Сотворение человека и мира

мит­ро­по­лит Анто­ний Сурож­ский

Сотво­ре­ние чело­века и мира очень часто вос­при­ни­ма­ется просто – если это слово здесь при­ме­нимо – как объ­ек­тив­ный факт. Он явля­ется спор­ным для одних, без­услов­ным для других; у неко­то­рых людей в наше время вся тема твар­но­сти создает про­блемы и вызы­вает неко­то­рые сомне­ния, но очень редко мне при­шлось встре­тить людей, кото­рые про­ду­мали бы эту тему нашей твар­но­сти с точки зрения живого рели­ги­оз­ного опыта, с точки зрения того, как эта твар­ность рас­кры­ва­ется в нашем отно­ше­нии с Богом, опре­де­ляет очень глу­бо­кие и дра­го­цен­ные отно­ше­ния тварей с Богом и между собой.

Тема, разу­ме­ется, пре­вы­шает воз­мож­но­сти одного или даже двух корот­ких докла­дов, и поэтому я скажу вам, что успею.

Для начала мне хочется отме­тить несколько вещей. Во-первых, мы не сотво­рены просто, объ­ек­тивно, как будто мы – пред­меты; мы сотво­рены сразу, еще до нашего суще­ство­ва­ния, в каком-то вза­и­мо­от­но­ше­нии с Богом. Бог нас творит, потому что мы Ему желанны, в самом теплом и самом глу­бо­ком смысле этого слова желанны. Мы Богу не нужны для того, чтобы Он Богом был; для Него нет необ­хо­ди­мо­сти нас вызы­вать из небы­тия. Он был бы той же пол­но­той само­до­вле­ю­щего бытия, той же пол­но­той тор­же­ству­ю­щей, лику­ю­щей жизни и без нас. Он нас творит нас ради, а не Себя ради. И в Пред­веч­ном Совете, кото­рый вызы­вает нас к бытию, уже поко­ится вся пол­нота Боже­ствен­ной любви к нам. Вспом­ните начало книги про­то­попа Авва­кума, где во вступ­ле­нии он гово­рит об этом Пред­веч­ном Совете, о том, как Бог, обра­ща­ясь к Сыну, гово­рит: “Сыне! Сотво­рим чело­века!”, и Гос­подь отве­чает: “Ей, Отче!” И тогда, рас­кры­вая тайны буду­щего, Отец гово­рит: “Да, но чело­век согре­шит и отпа­дет от своего при­зва­ния, своей славы, и при­дется Тебе кре­стом его иску­пить”. И Сын гово­рит: “Пусть будет так, Отче!”

Здесь нечто очень важное. Важно то, что Бог, творя чело­века, знал, что слу­чится – и сотво­рил. Он знал, что будет с чело­ве­ком: что придет на него смерть, стра­да­ния, без­мер­ная скорбь ста­нов­ле­ния или паде­ния. И Он знал тоже, что Его любовь имеет в себе крест­ный отте­нок, что в любви есть радость давать и есть радость полу­чать, и есть побе­до­нос­ная, тра­ги­че­ская радость Креста.

И вот, Бог творит чело­века на фоне этого. Раньше чем чело­век сотво­рен, он уже воз­люб­лен крест­ной Боже­ствен­ной любо­вью, а не только радост­ной и свет­лой. И когда чело­век появ­ля­ется из небы­тия в бытие, он встре­чает Боже­ствен­ную любовь, он любим, он жела­нен.

Я уже сказал, что сотво­ре­ние мира и, в част­но­сти, чело­века для Бога не явля­ется необ­хо­ди­мо­стью. Это акт цар­ствен­ной, твор­че­ской сво­боды. И в том, что мы Богу не необ­хо­димы, лежит основа какой-то, хотя бы отно­си­тель­ной, само­быт­но­сти нашей. Если мы были бы необ­хо­димы Богу, если бы без нас, без твари, Бог не был пол­но­той того, что Он есть, – мы были бы только жалкой тенью в этом сиянии, мы были бы, словно свет­лячки при ярком солнце. Правда, мы горели бы каким-то светом, но по срав­не­нию с Светом Неве­чер­ним, сия­нием Солнца правды, полу­ден­ным оза­ре­нием Боже­ства мы были бы пре­дельно ничтожны. Потому именно, что мы не необ­хо­димы, мы имеем неко­его рода само­быт­ность. Мы постав­лены перед Лицом Божиим в какой-то само­сто­я­тель­но­сти; между нами и Им может быть диалог. Бог гово­рил – и про­роки отве­чали; чело­век молится – и Гос­подь отзы­ва­ется. Это воз­можно только потому, что мы – разные, потому что мы нигде не сли­ва­емся, потому что конеч­ное при­зва­ние чело­века стать при­част­ни­ком Боже­ствен­ной при­роды (2Пет. 1:4) не есть пер­вич­ная дан­ность, а именно при­зва­ние, кото­рое может быть достиг­нуто воз­рас­та­нием в него.

Свя­щен­ное Писа­ние учит нас, что мы сотво­рены из ничего, из небы­тия при­званы к бытию. В этом есть, с одной сто­роны, бес­ко­неч­ная наша бед­ность и, с другой – все­ра­дост­ное наше богат­ство. Бед­ность – потому что мы ничем не обла­даем, потому что у нас нет корней ни в чем (я сейчас говорю не только о чело­веке, а обо всей твари). Мы не коре­нимся в Боге, мы от Него глу­боко раз­личны. Мы не коре­нимся ни в чем, что суще­ство­вало бы до нас, до твари вообще. По слову мит­ро­по­лита Фила­рета Мос­ков­ского, мы пове­шены между двумя без­днами, между без­дной небы­тия и Боже­ствен­ной без­дной, только на слове и воле Гос­под­них. По суще­ству, мы до конца бес­поч­венны; и мы можем иметь корни, только если станем дей­стви­тельно своими и род­ными Богу, при­част­ни­ками Боже­ствен­ной при­роды, живыми чле­нами Тела Хри­стова, хра­мами Свя­того Духа, детьми Отчими по при­об­ще­нию, то есть все вместе – Цер­ко­вью, и каждый из нас – живым членом этой Церкви. Каждый из нас, но не порознь, потому что здесь именно нельзя упо­тре­бить слово порознь, – розни нет, есть все­по­беж­да­ю­щее един­ство во Христе и Духе, так что наша жизнь сокрыта со Хри­стом в Боге (Кол. 3:3).

Но это наше при­зва­ние. А пока мы стоим перед Божиим Лицом, при­зван­ные быть. Перед нами открыты все про­сторы, и мы ничем не обла­даем. Это начало Цар­ства Божия. Вспом­ните первую запо­ведь бла­жен­ства: Бла­женны нищие духом, яко тех есть Цар­ство Небес­ное (Мф. 5:3). Что это за нищен­ство, кото­рое делает нас чле­нами, граж­да­нами, детьми Небес­ного Цар­ствия? Конечно, это не про­стой, голый, для многих горь­кий факт совер­шен­ной, все­ко­неч­ной нашей обез­до­лен­но­сти и зави­си­мо­сти. Не в этом нищета духов­ная; это та нищета, кото­рая может быть духов­ной или может быть страш­ной обез­до­лен­но­стью. Вспом­ните слова Иоанна Зла­то­уста, кото­рый нас учит, что беден не тот чело­век, у кото­рого ничего нет, а тот, кото­рый желает того, чего не имеет. Можно не обла­дать ничем и не быть бедным; можно быть бога­тым с точки зрения каж­дого, кто посмот­рит на нашу жизнь, и чув­ство­вать себя обез­до­лен­ным бед­ня­ком. Мы богаты только тогда, когда вос­при­ни­маем всё, что нам дано в жизни, как дар Божий, как богат­ство любви Гос­под­ней.

Есть рас­сказ, при­ве­ден­ный Мар­ти­ном Бубе­ром [2], о том, как в XVIII веке жил в Польше раввин, – жил в край­ней, отча­ян­ной бед­но­сти, и каждый день при­но­сил Богу бла­го­дар­ность за все Его щедрые дары. Одна­жды кто-то из его окру­же­ния спро­сил: как можешь ты бла­го­да­рить Бога день за днем, когда ты знаешь, досто­верно знаешь, в своей плоти и душе знаешь, что ничего тебе Он не дал, – как ты можешь лгать в молитве? Тот на него посмот­рел с улыб­кой и сказал: ты не пони­ма­ешь сути дела! Гос­подь воз­зрел на мою душу и увидел, что для того, чтобы я вырос в полную свою меру, мне нужна бед­ность, голод, холод и остав­лен­ность; и этим Он меня одарил без­мерно.

Это заме­ча­тель­ный рас­сказ, потому что в нем мы видим чело­века, сумев­шего верить Богу и Его любить, и пони­мать через любовь пре­муд­рость Божию, непо­сти­жи­мую плот­ским умом, видим, как этот чело­век, при пре­дель­ной своей обез­до­лен­но­сти, был богат и был, в каком-то смысле, в Цар­стве Божием.

Откры­ва­ется нам это Цар­ство Божие, если мы поймем, как ради­кально и абсо­лютно мы ничем не обла­даем. Мы ведь вызваны из небы­тия, нет корней у нас ни в чем, ни в Боге, ни в какой бы то ни было пред­ше­ство­вав­шей нашему сотво­ре­нию твари. Жизнь, кото­рой мы обла­даем, тоже дар Божий. Мы не можем ее создать; мы не можем ее защи­тить, мы не можем ее сохра­нить и удер­жать. Тело наше вне нашей власти. Доста­точно малень­кому сосуду разо­рваться у нас в голове, чтобы самый вели­кий ум поблек и чело­век стал хуже зверя. Бывает перед нами горе, нужда, и мы всеми силами хотели бы почув­ство­вать состра­да­ние, а сердце, как камень, лежит у нас в груди; не можем мы подвиг­нуть себя на живое чув­ство, если оно не дано нам будет свыше. Воля наша – о ней и гово­рить не надо, – что мы можем над собой сотво­рить? Мы бес­сильны над собой: лень, уныние, уста­лость, обсто­я­тель­ства жизни – эти факты доста­точны для того, чтобы очень креп­кую волю сло­мить. Если огля­деться дальше: чело­ве­че­ские отно­ше­ния, род­ство, дружба, любовь, дости­же­ния окру­жа­ю­щей жизни, уют и обес­пе­чен­ность – всё у нас есть, – и ничего у нас нет, потому что мы ничего не можем удер­жать. Как бы мы ни хва­та­лись за всё это, оно течет меж наших паль­цев. Всё, чем мы обла­даем, может быть отнято мгно­венно. И если мы вду­ма­емся в это, мы уже полу­чим неко­то­рое пред­став­ле­ние о нашей нищете, но далеко не полное. Через такое пред­став­ле­ние чело­век в Цар­ство Божие не попа­дает. Он может войти в отча­я­ние, в страх, в неуве­рен­ность, но не в ту устой­чи­вость, кото­рой харак­терно Цар­ство Божие, не в радость еван­гель­скую. Чтобы войти в эту радость, надо понять еще другое.

Надо заме­тить, во-первых, что при всей нашей окон­ча­тель­ной обез­до­лен­но­сти на деле мы не обез­до­лены. Мы не обла­даем ни жизнью, ни бытием, ничем – но всё это ведь у нас есть. Это только фило­соф­ское рас­суж­де­ние, что у нас нет этого. Мы живы, мы дви­жемся, мы любим, мы мыслим, мы раду­емся, мы стра­даем, не говоря о всем прочем. И вот тут надо понять, понять серд­цем и умом, что всё, что у нас есть, это знак Боже­ствен­ной любви в каждое мгно­ве­ние, в каждый час и день нашей жизни. Если мы могли бы при­сво­ить себе что-либо, оно было бы наше, но пере­стало бы быть связью с Богом, чем оно явля­ется потому именно, что это всё не наше, а Божие. Всё, что у нас есть, это Божия любовь, став­шая кон­крет­ной, живой забо­той о нас.

И вот, если понять это, тогда дей­стви­тельно перед нами рас­кры­ва­ется Божие Цар­ство, потому что мы нахо­димся в таком Цар­стве, где над всеми и над всем Сам Гос­подь, Кото­рый дар­ствует без конца. Дар­ствует Он разно: есть бла­го­де­я­ния явные, и есть бла­го­де­я­ния тайные; при­ве­ден­ный мною рас­сказ о рав­вине XVIII века можно отне­сти к тайным бла­го­де­я­ниям, тайну кото­рых мало кто из нас спо­со­бен понять.

Вот основ­ное поло­же­ние наше по отно­ше­нию к Богу; вот что значит для нас нефи­ло­соф­ский термин актив­ной жизни, живого, про­стого чело­ве­че­ского пере­жи­ва­ния – то, что мы сотво­рены из ничего, вызваны из небы­тия в бытие. В этом уже наше соот­но­ше­ние любви с Богом, наше без­мер­ное, дивное богат­ство в Боге. Вспом­ните еван­гель­ские слова, что тот поте­ряет всё, кто не в Бога бога­теет (Лк. 12:21). Именно так мы можем быть богаты; и так мы богаты именно в этом соот­но­ше­нии. И это соот­но­ше­ние не меха­ни­че­ское, а живое, дина­ми­че­ское и нрав­ствен­ное, име­ю­щее внут­рен­нее, живое, душев­ное содер­жа­ние. Потому что тот факт, что мы постав­лены перед Богом лицом к лицу в совер­шен­ной зави­си­мо­сти, и вместе с тем, что ода­рены страш­ной вла­стью отверг­нуть Бога, отка­заться от Бога, поте­рять Бога, – рас­кры­вает перед нами тему нашей сво­боды.

Я хотел бы ска­зать несколько слов о сво­боде и о послу­ша­нии. Есть опре­де­ле­ние сво­боды у Хомя­кова, вывод фило­ло­ги­че­ского порядка. Он ука­зы­вает, что ана­ли­зи­руя сла­вян­ские корни этого слова, мы видим, что в нашем рус­ском пони­ма­нии быть сво­бод­ным значит быть самим собой. Самим собой каждый из нас хочет быть, и боль­шей частью мы вооб­ра­жаем, что так оно и есть. На самом деле чело­век не может быть самим собой, если он не пере­рас­тет самого себя. Вспом­ните рас­сказ из Деяний апо­столь­ских, как апо­стол Павел нашел алтарь, посвя­щен­ный неве­до­мому Богу (Деян. 17:23). Нельзя ли, взирая на совре­мен­ность (и конечно, этот рас­сказ, веро­ятно, можно истол­ко­вать иначе в другие эпохи), заду­маться над тем, не явля­ется ли этот “неве­до­мый Бог” чело­ве­ком?

На этом алтаре может быть постав­лен чело­век – но очень по-раз­ному. Если мы видим в чело­веке только слож­ное соче­та­ние мате­рии, энер­гии, пре­хо­дя­щих про­цес­сов, свя­зан­ных с плотью, и ставим этого чело­века на пре­стол, на алтарь, мы создаем кумир, идол, кото­рый под­па­дает под общее осуж­де­ние псал­мов: Уши имут и не слышат, очи имут и не видят, руки имут – и без­дей­ственны (Пс. 113:13–15). Таким чело­век пред­став­лялся многим уже с XVIII века. Такой чело­век есть идол, и этому идолу, как вся­кому идолу, при­но­сятся жертвы, кро­ва­вые и иные. Но это не чело­век, это обман о чело­веке, ложь о нем, пре­лесть, упо­треб­ляя аске­ти­че­ский язык.

Но поста­вить чело­века на алтарь можем только мы, веру­ю­щие, познав­шие Христа как вопло­щен­ное Слово Божие, как Бого­че­ло­века. Он поис­тине пишется на иконах. Он поис­тине пред­ле­жит на Святом Пре­столе в Таин­стве Тела и Крови, Он поис­тине вос­се­дает одес­ную Бога и Отца: Чело­век Иисус Хри­стос (Рим. 5:15).

Может быть, тут уместно снова вспом­нить Иоанна Зла­то­уста. Он ставит вопрос: где искать под­лин­ный образ чело­века, – и отве­чает, что не надо его искать в цар­ских пала­тах и на пре­сто­лах земных, а надо под­нять очи свои к Пре­столу Гос­подню, и одес­ную Бога и Отца мы можем узреть образ чело­ве­че­ский. Здесь мы видим, с одной сто­роны, неко­то­рое раз­ре­ше­ние многих тепе­реш­них недо­уме­ний о месте чело­века, о том, что он значит. Мы видим, что образ чело­века, каким он пред­став­ля­ется вне Бога, слиш­ком мал для чело­века; из него можно сде­лать огром­ный идол, но вели­чия в нем не будет нико­гда. Только наша вера в Чело­века, Сына Божия, став­шего чело­ве­ком, рас­кры­вает нам изу­ми­тель­ные глу­бины чело­веч­но­сти, того, чем может быть чело­век.

В этом отно­ше­нии в порядке сво­боды ста­нов­ле­ния самим собой перед нами рас­кры­ва­ется голо­во­кру­жи­тель­ная высота и глу­бина. Тут мы должны понять, что у нас есть что ска­зать миру о чело­веке, даже раньше чем мы будем гово­рить миру о Боге. Тот малень­кий чело­век, кото­рым вы мне пред­ла­га­ете быть, мне недо­ста­то­чен; сердце чело­века глу­боко (Пс. 63:7), и только Дух Святой может запол­нить этот храм. Это очень важно пом­нить, потому что если мы не только житей­ски измель­чаем, но поте­ряем из виду меру нашего при­зва­ния, то уже некуда идти, станем тоже молиться идолам: раз­меру, а не вели­чию.

Но слово сво­бода рас­кры­ва­ется еще богаче, если при­влечь другие языки. Латин­ское слово libertas – юри­ди­че­ское поня­тие Древ­него Рима; оно опре­де­ляет закон­ное обще­ствен­ное поло­же­ние ребёнка, кото­рый родился от сво­бод­ных роди­те­лей, не рабов, и сам наслед­ственно сво­бо­ден, то есть обще­ственно само­вла­стен, имеет над собой право само­опре­де­ле­ния. Но если вду­маться немножко в это поня­тие, а не только в слово, вы уви­дите, что всё вос­пи­та­ние такого ребенка дер­жится между двумя край­но­стями. С одной сто­роны, его учат быть сво­бод­ным, с другой – стре­мятся обес­пе­чить ему эту сво­боду пре­дель­ным само­об­ла­да­нием, вла­стью над собой. Вос­пи­та­ние должно научить его нико­гда ни в чем не поко­ряться чему-нибудь внеш­нему без согла­сия разума и души; его учат стать таким чело­ве­ком, кото­рый нико­гда не бывает движим внеш­ними обсто­я­тель­ствами, внут­рен­ней стра­стью, чело­ве­ком, кото­рый не бывает в “стра­да­тель­ном накло­не­нии”, то есть объ­ек­том, пред­ме­том воз­дей­ствия. Из него стре­мятся сде­лать чело­века, кото­рый всегда бывает, всегда есть хозяин своей жизни, – а хозя­и­ном своей жизни можно быть вплоть до смерти. Вспом­ните слова Хри­стовы: Никто Моей жизни не отни­мает у Меня, Я ее Сам даю (Ин. 10:18) – полное, пре­дель­ное само­вла­стие. Но для этого нужно побе­дить в себе все силы кос­но­сти, всё бес­си­лие, всю инерт­ность и все дви­же­ния тела и души, кото­рые несов­ме­стимы с такой вла­стью над собой.

И здесь всту­пает поня­тие послу­ша­ния, дис­ци­плины. Дис­ци­плина – тоже слово латин­ское; оно опре­де­ляет не совсем то, что мы в ней видим всегда. Когда мы гово­рим о дис­ци­плине, то думаем, как нас порой зажи­мают в желез­ные рука­вицы. Но дис­ци­плина про­ис­хо­дит от слова disciрulus, ученик: это не только фак­ти­че­ское, но внут­рен­нее состо­я­ние того, кто стал уче­ни­ком, кто хочет научиться и готов оста­вить свои соб­ствен­ные при­вычки, свои соб­ствен­ные мысли, свои соб­ствен­ные суж­де­ния и чув­ства для того, чтобы слиться с боль­шим умом, с более глу­бо­ким серд­цем, с волей более совер­шен­ной. И только этим путем при­об­ще­ния к боль­шему чело­век дела­ется сво­бод­ным от мень­шего, от самого себя, каким он есть сейчас.

В порядке рим­ского права отец семьи был такой мерой; он знал, каким должен быть чело­век и как ему вырасти в эту меру. И сурово, твердо вел он чело­века по этому пути. Но и Гос­подь ведет нас в область сынов­ства тоже этим спо­со­бом. Вспом­ните слова Ангела-Хра­ни­теля Ерму: “Не бойся, Ерм (отметьте слово не бойся), не оста­вит тебя Гос­подь, доколе не сокру­шит Он либо сердце твое, либо кости твои!”. Да, Бог рабов не терпит, они Ему не нужны. Бог хочет детей Цар­ства Божия, детей, кото­рые были бы в Еди­но­род­ном Сыне под­лин­ными сынами и дочерьми Цар­ства… Вспом­ните притчу: блуд­ный сын соби­ра­ется ска­зать, после своего при­зна­ния в гре­хов­но­сти, что он готов и наем­ни­ком быть в доме отчем. Он при­го­то­вил испо­ведь; отец дает ему ска­зать только первую поло­вину: Отче, я согре­шил против неба и перед тобой, я уже недо­стоин быть твоим сыном… – Тут его отец обры­вает: недо­стой­ным сыном – да, ты можешь быть, а достой­ным наем­ни­ком в моем доме – нико­гда. Сынов­ство не теря­ется, дары Божии неотъ­ем­лемы… И вот таким обра­зом Бог и нас ведет к сынов­ству, к тому, чтобы мы были детьми Его Цар­ства через послу­ша­ние, через сво­боду.

И одно послед­нее о том, как рас­кры­ва­ется это поня­тие наших вза­и­мо­от­но­ше­ний с Богом в порядке сво­боды в англий­ском и немец­ком языках. Сво­бода по-немецки Freiheit, по-англий­ски freedom, и оба слова поко­ятся в более древ­нем сан­скрит­ском слове, кото­рое зна­чило “люби­мый”. Сво­бо­ден тот, кто совер­шенно любим и спо­со­бен отве­чать на любовь совер­шен­ной любо­вью; он стал чадом Цар­ства, он стал самим собой в насто­я­щем смысле этого слова.

И всё это поко­ится на том, что так часто кажется нам просто фактом есте­ствен­ной исто­рии или фило­соф­ской выклад­кой: на том, что мы сотво­рены Богом, что мы вызваны из небы­тия в бытие Его твор­че­ским и живо­твор­ным словом; поко­ится на том, что мы Богу желанны, но не необ­хо­димы. Только поэтому мы можем стоять лицом к лицу с Живым Богом, ста­но­виться не только по нашему при­зва­нию, но реально, не как дан­ность, а как при­зва­ние тем, что Хри­стос есть по при­роде.


При­ме­ча­ния:

1. Доклад в Мос­ков­ской Духов­ной Ака­де­мии 1–2 декабря 1966 года. Одно из первых выступ­ле­ний Вла­дыки перед сту­ден­тами духов­ных школ в России; было напе­ча­тано в жур­нале “Цер­ковь и время” (1991, № 2), изда­ва­е­мом Отде­лом внеш­них цер­ков­ных сно­ше­ний Мос­ков­ского Пат­ри­ар­хата.
2. Бубер, Мартин (Мар­до­хай; 1875–1965) – еврей­ский рели­ги­оз­ный фило­соф и писа­тель, про­фес­сор Тель-Ави­вского уни­вер­си­тета.

из книги «О встрече».

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки