ре­чи­вой теории дей­стви­тель­но­сти. Семан­ти­че­ская теория утвер­ждает, что любая истин­ная теория должна отве­чать двум кри­те­риям: она должна быть мате­ри­ально адек­ват­ной и фор­мально непро­ти­во­ре­чи­вой, а чтобы не воз­ни­кало пара­докса лжеца, она должна стро­иться на некоем искус­ствен­ном языке, лишен­ном мно­го­знач­ных тер­ми­нов — по при­меру мате­ма­ти­че­ского. Сама истина суще­ствует только в той науке, в кото­рой создан неко­то­рый спе­ци­аль­ный, иде­аль­ный язык, исклю­ча­ю­щий появ­ле­ние пара­док­сов.

Тем не менее и здесь про­блемы не сни­ма­ются, потому что семан­ти­че­ская теория, выдви­гая тре­бо­ва­ние спе­ци­аль­ного языка, создает про­блему истин­но­сти этого языка. Чтобы оце­нить его истин­ность, необ­хо­димо созда­ние неко­его мета-языка, в кото­ром язык науки рас­смат­ри­вался бы как его част­ный случай. Воз­ни­кает постро­е­ние типа бес­ко­неч­ной мат­решки. Про­блема истины в таком постро­е­нии окон­ча­тельно не реша­ется.

К концу XX в. воз­ни­кает ситу­а­ция, кото­рую пред­ви­дел в конце XIX в. Фри­дрих Ницше, гово­рив­ший, что истины не суще­ствует и что все позна­ние чело­века есть просто его интер­пре­та­ция, а суще­ствуют одни заблуж­де­ния. Учение об истине — это одно из вели­ких заблуж­де­ний чело­ве­че­ства, поэтому позна­ние есть лишь при­спо­соб­ле­ние чело­века к дей­стви­тель­но­сти. Само же поня­тие истины — это оши­боч­ное поня­тие, псевдо-поня­тие, говоря языком пози­ти­ви­стов.

Таким обра­зом, такой легкий с виду вопрос об истине ока­зы­ва­ется чрез­вы­чайно слож­ным при попыт­ках его реше­ния и даже не просто слож­ным, а прак­ти­че­ски невоз­мож­ным для реше­ния на языке фило­со­фии. Наука не может отве­тить на этот вопрос, потому что она всегда зани­ма­ется своим соб­ствен­ным пред­ме­том и наивно счи­тает про­блему истины оче­вид­ной. Однако про­блема истины выхо­дит за пре­делы науки, и потому есте­ственно пред­ло­жить рас­смот­реть эту про­блему фило­со­фам. Но и фило­со­фия, как мы видим, тоже ничего не смогла пред­ло­жить, кроме бес­ко­неч­ных про­ти­во­ре­чий, воз­ни­ка­ю­щих в раз­лич­ных тео­риях истины.

Однако оче­видно, что поня­тие истины, непо­сти­жи­мое наукой и неулав­ли­ва­е­мое фило­со­фией, тем не менее суще­ствует, что непо­сред­ственно ощу­ща­ется каждым чело­ве­ком.

Почему же воз­ни­кает спо­соб­ность чело­века оце­ни­вать истину и неуме­ние ее понять? Оче­видно, чело­век по своей соб­ствен­ной при­роде как суще­ство, уме­ю­щее оце­нить истин­ность или лож­ность любого выска­зы­ва­ния, любой теории, несет кри­те­рий истины в себе. Это озна­чает, что чело­век своей при­ро­дой воз­вы­ша­ется над субъ­ект-объ­ект­ным отно­ше­нием, иначе невоз­можно было бы гово­рить ни о чем, кроме лич­ного, субъ­ек­тив­ного вос­при­я­тия. Если же чело­век с уве­рен­но­стью утвер­ждает истин­ность или лож­ность какого-либо выска­зы­ва­ния или теории, то это озна­чает, что он дей­стви­тельно воз­вы­ша­ется над самим про­цес­сом позна­ния, над самим отно­ше­нием субъ­екта и объ­екта. Иными сло­вами, это пока­зы­вает, что чело­век, если он познаёт истину, уже не явля­ется только лишь состав­ной частью нашего мате­ри­аль­ного мира, как не явля­ется и только разум­ным, мыс­ля­щим суще­ством. Конечно, это необ­хо­димо, чело­век явля­ется и мате­ри­аль­ным и разум­ным суще­ством. Но оце­нить истин­ность выска­зы­ва­ния на осно­ва­нии нали­чия только разума невоз­можно. Значит, чело­век имеет спо­соб­ность, не осо­зна­ва­е­мую и не пони­ма­е­мую им, кото­рая воз­вы­шает его над мате­ри­аль­ной и над разум­ной дей­стви­тель­но­стью. В бого­сло­вии эта мысль часто иллю­стри­ру­ется на при­мере нрав­ствен­ного кри­те­рия, име­ю­ще­гося в чело­веке, — сове­сти. Если чело­век может оце­нить некий совер­шен­ный им посту­пок с точки зрения нрав­ствен­но­сти или без­нрав­ствен­но­сти, то это ста­но­вится воз­мож­ным также бла­го­даря нали­чию в чело­веке спо­соб­но­сти нрав­ствен­ной само­оценки, сове­сти.

Чело­век — это не просто суще­ство, состо­я­щее из тела и име­ю­щее разум (разум­ное живот­ное), а суще­ство, и воз­вы­ша­ю­ще­еся по своей при­роде над этим миром, и явля­ю­ще­еся частью этого мира. Понять это про­ти­во­ре­чи­вое отно­ше­ние можно лишь через Иисуса Христа, Бого­че­ло­века, и воз­вы­ша­ю­ще­гося над миром, и несу­щего в Себе при­роду этого мира. Хри­сти­ан­ство утвер­ждает нес­ли­ян­ное и нераз­дель­ное суще­ство­ва­ние мира и Бога во Христе. Поэтому те про­ти­во­ре­чия, кото­рые суще­ствуют в раз­лич­ных фило­соф­ских тео­риях, сни­ма­ются в хри­сти­ан­стве. Хри­сти­ан­ство достра­и­вает обры­воч­ные суж­де­ния, кото­рые раз­лич­ные фило­софы пред­ла­гали в каче­стве кри­те­риев истины. Поэтому ока­зы­ва­ется, что истина — это единая Боже­ствен­ная Лич­ность Иисуса Христа, в Кото­ром нес­литно и нераз­дельно соеди­нены боже­ствен­ная и чело­ве­че­ская, т.е. твар­ная, при­роды, это и разум, слово, Логос. Таким обра­зом, выска­зы­ва­ния «что есть истина?» и «Кто есть Истина?» не исклю­чают одно другое, а вза­имно допол­няют и про­яс­няют друг друга.

Теперь выяс­ним, как же отве­чали фило­софы на вопрос: что такое сво­бода? Каза­лось бы, ответ прост: сво­бода — это воз­мож­ность выбора. Чело­век сво­бо­ден, когда может делать то, что захо­чет, и наобо­рот, он несво­бо­ден, когда такого выбора лишен, как, напри­мер, в местах лише­ния сво­боды. Однако такой ответ был бы весьма поверх­ност­ным. Ведь понятно, что выбор — это свой­ство того суще­ства, кото­рое обла­дает сво­бо­дой. Сле­до­ва­тельно, сво­бода — это не сам выбор, а некое онто­ло­ги­че­ское свой­ство, обла­дая кото­рым, можно этот выбор осу­ществ­лять.

Одним из первых обра­тил вни­ма­ние на это свой­ство сво­боды гре­че­ский фило­соф Плотин. Его фило­со­фия чаще всего ассо­ци­и­ру­ется с уче­нием об эма­на­ции из Еди­ного, про­те­ка­ю­щей не по его (Еди­ного) воле, а по некоей необ­хо­ди­мо­сти, поскольку Единое настолько пере­пол­нено энер­гией, что не может не изли­вать ее. Оче­видно, что пред­став­ле­ние о том, что в эма­ни­ро­ва­нии Единое не сво­бодно, тоже имеет вполне обы­ден­ное пред­став­ле­ние о сво­боде: Единое было бы сво­бод­ным, если бы оно могло не только изли­вать, но и не изли­вать энер­гию. Вполне чело­ве­че­ское пред­став­ле­ние.

Однако сам Плотин пони­мает сво­боду иначе и пишет для этой цели трак­тат «О воле и сво­боде Пер­во­еди­ного». Для Пло­тина сво­бодно не то суще­ство, кото­рое может выби­рать, а то, кото­рое ни от чего не зави­сит. Суще­ство­ва­ние Еди­ного ничем не обу­слов­лено, оно суще­ствует в силу своей соб­ствен­ной при­роды, и поэтому оно абсо­лютно сво­бодно. Ведь Единое выше всего, над ним ничего нет, ничто не понуж­дает его к дея­тель­но­сти, оно дей­ствует в силу только своей соб­ствен­ной при­роды. А это и есть истин­ная сво­бода. «Что каса­ется того сомне­ния, может ли быть сво­бод­ным суще­ство, если оно пови­ну­ется своей при­роде, то мы в свою оче­редь спро­сим: разве можно счи­тать суще­ство зави­си­мым тогда, когда оно ничем извне не при­нуж­да­ется сле­до­вать чему-либо дру­гому? Разве суще­ство, стре­мя­ще­еся к благу, нахо­дится под дав­ле­нием необ­хо­ди­мо­сти, когда это его стрем­ле­ние выте­кает из его соб­ствен­ного жела­ния и из уве­рен­но­сти, что пред­мет его жела­ния есть благо?» (VI. 8, 4).

Это пони­ма­ние сво­боды как онто­ло­ги­че­ской неза­ви­си­мо­сти будет в даль­ней­шем часто исполь­зо­ваться для реше­ния раз­лич­ных фило­соф­ских и бого­слов­ских про­блем. При­ме­няя это опре­де­ле­ние сво­боды, отцы Церкви смогут пре­одо­леть соблазны ересей (как, напри­мер, блаж. Авгу­стину такое пони­ма­ние сво­боды помо­жет пре­одо­леть оши­боч­ные выводы ереси Пела­гия, а преп. Мак­симу Испо­вед­нику — неправоту моно­фе­лит­ства). В Новое время фило­софы объ­яс­нят, как можно мыс­лить сво­боду в рамках при­род­ного детер­ми­низма (Спи­ноза, напри­мер, пока­жет, что истин­ная сво­бода воз­можна лишь на пути позна­ния Бога), и пока­жут неза­ви­си­мость нрав­ствен­ного закона от закона мате­ри­аль­ного (Кант).

Рас­смот­рим эти аргу­менты.

Печаль­ные след­ствия из пони­ма­ния сво­боды воли как выбора между добром и злом пока­зал блаж. Авгу­стин в поле­мике с извест­ным ере­си­ар­хом Пела­гием. По Пела­гию выхо­дило, что если сво­бода есть выбор между добром и злом, то сам чело­век ней­тра­лен по отно­ше­нию к этим поня­тиям. Отсюда выте­кают и глав­ные выводы пела­ги­ан­ства: о непо­вре­жден­но­сти при­роды чело­века в пер­во­род­ном грехе, о ненуж­но­сти Церкви для спа­се­ния и т.п. Авгу­стин в ответ на это ука­зы­вает, что сво­бода — это не сам по себе выбор, а некая более глу­бо­кая сила, спо­соб­ная осу­ществ­лять этот выбор. Так, в работе «О сво­боде воли» Авгу­стин пишет: «Ведь воля наша не была бы волей, не будь она в нашей власти. Ну а если она в нашей власти, то она у нас сво­бодна» (III, 3, 8). Иначе говоря, Авгу­стин, как и Плотин, счи­тает, что сво­бода — это неза­ви­си­мость. Именно поэтому сво­бо­ден Бог: все в Его власти, над Богом ничто не довлеет. Бог ни от чего и ни от кого не зави­сит, поскольку Он — суб­стан­ция, ибо, как Он сказал Моисею, «Я есть Сущий». Бог есть любовь, Он абсо­лютно сво­бо­ден и именно поэтому не может согре­шить. Чело­век также имеет от Бога эту спо­соб­ность (будучи обра­зом Божиим), но, поскольку чело­век не все­мо­гущ, то про­яв­ля­ется эта спо­соб­ность как выбор. Чело­век может обре­сти бóль­шую сво­боду лишь в Боге, в полном Ему послу­ша­нии.

Для опро­вер­же­ния ереси моно­фе­лит­ства преп. Мак­симу вновь при­хо­дится вер­нуться к вопросу о соот­но­ше­нии сво­боды воли чело­века и Бога, постав­лен­ному и по-своему решен­ному Авгу­сти­ном, а поэтому и вообще к вопросу о сво­боде. Сво­бода воли — это свой­ство при­роды чело­века, а не его ипо­стаси, ведь сво­бодно желают все люди, а чего желает каждый кон­крет­ный инди­вид — это другой вопрос. Если бы сво­бода воли была свой­ством ипо­стаси, тогда один чело­век мог бы обла­дать сво­бо­дой, а другой — не обла­дать. Но сво­бода чело­века — это его сущ­ност­ное свой­ство, как бы глу­боко грех ни проник в его при­роду. А уж как кон­крет­ный чело­век вос­поль­зу­ется своей сво­бо­дой, зави­сит от него самого — его знаний, вос­пи­та­ния и т.п. Таким обра­зом, Максим Испо­вед­ник раз­ра­ба­ты­вает учение о двух волях в чело­веке — при­род­ной и гно­ми­че­ской. При­род­ная воля — это сущ­ност­ное свой­ство чело­века, образ Божий в нем, данный ему от сотво­ре­ния чело­века, а гно­ми­че­ская воля — это про­яв­ле­ние при­род­ной в кон­крет­ных обсто­я­тель­ствах. Правда, гно­ми­че­ская и при­род­ная воля во Христе состав­ляют одно целое, ведь Хри­стос не вос­при­нял чело­ве­че­ского греха. Поэтому и путь спа­се­ния состоит в сле­до­ва­нии Христу — под­чи­нить свою гно­ми­че­скую волю при­род­ной, т.е. боже­ствен­ной, и стать сво­бод­ной, как сво­бо­ден Бог.

Фило­со­фию Спи­нозы обычно трак­туют как полный детер­ми­низм. Однако сам Спи­ноза считал иначе, пола­гая, что его фило­со­фия — это путь к истин­ной сво­боде чело­века. Спи­ноза исхо­дит из той же тра­ди­ции, что Плотин и Авгу­стин, и ука­зы­вает, что «сво­бод­ной назы­ва­ется такая вещь, кото­рая суще­ствует по одной только необ­хо­ди­мо­сти своей соб­ствен­ной при­роды и опре­де­ля­ется к дей­ствию только сама собой»4. Иначе говоря, сво­бод­ным явля­ется тот, кто сам опре­де­ляет себя в своем соб­ствен­ном дей­ствии. Поэтому Спи­ноза делает вывод, что сво­бод­ным в соб­ствен­ном смысле явля­ется только Бог, Кото­рый явля­ется при­чи­ной самого себя; только Бог Сам опре­де­ляет Себя к дей­ствию и дей­ствует в соот­вет­ствии с необ­хо­ди­мо­стью только Своей соб­ствен­ной при­роды.

Чело­век тоже может дей­ство­вать сво­бодно, но его сво­бода осу­ществ­ля­ется не в свое­во­лии, кото­рая, как пока­зы­вает Спи­ноза, есть не более чем зави­си­мость от стра­стей, а на пути позна­ния истины. Чело­век может сво­бодно выби­рать, сво­бодно дей­ство­вать лишь в том случае, если он упо­до­бится Богу. В силу того, что все явле­ния вос­хо­дят по при­чинно-след­ствен­ным связям, в конце концов, к Богу, то «чем больше познаем мы еди­нич­ные вещи, тем больше мы познаем Бога»5. Как только чело­век начи­нает пони­мать, что он часть при­роды и вклю­чен в необ­хо­ди­мую связь явле­ний, когда он начи­нает позна­вать необ­хо­ди­мую связь явле­ний, — тогда он дей­стви­тельно ста­но­вится сво­бод­ным.

Подход Спи­нозы может быть полез­ным для более глу­бо­кого пони­ма­ния хри­сти­ан­ства — напри­мер, при ответе на вопрос, почему хри­сти­а­нин должен счи­тать себя рабом Божиим. Дей­стви­тельно, это может пока­заться про­ти­во­ре­ча­щим духу хри­сти­ан­ства, ведь Хри­стос принес людям истин­ную сво­боду: «Итак, стойте в сво­боде, кото­рую даро­вал нам Хри­стос, и не под­вер­гай­тесь опять игу раб­ства» (Гал. 5:1), — пишет ап. Павел. В дей­стви­тель­но­сти же это про­ти­во­по­став­ле­ние сво­боды и раб­ства про­ис­те­кает из-за недо­ста­точ­ного пони­ма­ния того, что такое сво­бода. Хри­сти­ан­ство утвер­ждает, что сво­бода может быть обре­тена лишь в истине: «…позна­ете истину, и истина сде­лает вас сво­бод­ными» (Ин. 8:32).  Гре­хов­ное же свое­во­лие всегда есть раб­ство греху: «всякий, дела­ю­щий грех, есть раб греха» (Ин. 8:34). Таким обра­зом, сво­бода в Боге про­ти­во­по­став­ля­ется раб­ству стра­стям. Страсть — это нечто стра­да­тель­ное, пас­сивно вос­при­ни­ма­е­мое. Чело­век не может изба­виться от стра­стей, но может им либо под­чи­ниться (и тогда он несво­бо­ден, ста­но­вится рабом стра­стей), либо гос­под­ство­вать над ними (и тогда он ста­но­вится сво­бод­ным). Стра­сти дей­ствуют, как пра­вило, из-за под­чи­не­ния чело­века чув­ствен­ным удо­воль­ствиям, телу. Тело же — это меха­низм, оно несво­бодно, и чело­век, под­чи­няя себя телу, также теряет сво­боду. Истин­ная сво­бода дости­га­ется тогда, когда чело­век дей­ствует не так, как хочется (как пра­вило — как хочется телу), а так, как надо, т.е. под­чи­няет себя истине.

Сво­бода, как утвер­ждает Спи­ноза, обре­та­ется не на путях свое­во­лия, кото­рое ведет лишь к раб­ству, а на пути позна­ния истины и под­чи­не­ния себя ей. Сво­бода есть познан­ная необ­хо­ди­мость — так задолго до Маркса вполне мог бы выска­заться Спи­ноза. Дей­стви­тельно, в наш науч­ный и тех­но­ло­ги­че­ский век можно видеть, как уве­ли­чи­ва­ется сво­бода чело­века в мире за счет позна­ния зако­нов при­роды и при­ме­не­ния их в раз­лич­ных тех­ни­че­ских устрой­ствах. Но в основе этих пре­об­ра­зо­ва­ний лежит убеж­де­ние чело­века в том, что законы при­роды от чело­века не зави­сят, что чело­век, так ска­зать, «раб» этих зако­нов.

Эти рас­суж­де­ния теперь могут нам про­яс­нить, как же пони­мать фразу «Позна­ете истину, и истина сде­лает вас сво­бод­ными». В духе фило­со­фии Спи­нозы или Маркса ее можно пере­фра­зи­ро­вать как «сво­бода есть познан­ная истина». Мате­ри­а­лизм, говоря о сво­боде как познан­ной необ­хо­ди­мо­сти, слиш­ком сужает пони­ма­ние мира, сводя его лишь к мате­ри­аль­ному детер­ми­низму и фак­ти­че­ски отка­зы­вая чело­веку в обре­те­нии сво­боды. Уди­ви­тельно полу­ча­ется, что ате­и­сты нахо­дят про­ти­во­ре­чие между уче­нием о все­мо­гу­щем Боге и сво­бо­дой чело­века и не заме­чают гораздо более оче­вид­ного про­ти­во­ре­чия между детер­ми­низ­мом зако­нов мате­ри­аль­ного мира и чело­ве­че­ской сво­бо­дой. В чисто мате­ри­аль­ном мире не может быть сво­боды. Хри­сти­ан­ское же пони­ма­ние мира гораздо шире узко-ате­и­сти­че­ского. Кроме мира мате­ри­аль­ного, в кото­ром дей­ствуют законы при­роды, суще­ствует мир духов­ный, у кото­рого тоже есть свои «законы» — прежде всего нрав­ствен­ные прин­ципы, пони­ма­е­мые в хри­сти­ан­стве как запо­веди. Позна­вая нрав­ствен­ные запо­веди и посту­пая согласно им, чело­век тоже ста­но­вится более сво­бод­ным, — подобно тому, как более сво­бод­ным ста­но­вится ученый, познав­ший законы при­роды. Но для этого уче­ному при­хо­дится при­знать, что он пол­но­стью зави­сит от зако­нов при­роды, явля­ется, так ска­зать, их рабом. В таком же «раб­стве» Богу нахо­дится хри­сти­а­нин, при­зна­ю­щий объ­ек­тив­ность боже­ствен­ных запо­ве­дей и нрав­ствен­ных посту­ла­тов. Под­чи­няя свою волю не мате­ри­аль­ному телу, кото­рое делает чело­века зави­си­мым от мате­рии и пре­вра­щает его в раба стра­стей, а Богу, люди, веру­ю­щие во Христа, дей­ствуют «как сво­бод­ные, не как упо­треб­ля­ю­щие сво­боду для при­кры­тия зла, но как рабы Божии» (1Петр. 2:16). И поэтому именно Истина, т. е. Хри­стос дает чело­веку ту насто­я­щую сво­боду, кото­рую нельзя найти на путях свое­во­лия. Тот, кто истины не знает или бун­тует против нее, всегда будет рабом — в данном случае рабом греха. Хотя будет пола­гать, что дей­ствует сво­бодно. А тот, кто посту­пает в соот­вет­ствии с исти­ной — с зако­нами при­роды и хри­сти­ан­скими запо­ве­дями, — будет дей­стви­тельно сво­бод­ным.


При­ме­ча­ния:

1 Сартр Ж.-П. Экзи­стен­ци­а­лизм — это гума­низм // Сумерки богов. М., 1989. С. 344.
2 Хомя­ков А.С.  Еще несколько слов пра­во­слав­ного хри­сти­а­нина о запад­ных веро­ис­по­ве­да­ниях // Хомя­ков А. С. Сочи­не­ния. Т.2. Работы по бого­сло­вию. М., 1994. С. 150.
3 Платон.
4  Спи­ноза Б. Этика // Спи­ноза Б. Избран­ные про­из­ве­де­ния: В 2 т. М., 1957. С. 362.
5 Там же. С. 606.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки