Закон Любви. Как жить по-православному

иеро­мо­нах Сера­фим (Пара­ма­нов)

Оглав­ле­ние


О при­ходе и при­хо­жа­нах

Приход и при­ход­ское слу­же­ние в древ­ней Церкви

Для подав­ля­ю­щего боль­шин­ства веру­ю­щих приход пред­став­ляет собой храм и общину, кото­рые мы счи­таем своими и в кото­рые вклю­чаем себя. Приход обычно рас­по­ло­жен побли­зо­сти с домом, в тех местах, где мы живем. При слове «приход» нами, прежде всего, вспо­ми­на­ются люди, кото­рых мы встре­чаем в церкви; это и люби­мое место в храме, у иконы или окна, где мы при­выкли стоять на служ­бах; и само цер­ков­ное здание, воз­вы­ша­ю­ще­еся золо­че­ными глав­ками в город­ском квар­тале или посреди про­стор­ного сель­ского пей­зажа. Приход имеет свое лицо, оли­це­тво­ря­е­мое свя­щен­ни­ком, и отсюда свою непо­вто­ри­мую харак­тер­ность, лич­ност­ное свое­об­ра­зие. По словам одного из цер­ков­ных авто­ров XIX века: «Приход – это малая Цер­ковь, кото­рая живет и дышит единым со Все­лен­скою Цер­ко­вью духом веры»1. Пра­во­слав­ный приход вклю­чает в себя храм (цер­ков­ное здание), общину веру­ю­щих во главе со свя­щен­ни­ком, бого­слу­же­ния в храме, но также и деревни, села или город­ские квар­талы, вхо­дя­щие в тер­ри­то­ри­аль­ные гра­ницы дан­ного при­хода. Приход явля­ется неотъ­ем­ле­мой частью мест­ной Церкви – епар­хии, во главе с пра­вя­щим епи­ско­пом. Такое исто­ри­че­ски сфор­ми­ро­вав­ше­еся пони­ма­ние при­хода отра­жено в Уставе Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви: «При­хо­дом явля­ется община пра­во­слав­ных хри­стиан, состо­я­щая из клира и мирян, объ­еди­нен­ных при храме. Приход явля­ется кано­ни­че­ским под­раз­де­ле­нием Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви, нахо­дится под началь­ствен­ным наблю­де­нием своего епар­хи­аль­ного архи­ерея и под руко­вод­ством постав­лен­ного им свя­щен­ника-насто­я­теля»2

В Уставе не под­чер­ки­ва­ется, что приход есть цер­ковь, но под­ра­зу­ме­ва­ется, поскольку назван «кано­ни­че­ским под­раз­де­ле­нием» Церкви. Суще­ствует мно­же­ство опре­де­ле­ний «церкви» – исто­ри­че­ских, юри­ди­че­ских, бого­слов­ских. Но самые первые зна­че­ния обычно ока­зы­ва­ются и опре­де­ля­ю­щими. Когда св.апостолы состав­ляли свои посла­ния, обра­щая их к хри­сти­ан­ским общи­нам, нахо­дя­щимся в разных горо­дах рим­ского мира, то назы­вали их, эти общины, — Цер­ковь (по-гре­че­ски «Экк­ли­сиа»). Для хри­сти­ан­ского слуха того вре­мени это «цер­ковь» отда­вало необыч­ной новиз­ной. «Этим словом в обще­ственно-поли­ти­че­ской жизни греко-рим­ского мира обо­зна­ча­лось офи­ци­аль­ное, пра­во­моч­ное собра­ние граж­дан, созван­ных (эти­мо­ло­ги­че­ски «экк­ли­сиа» про­ис­хо­дит от гла­гола созы­вать, при­зы­вать) для реше­ния обще­ствен­ных дел, для суве­рен­ного воле­изъ­яв­ле­ния. А в гре­че­ском пере­воде Вет­хого Завета этот термин при­об­ре­тает рели­ги­оз­ный смысл – собра­ния народа Божьего, народа, избран­ного и при­зван­ного для слу­же­ния Себе Самим Богом»3. Помимо тра­ди­ци­он­ного раз­де­ле­ния людей на греков, евреев или вар­ва­ров в первые века нашей эры, нарож­да­лось новое сооб­ще­ство людей, новая исто­ри­че­ская реаль­ность – народ Божий, отлич­ный от всех прочих, – «третья раса», как назы­вали ее языч­ники. Правда, сами хри­сти­ане не счи­тали себя особой расой4.

Цер­ковь – собра­ние народа Божьего. Люди, состав­ля­ю­щие цер­ков­ное собра­ние,  обо­зна­ча­ются раз­лич­ными сло­вами – лаики, верные, хри­сти­ане. Лаики (от греч. «лаикос»), одно из древ­ней­ших обо­зна­че­ний хри­стиан, озна­чает, соот­вет­ственно, того, кто, при­над­ле­жит народу Божьему, члена Црекви. Цер­ковь, таким обра­зом, состоит из своих членов, она есть «духов­ный дом» — храм, живыми кам­нями кото­рого ста­но­вятся через кре­ще­ние хри­сти­ане5. Где бы ни про­ис­хо­дило цер­ков­ное собра­ние, в какой стране, в каком городе или селе, – в каждой мест­но­сти оно не часть, или фраг­мент Церкви, но вся Цер­ковь Хри­стова, живу­щая пол­но­той бла­го­дати Духа Свя­того 6. Таково было началь­ное пони­ма­ние собра­ния народа Божьего как, прежде всего, литур­ги­че­ской общины, во главе с пред­сто­я­те­лем  – епи­ско­пом. Еван­гель­ские слова Спа­си­теля о добром пас­тыре и овцах (стаде) нахо­дили свое прак­ти­че­ское вопло­ще­ние в каж­до­днев­ной жизни ранних хри­сти­ан­ских Церк­вей. «Пас­тырь добрый пола­гает жизнь свою за овец», и многие епи­скопы, будь то св. Игна­тий Антио­хий­ский или св. Поли­карп, епи­скоп Смирны, под­твер­ждали истину этих слов своей муче­ни­че­ской кон­чи­ной.

«В Писа­нии народ Божий име­ну­ется стадом Божьим, в кото­ром епи­скопы – пас­тыри. Как пас­тырь идет впе­реди стада и ведет его, так и пас­тыри в Церкви стоят впе­реди стада и ведут его. “Вхо­дя­щий дверью есть пас­тырь овцам. Ему при­врат­ник отво­ряет, и овцы слу­шают голос его, и он зовет своих овец, и выво­дит их. И когда выве­дет своих овец, идет перед ними, а овцы за ним идут, так как знают голос его” (Ин.10:2–4). Епи­скопы – пас­тыри в узком смысле, т.к. во всем стаде Божьем – один Пас­тырь-Хри­стос. “Да будет едино стадо и един Пас­тырь”. Они пас­тыри через пас­тыр­ство Христа, а потому они постав­ля­ются на над стадом Божьим, а в самом стаде. “Вни­майте себе и всему стаду, в кото­ром Дух Святый поста­вил вас епи­ско­пами пасти Цер­ковь Гос­пода и Бога, кото­рую Он при­об­рел Себе кровью Своей” (Деян.20:28). В эмпи­ри­че­ской жизни Цер­ковь Божия во Христе про­яв­ля­ется во мно­же­ствен­но­сти мест­ных церк­вей, кото­рые имеют своих пас­ты­рей, воз­глав­ля­ю­щих евха­ри­сти­че­ское собра­ние каждой мест­ной церкви. В этих церк­вах верные явля­ются пасо­мыми своих пред­сто­я­те­лей, но те и другие – овцы Хри­стовы и все нахо­дятся в стаде Божьем. Епи­скопы пред­стоят стаду Божьему, будучи сами овцами этого стада, ведо­мые, как все осталь­ные, Хри­стом. Если бы они были вне стада, они не были бы овцами стада Божьего, а потому не могли бы быть пас­ты­рями. Как овцы стада, они ведут стадо, «какое у них» (1Пет.5:2), будучи в нем постав­лены не по своему лич­ному усмот­ре­нию или по жела­нию стада, но Духом Святым» 7

Хри­сти­ан­ские общины горо­дов, от Антиохи до Рима и от Кар­фа­гена до Лиона, созна­вали, что все вместе они обра­зуют единую сущ­ность, единое тело, один народ. Св. Игна­тий Бого­но­сец писал: «Где Хри­стос, там Все­лен­ская Цер­ковь». Он мог бы ска­зать и по-дру­гому: где про­цве­тает одна цер­ковь, там про­цве­тает и Все­лен­ская Цер­ковь. Когда диа­кона Санкта из Вьенны спра­ши­вали мучив­шие его палачи, какой он наци­о­наль­но­сти и из какого города родом, он им отве­чал: «Я хри­сти­а­нин». Это, добав­ляет автор его жиз­не­опи­са­ния, заме­няло ему и имя, и назы­ва­ние города, и место про­ис­хож­де­ния. Между судьей Поле­мо­ном и муче­ни­ком Пио­нием состо­ялся такой диалог: «Ты хри­сти­а­нин? – Да. – Какой церкви? – Все­лен­ской. Иисус Хри­стос не учре­дил другой Церкви»8

«В первые два века исто­рии Хри­сти­ан­ской Церкви не было при­хо­дов в совре­мен­ном смысле слова, – пишет прот. Вла­ди­слав Цыпин. – Все бого­слу­же­ние совер­ша­лось в город­ской церкви епи­ско­пом в сослу­же­нии пре­сви­те­ров (свя­щен­ни­ков. – Ред), диа­ко­нов и цер­ков­но­слу­жи­те­лей. Такие церкви уста­и­ва­лись в ката­ком­бах, на клад­би­щах, в част­ных домах. В эпоху гоне­ний хри­сти­ан­ские общины суще­ство­вали почти исклю­чи­тельно в горо­дах. <…> С ростом числа хри­стиан одна епи­скоп­ская цер­ковь уже не могла вме­щать всю город­скую общину. В сере­дине III века в круп­ней­ших горо­дах импе­рии, таких, как Рим, Алек­сан­дрия, Антио­хия, Ефес, Коринф, кроме глав­ной кафед­раль­ной церкви, устра­и­ва­ются и другие храмы, около кото­рых для молитвы соби­ра­ются веру­ю­щие, живу­щие побли­зо­сти. Епи­скопы назна­чали в такие церкви особых пре­сви­те­ров и других кли­ри­ков. В кано­ни­че­ских источ­ни­ках самое раннее упо­ми­на­ние о при­ход­ской церкви во главе с пре­сви­те­ром находи в 6‑м пра­виле Ган­гр­ского собора: «Аще кто кроме Церкви особо собра­ния состав­ляет, и, пре­зи­рая Цер­ковь, цер­ков­ная тво­рити хочет, не имея с собою пре­сви­тера по воле епи­скопа, да будет под клят­вою».

В IV веке, осо­бенно после изда­ния Милан­ского эдикта, повсе­местно появ­ля­ются хри­сти­ан­ские храмы в сель­ской мест­но­сти. Уве­ли­че­ние числа таких храмов вызвано было мас­со­вым обра­ще­нием языч­ни­ков в хри­сти­ан­ство; почти все язы­че­ские храмы пере­стра­и­ва­лись в хри­сти­ан­ские церкви и освя­ща­лись. Кроме того, новые церкви стро­и­лись госу­дар­ствен­ными вла­стями, сель­скими общи­нами, част­ными зем­ле­вла­дель­цами на при­над­ле­жа­щих им землях: хри­сти­ан­ские храмы воз­дви­га­лись на местах, освя­щен­ных муче­ни­че­ской кровью и свя­тыми мощами. Во всех таких храмах совер­ша­лись обще­ствен­ные бого­слу­же­ния; пре­по­да­ва­лись святые таин­ства, а значит, слу­жили кли­рики во главе с пре­сви­те­рами. Община веру­ю­щих, моля­щихся в одном храме (по-гре­че­ски – paroikia, пари­кия, или пар­экия). Правда, сна­чала этим словом обо­зна­ча­лась город­ская община во главе с епи­ско­пом, т.е. епи­ско­пия (епар­хия), хотя по числу веру­ю­щих такие епи­ско­пии были дей­стви­тельно ближе к совре­мен­ным при­хо­дам, чем к епар­хиям. Поэтому словом «пари­кия» в кано­нах обо­зна­ча­ются как общины, воз­глав­ля­е­мые епи­ско­пами, так и при­ходы в совре­мен­ном смысле слова»9. В пись­мах свт. Игна­тия Антио­хий­ского (извест­ного под про­зва­нием Бого­носца) для обо­зна­че­ния хри­сти­ан­ской общины упо­треб­ля­ется глагол пар­э­кео, откуда про­ис­хо­дит слово пар­экия, озна­ча­ю­щее «вто­рич­ное», или «вре­мен­ное пре­бы­ва­ние». Так, по-гре­че­ски загла­вие Посла­ния к Рим­ля­нам бук­вально озна­чает «К церкви Божией, (вре­менно) пре­бы­ва­ю­щий в Риме». Впо­след­ствии слово пар­экия стало тех­ни­че­ским тер­ми­ном, обо­зна­ча­ю­щим «приход», т.е. цер­ков­ную общину, нахо­дя­щу­юся в каком-то опре­де­лен­ном месте10.

В ранней Восточ­ной Церкви каждый город, пусть самый неболь­шой, и даже сель­ский приход имели своего епи­скопа во главе цер­ков­ного собра­ния. Такие епи­скопы малых мест­но­стей име­но­ва­лись «хоре­писко­пами». Этот епи­скоп входил в состав епи­ско­пов мит­ро­по­лии и под­чи­нялся своему мит­ро­по­литу обла­сти. Свя­ти­тель Киприан Кар­фа­ген­ский, поле­ми­зи­руя с папой Сте­фа­ном в 254 г., созвал на Афри­кан­ский собор 87 афри­кан­ских епи­ско­пов. В срав­ни­тельно неболь­шой, по нашим рос­сий­ским меркам, Афри­кан­ской Церкви (срав­ни­мой с Читин­ской или Ново­си­бир­ской епар­хи­ями) нали­че­ство­вало не менее 90 епи­ско­пов. В Африке, пишет прот. Иоанн Мей­ен­дорф, суще­ство­вал обычай ста­вить епи­скопа над каждым при­хо­дом, насчи­ты­ва­ю­щим более две­на­дцати чело­век11. В свою оче­редь, прот. Алек­сандр Шмеман ука­зы­вает, что в Африке на соборы съез­жа­ются до 300 епи­ско­пов 12.

Свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов около 370 года, под­чи­ня­ясь просьбе  своего друга свя­ти­теля Васи­лия Вели­кого, архи­епи­скопа Кесари Кап­па­до­кий­ской, согла­сился сде­латься хоре­писко­пом малень­кого селе­ния Сасимы. Вот как он опи­сы­вает его в своей авто­био­гра­фии: «На боль­шой дороге, про­ле­га­ю­щей через Кап­па­до­кию, есть место обыч­ной оста­новки при­ез­жих, с кото­рого одна дорога делится на три, место без­вод­ное, не про­из­ра­ща­ю­щее и былинки, лишен­ное всех удобств, селе­ние ужасно скуч­ное и тесное. Там всегда пыль, стук от пово­зок, слезы, рыда­ния, соби­ра­тели нало­гов, орудия пытки, цепи, а жители – чуже­земцы и бро­дяги. Такова была цер­ковь в моих Саси­мах!» – Такое впе­чат­ле­ние, что свя­ти­тель опи­сы­вает один из заху­да­лых сель­ских при­хо­дов в сель­ской глу­бинке. И с его уст сры­ва­ется упрек в адрес своего началь­ствен­ного друга: «Вот какому городу (под­линно это было вели­ко­ду­шие!) отдал меня тот, кому мало было пяти­де­сяти хоре­писко­пов»13.

Посте­пенно опыт цер­ков­ного раз­ви­тия при­во­дит к огра­ни­че­нию прав епи­ско­пов малых мест­но­стей, а потом и вовсе к отмене этого про­ме­жу­точ­ного, между епи­ско­пом и свя­щен­ни­ком, сана хоре­пископа. Шестое пра­вило Сар­ди­кий­ского собора (347г) решает: «да не будет поз­во­лено постав­лять епи­скопа в какое-либо село или в малый город, для коего довлеет и один пре­сви­тер». Обра­щает на себя вни­ма­ние обос­но­ва­ние такого реше­ния: «Ибо не нужно постав­ляти тамо епи­скопа, да не уни­чи­жатся имя епи­скопа и власть».

Воз­ник­но­ве­ние при­хо­дов, то есть церк­вей без епи­ско­пов, свя­зано – как сви­де­тель­ствует при­ве­ден­ное 6‑е пра­вило Сар­ди­кий­ского собора – со стрем­ле­нием огра­дить досто­ин­ство епи­скопа. Под этим объ­яс­не­нием скры­ва­ется также жела­ние про­ти­во­дей­ство­вать бес­по­ряд­кам, воз­ни­ка­ю­щим от мно­же­ства епи­ско­пов малень­ких мест­но­стей. Но и в этом случае неру­ши­мым оста­ется основ­ное пони­ма­ние Церкви как Церкви в данной мест­но­сти, состав­ля­ю­щей одно евха­ри­сти­че­ское собра­ние, хотя из-за прак­ти­че­ских сооб­ра­же­ний раз­де­лен­ной на собра­ния в малых посе­ле­ниях вокруг боль­шого города14. «Пер­во­на­чаль­ный хри­сти­ан­ский приход таил в себе могу­ще­ствен­ную силу в лице своего епи­скопа с собо­ром пре­сви­те­ров, и когда яви­лась потреб­ность в рас­про­стра­не­нии при­хо­дов, из этой силы, как из здо­ро­вого корня, полу­чи­лись креп­кие раз­ветв­ле­ния, т.е. бли­жай­шие духов­ные руко­во­ди­тели в ново­об­ра­зо­ван­ных при­хо­дах, именно послан­ные епи­ско­пами их сослу­живцы пре­сви­теры, или же (по выра­же­нию Лаоди­кий­ского собора в его 57 пра­виле) «пери­оде­иты». Вслед­ствие бла­го­при­ят­ного гео­гра­фи­че­ского рас­по­ло­же­ния, эти новые при­ходы тесно при­мы­кали к своим духов­ным епи­скоп­ским цен­трам»15.

Един­ство и жиз­не­спо­соб­ность хри­сти­ан­ской общины в первые века в зна­чи­тель­ной мере зави­сели от лич­но­сти епи­скопа. Он был одно­вре­менно и защит­ни­ком малых хри­сти­ан­ских общин, не допус­кав­шим их изо­ля­ции, и маяком, рас­про­стра­няв­шим свет Хри­сто­вой веры. Община, если была неза­ви­сима, выби­рала в руко­во­ди­тели себе чело­века опыт­ного и бес­ко­рыст­ного, наи­луч­шим обра­зом заре­ко­мен­до­вав­шего себя в семей­ной и про­фес­си­о­наль­ной жизни. На Востоке пред­по­чте­ние отда­вали бога­тому хри­сти­а­нину (такими были уже упо­ми­на­е­мые свв. Гри­го­рий Бого­слов и Васи­лий Вели­кий), спо­соб­ному ока­зать помощь нуж­дав­шимся членам общины. Опыт, при­об­ре­тен­ный в управ­ле­нии домом и наслед­ствен­ным име­нием, чело­ве­че­ские каче­ства и соци­аль­ное поло­же­ние, харак­те­ри­зо­вав­шие данную лич­ность, слу­жили непре­мен­ным усло­вием для избра­ния епи­ско­пом. Чело­век, зани­мав­ший в IIV вв. эту долж­ность, обычно был женат. Исклю­че­ния из этого пра­вила встре­ча­лись редко, епи­ско­пом обычно ста­но­вился чело­век зрелых лет. «Дидас­ка­лии» уста­нав­ли­вают воз­раст в пять­де­сят лет16.

Епи­скопа выби­рали на собра­нии общины. Голо­со­ва­ние было откры­тым. Народу пред­ла­га­лось для одоб­ре­ния имя одного из членов общины, обычно свя­щен­ника или диа­кона. По завер­ше­нии про­це­дуры избра­ния епи­скопы сосед­них мест­но­стей руко­по­ла­гали в сан ново­из­бран­ного. В исклю­чи­тель­ных слу­чаях в епи­скопы изби­ра­лись лица, еще не про­шед­шие пол­но­стью все стадии кре­ще­ния, как, напри­мер, св. Амвро­сий Медио­лан­ский. По древ­не­цер­ков­ному пред­став­ле­нию, в Церкви раз­ли­ча­лись «три чина» — пред­сто­я­те­лей, верных (лаиков) и огла­шен­ных (катеху­ме­нов).  При­ня­тие в число огла­шен­ных совер­ша­лось с боль­шой осмот­ри­тель­но­стью, с раз­ре­ше­ния епи­скопа, после извест­ного испы­та­ния и под пору­чи­тель­ством верных. При этом на при­ни­ма­е­мых воз­ла­га­лись руки, их осе­няли крест­ным зна­ме­нием и про­из­но­си­лась молитва. Таким обра­зом про­ис­хо­дило вступ­ле­ние в чин огла­шен­ных. Воз­ло­же­ние рук делало их хри­сти­а­нами, но еще не спо­доб­ляло звания «вер­ного»17, пол­но­прав­ного члена народа Божьего, кото­рое хри­сти­а­нин полу­чает после кре­ще­ния водой и миро­по­ма­за­ния. Как и многие его совре­мен­ники, заня­тые на воен­ной службе и на госу­дар­ствен­ных долж­но­стях, св. Амвро­сий откла­ды­вал свое кре­ще­ние и вынуж­ден был кре­ститься лишь по необ­хо­ди­мо­сти, когда совер­шенно неожи­данно был избран епи­ско­пом Медио­лан­ским. «Об этом суще­ствует полу­ле­ген­дар­ный рас­сказ. В 347 году на выбо­рах епи­скопа в Медио­лане народ­ное собра­ние никак не могло найти под­хо­дя­щего кан­ди­дата… В этот момент все­об­щего затруд­не­ния какой-то ребе­нок закри­чал: «Пусть Амвро­сий будет епи­ско­пом!» Народ увидел в этом зна­ме­ние свыше, и через восемь дней, быстро пройдя все про­ме­жу­точ­ные стадии, Амвро­сий, бывший до тех пор видным госу­дар­ствен­ным санов­ни­ком, был руко­по­ло­жен во епи­скопа»18.

Во всякой мест­ной церкви зани­ма­лись бла­го­тво­ре­нием и при ней была общая касса («арка»), кото­рая напол­ня­лась еже­не­дель­ным доб­ро­воль­ным взно­сами («стипс»; 1Кор.16:2),  и кроме того, на вече­рях любви («Агапах»; 1Кор.11:20–33) соби­ра­лись при­но­ше­ния нату­рой, кото­рые рас­пре­де­ля­лись между клиром и мест­ными бед­ными19. Заве­до­вали бла­го­тво­ри­тель­но­стью спе­ци­ально при­став­лен­ные к этому делу диа­коны. Эти, как пра­вило, моло­дые и пред­при­им­чи­вые свя­щен­но­слу­жи­тели были весьма попу­лярны. Они были дея­тель­ными помощ­ни­ками епи­скопа, сопро­вож­дали его или же отправ­ля­лись в путь по его пору­че­нию, были глазом и серд­цем епи­скопа. Дьякон был посто­янно связан со всеми чле­нами общины, знал мате­ри­аль­ное поло­же­ние и душев­ных настрой каж­дого. Он посе­щал бедных и боль­ных, дабы помочь им20. Из помощ­ни­ков при епи­ско­пах выросли вели­чай­шие свя­ти­тели древ­ней Церкви, такие, как Афа­на­сий Алек­сан­дрий­ский, про­зван­ный уже совре­мен­ни­ками Вели­ким, и Васи­лий Вели­кий. К при­меру, св. Васи­лий был бли­жай­шим помощ­ни­ком пре­ста­ре­лого епи­скопа Евсе­вия  в управ­ле­нии Кеса­рий­ской Цер­ко­вью. Постав­лен­ный из мирян, Евсе­вий с трудом раз­би­рался в тяже­лой цер­ков­ной обста­новке. И как рас­ска­зы­вает св. Гри­го­рий Бого­слов, Васи­лий при­хо­дил, умуд­рял, пови­но­вался, давал советы, «был у пред­сто­я­теля всем – добрым совет­ни­ком, искус­ным помощ­ни­ком, тол­ко­ва­те­лем слова Божия, настав­ни­ком в дела, опорой ста­ро­сти, хра­ни­те­лем веры, самым надеж­ным из кли­ри­ков и опыт­нее всех мирян». Фак­ти­че­ски епи­ско­пом был Васи­лий;  «и было какое-то дивное согла­сие и соче­та­ние власти; один управ­лял наро­дом, другой управ­ля­ю­щим»21

Во вре­мена папы Кор­не­лия (III в.) Цер­ковь в Риме имела не своем содер­жа­нии более полу­тора тысяч вдов и калек. Обще­ствен­ная бла­го­тво­ри­тель­ность, кото­рой зани­ма­лись хри­сти­ан­ские общины, рас­про­стра­ня­лась и на вся­кого рода несчаст­ных – людей, поте­ряв­ших семью, изгнан­ных с родины и осев­ших там, где отныне им ока­зы­вали попе­че­ние братья-хри­сти­ане. Именно тогда поня­тие «брат­ство» обре­тало кон­крет­ный смысл и ответ­ствен­ность, как ска­зано в посла­нии апо­стола Иакова: «Если брат или сестра наги и не имеют днев­ного про­пи­та­ния, а кто-нибудь из вас скажет им: “идите с миром, грей­тесь и питай­тесь”, но не даст им потреб­ного для тела: что пользы? Так и вера, если не имеет дел, мертва сама по себе» (Иак.2:15–17). «Бла­го­тво­ри­тель­ность была делом всех. Братья-хри­сти­ане не могли пас­сивно пола­гаться на помощь офи­ци­аль­ных вла­стей. Мало было просто пожерт­во­вать деньги – надо было жерт­во­вать собой и своим вре­ме­нем. Они учи­лись этому, еще когда гото­ви­лись к при­ня­тию кре­ще­ния, ибо вера откры­вала  им истин­ную семью со всеми ее радо­стями и горе­стями». Из «Апо­столь­ской тра­ди­ции» мы знаем, что буду­щим хри­сти­а­нам зада­ва­лись, между прочим, и такие вопросы: «Почи­та­ете ли вы вдов? Посе­ща­ете ли боль­ных? Тво­рите ли все­воз­мож­ные добрые дела?»22.

«Вся эта общин­ная бла­го­тво­ри­тель­ность вовсе не исклю­чала част­ной бла­го­тво­ри­тель­но­сти, кото­рая про­цве­тала в древ­ней Церкви; нико­гда Цер­ковь, освя­тив­шая начатки бла­го­тво­ре­ния, не при­сва­и­вала себе исклю­чи­тель­ного права на бла­го­тво­ре­ние и не ста­вила его под непо­сред­ствен­ное свое веде­ние, а также своих слу­жи­те­лей. Устра­и­вая обще­ние бога­тых с бед­ными на общих тра­пе­зах, в кото­рых при­ни­мал уча­стие и епи­скоп, вводя про­стоту в быте и одежде, лучше всего сгла­жи­вав­шую нера­вен­ство в иму­ще­стве, и стре­мясь дать чело­веку внут­рен­нее душев­ное сча­стье, хри­сти­ан­ство нико­гда не рас­смат­ри­вало (подобно соци­а­лизму и, в част­но­сти, — ком­му­низму) бед­ность и нужду как зло, тре­бу­ю­щее немед­лен­ного устра­не­ния. Оно ста­ра­лось только облег­чить это зло, снимая непо­силь­ное бремя с бед­ству­ю­щих и нуж­да­ю­щихся, и всегда учило, что пода­я­ние мило­сти есть не внеш­ний закон, а внут­рен­ний, осно­ван­ный на любви. Испол­не­ние же этого акта любви дости­га­ется лучше всего на цер­ков­ной почве, ибо дающий при­но­сит этот дар Богу, а нуж­да­ю­щийся полу­чает его от Бога, и в этом молит­вен­ном еди­не­нии и состоит духов­ная польза для обоих. Но, неза­ви­симо от этой мате­ри­аль­ной помощи, хри­сти­ан­ство тре­бует еще духов­ной помощи в отно­ше­нии своих ближ­них, а именно: “сове­то­вать своему ближ­нему, направ­лять его, учить, уте­шать, про­щать ему, с тер­пе­нием сно­сить его и молиться за него”. Всеми этими тре­бо­ва­ни­ями пере­пол­нены апо­столь­ские посла­ния, и эти добрые побуж­де­ния, тре­бу­ю­щие нрав­ствен­ного настро­е­ния и навыка, можно при­об­ре­сти и укре­пить лишь в вели­кой хри­сти­ан­ской школе – в цер­ковно-при­ход­ской общине, кото­рая одна спо­собна раз­вить долж­ный дух рели­ги­озно-цер­ков­ной общи­тель­но­сти между людьми»23.

Слу­же­ние при­ход­ского свя­щен­ника рас­про­стра­ня­ется на одну при­ход­скую общину – отме­чает прот. В. Цыпин: «Свои пас­тыр­ские обя­зан­но­сти он испол­няет как лицо, упол­но­мо­чен­ное но то епи­ско­пом, однако эти его пол­но­мо­чия носят не вре­мен­ный, а посто­ян­ный харак­тер и вру­ча­ются через таин­ство руко­по­ло­же­ния (хиро­то­нии. – Ред), кото­рое всегда совер­ша­ется с назна­че­нием хиро­то­ни­су­е­мого (руко­по­ла­га­е­мого) на опре­де­лен­ное место слу­же­ния.

Епи­скоп всегда явля­ется высшим пас­ты­рем всей своей епи­ско­пии, но это не значит, что он может свое­вольно пре­пят­ство­вать при­ход­ским свя­щен­ни­кам в испол­не­нии воз­ло­жен­ных на них обя­зан­но­стей, без закон­ных осно­ва­ний пере­ме­щать их или лишать места. В гра­ни­цах при­хода при­ход­ской свя­щен­ник имеет всю пол­ноту пас­тыр­ской духов­ной власти. Без его ведома ника­кой свя­щен­ник со сто­роны не имеет права совер­шать цер­ков­ные службы в его при­ход­ском храме.

Поло­же­ние при­ход­ского свя­щен­ника, постав­ля­е­мого епар­хи­аль­ным епи­ско­пом, пред­по­ла­гает, что реша­ю­щий голос в его постав­ле­нии при­над­ле­жит именно епи­скопу. Но чтобы выбор был более верным, епи­скоп в древ­но­сти обык­но­венно выслу­ши­вал пред­ва­ри­тельно мнение народа о кан­ди­дате на пас­тыр­скую долж­ность. В древ­ней Церкви голос мирян имел чрез­вы­чайно важное зна­че­ние для выне­се­ния епи­ско­пом своего реше­ния о кан­ди­дате свя­щен­ства»24. Народу при­над­ле­жит рас­суж­де­ние и испы­та­ние того, что дела­ется в Церкви, «люди Гос­подни», т.е. миряне имею дар рас­суж­де­ния и испы­та­ния, как особый вид слу­же­ния: «Все испы­ты­вайте, хоро­шего дер­жи­тесь» (1Сол.5:21)25. Уча­стие народа в постав­ле­нии пре­сви­тера преду­смат­ри­ва­ется и самим чином руко­по­ло­же­ния, поскольку оно совер­ша­ется открыто в церкви, в при­сут­ствии народа, кото­рый должен засви­де­тель­ство­вать, что став­лен­ник достоит (аксиос) сте­пени, в кото­рую посвя­ща­ется. Цер­ковь при­да­вала в древ­но­сти важное зна­че­ние уча­стию народа в постав­ле­нии пас­ты­рей, осо­бенно при­ход­ских свя­щен­ни­ков, потому что, во-первых, голос народа служил для епи­скопа руча­тель­ством в пра­виль­но­сти выбора, так как народ хорошо знал став­лен­ника.

Со вре­ме­нем участи народа в избра­нии кли­ри­ков, в том числе и при­ход­ских свя­щен­ни­ков, стало терять былое зна­че­ние. Как и при избра­нии епи­скопа, при постав­ле­нии свя­щен­но­слу­жи­те­лей голос мирян пере­шел вна­чале к «первым граж­да­нам» при­хода, а затем, в XI  веке, к пред­ста­ви­те­лям госу­дар­ствен­ной власти. В XII веке в Кон­стан­ти­но­поль­ской Церкви народ прак­ти­че­ски был устра­нен от вся­кого уча­стия в избра­нии свя­щен­ства. И кано­ни­сты (ученые, пра­во­веды, ком­мен­та­торы цер­ков­ных кано­нов – Ред) этого сто­ле­тия (Ари­стин, Зонара и Валь­са­мон) пыта­ются обос­но­вать новую прак­тику кано­ни­че­ски. Но, как отме­чает про­фес­сор Н.А. Заозер­ский, «эти попытки были… крайне неудачны»26

Ста­нов­ле­ние при­ход­ской жизни в России

При­ход­ское устро­е­ние в древ­ней Руси раз­ви­ва­лось на изна­чально иных, чем в Визан­тии и на пра­во­слав­ном Востоке, осно­ва­ниях. Харак­тер­ные черты при­ход­ского раз­ви­тия скла­ды­ва­лись во многом в зави­си­мо­сти от исто­ри­че­ских и тер­ри­то­ри­аль­ных осо­бен­но­стей рус­ских земель, внут­рен­ней поли­тики кня­жеств и само­сто­я­тель­ных город­ских обра­зо­ва­ний, таких, как Нов­го­род или Псков. При вве­де­нии в России хри­сти­ан­ства, отме­чает иссле­до­ва­тель при­ход­ского вопроса А.А. Попков, было открыто весьма малое коли­че­ство епи­ско­пий, и все они были слиш­ком обшир­ными по про­стран­ству. Это обсто­я­тель­ство навсе­гда оста­лось отли­чи­тель­ной чертой адми­ни­стра­ции Рус­ской Церкви, внося в наше епар­хи­аль­ное управ­ле­ние зна­чи­тельно иной, чем в Греции, дух 27. В удель­ный период ини­ци­а­то­рами созда­ния епи­ско­пий высту­пали мест­ные князья, кото­рых под­дер­жи­вали города, и епар­хии фор­ми­ро­ва­лись соот­вет­ственно тер­ри­то­ри­аль­ным гра­ни­цам удель­ных кня­жеств. К сере­дине XIII в. на Руси было только 16 епар­хий, в зна­чи­тель­ной части соот­вет­ству­ю­щих круп­ным рус­ским кня­же­ствам. (В Визан­тии в период рас­света нали­че­ство­вало более 90 мит­ро­по­лий, не считая несколь­ких сот епи­ско­пий28). Архи­ерей – епи­скоп, бывший архи­пас­ты­рем и, вместе с тем, высо­ким адми­ни­стра­то­ром огром­ного округа при­хо­дов, конечно не мог уже быть для всех тем, чем был епи­скоп города в Гре­че­ской Церкви. При­ходы наши, про­дол­жает А.А. Попков, «заро­ди­лись, обра­зо­ва­лись и стали жить в слиш­ком боль­шом отда­ле­нии от епи­ско­пов»29. Отсюда про­ис­хо­дят и осо­бен­но­сти ста­нов­ле­ния при­ход­ского духо­вен­ства, кли­ри­ков и цер­ков­но­слу­жи­те­лей, иной статус и удель­ный вес высшей цер­ков­ной иерар­хии и само­быт­ное раз­ви­тие свя­щен­ства в Рус­ской Церкви.

В рус­ском цер­ковно-при­ход­ском укладе с древ­ней­ших времен и вплоть до рево­лю­ци­он­ной ката­строфы сохра­ня­лась, только видо­из­ме­ня­ясь, опре­де­лен­ная двой­ствен­ность, не прак­ти­че­ская, а кано­ни­че­ская непро­яс­нен­ность при­хода и места при­ход­ского свя­щен­ника. Роль свя­щен­но­слу­жи­теля, главы при­хода и цер­ков­ной общины, с одной сто­роны, была высока. При­ход­ской свя­щен­ник был обычно и духов­ни­ком почти всех своих при­хо­жан. С другой, при­ход­ской свя­щен­ник долгий период исто­рии был наем­ным лицом, пол­но­стью – в отно­ше­нии содер­жа­ния и обес­пе­че­ния – зави­ся­щим от своих при­хо­жан. «Мате­ри­аль­ная зави­си­мость от при­хо­жан уни­жала и трав­ми­ро­вала слу­жи­те­лей Церкви: многие из них (уже нака­нуне рево­лю­ции 1917 г. – Ред.) с горе­чью кон­ста­ти­ро­вали, что далеко не всегда про­ис­хо­дит спра­вед­ли­вая оценка труда свя­щен­ника. Все, кто так или иначе затра­ги­вал  в пуб­ли­ка­циях эту про­блему, схо­ди­лись в том, что уни­же­ние духо­вен­ства при оплате треб и во время сборов по при­ходу «попи­рает честь духов­ного сана»; нередко отме­ча­лась ску­пость рус­ского кре­стья­нина, кото­рый, дорожа каждой копей­кой, ведет долгий торг со свя­щен­ни­ком30.

В древ­ней Руси живо было пред­став­ле­ние, что духов­ни­че­ство есть особая обя­зан­ность свя­щен­ника, более ответ­ствен­ная, чем цер­ков­ное слу­же­ние: «То себе, чадо мое, веждь, яко Бог тако не спро­сит цер­ков­ныя службы, яко спро­сит учения и паствы детей духов­ных»31. При­ход­ской свя­щен­ник назы­вался «при­ход­ским отцом духов­ным, попом». Изби­рался духов­ный отец кол­лек­тивно – всем при­хо­дом в каче­стве при­ход­ского свя­щен­ника, а не инди­ви­ду­ально каждым веру­ю­щим, как теперь, и изби­рался при этом не пожиз­ненно, а по боль­шей части на срок. При наслед­ствен­но­сти духов­ного звания, кото­рое имело место на севере Руси и ужи­ва­лось одно­вре­менно с выбор­ным нача­лом в при­ход­ской жизни, духов­ни­че­ство ста­но­ви­лось наслед­ствен­ным. Млад­ший свя­щен­ник, уже имев­ший духов­ных детей в при­ходе, посвя­щался в под­могу отцу и после смерти его засту­пал на его место по выбору при­хо­жан и детей духов­ных. Один древ­ний автор (Посош­ков) сове­тует своему сыну, на случай, если он будет свя­щен­ни­ком: «и детей духов­ных не вельми себе умно­жай», – не гнаться за бога­тыми и знат­ными, не иметь их слиш­ком много и из про­сто­на­ро­дья32

Храмы, осо­бенно в период объ­еди­не­ния под вла­стью Москвы, стро­и­лись бес­пре­пят­ственно, и при­ходы были очень мелки, напри­мер из 15 дворов; по данным, исполь­зу­е­мым проф. С. Смир­но­вым, у одной церкви при­хо­жан было 15 чело­век, при другой всего шесть33. Между тем, в редком при­ходе служил один свя­щен­ник. Если в при­ходе было 400 дворов, там легко поме­щали до 7 свя­щен­ни­ков – столько, сколько могли поз­во­лить себе иметь на содер­жа­нии сами при­хо­жане. По местам на 33 двора опре­де­ляли чет­ве­рых свя­щен­ни­ков. «Мно­го­чис­лен­ность духо­вен­ства – явле­ние очень древ­нее на Руси. “Полон мир попов…- вос­кли­цает древ­ний про­по­вед­ник, – но дело Божие мало ся их обре­тает”. С конца XIV в. идут упо­ми­на­ния о бес­при­ход­ном бро­дя­чем духо­вен­стве – “кото­рые ходят попы без церкви”. В юго-запад­ной Церкви такое духо­вен­ство назы­вали – “дикие попы”. Это печаль­ное явле­ние наблю­да­ется в тече­ние всех осталь­ной древ­ней исто­рии, пере­хо­дит и в XVIII в.; оно сви­де­тель­ствует наглядно не только о мно­го­чис­лен­но­сти духо­вен­ства, но и о бес­по­ряд­ках в при­ход­ской жизни»34.

Рас­про­стра­не­ние при­хо­дов и церк­вей по тер­ри­то­рии рус­ского госу­дар­ства было крайне нерав­но­мер­ным и впря­мую зави­село от чис­лен­но­сти и кон­цен­тра­ции тяг­лого насе­ле­ния, от даль­но­сти или бли­зо­сти к гра­ни­цам и, сле­до­ва­тельно, от суще­ство­вав­шей долго время опас­но­сти опу­сто­ши­тель­ных вра­же­ских набе­гов. При моло­дом Гроз­ном Мос­ков­ский собор выно­сит опре­де­ле­ние «О пустых церк­вах, что стоят, иная без пения», чтобы тем церк­вям «давати льготы» и пяти­лет­нее осво­бож­де­ние от нало­гов35. После тяже­лей­шего пери­ода Смут­ного вре­мени про­ис­хо­дит такая убыль насе­ле­ния, что многие сотни церк­вей в селе­ниях и усадь­бах (как и сами деревни и села) стоят бро­шен­ными.

Кре­пост­ное право замед­ляло раз­ме­ще­ние кре­стьян­ского труда по сред­не­рус­ской рав­нине. По данным Клю­чев­ского, к 1775 г. в преж­ней Мос­ков­ской губер­нии (в кото­рую тогда вхо­дила Яро­слав­ская и часть Костром­ской) сосре­до­та­чи­ва­лось более трети кре­пост­ного насе­ле­ния госу­дар­ства 36. Рас­суж­де­ния Клю­чев­ского наво­дят на мысль, что при­чина коли­че­ствен­ного пре­об­ла­да­ния церк­вей в пре­де­лах нынеш­него Золо­того Кольца – в Мос­ков­ской, Вла­ди­мир­ской и Яро­слав­ской губер­ниях – кро­ется не в исклю­чи­тель­ной набож­но­сти насе­ле­ния, по срав­не­нию с дру­гими обла­стями Росси, а в пре­дель­ной кон­цен­тра­ции пахот­ного кре­стьян­ства, без кото­рого, понятно, не могла ни устра­и­ваться, ни раз­ви­ваться цер­ковно-при­ход­ская жизнь.

Цер­ков­ные храмы и при­ходы, с раз­ре­ше­ния пра­вя­щего архи­ерея, устра­и­ва­лись обще­ствами и част­ными людьми. В города – кон­цами, сло­бо­дами, ули­цами, полу­у­ли­цами и вообще боль­шими или мень­шими сосед­ствами и око­лот­ками; в дерев­нях – разных раз­ме­ров окру­гами, воло­стями и волост­ками; част­ными людьми: соб­ствен­ни­ками и зем­ле­вла­дель­цами в име­ниях. Частота при­хо­дов и пра­во­вая непро­яс­нен­ность тер­ри­то­ри­аль­ных границ нередко порож­дала бес­по­рядки и нестро­е­ния, что отме­чает свя­щен­но­му­че­ник архи­епи­скоп Сера­фим (Чича­гов):  «Есть уезд­ные города, в кото­рых при­хо­жане делятся на при­ходы по началь­ным буквам фами­лий; один приход на букву А., другой Б. и т.д. Так что если в одной семье есть замуж­ние дочери или вдовы, неко­то­рые из них при­над­ле­жат к разным, отда­лен­ным при­хо­дам, и в празд­ник при­ез­жают и встре­ча­ются между собой свя­щен­ники разных при­хо­дов, дабы слу­жить молебны и кро­пить святою водою. Это весьма затруд­няет пас­ты­рей посе­щать своих при­хо­жан»37

При­ход­ские церкви, постро­ен­ные общи­нами, состав­ляли «мир­ское стро­е­ние» и были общин­ной соб­ствен­но­стью. Общины заве­до­вали церк­вями через выбор­ных людей, или цер­ков­ных ста­рост. О ста­ро­стах гово­рится в 35 главе Сто­глава. Долж­ность ста­ро­сты была повторно регла­мен­ти­ро­вана пет­ров­ским указом 1721 г. Пона­чалу его един­ствен­ной обя­зан­но­стью была про­дажа свечей. Впо­след­ствии в обя­зан­ность ста­ро­сты вошло хра­не­ние цер­ков­ных денег и всех вообще цер­ков­ных средств38.

В домон­голь­ский период, по иссле­до­ва­нию А.А. Поп­кова, при­ходы поль­зо­ва­лись совер­шенно неогра­ни­чен­ной сво­бо­дой иметь такое число свя­щен­ни­ков, сколько сами счи­тали нужным, и обя­заны были содер­жать своих свя­щен­ни­ков. При­хо­жане обя­заны были найти умер­шему или выбыв­шему свя­щен­нику пре­ем­ника и при­ве­сти его к епи­скопу; послед­ний же только посвя­щал его или, если он был уже посвя­щен­ный, только бла­го­слов­лял его. Это древ­нее изби­ра­тель­ное право при­хода было укреп­лено за ним поста­нов­ле­нием Сто­гла­вого собора 1553 г. и пра­ви­лами Духов­ного Регла­мента39.

Иногда при­хо­жане заклю­чали со свя­щен­ни­ком кон­тракты, в кото­рых, с одной сто­роны, дава­лось обя­за­тель­ство достав­лять при­лич­ное содер­жа­ние, а с другой – доб­ро­со­вестно и неукос­ни­тельно испол­нять обя­зан­но­сти. Доступ в духов­ных класс в древ­ней Руси был сво­бод­ный; в свя­щен­ники посту­пали и миряне, и иеро­мо­нахи, а более всего дети свя­щенно- и цер­ков­но­слу­жи­те­лей. Кроме свя­щен­ни­ков, цер­ков­ные причты состо­яли из дья­ко­нов, дьяч­ков и поно­ма­рей. Так как в древ­но­сти ника­кая община и приход не мог совсем обхо­диться без чело­века гра­мот­ного и уме­ю­щего писать, то звание дьяка (как цер­ков­ного чтеца, певца и свет­ского писаря) в древ­но­сти было очень высо­кое и вли­я­тель­ное. К цер­ков­ным при­чет­ни­кам надо при­чис­лить и про­свир­ницу, кото­рая, кроме своей обя­зан­но­сти смот­ри­тель­ницы жен­ских отде­ле­ний в церкви, ибо в древ­но­сти строго соблю­дался обычай отде­ле­ния мучит и женщин при бого­слу­же­ниях40. В Уставе св. князя Вла­ди­мира (X в.) в пере­чис­ле­нии «цер­ков­ных людей» отме­ча­ется и про­свирня. (Кстати, любо­пы­тен сам пере­чень тех заня­тий и состо­я­ний, кото­рые тыся­че­ле­тие назад усво­я­лись к цер­ков­ным: «А се цер­ков­нии люди: игумен, поп, диакон, и дети их, попа­диа, и кто в кли­росе, чернец, чер­ница, проскур­ница, палом­ник, лечец (лекарь – Ред.), вдо­вица, .. слепец, хромец…»41). В ста­рин­ных пис­цо­вых книгах в перечне слу­жи­те­лей при церкви обя­за­тельно отме­ча­лась про­свир­ница: «при церкви поп Тихон Анд­ри­я­но­вич, дьячок Потапко, про­свир­ница Мавра»42. Наши древ­ние цер­ков­ные пра­вила, по заме­ча­нию проф. С. Смир­нова, много зани­ма­ются про­свир­ней: «А проскур­ницы (просфор­ницы, про­свирни – Ред) бы были вдовы еди­ного мужа, не менши 50 лет», т.е. вдовы после пер­вого брака и притом пожи­лые, замуж выхо­дить им запре­ща­лось43.

Част­ные лица, стро­я­щие храм за свой счет и брав­шие на себя обя­зан­ность обес­пе­чи­вать ее иму­ще­ством и содер­жа­нием, име­но­ва­лись кти­то­рами. Кти­торы (от греч. ktitwr – стро­и­тель, созда­тель) высту­пали стро­и­те­лями обще­ствен­ных церк­вей в Визан­тии, полу­чая по отно­ше­нию к ним особое «кти­тор­ское право», в силу кото­рого они (и их потомки) управ­ляли дохо­дами храма еди­но­лично и без­от­четно, на правах вечной аренды44. И в России, осу­ществ­ляя свои права, кти­торы вла­дели и рас­по­ря­жа­лись денеж­ными сум­мами, пред­став­ляли епи­скопу кан­ди­да­тов на долж­ность свя­щенно- и цер­ков­но­слу­жи­те­лей и всту­пали с ними в согла­ше­ния насчет их содер­жа­ния. За бла­го­тво­ре­ния, ока­зы­ва­е­мые церкви кти­то­рами, в наших екте­ньях сохра­ни­лось древ­нее про­ше­ние: «Еще молимся о бла­жен­ных и прис­но­па­мят­ных созда­те­лях свя­того храма сего», и сего­дня напол­ня­е­мое отча­сти тем же и, в боль­шей сте­пени, новым содер­жа­нием молитвы о всех, кто спо­соб­ство­вал вос­ста­нов­ле­нию или воз­об­нов­ле­нию церкви.

В древ­не­рус­ских цер­ков­ных при­хо­дах суще­ство­вала тра­ди­ция так назы­ва­е­мых «брат­чин» – пиров при­хо­жан в склад­чину в дни хра­мо­вых и других высо­ко­тор­же­ствен­ных празд­ни­ков45. Цер­ковно-бла­го­тво­ри­тель­ный харак­тер этих «брат­чин», по словам А.А. Поп­кова, усмат­ри­ва­ется в том, что, по древ­нему обычаю, в дни, пред­ше­ству­ю­щие празд­нику (канун, – откуда и ведет свое про­ис­хож­де­ние при­но­ше­ние в цер­ковь на канун. – Ред), при­хо­жане при­но­сили на вечерни вместе с кутьей в честь празд­ни­ков или святых разные съест­ные при­пасы и овощи, кото­рые шли в дар свя­щен­ника, а в день празд­ника, когда под пред­се­да­тель­ством цер­ков­ного ста­ро­сты справ­ля­лась брат­чина (покров­щина, успен­щина, николь­щина и др.), при­гла­ша­лась к тра­пезе  и убогая братия. По древ­ней­шему уставу св. Вла­ди­мира, все нищие в при­ходе: калеки, слепые, вдовы и сироты – должны были нахо­диться на цер­ков­ном попе­че­нии. Памя­туя, что цер­ков­ное  брат­ство есть «нищих богат­ство», наши предки счи­тали цер­ков­ную казну пред­на­зна­чен­ной также и для помощи неиму­щим. В мате­ри­а­лах Мос­ков­ского собора 1551 года «о про­ка­жен­ных, клос­ных (увеч­ных, кале­ках. – Ред), и по улицам в скор­бех лежа­щих, и на тележ­ках, и в санках возя­щих, и не имущих где главы под­к­ло­нити» указ­ва­ется, чтобы они были устра­и­ва­емы в бого­дельни муж­ские и жен­ские, «а свя­щен­ники… при­хо­дили бы, и поучали.., а пред­став­ль­щихся погре­бе­нию пре­да­вали»46.

В судных гра­мо­тах Нов­го­род­ской и Псков­ской XIV-XV веков встре­ча­ется сле­ду­ю­щая юри­ди­че­ская норма: «брат­чина судит как судьи». Суд брат­чин, обхо­див­шийся без пла­тежа тяже­лых судеб­ных пошлин, был судом при­ми­ри­тель­ным по делам мелких пра­во­на­ру­ше­ний. Летом собра­ния при­хо­жан про­ис­хо­дили чаще всего под откры­тым небом, около церкви, на пого­сте, но зимой при­хо­жане соби­ра­лись в особых при­строй­ках к церкви, носив­ших назва­ние «трапез», откуда и пошло име­но­ва­ние части церкви, при­ле­га­ю­щее к бого­слу­жеб­ной и к алтарю, как «тра­пез­ной». Сюда же соби­ра­лись по вос­кре­се­ньям на сход при­ход­ские люди для обсуж­де­ния и реше­ния своих зем­ских и мир­ских дел, и здесь реша­лись на цер­ков­ной сходке с цер­ков­ным ста­ро­стой во главе и сов­местно с при­чтом все цер­ков­ные обще­ствен­ные дела; а именно: при­ни­ма­лись отчеты от цер­ков­ного ста­ро­сты, совер­ша­лись выборы новых цер­ков­ных ста­рост и новых членов причта 47. В XIX в. ста­ро­ста изби­рался на три года, с согла­сия причта и утвер­ждался епар­хи­аль­ным архи­ереем. Те цер­ков­ные ста­ро­сты, кото­рые слу­жили в данной долж­но­сти три трех­лет­них срока и были вновь избраны на чет­вер­тый, причем ими было «в тече­ние сего вре­мени сде­лано зна­ча­щее при­ро­ще­ние цер­ков­ных дохо­дов», награж­да­лись осо­быми меда­лями с правом ноше­ния на шее48.

Цер­ковно-при­ход­ская жизнь весь период рус­ского сред­не­ве­ко­вья, вплоть до вре­мени пет­ров­ских реформ, соче­тает в себе резкий кон­траст поло­жи­тель­ных и отри­ца­тель­ных черт. «Для допет­ров­ской Руси выбор­ное начало было гос­под­ству­ю­щим, причем при­ход­ское собра­ние сли­ва­лось с мир­ским сходом»49. Выбор­ность и постав­ле­ние обще­ством свя­щен­ника вос­хо­дит, на первый взгляд, к тра­ди­циям древ­неа­по­столь­ских времен. Но, с другой сто­роны, обще­ство, община – это уже далеко не собра­ние верных пер­во­хри­сти­ан­ской Церкви, а именно мир – зем­щина, купец, ктитор, боярин, сель­ский сход. Миряне, реша­ю­щие и направ­ля­ю­щие цер­ков­ную жизнь, не пред­став­ляют собой литур­ги­че­скую пол­ноту цер­ков­ного собра­ния и не имеют бла­го­дат­ных даров управ­ле­ния Цер­ко­вью. Это управ­ле­ние Цер­ко­вью в пре­де­лах при­ход­ской общины может при­над­ле­жать только свя­щен­нику, в своем лице пред­став­ля­ю­щему един­ствен­ного кано­ни­че­ского главу любого при­хода, – епи­скопа мест­ной Церкви. Вме­ша­тель­ство мир­ского обще­ства в цер­ков­ную жизнь, при всем оба­я­нии, уми­ля­ю­щем люби­те­лей ста­рины своими обы­ча­ями и нра­вами, все же делает Цер­ковь слиш­ком зави­си­мой, не только эко­но­ми­че­ски, но и духовно и нрав­ственно, от мира – а это прямое про­ти­во­ре­чие миссии Церкви, потому что она «не от мира сего», «дух мира и дух свя­щен­ства прямо и суще­ственно про­ти­во­по­ложны между собою»50.

Цер­ков­ная жизнь, отме­чает такой знаток рус­ской исто­рии, как В.О. Клю­чев­ский, «не стала ни глубже, ни пра­виль­нее от вме­ша­тель­ства мир­ского обще­ства, город­ских вла­стей: она была только тре­вож­нее – хотя, без сомне­ния, и эта непра­виль­ность, и эти тре­воги все же лучше вза­им­ного фари­сей­ства, кото­рое харак­те­ри­зует цер­ков­ную жизнь, где одни верхи бояз­ливо пишут законы без­участ­ной и рав­но­душно покор­ной пастве».  На при­мере псков­ской цер­ков­ной жизни XIV-XV веков, иссле­до­ван­ной Клю­чев­ским, можно наблю­дать, как чрез­мер­ная уда­лен­ность при­хо­дов и при­ход­ских и собор­ных свя­щен­ни­ков от епи­скоп­ской власти застав­ляла видеть в этой власти «чуждую силу вовсе не цер­ков­ного харак­тера». Епи­скоп – чаще поли­ти­че­ская и слиш­ком далеко отне­сен­ная от реаль­ных нужд своего стада фигура. Это гово­рит только о глу­бо­ком небла­го­по­лу­чии тогдаш­него цер­ков­ного устро­е­ния. Мир, община, город­ское вече на правах хозяев высту­пали защит­ни­ками своего клира как он неза­кон­ных, так и от вполне закон­ных при­тя­за­ний вла­дыки. В то же время, как пишет Клю­чев­ский, «еще в конце XIV века мит­ро­по­лит Киприан в посла­нии к пско­ви­чам жало­вался на них, что в Пскове миряне судят и нака­зы­вают своих попов в цер­ков­ных делах, помимо свя­ти­тель­ского суда отстав­ляют от службы моло­дых попов.., посту­пают в цер­ков­ные земли и села, куп­лен­ные или заве­щан­ные по душе»51. Если епар­хи­аль­ный архи­ерей при­сы­лал в Псков свя­щен­ника и дья­ко­нов смот­реть, исправны ли анти­минсы в псков­ских церк­вях, этот цер­ков­ный осмотр не был воз­мо­жен, прежде чем псков­ский вели­ко­кня­же­ский намест­ник, посад­ник и весь Псков, «много умав­шее», давали при­сланы свое согла­сие на осмотр. Одна­жды архи­епи­скоп Ген­на­дий посе­тил Псков, когда у него было немирно с псков­ской паст­вой. Пско­вичи запре­тили тро­иц­ким (собор­ным – Ред.) свя­щен­ни­кам слу­жить с вла­ды­кою и про­свир­ням не велели печь просфор для вла­дыки. «Так неза­метно, – гово­рит Клю­чев­ский, — пере­сту­пали и сти­рали черту, кото­рая отде­ляла цер­ков­ную забот­ли­вость набож­ного и власт­ного миря­нина, его закон­ное уча­стие в делах и инте­ре­сах своей церкви от его цер­ков­ного про­из­вола. А при­вык­нув не оста­нав­ли­ваться перед этой чертой, набож­ный миря­нин без труда нис­хо­дил до такого обра­ще­ния со своим духо­вен­ством, какого не допу­стило бы глу­бо­кое рели­ги­оз­ное чув­ство даже и тогда, когда духо­вен­ство в нрав­ствен­ной и умствен­ной жизни дей­стви­тельно стояло бы ниже своей мир­ской паствы»52.

С XVI века все громче раз­да­ются жалобы пред­ста­ви­те­лей высшей духов­ной иерар­хии на недо­ста­ток бла­го­чи­ния и упадок гра­мот­но­сти в среде при­ход­ского духо­вен­ства. Бес­плод­ная борьба с бес­чи­нием духо­вен­ства мос­ков­ской епар­хии заста­вила мит­ро­по­лита Фео­до­сия отка­заться от кафедры (в 1464 году). Об отвра­ще­нии к гра­мот­но­сти и о полном неве­же­стве людей, ищущих звания свя­щен­но­слу­жи­те­лей, горько сетует архи­епи­скоп Нов­го­род­ский Ген­на­дий. Те же жалобы повто­ри­лись на Сто­гла­вом соборе (в 1521 году). Собор прямо заявил, что к его вре­мени дело еще ухуд­ши­лось: «Учиться негде, а прежде в Москве, Нов­го­роде и по другим горо­дам много училищ бывало, писать, петь и читать учили и гра­моте гораз­дых тогда много было, бывали певцы, чтецы и доб­ро­писцы слав­ные по всей земле»53.

При­ме­ча­тельно в этой связи, что старые рус­ские святцы, т.е. списки почи­та­е­мых Цер­ко­вью святых, содер­жат в себе пред­ста­ви­те­лей прак­ти­че­ски всех сосло­вий: князей, воинов, иноков, свя­ти­те­лей, мирян, но за исклю­че­нием свя­щен­ни­ков. Г.П. Федо­тов отме­чает два имени святых иереев: Мак­сима Тотем­ского и Симеона Мало­пи­неж­ского, но первых был юро­ди­вым и к тому же не кано­ни­зи­ро­ван, а второй принял схиму перед смер­тью и, сле­до­ва­тельно, вошел в святцы в числе пре­по­доб­ных. С опре­де­лен­ной натяж­кой к чину свя­того свя­щен­но­и­е­рея можно было бы отне­сти прп. Вар­ла­ама Керет­ского, но он при­чис­лен к лику святых не соб­ственно за пас­тыр­скую дея­тель­ность, а за ту меру пока­ян­ных подви­гов, кото­рые понес после совер­шен­ного тяг­чай­шего пре­ступ­ле­ния. Федо­тов пишет: «В объ­яс­не­ние отсут­ствия святых свя­щен­ни­ков в Рус­ской Церкви можно ука­зать на низкий уро­вень белого духо­вен­ства в Древ­ней Руси и малое ува­же­ние к нему… Исто­рики изоб­ра­жают сель­ское духо­вен­ство мало отли­ча­ю­щимся по хозяй­ствен­ному быту и по обра­зо­ва­нию от кре­стьян­ского насе­ле­ния. Сле­до­ва­тельно, иерей­ская пра­вед­ность не выде­ля­лась из пра­вед­но­сти мирян­ской»54. Святые же явля­ются во много прямым отри­ца­нием мира, то есть жизни народа, к кото­рому они при­над­ле­жат 55.

В XVIII-XIX века идет непро­стой про­цесс упо­ря­до­чи­ва­ния и реши­тель­ного фор­ми­ро­ва­ния цер­ков­ной жизни, кото­рая с упразд­не­нием пат­ри­ар­ше­ства, полу­чила назва­ние «сино­даль­ной», по имени глав­ного органа цер­ков­ного управ­ле­ния. Сино­даль­ная реформа погло­тила Цер­ковь и, пере­ва­рив, обра­тила ее в «духов­ное ведом­ство». Пре­вра­ще­ние Церкви в госу­дар­ствен­ный инсти­тут, «казен­щина» и регла­мен­ти­ро­ва­ние не только обще­ствен­ной, но и част­ной духов­ной жизни, вве­де­ние обя­за­тель­ного, под рос­пись, гове­ния, испо­веди и при­ча­ще­ния, нельзя, конечно, назвать благом, – скоре злом, так как внеш­нее при­нуж­де­ние и без­душ­ная фор­ма­ли­за­ция таин­ствен­ной обла­сти веры порож­дает обрат­ное – неве­рие, ниги­лизм, бунт, чему при­ме­ром вся это раз­но­чин­ная череда «попов­ских детей»: Доб­ро­лю­бо­вых и Чер­ны­шев­ских. Тем не менее, бюро­кра­ти­за­ция Церкви внутри госу­дар­ствен­ного меха­низма посред­ством над­стра­и­ва­ния поверх хри­сти­ан­ского бытия все­воз­мож­ных орга­нов управ­ле­ния, услож­не­ние епар­хи­аль­ного адми­ни­стра­тив­ного аппа­рата, мелоч­ный надзор и кан­це­ляр­щина – сыг­рало, от обрат­ного, свою поло­жи­тель­ную роль. Может быть, впер­вые за всю свою исто­рию Рус­ская Цер­ковь, не вполне по своей воле и, скорее, при­ну­ди­тельно, ока­за­лась в таких усло­виях, когда смогла про­чув­ство­вать и осо­знать себя как единое тело, как мно­го­об­раз­ный, слож­ный и цель­ный орга­низм, достой­ный вели­кой импе­рии и вели­кой страны. Рус­ская Цер­ковь при­несла себя в жертву Импе­рии, и эта жертва, вызы­вав­шая столько кри­тики и обви­не­ний со всех сторон, ста­но­вится понят­ной только лишь теперь, когда не оста­лось почти ника­ких следов от самой Импе­рии.

«Та страна, что на рус­ском языке при­вычно име­ну­ется “Рос­сией”, боль­шую часть вре­мени явля­лась эко­но­ми­че­ски отста­лой импе­рией с негра­мот­ным, наци­о­нально не осо­зна­ю­щим себя и этно­гра­фи­че­ски неод­но­род­ным насе­ле­нием. Ее пред­ше­ствен­ники – Киев­ская Русь, а позже Мос­ков­ское госу­дар­ство – не были наци­ями в полном смысле этого слова, поскольку насе­ляв­шие их восточ­ные сла­вяне не осо­зна­вали свою этни­че­скую или наци­о­наль­ную (в отли­чие от рели­ги­оз­ной) иден­тич­ность. Боль­шин­ство жите­лей России даже в сере­дине XIX века не вос­при­ни­мали себя рус­скими. На вопрос «кто вы?» мужики бы отве­тили: «мы пра­во­слав­ные», «мы духо­боры», «мы казаки», «мы мест­ные», «мы пско­ви­тяне» и т.п., но никак не «мы рус­ские»» 56.

В ста­нов­ле­нии наци­о­наль­ного само­со­зна­ния, наци­о­наль­ной иден­тич­но­сти, куль­туры, того, что име­ну­ется ныне «мен­та­ли­те­том» нации, Рус­ская Цер­ковь сыг­рала свою глав­ней­шую исто­ри­че­скую роль.

Как ни странно это может пока­заться на первый взгляд, отме­чает Г. Федо­тов, но в бюро­кра­ти­че­ской России, запад­ни­че­ской по своей куль­туре, рус­ская свя­тость про­буж­да­ется от летар­гии XVII века. Как будто удуш­ли­вая теп­лица быто­вого пра­во­сла­вия была для нее менее бла­го­при­ят­ной средой, чем холод петер­бург­ских зим. Вдали от покро­ви­тель­ствен­ных взоров власти, не заме­ча­е­мая интел­ли­ген­цией, даже цер­ков­ной иерар­хией, духов­ная жизнь теп­лится в мона­сты­рях, в скитах, в миру»57. Наряду с непо­вто­ри­мым типом духов­ного руко­во­ди­теля – старца, фор­ми­ру­ется в сино­даль­ную эпоху само­быт­ный тип рус­ского при­ход­ского батюшки. В лучших своих обра­зах этот, во многом без­вест­ный и соби­ра­тель­ный образ, нахо­дит свое высшее выра­же­ние в лице прав. Иоанна Крон­штадт­ского или отца Геор­гия Косова. Свя­щен­ник – само­от­вер­жен­ный, послуш­ли­вый, ненад­ме­ва­ю­щийся, тер­пе­ли­вый работ­ник на ниве Божьей, в своем лице, в опыте, в дела­нии – высту­пает послед­ней скре­пой той духов­ной, нрав­ствен­ной тре­щины, кото­рая все более неумо­лимо раз­ла­мы­вает огром­ную, такую, каза­лось бы, несо­кру­ши­мую страну.

Все послед­ние пред­ре­во­лю­ци­он­ные годы в Церкви и обще­стве идет лихо­ра­доч­ный и уже никуда не поспе­ва­ю­щий про­цесс рефор­ми­ро­ва­ния цер­ков­ной жизни и, в част­но­сти, ее при­ход­ской состав­ля­ю­щей. Соби­ра­ются все­воз­мож­ные собра­ния, комис­сии, при­сут­ствия; состав­ля­ются мно­го­чис­лен­ные про­екты, кото­рые бурно и горячо деба­ти­ру­ются в цер­ков­ном и не только цер­ков­ном обще­стве. Соста­ви­те­лям (реформ и про­ек­тов), по заме­ча­нию Льва Тихо­ми­рова, одного из видных дея­те­лей той поры, «как будто кажется, то до них приход зами­рал только потому, что некому было при­ка­зать ему вос­крес­нуть»58. Речь идет «о воз­рож­де­нии при­ход­ской жизни» [по назва­нию одно­имен­ной работы архи­епи­скопа Сера­фима (Чича­гова)], и, сле­до­ва­тельно, ее состо­я­ние даже глав­ным участ­ни­кам про­цесса пони­ма­ется как едва ли не пред­смерт­ное. Подобно гласу вопи­ю­щего в пустыне, доно­сятся из исто­ри­че­ского про­шлого (1912 г.) слова вла­дыки Сера­фима: «Наблю­да­е­мые ныне упадок рели­гии, семей­ные нестро­е­ния, непо­ви­но­ве­ние, непо­слу­ша­ние – все это зло про­ис­хо­дит и про­ни­кает потому, что люди живут раз­об­щено, дей­ствуют в оди­ночку и борются с неду­гами только своими силами. Без помощи самые силь­ные из них обес­си­ли­вают в борьбе со злом… Если не будет еди­не­ния и порядка в при­хо­дах, то не будет его и в обще­стве, и во всем госу­дар­стве, потому что госу­дар­ство состоит из при­хо­дов»59

«Вопрос об ожив­ле­нии и орга­ни­за­ци­он­ном оформ­ле­нии при­хода возник, когда стало резко обо­зна­чаться отчуж­де­ние народа от Церкви, – после 1905 года. Из этого можно заклю­чить, – отме­чает архи­манд­рит Кон­стан­тин (Зайцев), – что вопрос этот не жизнью был постав­лен, а из уга­са­ю­щей жизни выте­кал. Тут-то и обо­зна­чи­лось, как вообще трудно юри­ди­че­ски уло­вить и в пра­во­вую форму уло­жить явле­ние рус­ского при­хода!…  Это и понятно! Приход наш есть живое тело, не только не исчер­пы­ва­е­мое фор­му­лами юри­ди­че­ски-орга­ни­за­ци­он­ными, но и не укла­ды­ва­ю­ще­еся в них по самой при­роде своей. Н. Заозер­ский наход­чиво при­вле­кает к суж­де­нию о при­ходе мате­риал бого­слу­жеб­ный: службу в память обнов­ле­ния храма! Как тут пони­ма­ется «цер­ковь»? Это и место совер­ше­ния бого­слу­же­ния, это и община хри­стиан, в нем соби­ра­ю­ща­яся. Это не сово­куп­ность лиц – «кор­по­ра­ция» (про­те­стан­тизм) и не сово­куп­ность вещей, слу­жа­щих опре­де­лен­ной цели, — «учре­жде­ние» (като­ли­цизм), а неразъ­еди­ни­мая слит­ность лиц и вещей в составе Целого. Это – клир и миряне, объ­еди­нен­ные храмом. И если давать уда­ре­ние на том или ином эле­менте, то, оста­ва­ясь вер­ными духу Пра­во­сла­вия, над­ле­жит скорее на первое место поста­вить «цер­ковь», а не «обще­ство веру­ю­щих»»60

О при­хо­жа­нах

По Уставу Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви, регла­мен­ти­ру­ю­щему внут­рен­нюю и внеш­нюю жизнь Церкви, «при­хо­жа­нами явля­ются лица пра­во­слав­ного испо­ве­да­ния, сохра­ня­ю­щие живую связь со своим при­хо­дом. Каждый при­хо­жа­нин имеет своей обя­зан­но­стью участ­во­вать в бого­слу­же­нии, регу­лярно испо­ве­до­ваться и при­ча­щаться, соблю­дать каноны и цер­ков­ные пред­пи­са­ния, совер­шать дела веры, стре­миться к рели­ги­озно-нрав­ствен­ному совер­шен­ство­ва­нию и содей­ство­вать бла­го­со­сто­я­нию при­хода. На обя­зан­но­сти при­хо­жан лежит забота о мате­ри­аль­ном содер­жа­нии причта и храма»61.

В пра­во­вом доку­менте, таком, как Устав, не юри­ди­че­ское поня­тие «живая связь» при­хо­жан с при­хо­дом кажется неумест­ным, но, вместе с тем, исклю­чи­тельно верным по суще­ству, ука­зы­ва­ю­щим на то, что ника­кими юри­ди­че­скими опре­де­ле­ни­ями невоз­можно выра­зить: «живая связь» – это подоб­ная кров­ной и род­ствен­ной при­над­леж­но­сти веру­ю­щего Церкви, осно­ван­ная на вере и любви. Живая связь есть духов­ное при­тя­же­ние, вби­ра­ние лич­но­сти в единое тело Церкви, глава кото­рого – Хри­стос. И связь эта, если она насто­я­щая, под­лин­ная, есть при­над­леж­ность каж­дого из нас ко Все­лен­ской Церкви посред­ством живой связи с при­хо­дом, т.е. мест­ным при­ход­ским цер­ков­ным собра­нием. Будучи свя­заны с при­хо­дом, при­ход­ской общи­ной и цер­ко­вью, мы свя­заны с Хри­сто­вой Цер­ко­вью в пол­ноте Свя­того Духа. Эту нераз­дель­ную слит­ность можно рас­смот­реть на при­мере воды. – Из чего состоит вода, если не пере­хо­дить в плос­кость хими­че­ского ана­лиза? В воде, если она чистая, не видно каких-либо состав­ля­ю­щих эле­мен­тов, она одно­родна, и мы не можем ска­зать, что она состоит из капель только потому, что она раз­брыз­ги­ва­ется кап­лями. Так же и един­ство Церкви, кото­рая не состоит из при­хо­дов, – Цер­ковь едина. Но при­ходы, как мно­же­ство капель, сли­ва­ются в единое целое Церкви, не рас­па­да­ясь обратно на капли, поскольку, раз­брыз­ги­ва­ясь оскол­ками и раз­ле­та­ясь от Церкви, они бы теряли с ней един­ство. Поэтому при­ходы внутри Церкви, а Цер­ковь внутри при­хо­дов.

Наше обще­упо­тре­би­мое поня­тие «при­хо­жа­нин» обра­зо­вано как про­из­вод­ное от слова «приход». Мест­ная цер­ков­ная община, «приход», полу­чила свое назва­ние пер­во­на­чально от сходки для выбо­ров ста­ро­сты, от при- и ход, а затем уже и «цер­ков­ного при­хода». В ста­рину, согласно тем зна­че­ниям, кото­рые усво­я­лись словам, – храм, бого­слу­же­ние, цер­ков­ное собра­ние пони­ма­лись как место схож­де­ния людей во едино, как при-ход людей на слу­же­ние Богу, на молитву, на пред­сто­я­ние пред лицом Бога.

«При­хо­жа­нин» в сего­дняш­ней нашей цер­ков­ной дей­стви­тель­но­сти рас­па­да­ется как бы на два зна­че­ния: оби­ход­ное – «тот, кто ходит в цер­ковь», и пол­но­вес­ное, — «кто сохра­няет живую связь с цер­ко­вью».

При­хо­жа­нин это не класс и не сосло­вие, так же, как, скажем, не отно­сится ни к клас­со­вым, ни сослов­ным раз­гра­ни­че­ниям поня­тие «семья­нин». Иной чело­век может быть очень занят на службе, нахо­диться в посто­ян­ных разъ­ез­дах и коман­ди­ров­ках и тем не менее быть хоро­шим семья­ни­ном, любя­щим мужем, при­мер­ным и забот­ли­вым отцом. А иной может все дни напро­лет про­во­дить в семье в состо­я­нии злобы и вза­им­ного отчуж­де­ния.

Приход и при­хо­жане это не гото­вая кате­го­рия, обра­зу­ю­ща­яся по мано­ве­нию вол­шеб­ной палочки, едва стоит про­изойти юри­ди­че­ской реги­стра­ции церкви в каком-нибудь месте, городе или селе. При всякой дей­ству­ю­щей церкви – приход нахо­дится в дина­ми­че­ском ста­нов­ле­нии, в реа­ли­за­ции потен­ци­аль­ных состав­ля­ю­щих, в пре­одо­ле­нии отри­ца­тель­ной инер­ции. В дина­ми­че­ском ста­нов­ле­нии нахо­дится и всякий при­хо­жа­нин – как чело­век Церкви, как чадо Церкви, как верных Хри­стова стада. Нельзя просто стать при­хо­жа­ни­ном – добраться до какой-то услов­ной гра­ницы авто­ри­тет­но­сти, вли­я­тель­но­сти в при­ход­ском сооб­ще­стве и стать в силу этого при­хо­жа­ни­ном. Здесь всякое «стать» озна­чает именно заме­реть, озна­чает духов­ное око­сте­не­ние и оста­новку. При­хо­жа­ни­ном можно только быть  - посто­янно в уси­лиях воли, дей­ствия, а глав­ное, в осу­ществ­ле­нии в себе и собой истины союза и любви внутри литур­ги­че­ского един­ства при­ход­ского цер­ков­ного собра­ния.

При­ход­ская жизнь как жизнь в Церкви есть дело веры, как сама вера есть дело спа­се­ния. И спа­се­ние, в сле­до­ва­нии за Хри­стом, в общем союзе Крест­ной ноши Спа­си­теля, есть труд и подвиг. На труде и подвиге – личном, в своей душе, в своей жизни, и в обще­стве – в осу­ществ­ле­нии при­ход­ского слу­же­ния, един­ства, брат­ского дела­ния – стро­ится дей­стви­тель­ная реаль­ность пра­во­слав­ного при­хода. Без этого уча­стия каж­дого в каждом и сообща во всем при­ход­скую цер­ковь под­сте­ре­гает опас­ность пре­вра­титься в «учре­жде­ние культа», кото­рое время от вре­мени посе­щают част­ные лица для отправ­ле­ния своих инди­ви­ду­аль­ных рели­ги­оз­ных нужд. При­ход­ская цер­ковь, как нередко выхо­дит на прак­тике, пре­вра­ща­ется в под­раз­де­ле­ние цер­ков­ной орга­ни­за­ции, где осу­ществ­ляют свое про­фес­си­о­наль­ное слу­же­ние кли­рики в соот­вет­ствии с буквой типи­ко­нов, правил и пред­пи­са­ний выше­сто­я­щего началь­ства. В свою оче­редь, при­хо­жа­нами явля­ются люди, кото­рые ходят в цер­ковь вообще, – в эти выход­ные в храм Три­фона-муче­ника, а в другой раз в Алек­сан­дров­скую или Казан­скую цер­ковь… Ходят вообще, значит, не при-ходят никуда кон­кретно, не состав­ляют часть целого, не сово­куп­ляют собой целое дан­ного при­ход­ского орга­низма. И бывает так, что есть храм, есть свя­щен­ники (даже несколько), дьякон, певчие, поно­мари, есть люди, моля­щи­еся в храме, – а при­хода нет. Люди пор­хают от храма к храму, от батюшки к батюшке, от пре­стола к пре­столу. И везде им хорошо, но нигде их нет.

Годы боль­ше­вист­ских гоне­ний и запре­тов замо­ро­зили почти на век раз­ви­тие при­ход­ского вопроса. И сво­бода Церкви не стала сама по себе чудо­дей­ствен­ным раз­ре­ше­нием всех набо­лев­ших про­блем, напро­тив, – только в состо­я­нии сво­боды от над­зора импе­рии, госу­дар­ства, от всякой сто­рон­ней для Церкви власти настала пора не изжи­ва­ния их «самих собой», а муд­рого пости­же­ния а раз­ре­ше­ния. «Одному свя­щен­нику в при­ходе немыс­лимо спра­виться со всеми делами, – пишет архи­епи­скоп Сера­фим нака­нуне рево­лю­ции и заклю­чает: – Без сомне­ния, при­ход­ская дея­тель­ность потому и замерла, что свя­щен­ники были оди­ноки в своей работе и не при­вле­кали к общему делу своих при­хо­жан»62. – «Надо твердо и реши­тельно поста­вить вопрос  о том: почему ослабла и заглохла наша цер­ков­ная жизнь, почему такая хра­мина, как пра­во­слав­ный приход, нахо­дится в упадке, вызы­вая в пред­став­ле­нии многих одно лишь пустое слово, лишен­ное внут­рен­него содер­жа­ния, и, нако­нец, какие суще­ствуют в пра­во­слав­ном обще­стве силы и как их напра­вить для воз­рож­де­ния того цер­ковно-обще­ствен­ного строя, без кото­рого истинно хри­сти­ан­ская жизнь невоз­можна?» – вторит при­ход­ской дея­тель начала ХХ века А.А. Попков63. И сто­ле­тие спустя Свя­тей­ший Пат­ри­арх Алек­сий II гово­рит очень важные слова, кото­рые еще пред­стоит напол­нить жизнью: «Храмы и цер­ков­ные здания стро­ить, вос­ста­нав­ли­вать и укра­шать, конечно же, необ­хо­димо, но приход – это не хра­мо­вое здание, а цер­ков­ная община, объ­еди­нен­ная хри­сти­ан­ской любо­вью и устро­я­е­мая силой бла­го­дати Свя­того Духа. Именно поэтому акти­ви­за­ция при­ход­ской жизни пред­по­ла­гает воз­гре­ва­ние собор­ных начал в жизни при­хода, вклю­чая дея­тель­ность под руко­вод­ством насто­я­те­лей при­ход­ских собра­ний и при­ход­ских сове­тов. Рядо­вые члены при­хода должны чув­ство­вать свою сопри­част­ность общему делу и свою ответ­ствен­ность за буду­щее цер­ков­ной общины» 64.

В курсе «Пас­тыр­ского бого­сло­вия» архи­манд­рита Кон­стан­тина (Зай­цева) есть слова, кото­рые уместно было бы поста­вить в каче­стве заклю­че­ния нашего очерка: «Был почи­та­е­мый древ­ний подвиж­ник, авва Иосиф Пан­те­фос­ский. К нему одна­жды обра­тился одни брат с вопро­сом: если наста­нет гоне­ние, куда лучше бежать, в мир или в пустыню? Старец отве­чал: «поди туда, где живут пра­во­слав­ные, и поме­стись близ них». Вот первый, основ­ной завет, под­ле­жа­щий испол­не­нию рачи­тель­ней­шему в совре­мен­ных усло­виях:  тес­ниться ближе друг к дружке, по при­знаку нашей рус­ской пра­во­слав­но­сти, нашей при­над­леж­но­сти к Церкви «Единой, Святой, Собор­ной, Апо­столь­ской» и тем являть свое цер­ков­ное бытие: суще­ство­вать как Цер­ковь»65.

О духов­нике

Наиме­но­ва­ния «духов­ный отец», «духов­ник» – мона­ше­ского про­ис­хож­де­ния. Писа­тели IV и V веков «духов­ными отцами» назы­вают опыт­ных подвиж­ни­ков. Пре­по­доб­ные Марк Пост­ник, Ефрем Сирин, Иоанн Пророк, Нил Синай­ский, св. Иоанн Лествич­ник гово­рят о «духов­ном отце» в том смысле, в каком мы упо­треб­ляем теперь поня­тие «старец». При всем раз­но­об­ра­зии в сло­во­упо­треб­ле­нии термин «духов­ный отец» в хри­сти­ан­ской пись­мен­но­сти с V  по начало IX  века чаще всего озна­чает мона­стыр­ского старца.

Старец, как отме­чает прот. В. Свен­циц­кий, являлся не только «духов­ни­ком» в тесном смысле слова, т.е. лицом, при­ни­ма­ю­щим испо­ведь, но руко­во­ди­те­лем всей жизни в полном ее объеме. Ясно, что такой руко­во­ди­тель не мог назна­чаться, а изби­рался сво­бодно ищущим духов­ного руко­вод­ства. Так, авва Исаия говори: «При выборе (старца) не на того обра­щаю вни­ма­ние, кто пре­клон­ных лет уже, но кто убелен веде­нием и опыт­но­стью духов­ною». «С вели­кой забот­ли­во­стью и обду­ман­но­стью, – гово­рит Васи­лий Вели­кий, — поста­райся найти мужа, кото­рый бы непо­гре­ши­тельно пред­ше­ство­вал тебе во образе жизни, хорошо умел руко­во­дить шеству­ю­щих к Богу, был сведущ в Боже­ствен­ных Писа­ниях».

В XI и XII веках духов­ное право старца и иерар­хи­че­ская власть пре­сви­тера соеди­ня­ются в одном лице, в лице монаха, име­ю­щего иерар­хи­че­скую сте­пень и при­зван­ного не только «вязать и решить» («власть ключей»), но и вра­че­вать душу (духов­ни­че­ство). Вот тот исто­ри­че­ский путь, кото­рый под­го­то­вил мона­хов к роли «духов­ни­ков» не только для мона­стыр­ской братии, но и в Пра­во­слав­ной Церкви вообще. Вот почему сде­ла­лась воз­мож­ной после страш­ного упадка белой иерар­хии в эпоху ико­но­бор­че­ских гоне­ний эта край­ность, когда духов­ни­ками сде­ла­лись  исклю­чи­тельно монахи. Гре­че­ская Цер­ковь сохра­нила эту край­ность и доныне. Там все при­ходы каждой епар­хии  раз­де­ля­ются на духов­ни­че­ские округа. В каждый округ назна­ча­ется духов­ник из мона­хов; во время, назна­чен­ное для испо­веди, он объ­ез­жает свой округ и при­ни­мает на испо­ведь. У нас, в России, вна­чале не было мона­сты­рей, поэтому духов­ни­че­ство пору­ча­лось не мона­хам, а белому духо­вен­ству, однако в Древ­ней Руси, как гово­рит про­фес­сор Е. Голу­бин­ский, «духов­ни­ками были не все свя­щен­ники, а только неко­то­рые по избра­нию и осо­бому назна­че­нию».

Когда появи­лись монахи, то и у нас вошло в обычай пору­чать дело духов­ни­че­ства иеро­мо­на­хам, кото­рые жили при при­ход­ских церк­вах и объ­ез­жали селе­ния для испо­веди жела­ю­щих, но у нас нико­гда власть вязать и решить не при­над­ле­жала исклю­чи­тельно монаху. И белое, и черное духо­вен­ство поль­зо­ва­лось равным правом отпус­кать грехи каю­щимся. Нельзя уста­но­вить точно, но с очень дав­него вре­мени у нас, в России, каждый свя­щен­ник есть в то же время и духов­ный отец, име­ю­щий право при­ни­мать на испо­ведь.

С раз­ви­тием на Руси мона­стыр­ского житель­ства начался рас­цвет стар­че­ства и духов­ни­че­ства, а может быть, древ­ний дух восточ­ного стар­че­ства по пре­иму­ще­ству пере­шел именно в рус­ские мона­стыри. Это не могло не влиять и на духов­ника в миру – белого свя­щен­ника. Ведь белый свя­щен­ник-духов­ник, появив­шийся в России, когда не было мона­сты­рей,  есте­ственно, встал в пол­но­мо­чие мона­стыр­ского духов­ника в миру. Идеал рус­ского свя­щен­ника-духов­ника был идеал мона­ше­ский, стар­че­ский. А когда нача­лось про­цве­та­ние рус­ских мона­сты­рей и стар­че­ства в них, тогда идеал этот в миру не только не изме­нился, а еще более окреп. И потому в Пра­во­слав­ной Церкви носи­тель «власти ключей» всегда мыс­лился не только как раз­ре­ши­тель грехов, но и как духов­ник.

По словам И. Кон­це­вича, эле­менты стар­че­ства можно уже усмот­реть в хариз­ма­ти­че­ских явле­ниях первых веков хри­сти­ан­ства. Эти хариз­ма­ти­че­ские явле­ния, как гово­рит проф. Смир­нов, повто­ря­лись среди древ­него мона­ше­ства, и старцы были носи­те­лями этих харизм – особых даров Св. Духа, пода­ва­е­мых чело­веку непо­сред­ственно от Бога по личной заслуге. Право же вязать и решить, или «власть ключей», они трак­то­вали как дар самый высший, как совер­шен­ства даро­ва­ний. Отец духов­ный обо­зна­чает собою не свя­щен­ника, не испол­ни­теля епи­скоп­ского пору­че­ния; это «про­стой мона­стыр­ский старец, обя­за­тель­ный настав­ник инока, само­сто­я­тельно постав­лен­ный в мона­стыре и сво­бодно выбран­ный уче­ни­ком, боль­шею частью не имев­ший свя­щен­ного сана». «Он брал души уче­ни­ков на свою душу, руко­во­дил ими в каждом шаге духов­ной жизни, а потому, при­ни­мая испо­ведь из помыс­лов и дел, поощ­рял и нака­зы­вал».

Нрав­ственно быто­вые отно­ше­ния старца и уче­ника – духов­ного отца и духов­ного сына – очень скоро и рано выра­бо­та­лись внешне и внут­ренне в проч­ную и строй­ную систему, окрепли в мона­стыр­ски-быто­вую форму. Древ­ней­ший старец (как позд­ней­ший духов­ник) при­ни­мал испо­ведь и пока­я­ние. Старец обычно при­ни­мали испо­ведь инока по всем грехам, начи­ная с мимо­лет­ного помысла, слегла воз­му­тив­шего мона­ше­скую совесть, и кончая смерт­ным грехом. «Стар­че­ская испо­ведь и пока­я­ние заме­няли цер­ков­ную испо­ведь и пока­я­ние». За иной кано­ни­че­ский грех древ­няя Цер­ковь под­вер­гала винов­ного сна­чала отлу­че­нию, а затем пуб­лич­ному пока­я­нию. Старец же, при­няв­ший испо­ведь брата, тотчас при­ми­рял его совесть и нала­гал эпи­ти­мию срав­ни­тельно более легкую, чем цер­ков­ная, — «решил и вязал». Со вре­ме­нем мона­стыр­ская испо­ведь по всему Востоку вытес­няет цер­ков­ную, кото­рую совер­шала белая иерар­хия, и «старцы» — «духов­ные отцы» пре­вра­ща­ются в духов­ни­ков.

Каким же путем совер­шился пере­ход стар­че­ства в духов­ни­че­ство, т.е. пре­вра­ще­ние мона­стыр­ского инсти­тута в обще­цер­ков­ный и сбли­же­ние стар­че­ской испо­веди с сакра­мен­таль­ной? Начало этого явле­ния мы можем уло­вить в Визан­тий­ской Церкви только со вре­мени гоне­ния Льва Армя­нина (820) на ико­но­по­чи­та­те­лей, когда мона­стыр­ские старцы были при­знана офи­ци­ально Кон­стан­ти­но­поль­ским пат­ри­ар­хом Ники­фо­ром Испо­вед­ни­ком как закон­ные совер­ши­тели таин­ства пока­я­ния, наряду с епи­ско­пами и пре­сви­те­рами. Мера вызвана была нуж­дами вре­мени: Пра­во­сла­вию гро­зила опас­ность, и оно опи­ра­лось на содей­ствие наи­бо­лее рев­ност­ных защит­ни­ков ико­но­по­чи­та­ния – мона­хов, глав­ным обра­зом на сту­ди­тов. Будучи мест­ной, эта мера про­ла­гала путь к вытес­не­нию белой иерар­хии из пока­ян­ной прак­тики на всем Пра­во­слав­ном Востоке и на долгое время, что про­изо­шло уде после эпохи Все­лен­ских собо­ров. В тече­ние Х–XII веков тайная испо­ведь окон­ча­тельно заво­е­вы­вает гос­под­ству­ю­щее поло­же­ние, вытес­нив испо­ведь пуб­лич­ную и пока­я­ние по кано­нам.

Итак, «инсти­тут» духов­ного отца сна­чала явля­ется в форме мона­стыр­ского стар­че­ства. Термин «духов­ный отец» служит долго для обо­зна­че­ния мона­стыр­ского старца. Затем эта цер­ковно-быто­вая форма почти цели­ком повто­ри­лась в позд­ней­шем духо­вен­стве.

«Хотя, – пишет епи­скоп Кал­лист (Уэр), — старец не постав­ля­ется и не руко­по­ла­га­ется на свое слу­же­ние, несо­мненно, он должен быть при­го­тов­лен для него». Клас­си­че­ские при­меры такого при­го­тов­ле­ния можно видеть в житиях прп. Анто­ния Вели­кого († 356) и прп. Сера­фима Саров­ского († 1833).

Жизнь прп. Анто­ния резко делится на две поло­вины, гра­нице кото­рый слу­жить воз­раст в 55 лет. Время от ранней зре­ло­сти до этого воз­раста было вре­ме­нем при­го­тов­ле­ния, когда он все дальше уда­лялся от мира, отсту­пая вглубь пустыни. Два­дцать лет про­текли у уеди­нен­ном затворе без единой встречи с людьми. Когда ему испол­ни­лось 55 лет, друзья не смогли долее сдер­жи­вать свое любо­пыт­ство и нашли его. Анто­ний вышел из затвора и во вторую поло­вину своей долгой жизни, не остав­ляя пустын­но­жи­тель­ства, сделал себя легко доступ­ным для всех, так что, по словам св. Афа­на­сия в жиз­не­опи­са­нии прп. Анто­ния, «как врач, даро­ван об был Богом Египту». «Так он был воз­люб­лен всеми; так все желали иметь его отцом». Обра­тим вни­ма­ние: пре­вра­ще­ние уеди­нен­ного отшель­ника в духов­ного отца про­изо­шло по ини­ци­а­тиве не его самого, а других. Заме­тим также, что прп. Анто­ний был про­стым мона­хом и нико­гда не был руко­по­ло­жен в свя­щен­ный сан.

Прп. Сера­фим прошел подоб­ный путь. Шест­на­дцать лет жил он обыч­ной мона­стыр­ской жизнью: после послуш­ни­че­ства был постри­жен в монахи, затем руко­по­ло­жен во иеро­ди­а­коны и затем – во иеро­мо­нахи. После этого он уда­ля­ется на два­дцать один год в уеди­не­ние с почти полным без­мол­вием. В тече­ние первой поло­вины этого пери­ода он жил в лесной лачуге; тысячу дней он провел на пре и тысячу ночей – на камне в непре­стан­ной молитве. Ото­зван­ный своим игу­ме­ном обратно в мона­стырь, вторую поло­вину этого пери­ода он про­во­дит в келье в стро­гом затворе, не выходя оттуда даже для посе­ще­ния бого­слу­же­ний; по вос­кре­се­ньям свя­щен­ник при­но­сит ему Св. Тайны. Несмотря на сан свя­щен­ника, но не совер­шал литур­гию. Нако­нец, он поки­дает затвор, и в послед­ние восем­на­дцать лет жизни двери его кельи открыты для всех при­хо­дя­щих. Он не сделал ничего, чтобы объ­явить о себе или созвать людей; люди сами стали при­хо­дить к нему, но коль скоро они при­хо­дили – иногда десят­ками или даже сот­нями в день, – он не отсы­лал их ни с чем.

«Стяжи дух мирен, – гово­рит прп. Сера­фим, – и тысячи спа­сутся вокруг тебя». Вот в чем смысл духов­ного отцов­ства. Утверди себя в Боге, а тогда и других при­ве­дешь к Нему. Чело­век должен научиться быть в оди­но­че­стве, научиться слу­шать в тишине своего сердца без­молв­ную речь  Духа, чтобы открыть истину о себе и Боге. Тогда его слово будет со вла­стью, поскольку оно будет словом, вышед­шим из мол­ча­ния.

Вос­пи­тан­ный обще­нием с Богом наедине, старец спо­со­бен исце­лять одним своим при­сут­ствием. Он ведет и направ­ляет людей в первую оче­редь не словом совета, но обще­ние, жизнью и при­ме­ром, кото­рый собой являет. Он учит настолько же своим мол­ча­нием, насколько и словом. «Авва Феофил архи­епи­скоп пришел как-то в скит, к когда братия собра­лась, ска­зали авве Памво: «Скажи что-нибудь архи­епи­скопу, дабы он полу­чил настав­ле­ние». Старец отве­тил: «Если его не научило мое мол­ча­ние, то он не полу­чит пользы от моей речи»». Подоб­ную исто­рию рас­ска­зы­вали о прп. Анто­нии. «Три отца имели обык­но­ве­ние еже­годно при­хо­дить к бла­жен­ному Анто­нию. Двое из них спра­ши­вали его о помыс­лах и о спа­се­нии души, а третий всегда молчал и ни о чем не спра­ши­вал. После дол­гого вре­мени авва Анто­ний гово­рит ему: «Вот ты столько вре­мени ходишь сюда, а ни о чем не спра­ши­ва­ешь меня». Тот отве­чал ему: «Для меня отец, довольно и смот­реть на тебя!»»

Три дара в осо­бен­но­сти харак­терны для духов­ного отца. Первый из них – про­зор­ли­вость и рас­су­ди­тель­ность, спо­соб­ность про­ни­цать в тайны сердец и разу­меть сокры­тые глу­бины их, не осо­зна­ва­е­мые самими их обла­да­те­лями. Взор духов­ного отца при­ни­кает сквозь те при­выч­ные жесты и позы, под кото­рыми мы скры­ваем нашу истин­ную лич­ность от других и от самих себя; остав­ляя позади все эти обы­ден­ные мелочи, старец стал­ки­ва­ется лицом к лицу с непо­вто­ри­мой лич­но­стью, создан­ной по образу и подо­бию Божию. Эта спо­соб­ность – духов­ная, а не физи­че­ская; не какое-то экс­тра­сен­сор­ное вос­при­я­тие или дар ясно­ви­де­ния, но плод бла­го­дати, пред­по­ла­га­ю­щий сосре­до­то­чен­ную молитву и неослаб­ную аске­ти­че­скую брань. С этим даром про­зор­ли­во­сти свя­зана спо­соб­ность гово­рить со вла­стью. Когда кто-либо при­ходи к старцу, послед­ний уже знает – непо­сред­ственно и точно, – что тот хочет услы­шать. Сего­дня мы пере­пол­нены сло­вами, но в подав­ля­ю­щем боль­шин­стве слу­чаев это слова, гово­ри­мые ясно не со вла­стью. Старец же про­из­но­сил немного слов, а иногда и совсем ничего не гово­рит, но этими немно­гими сло­вами или своим мол­ча­нием он спо­со­бен изме­нить все направ­ле­ние жизни чело­века. В Вифа­нии Хри­стос сказал всего три слова: «Лазаре, гряди вон!» (Ин.11:43), но эти три слова, ска­зан­ные со вла­стью, смогли вер­нуть мерт­вого к жизни. В эпоху позор­ного обес­це­ни­ва­ния язычка чрез­вы­чайно важно заново откры­вать силу слова, а это озна­чает – заново открыть сущ­ность без­мол­вия не как паузы между сло­вами, но как одной из пер­вич­ных реаль­но­стей бытия. Боль­шин­ство учи­те­лей и про­по­вед­ни­ков слиш­ком много гово­рят, старец же отли­ча­ется стро­гой береж­ли­во­стью в языке.

Но чтобы слово обла­дало силой, необ­хо­дим не только тот, кто гово­рит с авто­ри­тет­но­стью лич­ного опыта, но и тот, кто слу­шает с рев­ност­ным вни­ма­нием. Вопро­ша­ю­щий старца из празд­ного любо­пыт­ства вряд ли полу­чит от ответа боль­шую пользу, но тот, кто при­хо­дит с горя­чей верой и с искрен­ней глу­бо­кой нуждой, может услы­шать слово, кото­рое пре­об­ра­зит все его суще­ство. Речь старца по боль­шей части проста в своем сло­вес­ном выра­же­нии и лишена лите­ра­тур­ной изыс­кан­но­сти; поверх­ност­ному слу­ша­телю она часто кажется скуч­ной и баналь­ной.

Дар про­зор­ли­во­сти  про­яв­ля­ется у духов­ного отца в прак­тике так назы­ва­е­мого «откро­ве­ния помыс­лов». В ранней мона­ше­ской тра­ди­ции послуш­ник обычно еже­дневно испо­ве­до­вал своему отцу все помыслы, при­хо­див­шие ему в тече­ние дня. Откро­ве­ние помыс­лов гораздо шире, чем испо­ве­да­ние грехов, так как вклю­чает в себя еще и сооб­ще­ние мыслей и побуж­де­ний, кото­рые послуш­нику могут казаться невин­ными, но в кото­рых духов­ный отец может уви­деть скры­тую опас­ность или какой-то осо­бен­ный знак.

Наде­лен­ный даром про­зор­ли­во­сти, духов­ный отец не просто ждет, когда послуш­ник сооб­щит ему о себе, но сам откры­вает ему его помыслы, сокры­тые от него самого. Прп. Сера­фим Саров­ский иногда отве­чал на вопросы еще до того, как посе­ти­тели могли их задать. ВО многих слу­чаях его ответа казался совер­шенно неумест­ным, даже бес­смыс­лен­ным и ни на что не отве­ча­ю­щим, ибо прп. Сера­фим отве­чал не на тот вопрос, кото­рый посе­ти­тель держал в уме, но на тот, кото­рый сле­до­вало задать. Во всех таких слу­чаях прп. Сера­фим пола­гался на внут­рен­нее оза­ре­ние от Духа Свя­того. По его словам, он ста­рался не решать напе­ред, что ска­зать в ответ, потому что тогда, когда делал так, его ответ пред­став­лял собой просто чело­ве­че­ское мнение, кото­рое может быть оши­боч­ным, а не мысль от Бога.

В глазах прп. Сера­фима связь между стар­цем и его духов­ным чадом силь­нее смерти: он сове­то­вал своим детям про­дол­жать откры­вать ему помыслы даже после его отше­ствия из этого мира. Неза­долго до смерти он сказал матуш­кам, кото­рых окорм­лял: «Когда я умру, при­хо­дите ко мне на могилку, и чем чаще, тем лучше. Будет у вас что-нибудь на душе, слу­чится с вами что, при­хо­дите ко мне, как когда я был жив, покло­ни­тель до земли и сло­жите все ваши скорби на мою могилку. Пове­дайте мне все, и я услышу вас, и все ваши скорби улетят от вас. И как вы бесе­до­вали со мной, пока я был жив, так и потом. Ибо я живу и пре­буду вовек».

Вторым даром духов­ного отца явля­ется спо­соб­ность любить других и делать их стра­да­ния своими. Об одном из еги­пет­ских стар­цев кратко и просто ска­зано: «В нем была любовь, и многие при­хо­дили к нему». В нем была любовь – вот что необ­хо­димо для духов­ного отцов­ства. Без­гра­нич­ная про­зор­ли­вость в тайны чело­ве­че­ского сердца, если лишена любов­ного состра­да­ния, ока­жется скорее гибель­ной, чем пло­до­твор­ной. Кто не спо­со­бен любить других, не сможет их исце­лять.

Третий дар духов­ного отца – спо­соб­ность изме­нять чело­ве­че­ские обсто­я­тель­ства, мате­ри­аль­ные и нема­те­ри­аль­ные. Дар исце­ле­ния, кото­рым обла­дали многие старцы, – один из аспек­тов этой спо­соб­но­сти. Говоря в самом общем смысле, старец помо­гает своим уче­ни­кам вос­при­нять мир как сотво­рен­ный Богом, о кото­ром Бог желает, чтобы он пре­бы­вал. «Можно ли слиш­ком радо­ваться о делах Отца? – спра­ши­вает Фома Тра­херн­ский. – Он Сам во всем». Истин­ный старец усмат­ри­вает при­сут­ствие Творца во всем тво­ре­нии и помо­гает другим видеть это. <…> Старец есть именно тот, у кого двери вос­при­я­тия рас­пах­нуты. Для чело­века, живу­щего в Боге, нет ничего сред­него и обы­ден­ного: он созер­цает всё в Фавор­ском свете, пре­об­ра­жен­ном любо­вью Хри­сто­вой. «И что такое сердце милу­ю­щее? – вопро­шает прп. Исаак Сирин. – Воз­го­ре­ние сердца у чело­века о всем тво­ре­нии, о чело­ве­ках, птицах, о живот­ных, о демо­нах и о всякой твари. При вос­по­ми­на­нии о них при воз­зре­нии на них очи у чело­века исто­чают слезы от вели­кой и силь­ной жало­сти, объ­ем­лю­щей сердце. И от вели­кого тер­пе­ния ума­ля­ется сердце его, и не может оно выне­сти, или слы­шать, или видеть какого-либо вреда или малой печали, пре­тер­пе­ва­е­мых тварию.  А посему и о бес­сло­вес­ных, и о врагах истины, и о дела­ю­щих ему вред еже­часно со сле­зами при­но­сит молитву, чтобы сохра­ни­лись и очи­сти­лись; а также и о есте­стве пре­смы­ка­ю­щихся молится с вели­кой жало­стию, какая без меры воз­буж­да­ется в сердце его по упо­доб­ле­нию в сем Богу».

Таковы, бла­го­да­тью Божией, даро­ва­ния стар­цев. Но каковы даро­ва­ния духов­ного чада? Каков его вклад во вза­и­мо­от­но­ше­ния между отцом и сыном в Боге? Говоря кратко, он, со своей сто­роны, при­но­сит полное и без­раз­дель­ное послу­ша­ние. Клас­си­че­ский пример послу­ша­ния при­ве­ден в «Изре­че­ниях пустын­ных отцов»; один монах полу­чил пове­ле­ние воткнуть сухое дерево в песок и еже­дневно поли­вать.  Источ­ник был рас­по­ло­жен на таком рас­сто­я­нии от его кельи, что он вече­ром уходил за водой и воз­вра­щался только к утру. Три года он тер­пе­ливо испол­нял пове­ле­ние своего аввы. По исте­че­нии этого срока дерево вдруг рас­цвело, выпу­стило листья и дало плоды. Авва сорвал плод, принес его в цер­ковь и при­гла­сил мона­хов отве­дать его, говоря: «Возь­мите, ешьте плод послу­ша­ния!»

Или вот другой пример послу­ша­ния: авва позвал монаха Марка, когда тот пере­пи­сы­вал руко­пись, и Марк так быстро побе­жал на зов, что не успел допи­сать кружка буквы «о»…

Доб­ро­воль­ность послу­ша­ния ярков выра­жает обряд постри­же­ния в Пра­во­слав­ной Церкви. На Еван­ге­лие пола­га­ются нож­ницы, и послуш­ник сам должен взять их и дать насто­я­телю. Тот сразу же кладет их обратно на Еван­ге­лие. Послуш­ник снова берет их и отдает ему. Только после тре­тьего раза насто­я­тель при­сту­пает к постри­же­нию волос. Теперь монах нико­гда не сможет ска­зать насто­я­телю и братии: «Моя лич­ность подав­ля­ется здесь, в мона­стыре; вы лишили меня сво­боды». Никто не заби­рал у него сво­боды, ибо он сам трижды брал нож­ницы и вручал их насто­я­телю. Но ясно, что это при­не­се­ние своей сво­боды в жертву невоз­можно совер­шить одна­жды и навсе­гда одним жестом. Оно про­дол­жа­ется в тече­ние всей жизни; наше воз­рас­та­ние во Христе изме­ря­ется мерой нашей само­от­дачи. Мы должны отда­вать свою сво­боду вновь и вновь, каждый день и каждый час, и всегда раз­лич­ным обра­зом. Это озна­чает, что отно­ше­ния между стар­цем и уче­ни­ком не ста­тичны, а дина­мичны, не оста­ются неиз­мен­ными, но бес­ко­нечно раз­но­об­ра­зятся. Каждый день и каждый час ученик под руко­вод­ством старца ста­вится перед лицом новой ситу­а­ции, при­зы­ва­ется к новому отклику, к новому виду само­от­дачи.

Второе, что сле­дует ска­зать: отно­ше­ния между стар­цем и его чадом не одно­сто­ронни, а вза­имны. Когда старец дает уче­ни­кам воз­мож­ность видеть, что они пред­став­ляю собой в дей­стви­тель­но­сти, они откры­вают его для себя как старца. В боль­шин­стве слу­чаев, рас­смот­рен­ных выше, подвиж­ник не созна­вал себя при­зван­ным быть стар­цем, пока к нему не при­хо­дили другие, прося его руко­вод­ства. Это вза­и­мо­дей­ствие в отно­ше­ниях старца и уче­ника про­дол­жа­ется всегда. Духов­ный отец вовсе не обла­дает точной про­грам­мой, кото­рая акку­ратно выпол­ня­лась бы шаг  за шагом и навя­зы­ва­лась бы в каждом случае одним и тем же обра­зом. Напро­тив, истин­ный старец будет гово­рить разное разным людям; поскольку же его слава на самом глу­бо­ком их уровне не явля­ются его соб­ствен­ными, но сло­вами Духа Свя­того, он зара­нее не знает, что будет гово­рить. Старец посту­пает не по общим пра­ви­лам, но исходя из кон­крет­ной чело­ве­че­ской ситу­а­ции. В каждую ситу­а­цию он и его ученик входят вместе, и никто из них не знает напе­ред в точ­но­сти, каков будет исход, но оба ожи­дают про­све­ще­ния от Духа. И оба они – духов­ный отец так же, как и его чадо – должны учиться в пути.

Желая исклю­чить всякое меха­ни­че­ское при­нуж­де­ние, многие духов­ные отцы на хри­сти­ан­ском Востоке отка­зы­ва­лись давать своим уче­ни­кам пра­вила жизни, набор запо­ве­дей, кото­рые можно было бы при­ме­нять авто­ма­ти­че­ски. «Один брат спро­сил авву Пимена: со мною живут братья: поз­во­лишь ли мне давать им при­ка­за­ния? Старец отве­чал ему: нет! <…> Брат сказал ему: но они, отец, сами желают, чтобы я делал им при­ка­за­ния. Старец отве­чал: нет, – но ты будешь при­ме­ром для них, а не зако­но­да­те­лем». Та же мораль выте­кает из исто­рии с Иса­а­ком, пре­сви­те­ром из Келий. В моло­до­сти он жил с аввой Кро­нием и затем с аввой Фео­до­ром Фер­мей­ским, ноно никто из них не гово­рил ему, что он должен делать. Исаак рас­ска­зал об этом другим стар­цам, и те пришли с уко­риз­ной к Фео­дору. «Если хочет, — отве­чал авва, – пусть делает то, что при его глазах делаю я». Когда Вар­са­ну­фия  про­сили дать подроб­ное пра­вило жизни, он укло­нился от этого: «Не желай полу­чить от меня пра­вила, ибо я не хочу, чтобы ты был под зако­ном, но под бла­го­да­тию». В других местах он пишет: «Ты знаешь, что мы нико­гда не воз­ла­гали уз ни на кого… Не понуж­дай про­из­во­ле­ния, но сей (слово) с надеж­дою. Гос­подь наш не понуж­дал никого, но бла­го­вест­во­вал, и кто хотел, тот слушал».

Не понуж­дай про­из­во­ле­ния. Задача духов­ного отца – не уни­что­жить сво­боду чело­века, но помочь ему узреть истину о себе; не пода­вить лич­ность, но дать ей воз­мож­ность открыть себя, достичь полной зре­ло­сти и стать тем, что она в дей­стви­тель­но­сти есть. Если же иногда духов­ный отец тре­бует без­раз­дель­ного и, по-види­мому, «сле­пого» послу­ша­ния от своих уче­ни­ков, это нико­гда не явля­ется для него само­це­лью и не дела­ется с наме­ре­нием пора­бо­тить их. Цель этой своего рода «шоко­те­ра­пии» состоит в осво­бож­де­нии уче­ника от его ложно и иллю­зор­ной «само­сти», чтобы он мог достичь полной сво­боды. Духов­ный отец не навя­зы­вает ему соб­ствен­ные идеи и образ жизни, но помо­гает уче­нику найти именно его, уче­ника, уни­каль­ное при­зва­ние.

И нако­нец, то глав­ное, что духов­ный отец дает своему уче­нику, – не свод запи­сан­ных или устных правил, не меди­та­тив­ная тех­ника, но личные вза­и­мо­от­но­ше­ния. В рамках этих отно­ше­ний авва воз­рас­тает и меня­ется точно так же, как и его ученик, потому что Бог ведет их обоих. Вре­ме­нами он может снаб­жать уче­ника подроб­ными уст­ными ука­за­ни­ями, вклю­чая точные ответы на кон­крет­ные вопросы. В других слу­чаях он отка­жется отве­чать вообще – или потому, что счи­тает, что данный вопрос не нуж­да­ется в ответе, или потому, что сам пока не знает, что сле­дует отве­тить. Но все такие ответы – или отказы отве­чать – всегда даются в рамках личных вза­и­мо­от­но­ше­ний. Многие вещи невоз­можно выра­зить в словах, но можно пере­дать при непо­сред­ствен­ном личном обще­нии.

Все свя­щен­ники имею равную власть как совер­ши­тели таинств, поэтому, в прин­ципе, хри­сти­а­нин может испо­ве­до­ваться у любого из них и вовсе не обязан иметь «своего» духов­ника. Но нередко бывает так, что кто-то чув­ствует особое рас­по­ло­же­ние к неко­ему свя­щен­нику и ста­ре­ется, как пра­вило, испо­ве­до­ваться у него. Это не обя­за­тельно, но в этом есть смысл, потому что такого при­хо­жа­нина свя­щен­ник запо­ми­нает, знает обсто­я­тель­ства его жизни, знает его семью, знает, каким иску­ше­ниям он наи­бо­лее под­вер­жен,  — короче говоря, между ними воз­ни­кает душев­ная связь, кото­рая может быть очень полезна для при­хо­жа­нина, если, конечно, душев­но­стью не начи­нает под­ме­няться духов­ность. Чтобы этой под­мены не про­ис­хо­дило, нужно испо­ве­до­ваться искренне, но не вда­ва­ясь в мало­зна­ча­щие житей­ские подроб­но­сти, молиться перед испо­ве­дью, чтобы Бог умуд­рил духов­ника и дал через него полез­ное настав­ле­ние, и, соот­вет­ственно, ста­раться вни­мать его сове­там. Иногда, говоря о духов­нике, упо­треб­ляют выра­же­ние «духов­ный отец», но чело­век не ста­но­вится духов­ным сыном или доче­рью (духов­ным чадом) свя­щен­ника только потому, что посто­янно у него испо­ве­ду­ется. Отно­ше­ния духов­ного род­ства воз­ни­кают тогда, когда чело­век чув­ствует, что сердце его открыто духов­нику, что Бог любо­вью, молит­вами и настав­ле­ни­ями духов­ника хочет его спасти. Тогда чело­век обра­ща­ется к духов­нику с прось­бой быть его духов­ным отцом. Это очень ответ­ствен­ный шаг, потому что если пере­мена духов­ника – обыч­ное дело, то пере­мена духов­ного отца всегда душев­ная и духов­ная травма для обоих, всегда непо­лезна для ухо­дя­щего духов­ного чада и допу­стима только тогда, когда дру­гого выхода нет. Духов­ный отец, как и родной, должен быть один на всю жизнь, поэтому, прежде чем про­ситься в духов­ные чада, нужно помо­литься Богу о вра­зум­ле­нии, чтобы Он или утвер­дил в сердце воз­ни­ка­ю­щее жела­ние, если оно истин­ное, или изгнал его из сердца, если оно не от Бога. Только если после многих молитв сынов­нее отно­ше­ние утвер­дится в душе, можно обра­титься к свя­щен­нику с прось­бой при­нять в духов­ные чада. Здесь нужна вели­кая осто­рож­ность, но и вели­кая польза бывает чело­веку, если Бог ему пошлет духов­ного отца.

Мит­ро­по­лит Сурож­ский Анто­ний (Блюм) гово­рит: «Я хотел бы, чтобы повто­ряли людям все время, что послу­ша­ние не заклю­ча­ется в том, чтобы рабо­лепно испол­нять при­ка­за­ния свя­щен­ника, даже если они пода­ются в форме сове­тов. Послу­ша­ние – от слова «слу­ша­ние», и цель послу­ша­ния – научить чело­века ото­рваться от соб­ствен­ных мыслей, от соб­ствен­ного отно­ше­ния к вещам и вслу­ши­ваться в то, что гово­рит ему другой чело­век. Здесь начи­на­ется послу­ша­ние, и оно отно­сится не только к цер­ков­ной прак­тике, но ко всем вза­и­мо­от­но­ше­ниям между людьми. Боль­шей частью, когда с нами гово­рит чело­век, мы его почти не слу­шаем, потому что, пока он гово­рит, мы гото­вим ответ на его слова. Вот тут начи­на­ется пере­вос­пи­та­ние себя. Когда чело­век с тобой гово­рит, закрой свой ум ко всем соб­ствен­ным мыслям и вслу­шайся в его слова, вслу­шайся так, чтобы понять, как он их про­из­но­сит, чтобы уло­вить тот смысл, кото­рый он вкла­ды­вает в эти слова, а не только звук. И только когда эти слова дойдут до твоего созна­ния, когда ты их пой­мешь, когда ты их вос­при­мешь как сви­де­тель­ство опыта или иска­ния дру­гого чело­века, только тогда можно открыть дверь в соб­ствен­ный ум, сердце, опыт и ото­зваться на них. Но пока чело­век с тобой говори, надо только его слы­шать, а этого мы не умеем делать боль­шей частью. Как я сказал, пока чело­век гово­рит, мы уже при­го­тав­ли­ваем ответ и поэтому не слышим не то что слов его, не слышим того, что он хочет нам пере­дать. Ибо очень часто слова неудо­вле­тво­ри­тельны, слова только отча­сти пере­дают  то, что чело­век хочет выра­зить, а  мы должны вслу­шаться».

Иллю­стра­цию словам вла­дыки Анто­ния можно найти в жиз­не­опи­са­нии афон­ского старца Паисия (1924–1994). Кто-то пожа­ло­вался старцу Паисию, что на одни и тот же вопрос он дал два совсем разных ответа. Старец же отве­тил: «Эх,  бла­го­сло­вен­ный, каж­дому я даю тот Витами, кото­рого у него не хва­тает».

Боже­ствен­ное послу­ша­ние, отме­чает свя­щен­ник Тимо­фей Сель­ский, есть про­цесс вза­им­ный. Истин­ный духов­ник постав­ля­ется свя­зу­ю­щим звеном между Боже­ствен­ной и чело­ве­че­ской волями и хорошо чув­ствует, что его задача – при­ве­сти волю самого пасо­мого в согла­сие с волей Божией. Такой настав­ник ста­но­вится сора­бот­ни­ком самому Богу, беря на себя отча­сти поис­тине Боже­ствен­ное дело, поэтому такое руко­вод­ство осу­ществ­ля­ется даже не им самим, но дей­ству­ю­щим через него Святым Духом.

Как повест­вует игумен Илла­рион: «Неза­долго до своей кон­чины старец Силуан сказал отцу Софро­нию, тогда еще моло­дому монаху, не имев­шему свя­щен­ного сана: «Когда вы будете духов­ни­ком, не отка­зы­вай­тесь при­ни­мать при­хо­дя­щих к вам». В ту минуту отец Софро­ний не придал осо­бого зна­че­ния словам старца и вспом­нил о них только через несколько лет, когда его назна­чили духов­ни­ком. В тече­ние более полу­века отец Софро­ний совер­шал духов­ни­че­ское слу­же­ние – сна­чала на Афоне, затем во Фран­ции и, нако­нец, в Англии – и нико­гда не отка­зы­вался при­ни­мать всех тех, кто искал у него совета, уте­ше­ния, нази­да­ния, под­держки, молитвы. Он был в под­лин­ном смысле слова стар­цем – духов­ни­ком, спо­соб­ным уви­деть чело­века на той глу­бине, на кото­рой сам чело­век себя не видит. Жизнь многих людей кар­ди­наль­ным обра­зом изме­ни­лась бла­го­даря встрече со стар­цем Софро­нием.

Духов­ни­че­ское слу­же­ние, по мнению отца Софро­ния, должно вырас­тать из опыта молитвы; советы, кото­рые дает духов­ник, должны быть не плодом его рас­суж­де­ния, но резуль­та­том оза­ре­ния свыше от Духа Свя­того: «Если людям, при­шед­шим к свя­щен­нику с надеж­дой услы­шать от него ясно волю Божию, вместо того он даст ука­за­ние, исхо­дя­щее от его соб­ствен­ного рас­суж­де­ния, могу­щего быть неугод­ным Богу, то тем самым бросит их на невер­ный путь и при­чи­нит неко­то­рый вред». Духов­ник должен быть про­вод­ни­ком воли Божией: он должен быть тем, черех кого при­хо­дя­щий к нему может услы­шать не его голос, но голос Самого Бога. Как отме­чает отец Софро­ний, «старец Силуан не имел опре­де­лен­ного духов­ника в тече­ние всей своей мона­стыр­ской жизни. Обра­щался к тому, кто в данный момент был ближе». Часто реша­ю­щую роль играет не лич­ность духов­ника, но то, с каким настро­е­нием при­хо­дит к нему тот или иной чело­век.

Отец Софро­ний с особым тре­пе­том отно­сился к духов­ни­че­скому слу­же­нию. Миссия духов­ника, считал он, – вести людей к обо­же­нию: духов­нику над­ле­жит чув­ство­вать ритм внут­рен­него мира всех и каж­дого из обра­ща­ю­щихся к нему. С этой целью он молится, чтобы Дух Божий руко­во­дил им, давая нужное для каж­дого слово. В своей соб­ствен­ной жизни отец Софро­ний осу­ще­ствил это при­зва­ние.. Он был одним из немно­гих духов­ни­ков, кото­рые соот­вет­ствуют идеалу пас­тыря, начер­тан­ному более полу­тора тысяч лет назад свя­ти­те­лем Гри­го­рием Бого­сло­вом: «Надо сна­чала очи­ститься, потом очи­щать; умуд­риться – потом умуд­рять; стать светом – потом про­све­щать; при­бли­зиться к Богу – потому уже при­во­дить к Нему других; освя­титься потом освя­щать».

«Что делать тому, кто не может найти духов­ного отца? – спра­ши­вает епи­скоп Кал­лист. – Во-первых, можно обра­титься к книгам. Еще в XV в. в России прп. Нил Сор­ский жалу­ется на край­нюю ред­кость опыт­ных духов­ных руко­во­ди­те­лей, однако насколько больше было их в его время, чем в наше! Усердно ищи, настой­чиво убеж­дает он, надеж­ного руко­вод­ства. «Если же невоз­можно найти такого учи­теля, святые отцы запо­ве­дуют нам обра­титься к Писа­ниям и слу­шать слова Самого Гос­пода». Но поскольку сви­де­тель­ство Писа­ния нельзя отде­лить от про­дол­жа­ю­ще­гося сви­де­тель­ства Духа в жизни Церкви, можно также обра­титься к трудам святых отцов, прежде всего, к «Доб­ро­то­лю­бию». Впро­чем, здесь есть явная опас­ность. Старец в своем руко­вод­стве учи­ты­вает внут­рен­нее состо­я­ние каж­дого из своих чад, а книги дают одни и те же советы всем. Как может ново­на­чаль­ный рас­по­знать, под­хо­дит ли тот или иной текст  к его ситу­а­ции? Поэтому если он и не может найти духов­ного отца в полном смысле слова, ему сле­дует, по край­ней мере, поста­раться отыс­кать более опыт­ного настав­ника в выборе лите­ра­туры».

Вынуж­ден­ное пре­бы­ва­ние без живого бла­го­дат­ного руко­вод­ства застав­ляет обра­щаться к руко­вод­ству книж­ному, отме­чает свя­щен­ник Тимо­фей Сель­ский: св. отцам, св. кано­нам и литур­ги­че­скому Пре­да­нию Церкви. Необ­хо­димо пом­нить, что ни свв. отцы, ни тем более св. каноны, состав­лен­ные в совер­шенно иных усло­виях, при всем нашем ува­же­нии к ним, никак не могут решить всех наших про­блем, не дают нам ни бук­валь­ных реше­ний, ни кон­крет­ных сове­тов, в осо­бен­но­сти, если мы выры­ваем из общего кано­ни­че­ского полотна лишь отдель­ные нити цитат и правил. Цер­ков­ное насле­дие влияет на наши поступки и мысли лишь опо­сре­до­ванно, вос­пи­ты­вая под­линно хри­сти­ан­ские чув­ства и укреп­ляя волю. Апо­стол пове­лел под­ра­жать вере наших настав­ни­ков, а не бук­вально копи­ро­вать их поступки (Евр.13:7). Такое опо­сре­до­ван­ное руко­вод­ство свя­то­оте­че­ским насле­дием неиз­бежно откры­вает перед нами целый спектр реше­ний в зави­си­мо­сти от того, как мы сами поняли дух нашего и «того» вре­мени, на каких вообще отцов мы ори­ен­ти­ру­емся и соот­вет­ствуют ли их настав­ле­ния нашему образу жизни, т.е., проще ска­зать – для нас ли, какие мы есмы в миру, в ХХ веке, писали каждое свое слово св. отцы. Так, вроде бы все совре­мен­ные духов­ники не просто сви­де­тель­ствуют о своей вер­но­сти оте­че­скому пути, но и обильно цити­руют отцов. Это не мешает им давать порой прямо про­ти­во­по­лож­ные советы по одному и тому же вопросу, причем, каждое из про­ти­во­по­лож­ных реше­ний бла­го­на­дежно под­креп­лено мно­го­чис­лен­ными оте­че­скими сви­де­тель­ствами и при­ме­рами из житий святых.

В само­сто­я­тель­ном, «по-книж­ному» руко­вод­стве, таким обра­зом, также сильно ска­зы­ва­ется наша чело­ве­че­ская огра­ни­чен­ность, ибо при всем нашем жела­нии, и даже при помощи Божией, нам никак не обойти общего духов­ного пра­вила и не достиг­нуть меры тех отцов наших, кото­рые выросли при живом бла­го­дат­ном руко­вод­стве, прошли истин­ную школу бла­гого послу­ша­ния. Лишить нас спа­се­ния спо­собны в равной мере и лже­стар­че­ство, спа­ян­ное со стар­це­по­клон­ством, и субъ­ек­тив­ное ори­ен­ти­ро­ва­ние на про­из­вольно выби­ра­е­мые, тол­ку­е­мые и при­ни­ма­е­мые оте­че­ские сви­де­тель­ства. Как раз­ре­шить такое про­ти­во­ре­чие, как все-таки спа­саться: по отцам или по стар­цам? Оче­видно, раци­о­наль­ного объ­яс­не­ния здесь нет, ибо сама жизнь и само спа­се­ние наши – ирра­ци­о­нальны. При­хо­дится при­ни­мать и те, и другие настав­ле­ния и – каким бы это ни было тяжким иску­ше­нием нашего само­до­воль­ства и гор­дыни – в основ­ном ори­ен­ти­ро­ваться по своей сове­сти, отда­вая себе отчет, что под именем сове­сти нашей мы можем услы­шать и вражий голос. Есть, правда, надежда, что совесть яснее и само­сто­я­тель­нее будет гово­рить в нас, по мере того как мы все чаще посту­паем по ней и все реже попи­раем ее.  Впро­чем, часто бывает и так, – и в этом чудо пре­муд­ро­сти Божьего над нами води­тель­ства, – что нам тре­бу­ется лишь отбро­сить тот, иной и третий пути,  кото­рые явно вели бы нас против сове­сти, а чет­вер­тый путь оста­ется един­ственно осу­ще­стви­мым, хотя бы он был и не очень при­вле­ка­тель­ным внешне и вообще несо­вер­шен­ным. Ведь не только мы ищем пути ко Гос­поду, но и Он ищет пути к нам, ведет нас Сам. Забы­вать об этом было бы с нашей сто­роны черной небла­го­дар­но­стью. Быть может, за одно только сми­рен­ное созна­ние нашей сле­поты и делом под­креп­ля­е­мое жела­ние про­зреть Гос­пода даруют нам про­зре­ние.

Старец Иеро­ним с юмором сказал своим духов­ным чадам: «Чело­век должен быть немного врачом, немного музы­кан­том и немного сума­сшед­шим. Немного врачом – чтобы во время пло­хого само­чув­ствия уметь ока­зать себе какую-нибудь помощь. Немного музы­кан­том  — чтобы, будучи в хоро­шем настро­е­нии, петь тро­пари. И немного сума­сшед­шим – чтобы, если слу­читься ему впасть в печаль, ска­зать себе: «Давай-ка съез­дим в такой-то мона­стырь»».

 Нужно посе­щать места, где Божья бла­го­дать про­яв­ля­лась осо­бен­ным обра­зом и где поэтому молитва бывает более сосре­до­то­чен­ной. Перед при­ня­тием важных реше­ний многие пра­во­слав­ные хри­сти­ане, кото­рым не к кому обра­титься за сове­том, отправ­ля­ются в палом­ни­че­ство в Иеру­са­лим или на Афон, в неко­то­рые мона­стыри, к мощам святых, где молятся, чтобы Гос­подь вра­зу­мил их.

Третий способ – учиться у рели­ги­оз­ных общин с усло­вив­ши­мися тра­ди­ци­ями духов­ной жизни. При отсут­ствии лич­но­сти учи­теля мона­стыр­ское окру­же­ние может послу­жить в каче­стве «настав­ника»; фор­ми­ру­ю­щее вли­я­ние ока­зы­вает на нас сам уста­нов­лен­ный днев­ной рас­по­ря­док, в кото­ром отво­дится свое место литур­ги­че­ской и уеди­нен­ной молитве, руч­ному труду, учебе и отдыху. Кажется, именно этим путем прп. Сера­фим Саров­ский достиг духов­ных вершин. Хорошо орга­ни­зо­ван­ные мона­стыри вопло­тили в себе – в доступ­ной и живой форме – уна­сле­до­ван­ную ими муд­рость многих стар­цев. И не только монахи, но и вре­мен­ные посе­ти­тели мона­сты­рей испы­ты­вают на себе воз­дей­ствие общин­ной жизни.

Нако­нец, сле­дует упо­мя­нуть о край­ней гиб­ко­сти отно­ше­ний между стар­цем и уче­ни­ком. Одни уче­ники могли видеть старца еже­дневно и даже еже­часно, на сов­мест­ной молитве, тра­пезе или работе, иногда жили в его келье, как часто бывало в еги­пет­ской пустыне. Другие же виде­лись со стар­цем раз в месяц или раз в год; бывали и такие, кто посе­тил старца всего раз в жизни, и этого было доста­точно, чтобы такая встреча напра­вила их по истин­ному пути. Далее, суще­ство­вало мно­же­ство типов духов­ных отцов, причем лишь неко­то­рые из них были чудо­твор­цами напо­до­бие прп. Сера­фима Саров­ского. Многие свя­щен­ники и миряне, кото­рым недо­ста­вало в полном смысле даро­ва­ния стар­цев, тем не менее были спо­собны к духов­ному руко­вод­ству дру­гими людьми. И вместе с духов­ным отцов­ством и мате­рин­ством всегда суще­ство­вала воз­мож­ность духов­ного брат­ства и сест­ри­че­ства. Многим кажется, что они не нахо­дят себе духов­ного отца из-за того, что они вооб­ра­жают себе его в неко­то­ром опре­де­лен­ном образе: они ждут прп. Сера­фима и поэтому не заме­чают руко­во­ди­те­лей, кото­рых Бог дей­стви­тельно посы­лает им. Часто бывает так, что пред­по­ла­га­е­мые про­блемы вовсе не так сложны, и на самом деле люди уже знают в глу­бине сердца, какой ответ должны быть им дан. Однако этот ответ им не нра­вится, так как пред­по­ла­гает тер­пе­ли­вые посто­ян­ные усилия с их сто­роны. Таким людям надо просто помочь понять сущ­ность духов­ного руко­вод­ства.

Совре­мен­ное духов­ни­че­ство, под­чер­ки­вает И. Кон­це­вич, роди­лось из древ­него мона­стыр­ского стар­че­ства и явля­ется его вто­рич­ной формой. Бла­го­даря род­ствен­но­сти этих двух явле­ний, духов­ни­че­ства и стар­че­ства, у многих мало­опыт­ных свя­щен­ни­ков, зна­ко­мых с аске­ти­че­ской лите­ра­ту­рой только тео­ре­ти­че­ски, всегда может явиться соблазн «пре­вы­ше­ния власти» – пере­хода грани духов­ни­че­ства, чтобы стар­че­ство­вать, в то время как они, в сущ­но­сти, и не пони­мают, в чем состоит истин­ное стар­че­ство­ва­ние. Это таит опас­ность при­чи­нить непо­пра­ви­мый вред душе опе­ка­е­мого. Известны даже случаи само­убий­ства как резуль­тат такого повре­жде­ния. В лже­стар­че­стве воля одного чело­века пора­бо­ща­ется воле дру­гого, вопреки ука­за­нию ап. Павла: «Вы куп­лены доро­гою ценою; не делай­тесь рабами чело­ве­ков» (1Кор.7:23), и сопря­жено с чув­ством угне­те­ния и подав­лен­но­сти, уныния или нездо­ро­вого душев­ного при­стра­стия к «старцу». Истин­ное же бла­го­дат­ное стар­че­ство, хотя и осно­вано на полном послу­ша­нии, не лишает чело­века чув­ства радо­сти и сво­боды в Боге, так как он под­чи­ня­ется не чело­ве­че­ской воле, а через нее воле Божией и опытно знает, что старец ему ука­зы­вает лучший выход из создав­ше­гося  внеш­него затруд­не­ния или пред­ла­гает лучшее вра­чев­ство от духов­ной болезни. В то время как бла­го­дат­ный старец явля­ется про­вод­ни­ком воли Божией, лже­ста­рец засло­няет собою Бога. У неко­то­рых свя­щен­ни­ков «…вместо власти любви воз­ни­кает стрем­ле­ние к гос­под­ству над душами пасо­мых. Наи­бо­лее часто эта страсть про­яв­ля­ется в жела­нии добиться от духов­ных чад испол­не­ния подвига совер­шен­ного послу­ша­ния. Свя­щен­ник, в осо­бен­но­сти моло­дой, сверх меры «рев­ност­ный», начи­нает стя­жать «подвиг стар­че­ства», требуя от при­хо­жан без­ого­во­роч­ного послу­ша­ния, пол­ного отсе­че­ния соб­ствен­ной воли, отдачи себя во власть пас­тыря. Он кате­го­ри­че­ски запре­щает даже в непост­ные дни чтение свет­ских книг, жур­на­лов, посе­ще­ние теат­ров, кино, кон­цер­тов, уча­стие в куль­тур­ных меро­при­я­тиях. Под­вер­гая жест­кой цен­зуре всю жизнь своих при­хо­жан, такой пас­тырь совер­шенно не счи­та­ется с лич­ными осо­бен­но­стями, усло­ви­ями жизни и воз­мож­но­стями каж­дого из них, а глав­ное, в соблазне гор­дыни пере­оце­ни­вает соб­ствен­ные даро­ва­ния, пред­пи­сы­вая себе ред­чай­ший дар про­зор­ли­во­сти, кото­рым обла­дали лишь избран­ные духов­ные старцы, напри­мер прп. Сера­фим Саров­ский, оптин­ские подвиж­ники, про­то­и­е­рей Иоанн Крон­штадт­ский и Алек­сей Мечев и неко­то­рые другие».

Свя­тей­ший Пат­ри­арх Алек­сий II, каса­ясь вопроса о духов­ни­че­стве и ложном стар­че­стве, сказал: «Даже неко­то­рые кли­рики нашей Церкви, сохра­няя на словах пре­дан­ность своему Свя­щен­но­на­ча­лию, ведут себя как рас­коль­ники, пре­тен­дуя на роль неких «стар­цев». Кри­ти­куя Свя­щен­но­на­ча­лие, оно, в отли­чие от духо­нос­ных отцов про­шлого и насто­я­щего, данной кри­ти­кой пыта­ются при­вле­кать к себе вни­ма­ние и, таким обра­зом, созда­вать себе авто­ри­тет. Как пра­вило, непре­мен­ным и един­ствен­ным усло­вием спа­се­ния они объ­яв­ляют пол­ней­шее под­чи­не­ние себе тех, кто при­бе­гает к их руко­вод­ству, пре­вра­щая их в неких робо­тов, не могу­щих без бла­го­сло­ве­ния такого «старца» совер­шить любое дело, каким бы незна­чи­тель­ным оно ни было. Чело­век, таким обра­зом, лиша­ется той бла­го­дат­ной сво­боды воли, кото­рая ему даро­вана Богом. Для под­твер­жде­ния своей правоты они непра­во­мочно исполь­зуют ссылки на тво­ре­ния святых отцов, про­фа­ни­руя их вели­кое дела­ние и извра­щая сами поня­тия стар­че­ства. Под­лин­ный старец, бла­го­даря прежде всего высо­кой духов­но­сти, бережно отно­сится к каж­дому кон­крет­ному чело­веку. В силу своей опыт­но­сти и бла­го­дат­ного дара он рас­кры­вает образ Божий в чело­веке теми сред­ствами, кото­рые созвучны его духов­ному устро­е­нию  и воз­расту. Отдель­ные же совре­мен­ные «старцы» (а вернее их будет назы­вать «мла­до­старцы»), не обла­дая духов­ным рас­суж­де­нием, нала­гают на воцер­ков­ля­ю­щихся неудо­бо­но­си­мые бре­мена (Лк.11:46), при­ме­няют в своей пас­тыр­ской дея­тель­ность штампы, губи­тель­ные для духов­ной жизни, необос­но­ванно при­ме­няют к миря­нам, по боль­шей части духовно еще не окреп­шим, формы духов­ного руко­вод­ства, умест­ные только в мона­ше­стве. … Нездо­ро­вая зави­си­мость ново­об­ра­щен­ных от лич­но­сти мла­до­старца порож­дает иска­жен­ные формы при­ход­ской жизни. Люди идут в цер­ковь, чтобы встре­титься со «своим батюш­кой», а не со Хри­стом, чтобы пого­во­рить со зна­ко­мыми, а не для молит­вен­ного обще­ния с пол­но­той Церкви. Харак­тер­ная для воцер­ков­ля­ю­щихся ущерб­ность цер­ков­ного созна­ния, в кото­ром не нахо­дится места поня­тию о собор­но­сти и все­лен­ско­сти Церкви, под­дер­жи­ва­ется их пас­ты­рями, вну­ша­ю­щими своим чадам, что спа­се­ние воз­можно лишь в пре­де­лах их общины, и для утвер­жде­ния их в этом осуж­да­ю­щими других свя­щен­но­слу­жи­те­лей, тем самым оттал­ки­вая этих чад от них. Это ведет к само­изо­ля­ции подоб­ных общин от других при­хо­дов, от епи­скопа и, в конеч­ном счете, от Церкви. Само­изо­ля­ция часто имеет след­ствием недо­пу­сти­мую поли­ти­за­цию таких общин, когда «левая» или «правая» поли­ти­че­ская ори­ен­та­ция объ­яв­ля­ется един­ственно соот­вет­ству­ю­щей пра­во­слав­ному миро­по­ни­ма­нию. В таких общи­нах легко при­жи­ва­ется та губи­тель­ная для цер­ков­ного един­ства кри­тика Свя­щен­но­на­ча­лия, о кото­рой мы только что гово­рили. Не уди­ви­тельно, что болез­нен­ные формы общин­ной жизни в этих при­хо­дах  больше напо­ми­нают сек­тант­скую замкну­тость рас­коль­ни­че­ских общин или обособ­лен­ность про­те­стант­ских групп. Подоб­ных общин в после­ре­во­лю­ци­он­ные годы воз­ни­кало мно­же­ства, и печаль­ная участь их нам известна. Община, не воз­глав­ля­е­мая епи­ско­пом, отсе­кает себя от Церкви, а значит, уже обре­чена на духов­ную смерть».

«Но стар­цем самого себя не сде­ла­ешь», – под­чер­ки­вает вла­дыка Анто­ний (Блум), — и, если можно так выра­зиться, стар­цами не рож­да­ются. Это люди, кото­рых кос­нется бла­го­дать Свя­того Духа и кото­рые отзо­вутся на нее и будут вер­ными – вер­ными тому, чему учит нас Хри­стос, и вер­ными тому, что гово­рит Дух Святой в их душах. Старцы – явле­ние редкое. И когда речь идет о стар­че­стве, о свя­щен­стве, о «мла­до­стар­че­стве», мы должны пом­нить, что речь не идет о воз­расте телес­ном, о том, седая ил у тебя борода или еще русые локоны, а о том, до какой глу­бины тебя увлек Святой Дух, чему ты научился и что ты можешь ска­зать. Причем старец не обя­за­тельно будет давать при­ка­за­ния, но может давать советы, он может давать ука­за­ния, но должен хра­нить, беречь нашу сво­боду, потому что Бог не ищет Себе рабов, а ищет Себе детей, бра­тьев, сестер: Я не назы­ваю вас больше рабами, потому что раб не знает воли Гос­по­дина своего, а Я вам все сказал… Это духов­ник должен пом­нить. <…> Надо еще пом­нить, что на испо­веди свя­щен­ник – не судья. В корот­ком обра­ще­нии, кото­рое свя­щен­ник про­из­но­сит в начале испо­веди, гово­рится: «Не усра­мись передо мной, я только сви­де­тель, ты гово­ришь со Хри­стом…» Он – как друг жениха, кото­рый при­во­дит жениха к неве­сте или неве­сту к жениху. Он друг Жениха в том смысле, что он при­сут­ствует на тайне встречи Бога и каю­ще­гося чело­века. Это самое дивное, что можно себе пред­ста­вить. Бог его при­гла­шает при­сут­ство­вать при этой глу­би­ной встрече, при этом браке живой души с Живым Богом. И с каким же чув­ством должен стоять свя­щен­ник! Как он должен пони­мать, что он только сви­де­тель, – не в том смысле, что он сто­рон­ний чело­век, кото­рому дано видеть что-то, но что он при­гла­шен участ­во­вать в этой тайне брач­ной встречи… И раз так, то он должен пони­мать, что встреча про­ис­хо­дит между Спа­си­те­лем и каю­щимся, что сам он, друг Жениха, при­во­дит каю­ще­гося, как неве­сту, и стоит в изум­ле­нии, в бла­го­го­ве­нии перед этой тайной. Если бы самый неопыт­ный свя­щен­ник так отно­сился к испо­веди, то он был бы уже тай­но­со­вер­ши­те­лем; а старец только тогда старец, когда он именно так может отно­ситься к чело­веку, – и на испо­веди, и вне испо­веди, при всякой встрече. Я ста­рался отве­тить на вопрос о том, чем отли­ча­ется старец от обык­но­вен­ного духов­ника, и так мне хоте­лось бы ска­зать громко, на всю Русь: Бере­ги­тесь, братья мои, свя­щен­ники! Бере­ги­тесь, не при­ни­майте на себя роль, кото­рая не соот­вет­ствует вашему духов­ному воз­расту, будьте просты! Будьте просто свя­щен­ни­ками – это уже так много! Чело­век, кото­рый силой бла­го­дати Свя­того Духа может совер­шить Литур­гию, может окре­стить ребенка, может пома­зать миром, это не мало, это нечто столь вели­кое! И надо всегда в этом отно­ше­нии искать сми­ре­ния. Не в том смысле, что – «ах, я ничто, я не достоит»… Это все слова; а сми­ре­ние заклю­ча­ется в том, чтобы смот­реть на то, что совер­ша­ется между Богом и чело­ве­ком, и пони­мать, что ты тут ни при чем, что ты не можешь этого создать, что ты не можешь этого сде­лать и что тебе только дано в тре­пете, в ужасе, в бла­го­го­ве­нии при­сут­ство­вать при этом чуде. Вот здесь начи­на­ется, только начи­на­ется сми­ре­ние свя­щен­ника. Что такое сми­ре­ние – мы не знаем. Те, кто им обла­дает, его не опре­де­ляют, а те, у кого его нет, путают сми­ре­ние с дру­гими пере­жи­ва­ни­ями. Сми­ре­ние – это такая откры­тость Богу, такое изум­ле­ние, такое уми­ле­ние… И вот если свя­щен­ник в себе вос­пи­ты­вает по отно­ше­нию не только к Богу, но к каж­дому чело­веку, кото­рый при­хо­дит к нему, такое состо­я­ние, то он может стать духов­ни­ком. Потому что тогда он о себе и пом­нить не будет, поскольку весь охва­чен бла­го­го­вей­ным тре­пе­том, любо­вью ужасом, лико­ва­нием, и во всем этом нет ника­кого места для того, чтобы он о себе вспом­нил; нет уже места ни тще­сла­вию, ни гор­дыне, ни уче­но­сти, ничему. Ибо это – тайна любви».

Вла­дыка Кал­лиск вспо­ми­нает о непо­вто­ри­мой встрече с одним из заме­ча­тель­ных духов­ни­ков нашего вре­мени, архи­епи­ско­пом Иоан­ном (Мак­си­мо­ви­чем) (+ 1966): «Почти кар­ли­ко­вого роста, с вскло­ко­чен­ными воло­сами и боро­дой, заи­ка­ю­щийся, он очень сма­хи­вал на «юро­ди­вого во Христе». Будучи посто­янно в трудах и молит­вах, он со вре­мени при­ня­тия мона­ше­ства не ложился ночью в постель, выры­вая для сна слу­чай­ные сво­бод­ные минуты в тече­ние суток. Босым ходил он по париж­ским улицам, а одна­жды служил пани­хиду прямо на трам­вай­ной лини непо­да­леку от мар­сель­ского порта. Пунк­ту­аль­ность было ему абсо­лютно чужда. Наи­бо­лее уме­рен­ные из паствы вла­дыки Иоанна, сбитые с толку его непред­ска­зу­е­мо­стью, не раз выска­зы­вали сомне­ния, при­го­ден ли он для адми­ни­стра­тив­ного епи­скоп­ского слу­же­ния. Но при таком полном попра­нии обыч­ных фор­маль­но­стей ему уда­ва­лось то, в чем другие, пола­гав­ши­еся на мир­ское вли­я­ние и опыт, тер­пели провал, как, напри­мер, когда вопреки всяким ожи­да­ниям и идя враз­рез с систе­мой квот, он обес­пе­чил прием тысяч бежен­цев из России и США. В личном обще­нии он был чрез­вы­чайно ласков и быстро заво­е­вы­вал дове­рие малень­ких детей. Осо­бенно пора­жала сила его заступ­ни­че­ских молитв. По воз­мож­но­сти, он служил литур­гию еже­дневно, причем она зани­мала в два-три раза больше, чем обычно, время из-за мно­же­ства поми­на­е­мых имен. И когда он молился за людей, они нико­гда не бывали для него просто име­нами в длин­ном списке, но всегда лич­но­стями. Рас­скажу об одном харак­тер­ном случае. У вла­дыки Иоанна был обычай раз в год посе­щать мона­стырь Св. Троицы в Джор­дан­вилле. В одно из посе­ще­ний, когда он уже поки­дал мона­стырь, одни монах дал ему записку с име­нами четы­рех тяже­ло­боль­ных. Вл. Иоанн в тече­ние года полу­чал многие тысячи таких просьб помо­литься. При­е­хав на сле­ду­ю­щий год в мона­стырь, он подо­звал к себе этого монаха и, к вели­чай­шему изум­ле­нию послед­него, извлек из глу­бины своей рясы измя­тую и изо­рван­ную ту самую записку. «Я молился за твоих друзей, – сказал вл. Иоанн,- но двое из них (он назвал имена) мертвы, а другие двое выздо­ро­вели». Так оно и было.

Даже на рас­сто­я­нии он умел раз­де­лять заботы своих чад. Один из них, о. (ныне архи­епи­скоп) Иаков, насто­я­тель неболь­шого мона­стыря в Гол­лан­дии, сидел как-то в своей ком­нате не в силах заснуть в тре­воге о чем-то. Вдруг среди ночи зазво­нил теле­фон: вл. Иоанн, нахо­див­шийся в сотнях миль от этого места, звонил, чтобы ска­зать, что пора о. Иакову идти спать: «Ложись спать, а то, о чем ты про­сишь у Бога, непре­менно сбу­дется»».

Такова роль духов­ного отца. Как выра­зил это прп. Вар­са­ну­фий, «я пекусь о тебе более тебя самого».

О святых мощах

Святые релик­вии и святые мощи

«Свя­тость святых, свя­тость их души и их тела имеет своим источ­ни­ком их рев­ност­ную бла­го­датно-доб­ро­де­тель­ную жизнь в бого­че­ло­ве­че­ском теле Церкви Хри­сто­вой, – пишет прп. Иустин Попо­вич. – Таким обра­зом, свя­тость охва­ты­вает всю цело­куп­ную лич­ность чело­века: всю душу и тело, все, что входит в таин­ствен­ное устрой­ство чело­ве­че­ского суще­ства. Свя­тость святых не содер­жится только в их душе, но неми­ну­емо рас­про­стра­ня­ется и на их тело, у святых святы и душа и тело. И мы, бла­го­че­стиво почи­тая святых, почи­таем их цело­куп­ную лич­ность, не раз­де­ляя при этом на святую душу и святое тело. Отсюда и бла­го­че­сти­вое почи­та­ние мощей святых – есте­ствен­ная состав­ная часть бла­го­че­сти­вого почи­та­ния и молит­вен­ного при­зы­ва­ния святых. Все это состав­ляет единый неде­ли­мый подвиг, так же, как душа и тело состав­ляют единую неде­ли­мую лич­ность свя­того»66.

В прак­тике почи­та­ния раз­ли­ча­ются два поня­тия свя­тыни: мощи и релик­вии. Релик­вии (от латин­ского religuiae –остатки, останки) – пред­меты рели­ги­оз­ного покло­не­ния вообще, свя­зан­ные с почи­та­нием Гос­пода и Божией Матери: дошед­шие до нашего вре­мени эле­менты одежд, напри­мер, риз и хитона Гос­подня, пла­ща­ницы, в кото­рую было обер­нуто тело Гос­пода при погре­бе­нии, частицы Свя­того Креста, одежд Божией Матери67… «Имея в виду, что эта ново­за­вет­ная цель тела чело­ве­че­ского достиг­нута и осу­ществ­лена в лич­но­сти свя­того, хри­сти­ане и воз­дают бла­го­че­сти­вое почи­та­ние телам святых, их святым мощам – как святым храмам Духа Свя­того, Кото­рый оби­тает в них Своей бла­го­да­тью. Но святое Откро­ве­ние пока­зы­вает, что по Своему без­мер­ному чело­ве­ко­лю­бию Дух Святой пре­бы­вает Своей бла­го­да­тью не только в телах святых, но и в их одежде. Так, платки и опо­я­са­ния свя­того апо­стола Павла исце­ляют боль­ных и изго­няют нечи­стых духов (Деян.19:12); своей мило­тью пророк Илия уда­ряет по воде, раз­де­ляя воды иор­дан­ские, и по сухому руслу пере­хо­дит Иордан со своим уче­ни­ком Ели­сеем (4Цар.2:8); то же самое той же мило­тью делает сам пророк Елисей по воз­не­се­нии Илии на небо (4Цар.2:14). И все это имеет свое боже­ствен­ное под­твер­жде­ние и объ­яс­не­ние в боже­ствен­ной силе, кото­рая пре­бы­вала в одеж­дах Спа­си­теля, кото­рые обви­вали Его пре­чи­стое Боже­ствен­ное тело (ср. Мф.9:20–23). И даже еще больше – по неска­зан­ному чело­ве­ко­лю­бию Своему Боже­ствен­ный Гос­подь делает так, что слуги Его Боже­ства творят чудеса не только телом и одеж­дой, но и тенью тела своего, о чем сви­де­тель­ствует случай с апо­сто­лом Петром: его тень исце­ляет боль­ных и изго­няет нечи­стых духов (Деян.5:15–16)68»

Мощи – это тело какого-либо свя­того, или святых, сохра­нив­ши­еся цели­ком, в едином месте, или частично, раз­роз­ненно и хра­ни­мое во многих местах. Слово «мощи» обра­зо­ванно от сла­вян­ского гла­гола «мощи, мога, можеши», озна­ча­ю­щего – могу, имею силу, могу­ще­ство (род­ствен­ное «мощь» – сила)69. В сла­вян­ском слове, упо­треб­ля­е­мом для обо­зна­че­ния телес­ных остан­ков святых, нашим пред­кам пред­став­ля­лось важным выра­зить, прежде всего, их дей­ствен­ную суть – как свя­тынь дару­ю­щих бла­го­дать, точа­щих исце­ле­ния и име­ю­щих дей­ствен­ную силу, – мощь освя­ще­ния.

Раз­ви­тие цер­ков­ной тра­ди­ции в почи­та­нии мощей

Первым по вре­мени сви­де­тель­ством почи­та­ния мощей в раннем хри­сти­ан­стве, по мнению исто­ри­ков, счи­та­ется доку­мен­таль­ное повест­во­ва­ние о муче­ни­че­стве св. Поли­карпа, епи­скопа Смирн­ской церкви, отно­ся­ще­еся к 156 году. «Муче­ни­че­ство Поли­карпа» также явля­ется и первым сви­де­тель­ством о культе муче­ни­ков70. Текст «Муче­ни­че­ства», состав­лен­ный оче­вид­цем и, воз­можно, кем-то из при­бли­жен­ных свя­ти­теля-муче­ника, пере­дает атмо­сферу духов­ной жизни хри­стиан в эпоху гоне­ния и бла­го­го­вей­ное пре­кло­не­ние перед муже­ством испо­вед­ника веры: «Итак, бла­женны и славны все муче­ни­че­ства, совер­шив­ши­еся по воле Божией. Ибо мы, как бла­го­че­сти­вые, должны при­пи­сы­вать власть Богу над всем. Ко не уди­вится муже­ству муче­ни­ков, их тер­пе­нию и любви ко Гос­поду? Рас­се­кали бичами их тела так, что даже видны были внут­рен­ние вены  и арте­рии; но они тер­пели…» Святой Поли­карп был при­го­во­рен разъ­ярен­ной толпой гони­те­лей к сжи­га­нию живьем. Когда готов был костер, его хотели при­гвоз­дить, но муче­ник сказал: «Оставьте меня так. Ибо Тот, Кто дает мне силы тер­петь огонь, подаст и без ваших гвоз­дей быть на костре непо­движ­ным». Оче­ви­дец, оста­вив­ший опи­са­ние муче­ни­че­ства епи­скопа Поли­карпа, срав­ни­вает его тело в огне с испе­ка­е­мым хлебом: «Мы чув­ство­вали такое бла­го­уха­ние, как будто пахло лада­ном или другим дра­го­цен­ным аро­ма­том». После того как святой Поли­карп был сна­чала сжи­гаем в огне, а затем зако­лот кин­жа­лом, тело его, уже испу­стив­шего дух, было вновь поло­жено на костер и пре­дано сожже­нию. Хри­сти­ане «взяли кости его, кото­рые дра­го­цен­нее доро­гих камней и бла­го­род­нее золота, и поло­жили, где сле­до­вало»71. Уже в этом древ­ней­шем сви­де­тель­стве мы видим два клю­че­вых момента, кото­рые в после­ду­ю­щем разо­вьются в бого­слов­скую и литур­ги­че­скую тра­ди­цию почи­та­ния святых мощей. Срав­не­ние тела муче­ника с испе­ка­е­мым хлебом застав­ляет вспом­нить евха­ри­сти­че­скую жертву Спа­си­теля, Небес­ный Хлеб, «всегда ядомый и нико­гдаже ижди­ва­е­мый». Само муче­ни­че­ство есть пре­дельно сле­до­ва­ние за Хри­стом, вплоть до смерти, смерти же крест­ной. Как Гос­подь воче­ло­ве­чился, так и муче­ник – вохри­сто­сов­ля­ется. Так же, как Крест­ная Жертва Хри­стова – есть доб­ро­воль­ная жертва за грехи мира, так и при­ня­тие муче­ни­че­ства – есть жертва Церкви, при­но­си­мая Богу за мир. Поэтому срав­не­ние горя­щего в костре тела муче­ника с хлебом или с золо­том и сереб­ром, раз­жи­га­е­мым в гор­ниле, имеет глу­бо­кое духов­ное и сим­во­ли­че­ское напол­не­ние, позд­нее нашед­шее свое осмыс­ле­ние в пола­га­нии частиц мощей святых в осно­ва­нии пре­сто­лов, о чем будет ска­зано ниже.

Бла­го­уха­ние же, отме­чен­ное опи­са­те­лем, с раз­ви­тием почи­та­ния мощей святых, станет одним из основ­ных пер­вич­ных при­зна­ков опре­де­ле­ния свя­то­сти.

После победы хри­сти­ан­ства на тер­ри­то­рии Рим­ской импе­рии как на Востоке, так и на Западе первые хри­сти­ан­ские импе­ра­торы, начи­ная с рав­ноап­о­столь­ного Кон­стан­тина, стре­мятся уве­ко­ве­чить память святых, и прежде всего муче­ни­ков, воз­ве­де­нием храмов и памят­ных соору­же­ний над местами их погре­бе­ний, так назы­ва­е­мых мар­ти­риев (от гре­че­ского martyros –муче­ник, сви­де­тель)72. В духов­ных цен­трах импе­рии, осо­бенно в местах, про­си­яв­ших наи­бо­лее выда­ю­щи­мися подви­гами муче­ни­че­ства, свя­зан­ными с апо­столь­ской про­по­ве­дью, и прежде всего на Святой земле, в корот­кое время воз­ни­кают вели­ко­леп­ные архи­тек­тур­ные ком­плексы. Прак­тика почи­та­ния святых мощей вызвала у веру­ю­щих стрем­ле­ние иметь в своих храмах тела святых или частицы их мощей73. Окон­ча­тельно такая прак­тика была закреп­лена поста­нов­ле­нием папы Феликса от 269 года, кото­рое «согласно древ­нему обычаю» пове­ле­вало совер­шать литур­гию не иначе как на мощах святых. Это реше­ние осно­вы­ва­лось на древ­ней тра­ди­ции совер­ше­ния литур­гии на над­гро­биях муче­ни­ков, на могиль­ных плитах (mensa), кото­рые при бого­слу­же­нии выпол­няли функ­ции святых пре­сто­лов74.

Соот­вет­ственно новым обсто­я­тель­ствам, пере­осмыс­ля­ется и про­стран­ство храма, содер­жа­щего святые мощи или воз­во­ди­мого над местом захо­ро­не­ния свя­того. Помимо основ­ной функ­ции храма, как места собра­ния верных для при­не­се­ния евха­ри­сти­че­ской Жертвы (литур­гии), храм полу­чает осмыс­ле­ние как реликва­рий – своего рода даро­хра­ни­тель­ница, сакра­мен­таль­ное вме­сти­лище, куда пола­га­ются для покло­не­ния и почи­та­ния хри­сти­ан­ские свя­тыни – релик­вии Бого­ма­тери, Стра­стей Хри­сто­вых, св. Иоанна Кре­сти­теля, пред­меты муче­ни­че­ства и соб­ственно мощи святых75.

Записки палом­ника VI века донесли до нас опи­са­ние покло­не­ния свя­ты­ням в древ­но­сти: «Мы при­были в бази­лику Свя­того Сиона (Цер­ковь Святых Апо­сто­лов на Сионе), кото­рая содер­жит много заме­ча­тель­ных вещей, вклю­чая кра­е­уголь­ный камень, кото­рый, как сооб­щает нам Библия, был отверг­нут стро­и­те­лями (Пс.118:22). Гос­подь Иисус Хри­стос пришел в храм, кото­рый был домом свя­того Иакова, а нашел этот выбро­шен­ный камень, кото­рый лежал побли­зо­сти. Он взял камень и поло­жил его в углу. Вы можете под­нять камень и подер­жать его в руках. Ели при­ло­жить его к уху, то слышен шум мно­го­люд­ной толпы. В этом храме есть столб, к кото­рому был при­вя­зан Гос­подь и на кото­ром чудес­ным обра­зом сохра­ни­лись следы. Когда Он был при­вя­зан, Его тело плотно сопри­ка­са­лось с камнем, и вы можете видеть отпе­чатки Его рук, паль­цев  и ладо­ней. Они настолько ясны, что вы можете сде­лать копии из ткани, кото­рые помо­гают при любой болезни, – веру­ю­щие, кото­рые оде­вают их на шею, полу­чают исце­ле­ние. <…> Сохра­ни­лись многие из тех камней, кото­рыми убили свя­того Сте­фана, и осно­ва­ние креста из Рима, на кото­ром был распят святой апо­стол Петр.  Есть Чаша, кото­рую святые апо­столы исполь­зо­вали для совер­ше­ния литур­гии после Вос­кре­се­ния Хри­стова, и много других заме­ча­тель­ных вещей, кото­рые трудно пере­чис­лить. В жен­ском мона­стыре я видел чело­ве­че­скую голову, хра­ня­щу­юся в золо­том реликва­рии, укра­шен­ном дра­го­цен­ными кам­нями, — гово­рят, что это голова святой муче­ницы Фео­доры. Реликва­рий пред­став­ляет собой чашу, из кото­рой многие пьют, чтобы полу­чить бла­го­сло­ве­ние, и я также при­ча­стился этой бла­го­дати»76

В неко­то­рых храмах Визан­тии мощи святых поме­ща­лись в кладку стен или в обли­цовку, как это было сде­лано в соборе Святой Софии в Кон­стан­ти­но­поле и в бази­лике Рож­де­ства Хри­стова в  Виф­ле­еме. Име­ются пись­мен­ные сви­де­тель­ства о тра­ди­ции вкла­ды­вать частицы мощей в колонны храмов77. Обычай поме­щать святые мощи в осно­ва­ние цер­ков­ного здания связан, глав­ным обра­зом, с раз­ви­тием чино­по­сле­до­ва­ния освя­ще­ния храма. Пятый Кар­фа­ген­ский собор поста­но­вил стро­ить храмы на мощах святых, кото­рые над­ле­жало пола­гать под алта­рем (пре­сто­лом)78. Пра­вила Святых апо­сто­лов, дати­ру­е­мые тре­тьим веком, содер­жат тре­бо­ва­ние пола­гать частицы мощей в осно­ва­ния и под пре­столы церк­вей, а седь­мое пра­вило VII Все­лен­ского собора пред­пи­сы­вает обя­за­тель­ное нали­чие святых мощей при освя­ще­нии храма: «Аще кото­рые чест­ные храмы освя­щены без святых мощей муче­ни­че­ских, опре­де­ляем: да будет совер­шено в них поло­же­ние мощей с обыч­ною молит­вою. Аще же отныне обря­щется некий епи­скоп, освя­ща­ю­щий храм без святых мощей: да будет извер­жен, яко пре­сту­пив­ший цер­ков­ные пре­да­ния»79.

Бла­жен­ный Симеон Солун­ский дает этому сле­ду­ю­щее тол­ко­ва­ние: «Без мощей муче­ни­ков или святых пра­вед­ни­ков не доз­во­лено совер­шать освя­ще­ния: потому что муче­ники суть осно­ва­ния Церкви, наздан­ные (вос­со­здан­ные, воз­об­нов­лен­ные – Ред.) на осно­ва­нии Спа­си­теля. И им сле­дует быть под жерт­вен­ни­ком церкви, потому что это и есть Цер­ковь, это – пре­стол Божий и гроб Христа Бога. Посему он и пома­зы­ва­ется миром, и на нем нахо­дится Еван­ге­лие; под ним же при­лично быть и остан­кам святых, и без них нельзя освя­щать его, как опре­де­лили святые отцы»80.

Согласно литур­ги­че­ской прак­тике первых веков хри­сти­ан­ства, когда цер­ков­ные собра­ния совер­ша­лись тайно и не было воз­мож­но­сти соору­же­ния посто­ян­ных пре­сто­лов, из заме­няли вре­мен­ные, покры­ва­е­мые сверху спе­ци­аль­ным платом со вши­тыми в него части­цами святых мощей. Этот плат име­ну­ется анти­мин­сом. Термин анти­минс озна­чает бук­вально – «вме­сто­пре­сто­лие». Сего­дня анти­минс пред­ставлет собой четы­рех­уголь­ный шел­ко­вый или льня­ной плат, на кото­ром изоб­ра­жено поло­же­ние Христа во гроб и изоб­ра­же­ния четы­рех еван­ге­ли­стов по углам. В верх­ней части плата, в особом кар­мане поме­ща­ются частицы святых мощей. В нижней части анти­минс над­пи­сы­ва­ется рукой пра­вя­щего епи­скопа, кото­рые один имеет право уста­нав­ли­вать пре­столы в воз­глав­ля­е­мой им цер­ков­ной обла­сти, или епар­хии, с ука­за­нием даты и назва­ния храма, куда пред­на­зна­ча­ется данный анти­минс. Боже­ствен­ная литур­гия совер­ша­ется на пре­столе, поверх рас­сте­лен­ного анти­минса, и без него совер­шаться не может81. Симеон Солун­ский изъ­яс­няет: «Совер­ше­ние анти­мин­сов по всему подобно освя­ще­нию храмов; при освя­ще­нии их про­из­но­сятся те же слова и молитвы, какие и при освя­ще­нии храмов, с тем только раз­ли­чием, что они не водру­жа­ются на одном месте и не соеди­ня­ются с храмом: потому что для них весь мир есть храм Божий, равно как и потому, что они дела­ются не из камней, но из ткани, наи­паче из льна, в зна­ме­ние того, что на них свя­щен­но­дей­ству­ются стра­да­ния Хри­стовы и что они обра­зуют [явля­ются обра­зом – ред. Golden-ship ]погре­бе­ние Хри­стово, како­вые дей­ствия про­ис­хо­дили на земле… Ибо лен – из земли, равно как и гроб Хри­стов был на земле… Нако­нец, к анти­мин­сам при­ла­га­ются и частицы святых мощей, пома­зан­ные миром: они вла­га­ются в малень­ком мешочке… и при­ши­ва­ются с восточ­ной сто­роны анти­минса… Ибо каждый анти­минс есть  свя­щен­ная тра­пеза, испол­нен­ная славы Божией. Посему же должно наблю­дать, чтобы анти­минсы не лежали в про­стых домах и как слу­чится, и чтобы не каса­лись их мир­ские люди…»82

Нетлен­ные мощи и кости святых

В пра­во­слав­ном почи­та­нии святых мощей раз­ли­ча­ются две вза­и­мо­до­пол­ня­ю­щие тра­ди­ции отно­ше­ния к телам святых угод­ни­ков  Божиих. Тела святых после их кон­чины могут при­ни­мать как нетлен­ный вид, усыхая, но сохра­няя все при­знаки плоти, так и истле­вать, обра­ща­ясь в прах и кости. И в том и другом случае телес­ные останки свя­того име­ну­ются одни и тем же словом – мощи.

Поня­тие нетлен­но­сти мощей известно с самых первых веков хри­сти­ан­ства. Так, Васи­лий Вели­кий гово­рит о непо­вре­жден­но­сти тела муче­ницы Иулитты (начало IV в.). Мощи муче­ника Вавилы были най­дены нетлен­ными в Антио­хии. В житии свя­ти­теля Амвро­сия Медио­лан­ского рас­ска­зы­ва­ется об обре­те­нии им нетлен­ных мощей муче­ника Наза­рия83: «Мощи его, най­ден­ные за горо­дом в вер­то­граде, Амвро­сий пере­нес в цер­ковь св. Апо­сто­лов. И мы видели в гробе, в кото­ром лежали мощи муче­ника, кровь, как бы сего­дня вытек­шую; голова же с воло­сами и боро­дою так нетленны, что как бы сего­дня поло­жены во гроб; лицо его светло, что как бы сейчас омыто; и мы такого испол­ни­лись бла­го­уха­ния, кото­рое пре­вос­хо­дит всякие аро­маты»84. «Тело св. князя Глеба (при­няв­шего муче­ни­че­скую кон­чину в 1015 г.) лежало на берегу Днепра на откры­том воз­духе, без всякой защиты около пяти лет и ока­за­лось совер­шенно целым, нимало не повре­див­шимся от воз­душ­ных пере­мен и от бли­зо­сти воды, было бело и цвело, как живое. Мощи свя­того стра­сто­терпца пере­не­сены были Яро­сла­вом в Выш­го­род и поло­жены вместе с телом св. Бориса в церкви св. Васи­лия. Вскоре в честь святых бра­тьев-муче­ни­ков соору­жен был в Выш­го­роде храм, в кото­рый тор­же­ственно, при бес­чис­лен­ном мно­же­стве народа, пере­не­сены были мощи святых бра­тьев. По под­лин­ным словам древ­ней руко­писи, «по откры­тии рак мощей в ново­устро­ен­ном храме телеса обоих бра­тьев были белы, как снег, и ангель­ские их лица сияли небес­ным светом; место все испол­ни­лось бла­го­во­ния, как бы от обилия фимиама».  Тело прп. Анто­ния Рим­ля­нина (пре­ста­вился в 1147 г) лежало 450 лет в камен­ном гробе, под полом, поверх земли; его нашли на камне нетлен­ным, и самый покров на нем остался в цело­сти. Вели­кий князь Михаил Твер­ской был погре­бен в Москве (муче­ни­че­ская кон­чина его после­до­вала в 1318 г.), в Спас­ском мона­стыре. Впо­след­ствии супруга его сына пере­несла мощи князя в Тверь. Жители Твери встре­тили гроб своего люби­мого князя на берегу Волги; и когда поста­вили гроб перед Архан­гель­ским мона­сты­рем и сняли крышку, то с вели­кой радо­стью и изум­ле­нием уви­дели, что святые мощи не были повре­ждены ни от земли, в кото­рой лежали, ни от даль­него пути. Мощи прп. Афа­на­сия Афон­ского (пре­ста­вился в 980 г.) най­дены были нетлен­ными под раз­ва­ли­нами цер­ков­ного здания. Мощи св. свя­щен­но­му­че­ника Авто­нома (муче­ни­че­ская кон­чина после­до­вала около 313 г.) най­дены были нетлен­ными под грудой камней. Один писа­тель VI века так гово­рит об этих мощах: «Про­ни­кая иногда очами в гроб муче­ника, я видел св. мощи его, оста­вав­ши­еся непо­беж­ден­ными силою смерти, кото­рая, хва­лясь в три дня раз­ру­шить  весь состав живого суще­ства, вот уже в про­дол­же­ние 200 лет не могла уни­что­жить и волос сего слав­ного мужа; волосы его густы, лицо его бело, кожею хорошо обтя­нуто, усы его не повре­ждены, очи открыты… Во всем теле нахо­дятся в цело­сти все составы его, так что ни от головы его ничего не отпало, ни от прочих частей тела ничего не отде­ли­лось». Мощи св. Спи­ри­дона доселе, как мно­го­цен­ное сокро­вище, хра­нятся на ост­рове Корфу непо­вре­жден­ными, так что кожа плоти угод­ника Божия сохра­няет свою мяг­кость. Учение есте­ство­веды разных стран и веро­ис­по­ве­да­ний по вре­ме­нам явля­ются на о. Корфу с един­ствен­ной целью рас­смот­реть и под­верг­нуть иссле­до­ва­нию нетлен­ные мощи свя­ти­теля и после  тща­тель­ного рас­смот­ре­ния их еди­но­гласно решают, что ника­кими зако­нами и силами при­роды нельзя изъ­яс­нить нетле­ние этих мощей, пол­торы тысячи лет с лишком пре­бы­ва­ю­щих в непо­вре­жден­ном виде, и что здесь дей­ствует все­мо­гу­щая сила Божия. «Тело св. Спи­ри­дона, – гово­рит один ученый грек, – и доселе состав­ляет для физио­ло­гов пред­мет спра­вед­ли­вого удив­ле­ния: оно мягко и рас­тя­жимо и как бы живо, но вместе и плотно, не раз­ло­жи­лось и не под­верг­лось порче; выда­ю­щи­еся части лица его рас­ши­ря­ются и опять при­ни­мают свое преж­нее поло­же­ние, когда выни­мают и пола­гают тело в ковчег, где оно стоит прямо для тор­же­ствен­ного несе­ния по городу. Ноги его четыре уже века в таком жарком месте, как Корфу, под­вер­жены теплым и сырым испа­ре­ниям, не потер­пели ни малей­шей пере­мены. Все это, как по-види­мому ни про­ти­во­ре­чит общим зако­нам физики, несо­мненно, непре­ре­ка­емо и осно­ва­тельно дока­зано»85.

В худо­же­ствен­ной образ­но­сти древ­не­рус­ских житий при опи­са­нии мощей святых угод­ни­ков, нередко исполь­зу­ются устой­чи­вые сло­вес­ные фор­мулы «земля свою часть взем» или «земле её часть отдаде». В Нико­нов­ской лето­писи об одном из святых ска­зано: «чудо­тво­рен­ныя мощи ничем невре­димы, едину лишь часть отдаде Богу». Или же в одной из руко­пи­сей об обре­те­нии мощей Вар­ла­ама Важ­ского, или Шен­кур­ского (Пинеж­ского), скон­чав­ше­гося в 1462, в сви­де­тель­стве, отно­ся­щемся к 1557 году, гово­рится: «все цело – ризы и гроб, токмо земля часть свою взем»86. Когда тела святых обре­та­лись истлев­шими до костей, послед­нее осмыс­ли­ва­лось как заби­ра­ние землей своей части, как упо­ко­е­ние брен­ной чело­ве­че­ской плоти. Со всей оче­вид­но­стью подоб­ное пони­ма­ние заклю­чено и в икосе по шестой песни в «После­до­ва­нии погре­бе­ния мир­ских чело­век» Пра­во­слав­ной Церкви: «земнии убо от земли созда­хомся, и в землю туюжде пойдем, якоже пове­лел еси созда­вый мя и рекий ми: яко земля еси и в землю оты­деши…» И в тех слу­чаях, если тело свя­того обре­та­ется неис­тлен­ным, отме­ча­ется, что «земля свою часть взяла», когда гово­рится об утрате или не сохран­но­сти той или иной части тела. При обре­те­нии мощей свя­того царе­вича Димит­рия Углич­ского, когда вынули гроб, про­ле­жав­ший в земле 15 лет, уви­дели: «яко жива лежа­щего всего нетленна, точию некую часть тела своего, яко некий долг отдаде земли». Комис­сия, осви­де­тель­ство­вав­шая мощи царе­вича, отпра­вила в Москву доне­се­ние: «как они в 28 день мая те святые мощи осмат­ри­вали, в самое то время от гроба его весь храм напол­нился бла­го­уха­нием, и обре­тоша мощи святые нетленны и невре­димы, токмо малая часть отда­деся земли руч­ного мизинца левого; глава же и власы его целы и черное оже­ре­льецо, низан­ное жем­чу­гом, в левой руке пла­то­чек таф­тя­ной, шитый золо­том и сереб­ром, в кото­ром завя­заны были орешки, данные мате­рью для игра­ния; но когда заклали его, пла­то­чек сей обаг­рен был кровью; и самые орешки потому были скрыты под землю с телом его. Сра­чица (сорочка, нижняя рубашка, – Ред) на нем белого шелка обаг­рена кровию его; вверху швей­ная сереб­ром и золо­том одежда цар­ская, пор­фира зла­то­тка­ная, опо­я­сан поясом златым, сапоги крас­ного цвета, чулки шел­ко­вые пре­хитро ткан­ные; се сие цело и невре­димо обре­тоша»87.

Тем не менее, в пра­во­слав­ной прак­тике отно­ше­ние к нетле­но­сти тела всегда было доста­точно осто­рож­ным и взве­шен­ным. В слу­чаях, если обре­та­лось безы­мян­ное нераз­ло­жив­ше­еся тело, не исто­чав­шее бла­го­уха­ния, и при нем не про­ис­хо­дило ника­ких чудес­ных явле­ний, то мнение свя­щен­но­на­ча­лия скло­ня­лось видеть в этом скорее при­знак гре­хов­но­сти. Если тело не было при­нято землей, сле­до­ва­тельно, на то были особые при­чины, напри­мер – отлу­че­ние от святой Церкви. «Пре­вра­ще­ние тела в землю, – пишет автор «Новой Скри­жали», – почи­та­ется знаком того, что умер­ший возы­мел соеди­не­ние с Цер­ко­вью; для чего Цер­ковь и пове­ле­вает земле при­нять его, быв в то же время уве­рена и убеж­дена в спа­се­нии его души. <…>  Равным обра­зом и нетле­ние, ока­зы­ва­ю­ще­еся в смерти в телах пра­вед­ни­ков, есть дока­за­тель­ство про­ще­ния и раз­ре­ше­ния от нака­за­ния за грехи, – а в телах людей, отлу­чен­ных за грехи от Церкви, есть зна­ме­ние вели­кого гнева Божия. Посему Восточ­ная Цер­ковь, если нахо­дит в земле тела, не пре­вра­щен­ные в землю, почи­тает их за святые мощи или за тела отлу­чен­ных и про­кля­тых. Свя­тыми мощами почи­та­ются тела в том случае, если они издают при­ят­ный запах и бла­го­уха­ние…, а неис­тлен­ные тела отлу­чен­ных греш­ни­ков бывают надуты напо­до­бие коло­кола или пузыря, необык­но­венно черны и пред­став­ля­ются в без­об­раз­ном виде»88. «Что тела неко­то­рых умер­ших людей, нахо­див­шихся под отлу­че­нием цер­ков­ным, не пре­да­ются обык­но­вен­ному тлению и раз­ру­ше­нию, об этом, по словам гре­че­ских писа­те­лей, сви­де­тель­ствует, между прочим, сле­ду­ю­щее собы­тие XV-го века. Одна­жды (около 1482 г) султан, раз­го­ва­ри­вая с при­двор­ными гре­ками о хри­сти­ан­ской вере, услы­шал от них о силе отлу­че­ния сле­ду­ю­щее: если кого хри­сти­ан­ские архи­ереи или иереи по бла­го­слов­ной вине отлу­чают от Церкви, то тело отлу­чен­ного не раз­ру­ша­ется в земле и пре­бы­вает целым, только взду­ва­ется и чер­неет; а когда дадут ему про­ще­ние и отпу­ще­ние грехов молит­вою и при­зы­ва­нием имени Божия, то оно раз­ру­ша­ется и пре­вра­ща­ется в прах. Султан потре­бо­вал от пат­ри­арха Кон­стан­ти­но­поль­ского Мак­сима (1482–1488) удо­сто­ве­ре­ния в слы­шан­ном, а пат­ри­арх обещал испол­нить его тре­бо­ва­ние, если най­дется чело­век, умер­ший под тяжким запре­ще­нием. Пат­ри­арх при­сту­пил к иссле­до­ва­нию. Тут некто вспом­нил о непо­треб­ной жен­щине, кото­рая жила еще во дни пат­ри­арха Ген­на­дия (1453–1460) и была до того бес­стыдна, что рас­пу­стила молву о неза­кон­ных связях с нею этого свя­того мужа, и была за то, поелику не рас­ка­я­лась, отлу­чена от Церкви. Пат­ри­арх велел открыть гроб ее, и дей­стви­тельно най­дено тело не раз­ру­шен­ное, только наду­тое и черное. Изве­щен­ный об этом султан послал своих при­бли­жен­ных для удо­сто­ве­ре­ния.  Турец­кие послы, запе­ча­тав гроб с неис­тлев­шим телом сул­тан­ской печа­тью, назна­чили день, когда придут и вновь осмот­рят тело. В назна­чен­ный день тело послами было осмот­рено и най­дено в преж­нем виде – не истлев­шим. В их при­сут­ствии пат­ри­арх служил Литур­гию и после Литур­гии читал раз­ре­ши­тель­ную молитву над телом усоп­шей. Тогда еще во время чтения пред­сто­я­щие услы­шали шум раз­ла­га­ю­ще­гося в гробе тела, слы­шали этот шум и сул­тан­ские чинов­ники. Они, вновь запе­ча­тав гроб, обе­щали прийти через три дня. По про­ше­ствии этого вре­мени при осмотре гроба они нашли в нем только прах и кости»89.

Один из ста­рин­ных гре­че­ских источ­ни­ков гласит, что «тела отлу­чен­ных не раз­ла­га­ются, так как отлу­ча­ются от Бога иереем и стихии не смеют при­нять его»90, а Боль­шой Мос­ков­ский собор 1667 г. Поста­но­вил строго отли­чать нетлен­ные тела греш­ни­ков от нетлен­ных тел святых: «Нетлен­ных телес, – гово­рит собор, — обре­та­ю­щихся в нынеш­нем вре­мени, да не дер­зайте кроме досто­вер­ного сви­де­тель­ства и собор­ного пове­ле­ния во святых почи­тати, да не обре­та­ются телеса цела и нетленна не от свя­то­сти, но яко отлу­ченна и под клят­вою архи­ерей­скою и иерей­скою сущее умроша, или за пре­ступ­ле­ние боже­ствен­ных и свя­щен­ных правил и закона цели и нераз­ре­шимы бывают. А кого во святых хощете почи­тати, о тако­вых обре­та­ю­щихся теле­сах достоит вся­че­ски испы­тати и сви­де­тель­ство­вати досто­вер­ными сви­де­тель­ства пред вели­ким и совер­шен­ным собо­ром архи­ерей­ским».

Каждый отдель­ный случай обре­те­ния нетлен­ных остан­ков тре­бо­вал тща­тель­ного рас­сле­до­ва­ния, и нередко даже епар­хи­аль­ный архи­ерей не дерзал при­ни­мать на себя само­сто­я­тель­ное реше­ние. Мит­ро­по­лит Тоболь­ский Анто­ний обра­ща­ется в 1721 году с вопро­сом в Св. Синод: «В Тюмени обре­та­ется некое нетлен­ное тело, над кото­рым попы пани­хиды правят и оттуда имут покормку: что о сем ука­жете?»91

В визан­тий­ской тра­ди­ции пони­ма­ния святых мощей как костей, сво­бод­ных от остат­ков телес­ного состава, чер­пает свое про­ис­хож­де­ние также и афон­ская. Останки почив­шего монаха извле­ка­ются из земли день в день спустя три года после смерти, не раньше и не позже. «К этому дню, и в тот самый, по при­ня­тии от насто­я­теля бла­го­сло­ве­ния, гро­бо­ко­па­тель откры­вает кости почив­шего и, тогда же омывая цер­ков­ным вином, скла­ды­вает их в нарочно при­го­тов­лен­ную на то кор­зину. Братия между тем сте­ка­ется смот­реть на откры­тые кости и по самому их цвету и виду иногда раз­га­ды­вает вечную и таин­ствен­ную судьбу души почив­шего: потому что кости исклю­чи­тельно стро­гих подвиж­ни­ков иногда раз­ли­вают от себя неизъ­яс­ни­мое бла­го­уха­ние. – Целуя главу почив­шего, в при­зна­тель­но­сти пред Богом, уми­ро­тво­рив­шим прах его землею, и в глу­бо­ком и груст­ном раз­ду­мье о соб­ствен­ной загроб­ной участи, мы рас­хо­димся по своим местам; а между тем гро­бо­ко­па­тель, делая на черепе над­пись, кому он при­над­ле­жит, честно пола­гает его в ряду с про­чими в усы­паль­нице, а осталь­ные кости сме­ши­вает с костями прежде почив­ших отцов и братий.

Если же, что хотя слу­ча­ется на св. Горе, но чрез­вы­чайно редко, тело почив­шего ока­жется не истлев­шим: в таком случае оби­тель оза­бо­чи­ва­ется тем, что иногда на все брат­ство нала­га­ется особый канон, за непро­щё­ные пре­гре­ше­ния почив­шего, а между тем при­зы­вает духов­ника, даже архи­ерея, для про­чте­ния над ним раз­ре­ши­тель­ной молитвы. На все время совер­ше­ния этого канона труп почив­шего опять зары­вают в могилу, и слу­ча­ется, что через несколько дней, откры­вая его, нахо­дят уже только рас­сы­пав­ши­еся кости»92. При­ме­ча­тельно в этой связи афон­ское пре­да­ние о некоем «греш­нике, кото­рый ударил ножом икону Бого­ро­дицы, рас­ка­ялся и в тече­ние многих лет отма­ли­вал свою вину; и был ему глас: «Тебе прощаю, а с рукой твоей  буду судиться»; после смерти греш­ника, по обычаю афон­скому, через три года отко­павши кости его, нашли все тело его пре­дав­шимся тлению; рука же, уда­рив­шая икону, оста­лась цела и смер­дяща; и  доныне лежит в ящике и испус­кает смрад»93

Уместно при­ве­сти пример чудо­твор­ного воз­дей­ствия мощей свя­того. Когда книга архи­манд­рита Софро­ния (Саха­рова) о старце Силу­ане Афон­ском стала широко известна за рубе­жом, многие зару­беж­ные палом­ники стали спра­ши­вать: где глава свя­того Силу­ана? «При игу­мене о. Авеле (Маке­до­нове) явили главу людям. Вымыли розо­вой водой, уло­жили в вось­ми­гран­ный кипа­ри­со­вый, очень кра­си­вый ковчег, на воздух, покрыли покров­цом и выста­вили в пара­косе, в кото­ром не было святых мощей, так как старца Силу­ана еще не кано­ни­зи­ро­вали. Палом­ники при­кла­ды­ва­лись с почте­нием к главе. Одна­жды, в Петров пост, при­е­хал на Афон грек с четыр­на­дца­ти­лет­ним сыном, кото­рый стра­дал тяже­лой болез­нью. Бед­ного маль­чика всего трясло и дер­гало. Отец попро­сил, чтобы их при­вели к главе старца Силу­ана. Схи­ар­хи­манд­рит Сера­фим (Томин) по просьбе отца при­ло­жил главу Силу­ана к голове и к рукам маль­чика. А к ногам забыл при­ло­жить. Через месяц отец с сыном при­е­хали опять. Голова и руки у маль­чика были спо­койны, а ноги дер­га­лись. Тогда о. Сера­фим при­ло­жил главу старца Силу­ана к ногам отрока – тряска ног пре­кра­ти­лась. Так было явлено первое чудо от святых мощей пре­по­доб­ного Силу­ана»94.

О другом чудес­ном про­ис­ше­ствии у мощей св. угод­ни­ков повест­вует Киево-Печер­ский пате­рик в «Ска­за­нии о чуде, бывшее в пещере во время Пасхи»: «Было это в лето от созда­ния мира 6971, от Рож­де­ства же Хри­стова 1463… Некто от братии, свя­щен­но­и­нок Дио­ни­сий, назы­ва­е­мый Щепа, в день свет­лого празд­ника Хри­стова вошел в пещеру пре­по­доб­ного Анто­ния пока­дить тела усоп­ших святых. Придя на место, назы­ва­е­мое общи­ной, или тра­пе­зой, Дио­ни­сий пока­див, сказал: «Святые отцы и братия! Сего­дня день есть вели­кий: Хри­стос вос­кресе!» И тотчас ему голос от всех телес, как гром про­гре­мев­ший: «Воис­тину вос­кресе!»95.

По мнению поверх­ностно зна­ко­мых с Пра­во­сла­вием людей, мощи святых должны пред­став­лять собой исклю­чи­тельно нетлен­ные чело­ве­че­ские тела, в про­тив­ном случае это будут уже не мощи. Пони­ма­ние мощей как нетлен­ного тела, сохра­ня­ю­щего пер­во­здан­ный вид, издревле быто­вало в народ­ной среде как эле­мент фольк­лор­ной тра­ди­ции. В сред­не­ве­ко­вых народ­ных пред­став­ле­ниях, густо заме­шан­ных на ска­зоч­ных, мифо­ло­ги­че­ских моти­вах, тела святых после смерти сами по себе должны были пред­став­лять некое чудо нетле­ния, чудес­ной сохран­но­сти, отсут­ствия при­зна­ков тления и смерти96. Порой для воз­ник­но­ве­ния сти­хий­ного культа почи­та­ния телес­ных остан­ков не тре­бо­ва­лось ника­ких зна­ме­ний и исце­ле­ний, доста­точно было при­зна­ков нетлен­но­сти. В неко­то­рых мест­но­стях, в отда­лен­ных при­хо­дах воз­ни­кали сти­хий­ные покло­не­ния и почи­та­ния остан­ков неиз­вест­ных людей, обрет­шихся нетлен­ными из земли. Цер­ков­ное началь­ство при­ни­мало серьез­ные меры к рас­сле­до­ва­нию каж­дого отдель­ного факта. Мате­ри­алы рас­сле­до­ва­ний пока­зы­вают, что в боль­шин­стве слу­чаев такие почи­та­ния не имели под собой ника­ких цер­ков­ных осно­ва­ний – от тела не исхо­дило ника­ких бла­го­уха­ний, не совер­ша­лось досто­вер­ных чудо­тво­ре­ний и сами останки, извле­чен­ные из земли, под­вер­га­лись быст­рому рас­паду. Но инер­ция народ­ных пред­став­ле­ний была столь устой­чива, что в неко­то­рых слу­чаях цер­ков­ные авторы при обре­те­нии костей свя­того были вынуж­дены писать как об обре­те­нии в теле, дабы остаться соглас­ными народ­ному вос­при­я­тию. Исто­рик В.О. Клю­чев­ский отме­чает подоб­ный случай: «Сказав о обре­те­нии мощей св. Петра в 1472 году и пору­че­нии, данном Пахо­мию, напи­сать слово об этом, лето­пи­сец делает заме­ча­ние, может быть, един­ствен­ное в древ­не­рус­ской лите­ра­туре: «А в слове том написа, яко в  теле обрели чудо­творца, неве­рия ради люд­скаго, занеже кой только не в теле лежит, тот у них не свят; а того не помя­нут, яко кости наги исто­чают исце­ле­ния»97. Мудрый лето­пи­сец скор­бит о «люд­ском неве­рии», обра­ща­ясь с упре­ком к про­фа­нам: «кто только не в теле лежит, тот у них не свят». И ниже фор­му­ли­рует самое, может быть, силь­ное и поэ­ти­че­ское в древ­не­рус­ской лите­ра­туре обос­но­ва­ние свя­то­сти мощей: «яко кости наги исто­чают исце­ле­ния…»

На подоб­ном глу­бо­ком заблуж­де­нии, ничего общего не име­ю­щем с цер­ков­ной тра­ди­ций, осно­вы­ва­лась раз­вя­зан­ная боль­ше­ви­ками в 1919–1920 годах бес­чин­ная и свя­то­тат­ствен­ная ком­па­ния «по раз­об­ла­че­нию культа мощей». Без­бож­ным вла­стям каза­лось, что стоит вскрыть раки и гроб­ницы и выста­вить на все­об­щее обо­зре­ние хра­ня­щи­еся в них святые останки, часто пред­став­ля­ю­щие собой только кости, как «дурман веры» рас­се­ется и люди отвер­нутся от Церкви. В Отчете VIII-го (лик­ви­да­ци­он­ного) Отдала Народ­ного Комис­са­ри­ата Юсти­ции Съезду Сове­тов докла­ды­ва­ется по вопросу о мощах: «Мест­ные органы Совет­ской власти обя­заны стре­миться к полной лик­ви­да­ции ста­рин­ного, испы­тан­ного в тече­ние веков спо­соба гип­но­ти­за­ции в экс­плу­а­та­ции масс, каким явля­ется культ мощей. <…> Лучше совсем не при­сту­пать к вскры­тию мощей, чем, вскрыв их, оста­но­виться в раз­ду­мьях и нере­ши­тель­но­сти перед воро­хом гнилых костей и вся­кого тряпья. Если же лик­ви­да­ция начата, то необ­хо­димо ее закон­чить вплоть до поме­ще­ния остан­ков в музей». В том же доку­менте, отно­ся­щемся к пер­вому после­ре­во­лю­ци­он­ному этапу гоне­ний на Цер­ковь, гово­рится: «Таким обра­зом, по почину и настой­чи­вому тре­бо­ва­нию самих же тру­дя­щихся, в целом ряде губер­ний, в при­сут­ствии духо­вен­ства, экс­пер­тов-врачей и пред­ста­ви­те­лей Совет­ской власти было про­из­ве­дено, по име­ю­щимся в VIII Отделе све­де­ниям, 63 вскры­тия мощей. Вскры­тия эти обна­ру­жили целый ряд фаль­си­фи­ка­ций, при помощи кото­рых слу­жи­тели культа обма­ны­вали народ­ные массы. Ока­за­лось, что сереб­ря­ные гроб­ницы, часто бли­ста­ю­щие дра­го­цен­ными кам­нями, содер­жали в себе либо истлев­шие, пре­вра­тив­ши­еся в пыль кости, либо ими­та­цию тел…»

Но мощи, как пока­зы­вает опыт Церкви, озна­чали нередко именно кости: «гроб и тело его святое земли пре­да­деся, а мощи святые его целы все»98. – Гроб и тело «пре­да­лись земле», обра­ти­лись в прах и истлели, а мощи здесь значит кост­ный остов, соб­ственно кости, – целы все.  Прп. Иосиф Волоц­кий (пре­ста­вился в 1515 г) в своем «Про­све­ти­теле» пишет о мощах: «Сиа кости персть видятся и земля, но обаче бесом суть страшни (эти кости выгля­дят как прах, но тем не менее вызы­вают страх у бесов – Ред.), и слепых про­све­щают, и про­ка­жен­ных и рас­слаб­лен­ных и всякия болезни увра­чают.., аще узрим коего от святых или кость от тела его, или персть от гроба его: то все­честно и свято имамы и с стра­хом покло­ня­емся и целуем любезно»99. Слова пре­по­доб­ного Иосифа пере­кли­ка­ются с мыслью св. Иоанна Зла­то­устого: «демоны чув­ствуют ужас не только перед Рас­пя­тым, но и перед костями уби­ен­ных за Него»100. У свя­ти­теля Иоанна можно встре­тить другие подоб­ные выска­зы­ва­ния: «Почему праха их (муче­ни­ков) боятся демоны, почему бегут и от гробов?» И при­бав­ляет: «оттуда, где погре­бены кости муче­ни­ков, бегут демоны, как от огня и невы­но­си­мой казни»101.

Вообще, по словам про­фес­сора Мос­ков­ской Духов­ной Ака­де­мии Е.Е. Голу­бин­ского, «по неис­по­ве­ди­мым судь­бам Божиим телес­ные останки одних святых про­слав­лены нетлен­ными в виде мощей, других же нет. Что каса­ется до мощей, сохра­нив­шихся от очень зна­чи­тель­ной части древ­них святых, то неко­то­рые из них пред­став­ляли из себя целые тела или кости с плотью, другие же – обна­жен­ные от тела кости»102. Им же при­во­дятся исто­ри­че­ские при­меры: в пове­сти об обре­те­нии мощей пер­во­му­че­ника Сте­фана гово­рится, что все тело его обра­ти­лось в прах, сле­до­ва­тельно – мощи были кости; мощи апо­сто­лов Андрея, Луки и Тимо­фея, пере­не­сен­ные в Кон­стан­ти­но­поль, были кости;бла­жен­ный Иеро­ним гово­рит о мощах апо­сто­лов Петра и Павла как о костях и т.д.103

Каким прин­ци­пам сле­дует цер­ков­ная тра­ди­ция в отли­че­нии тел обыч­ных умер­ших от святых? Несо­мнен­ным и глав­ным при­зна­ком свя­то­сти усоп­шего явля­ются при­меры чудо­тво­ре­ний, про­ис­хо­дя­щие у гроб­ницы, могилы или обре­тен­ных мощей. В соот­вет­ствии с еван­гель­скими сло­вами Спа­си­теля: «пой­дите, ска­жите Иоанну, что вы видели и слы­шали: слепые про­зре­вают, хромые ходят, про­ка­жен­ные очи­ща­ются, глухие слышат, мерт­вые вос­кре­сают, и нищие бла­го­вест­вуют» (Лк.7:22) – свя­тыми в сред­не­ве­ко­вье при­зна­ва­лись те усоп­шие, при мощах кото­рых совер­ша­лось не менее трех чудес: глухой обре­тал слух, слепой зрение, а немой начи­нал гово­рить104. На Руси дар чудо­тво­ре­ний был глав­ным, хотя и не един­ствен­ным при­зна­ком свя­то­сти 105. В указе собора 1547 года о празд­но­ва­нии кано­ни­зи­ро­ван­ным на соборе  святым от лица мит­ро­по­лита с епи­ско­пами и про­чими чле­нами собора гово­рится: «уста­но­вили есмя ныне празд­но­вати новым чудо­твор­цам в Рус­ской земли, что их Гос­подь Бог про­сла­вил, Своих угод­ни­ков, мно­гими и раз­лич­ными чудесы и зна­меньми». Т.е. обще­цер­ков­ное празд­но­ва­ние святым уста­нов­лено вслед­ствие того, что их мощи про­слав­лены Гос­по­дом посред­ством мно­го­чис­лен­ных чудес и зна­ме­ний. Иные святые, при мощах кото­рых не было явлено доста­точ­ное коли­че­ство чудес, до вре­мени оста­ва­лись в спис­ках мест­но­чти­мых (почи­та­е­мых в отдель­ной обла­сти, оби­тели или при­ходе) и не выно­си­лись для обще­цер­ков­ного почи­та­ния. К при­меру, как отме­чает проф. Голу­бин­ский, вели­кий князь Вла­ди­мир, рав­ноап­о­столь­ный Кре­сти­тель Руси, долгое время не был при­чис­лен к лику святых по той при­чине, что возле его мощей не про­ис­хо­дили чудо­тво­ре­ния. На что неиз­вест­ный автор жития св. кн. Вла­ди­мира, напи­сан­ного около поло­вины XII века, гово­рит, обра­ща­ясь с укором к рус­ским людям: «Дивно же есть се, колико добра сотво­рил (Вла­ди­мир) Рустей земли, кре­стив ю; мы же кре­стьяне сущее, не въз­даем поче­стья про­тиво оного въз­да­я­нию: <…> Да аще быхом имели пот­ща­ние и молбу при­но­сити Богу зань в день пре­став­ле­ния его, вида бы Бог тщание наше к нему. Про­сла­вил бы и, нам бо достит зань Бога молити, нонеже тем Бога позна­хом». Автор жития, по словам Голу­бин­ского, хочет ска­зать, что если бы рус­ские люди в день про­слав­ле­ния Вла­ди­мира совер­шали его поми­но­ве­ние, то Бог по молит­вам их про­сла­вил бы свя­того князя Вла­ди­мира даром чудо­тво­ре­ний, и тогда он был бы при­чис­лен к лику святых, но по нера­де­нию люд­скому его свя­тость оста­лась до вре­мени при­кро­вен­ной… Впро­чем, в этом можно видеть и особый Про­мы­сел Божий. – При­ме­ча­тельно, что зна­ме­ни­тая битва рус­ских со шве­дами при впа­де­нии Ижоры в Неву, за кото­рую святой бла­го­вер­ный князь Алек­сандр Яро­сла­во­вич полу­чил про­зва­ние Нев­ского, про­изо­шла в день пре­став­ле­ния св. князя Вла­ди­мира. И тогда же его память была уве­ко­ве­чена в Нов­го­роде уста­нов­ле­нием цер­ков­ного празд­но­ва­ния106

Сле­дует отме­тить, что нали­чие мощей (и чудо­тво­ре­ния у мощей) нико­гда не слу­жило един­ствен­ным кри­те­рием свя­то­сти. Мощи иных святых нико­гда не были откры­ва­емы и по сей день нахо­дятся под спудом, в сокры­тии или в неиз­вест­но­сти. Прак­тика кано­ни­за­ции, в том числе и в ново­за­вет­ное время, когда было про­слав­лено мно­же­ство ново­му­че­ни­ков и испо­вед­ни­ков ХХ века, пока­зы­вает, что при­чис­ле­ние к лику святых может совер­шаться и при полном отсут­ствии мощей и каких-либо телес­ных остан­ков, на осно­ва­нии устных и пись­мен­ных сви­де­тельств, доку­мен­тов, памяти и цер­ков­ного пре­да­ния.

О цело­сти и раз­де­ле­нии святых мощей

Уже с ран­него вре­мени в Визан­тии и на пра­во­слав­ном Востоке появ­ля­ется обычай раз­роз­не­ния мощей, или, иначе говоря, – раз­де­ле­ния остан­ков святых на частицы. Мощи раз­де­ля­ются и разы­ма­ются на состав­ные части, и каждая цер­ковь или приход стре­мятся обза­ве­стись части­цей мощей того или иного свя­того, и если не телом, то эле­мен­том его одежды, повсе­днев­ного оби­хода, даже ору­дием пыток и муче­ний, если святой отно­сился к лику муче­ни­ков. Тем самым полу­чают новое раз­ви­тие формы почи­та­ния и покло­не­ния святым. Всплеск мас­со­вого почи­та­ния святых остан­ков вызван во многом при­то­ком в хри­сти­ан­ство огром­ного числа людей и наро­дов, насе­ля­ю­щих тогдаш­нюю Рим­скую импе­рию, ее Восточ­ные и Запад­ные части. Высо­кий накал веры ищет бла­го­че­сти­вого раз­ре­ше­ния в пред­ме­тах свя­то­сти, в сви­де­тель­ствах подвига, в свя­ты­нях и релик­виях, с кото­рыми свя­зана исто­рия ново­за­вет­ного хри­сти­ан­ского мира. Веру­ю­щий чело­век того вре­мени жаждет стать при­част­ни­ком тех святых, – апо­сто­лов, свя­ти­те­лей, муче­ни­ков, испо­вед­ни­ков, – деяния кото­рых вдох­но­вили его на при­ня­тие хри­сти­ан­ства, во имя кото­рых он кре­стился, с чьей помо­щью и заступ­ни­че­ством он свя­зы­вает путь своей жизни и спа­се­ния. И вполне понятно, что при столь высо­ком гра­дусе народ­ной веры отно­ше­ние к святым мощам порой при­ни­мает неве­ро­ятно исто­вые формы, порой могу­щие шоки­ро­вать сего­дняш­него чело­века: телу пре­ста­вив­ше­гося подвиж­ника гро­зила опас­ность быть бук­вально разо­рван­ным на релик­вии еще до захо­ро­не­ния. Похо­роны св. Авра­амия, епи­скопа Карий­ского (умер в I поло­вине V века) опи­саны так: «Сбе­жа­лись горо­жане, сбе­жа­лись чуже­земцы и все кре­стьяне. Соседи тес­ни­лись, чтобы спо­до­биться бла­го­сло­ве­ния. У одра стояли мно­го­чис­лен­ные лик­торы (долж­ност­ные лица, выпол­ня­ю­щие функ­ции охраны. – Ред.), угро­зами побоев рас­пу­ги­вая тех, кто пытался сорвать с трупа одежды и унести их»107. Еще одно сви­де­тель­ство V  века – это житие св. Ипатия (+ 446): «Толпа начала тер­зать похо­рон­ное ложе, желая взять частицы одежды себе на бла­го­сло­ве­ние. Один раз­ре­зал ножом саван, другой хватал плащ, третий волосы из его бороды…»108 А в житии Дани­ила Столп­ника (+ 493) «народ потре­бо­вал, чтобы ему перед похо­ро­нами пока­зали пре­по­доб­ного, и от этого полу­чи­лось нема­лое смя­те­ние… Архи­епи­скоп Евфи­мий, опа­са­ясь, как бы тело не было рас­тер­зано толпой, рас­по­ря­дился поло­жить его в свин­цо­вый гроб…»109 В житии Фео­до­сия Кино­виарха (+ 529) читаем: «И монахи, и про­стые люди ста­ра­лись подойти и при­кос­нуться к какой-либо части тела, или к святым его воло­сам, или к иной святой его одежде… И шла борьба между людьми и долго не раз­ре­шали похо­ро­нить останки». Похо­роны пат­ри­арха Игна­тия в 877 г. опи­сы­ва­ются так: «Настолько свят он был для паствы, что даже скамьи, кото­рые были постав­лены возле одра, на коем он лежал, были разо­браны словно мощи. И покры­вало, воз­ле­жав­шее на нем, было разо­драно на десятки тысяч частиц и роз­дано веру­ю­щим как свя­щен­ный дар. Да и само тело едва было избав­лено от тех, кто его хватал, и пере­не­сено в храм вели­ко­му­че­ника Мины» 110. При погре­бе­нии св. Фео­клеты Чудо­творца (IX в.): «Сбе­га­лись на погре­бе­ние люди всех воз­рас­тов и сосло­вий и про­фес­сий. Не отста­вал ни раб, ни гос­по­дин, и началь­ник бежал рядом с част­ным чело­ве­ком. Девица, долгое время сидев­шая вза­перти и укло­няв­ша­яся от муж­ских взгля­дов, реша­лась выйти и недолго откла­ды­вала стыд – ведь она знала, что нака­за­ние за то, что она корот­кое время пока­жется, будет пере­ве­ши­ваться той поль­зой, кото­рую она полу­чит, если ей удастся спо­до­биться при­кос­но­ве­ния к свя­тому телу. Все улицы и пере­улки запру­жены толпой, желав­шей не только подойти и потро­гать свя­щен­ное тело, но счи­тав­шей бла­го­сло­ве­нием просто уви­деть эту ангель­скую седину»111. Житие свя­того Евстра­тия Авгир­ского (IX в.) повест­ву­ете, что огром­ное число веру­ю­щих собрав­шихся на его погре­бе­ние, спе­шили ута­щить что-нибудь из его одежд, другие из волос. Волосы бук­вально выди­ра­лись из тела почив­шего свя­того: «Одна жен­щина… при­ло­жила к боль­ному бедру пучок волос из его бороды и изле­чи­лась»112. А мощи скон­чав­ше­гося св. Лазаря Гале­си­ота: «раз­де­лили между собой бого­бо­яз­нен­ные люди, одни доста­лось одно, другим другое. Оста­лась только его святая голова, кото­рая и содер­жится до сих пор в ков­чеге при храме Спаса»113.

Неве­ро­ят­ные край­но­сти порой при­ни­мала при­вя­зан­ность к веще­ствен­ным остан­кам в сред­не­ве­ко­вой Европе. Около 1000 года народ в горах Умбрии хотел убить отшель­ника св. Рому­альда, чтобы только не упу­стить случая завла­деть его остан­ками. Монахи, мона­стыря Фос­са­ну­ова, где умер Фома Аквин­ский, из страха, что от них может ускольз­нуть бес­цен­ная релик­вия, бук­вально кон­сер­ви­руют тело своего учи­теля: обез­глав­ли­вают, выва­ри­вают, пре­па­ри­руют. До того как тело скон­чав­шейся Ели­за­веты Тюринг­ской было пре­дано земле, толпа ее почи­та­те­лей не только отры­вала и отре­зала частички плата, кото­рым было покрыто ее лицо; у нее отре­зали волосы, ногти и даже кусочки ногтей и соски»114

Жители Вене­ции, еще до раз­де­ле­ния хри­сти­ан­ства, в 827 г. похи­щают мощи св. апо­стола Марка из Алек­сан­дрии и пере­но­сят их в Вене­цию. Это исклю­чи­тель­ное собы­тие опи­сано подробно в лите­ра­туре и даже про­ил­лю­стри­ро­вано на моза­и­ках собора Свя­того Марка, постро­ен­ного спе­ци­ально для мощей свя­того115.

Но в иных слу­чаях святой сам выра­жает жела­ние, чтобы его мощи были взяты и пере­не­сены и поло­жены в другие города и даже страны. Подоб­ный пример изве­стен, в част­но­сти, по «Ска­за­нию о пере­не­се­нии мощей свя­ти­теля Нико­лая». Когда в XI веке турец­кие войска вторг­лись в Малую Азию и опу­сто­шили город Миры Ликий­ские, где почи­вало тело свя­ти­теля: «Пре­по­доб­ный сей муж мог бы защи­тить град свой и Цер­ковь от опу­сто­ше­ния, но, по веле­нию Божьему, не вос­про­ти­вился, говоря: «Гос­поди, угод­ная пред очима Твоими сотворю». Но Гос­подь наш Иисус Хри­стос не мог допу­стить, чтобы мощи свя­ти­теля почи­вали в опу­сто­шен­ном месте и никем не сла­ви­лись… В граде Бари, при­над­ле­жав­шем тогда нор­ман­нам (город Бари нахо­дится на юге ита­льян­ского полу­ост­рова и в XI в. Был заво­е­ван север­ными гер­ман­скими пле­ме­нами. – Ред.) жил некий пре­сви­тер (свя­щен­ник – Ред.) хри­сто­лю­би­вый и пра­вед­ный. Ему явился во сне святой Нико­лай и сказал: «Иди и скажи граж­да­нам и всему собору цер­ков­ному, чтобы они пошли в град Миры, взяли меня оттуда и поло­жили здесь, ибо я не могу пре­бы­вать там, в опу­сто­шен­ном месте. Такова воля Гос­пода» 116.

Говоря о свя­щен­ном разъ­я­тии и раз­де­ле­нии тел и остан­ков святых на частицы, бла­жен­ный Фео­до­рит Кирр­ский пишет: «Тела святы не скры­вает могила, но их делят между собой города и деревни и назы­вают их спа­си­те­лями душ и вра­че­ва­те­лями тел, их почи­тают, как стра­жей и хра­ни­те­лей горо­дов… и притом что тело бывает раз­де­лено, бла­го­дать оста­ется неде­ли­мой. Даже само­ма­лей­ший и ничтож­ней­ший кусо­чек мощей имеет такую же силу, как и сам муче­ник, кото­рый ни в коем случае не рас­чле­ня­ется. Про­цве­та­ю­щая бла­го­дать рас­пре­де­ляет дары, умеряя любо­че­стие в соот­вет­ствии со сте­пе­нью веры при­бе­га­ю­щих к помощи»117

В словах бла­жен­ного Фео­до­рита содер­жится бого­слов­ский ключ к необ­хо­ди­мому пони­ма­нию вза­и­мо­от­но­ше­ния части и целого: частицы тела свя­того к цель­ным остан­кам. Часть мощей нисколько не ума­лена по свой­ствам бла­го­дати, заклю­чен­ным в целом теле. Частица, изъ­ятая и вло­жен­ная для почи­та­ния в ковчег, вправ­лен­ная в икону, вшитая в анти­минс, в той же сте­пени содер­жит и отра­жает пол­ноту свойств лич­но­сти свя­того, его свя­то­сти и духов­но­сти боже­ствен­ных энер­гий (дей­ствий), как и все тело. При­ча­ща­ясь бла­го­дати малой частицы мощей, мы ста­но­вимся при­част­ни­ками бла­го­дати целой его ипо­стаси, и посред­ством ее боже­ствен­ных свойств мы дер­заем при­сту­пить к Самому Богу со своими про­ше­ни­ями и моль­бами, кото­рые испол­ня­ются согласно нашей вере и Про­мыслу Божьего дей­ствия в мире.

Тело свя­того, озна­ча­ю­щее мощи, как и его жизнь и подвиг, – хри­сто­под­ра­жа­тельно. Сле­до­ва­тельно, в своей сте­пени, мощи свя­того обла­дают в меру подо­бия свой­ствами Самого Христа, Его Свя­того Тела, при­част­ни­ками Кото­рого мы ста­но­вимся в Боже­ствен­ной Евха­ри­стии.

В после­до­ва­нии Боже­ствен­ной литур­гии при раз­дроб­ле­нии хлеба, пре­су­ществ­лен­ного в Тело Хри­стово свя­щен­ни­ком гово­рится: «Раз­дроб­ля­ется и раз­де­ля­ется Агнец Божий, раз­дроб­ля­е­мый и раз­де­ля­е­мый, всегда ядомый и нико­гдаже ижди­ва­е­мый, но при­ча­ща­ю­щы­яся осве­щаяй». В этих словах, пишет архи­манд­рит Киприан (Керн), анти­но­ми­че­ски – т.е. в све­де­нии про­ти­во­по­лож­ных поло­же­ний, «испо­ве­ду­ется бого­сло­вие об Агнце, заклан­ном за грехи мира, и о Его неогра­ни­чен­но­сти вре­ме­нем и местом, о посто­ян­но­сти при­ча­ще­ния Тела и Крови Хри­сто­вых во все вре­мена. Этими сло­вами пока­зы­ва­ется, что, несмотря на раз­де­ля­е­мость, необ­хо­ди­мую для при­ча­ще­ния многих, Агнец оста­ется непо­вре­жден­ным и неде­ли­мым»118.

В свете литур­ги­че­ского бого­сло­вия Свя­того Агнца, Иисуса Христа стро­ится и пра­во­слав­ное учение о почи­та­нии святых мощей как неде­ли­мых и при раз­де­ле­нии этих храмов Духа Божия.

Сле­дует отме­тить, что на Руси, в отли­чие от Греции и Востока, отно­ше­ние к мощами и остан­кам святых отли­ча­лось боль­шей уме­рен­но­стью, хотя и не мень­шим бла­го­го­ве­нием. Тело свя­того не под­вер­га­лось рас­хи­ще­нию при его погре­бе­нии. Стрем­ле­ние во что бы то ни стало обза­ве­стись своей соб­ствен­ной части­цей мощей не слать осо­бен­но­стью рус­ского народ­ного бла­го­че­стия, осо­бенно если речь шла о воз­мож­но­сти нару­шить непри­кос­но­вен­ность свя­тыни, нахо­дя­щейся на цер­ков­ном попе­че­нии. При откры­тии мощей неко­то­рых святых, пре­по­доб­ного Сера­фима Саров­ского, свя­ти­те­лей Мит­ро­фана Воро­неж­ского и Тихона Задон­ского соби­ра­лось до 300 000 народа, со всех концов России. И не известны случаи, чтобы при покло­не­нии веру­ю­щими дела­лись попытки рас­та­щить мощи свя­того.

По сохра­нив­шимся доку­мен­таль­ным опи­са­ниям, нам известно, как про­ис­хо­дило осви­де­тель­ство­ва­ние остан­ков свя­того. При осмотре тела свя­ти­теля Димит­рия Ростов­ского перед кано­ни­за­цией было состав­лено «Доно­ше­ние св. Синоду комис­сии, наря­жен­ной для осмотра тела свя­ти­теля Димит­рия», где, в част­но­сти, гово­рится: «по силе оных Ея Импе­ра­тор­ского Вели­че­ства указов сего насто­я­щего 1757 года Ген­варя 15 дня по при­бы­тии нашем в Ростов обще мы покой­ного прео­свя­щен­ного Димит­рия в Яко­влев­ском мона­стыре осмат­ри­вали, а при осмотре нашем общем того покой­ного мит­ро­по­лита Димит­рия тела, пода­ю­щего с верой при­хо­дя­щим исце­ле­ния, ока­за­лось: гроб, в кото­ром поло­жено то его чест­ное тело, цел, токмо одрябл, а воз­гла­вие, хотя бы отва­ли­лось, одна­кож при своем месте име­ется, верх­ние же доски не име­ется; внутрь онаго гроба обито атла­сом рудо­жел­тым, кой име­ется тверд и цел, а гвозди железны в гробу около обою в прах изор­жа­вели; на лице шапка сде­лана из тафты рудо­жел­той же, а на оного вместо дроб­ниц святые иконы напи­саны были золо­том и крас­ками, кои уже по боль­шей части и в виду отме­ни­лись, и краска местами осы­па­лась, опу­шена же была та шапка гор­но­стаем, с коего пушок сотлел, а иршица име­ется цела и ко лбу при­лип­нула; саккос, омофор и епи­тра­хиль, поручи гвоз­дич­ного цвету, а палица жел­того цвету шел­ко­вой мате­рии, обло­жены шел­ко­вым же зеле­ным кру­жев­цом <…> все то оде­я­ние несколько цвету отме­нили, и от части обвет­шали и одрябли; крест святый, медный позо­ло­чен­ный, кото­рый надет был на выю его прео­свя­щен­ства ни мало не отем­нен, такожде и тканец оных цел; <…> в руках четки шел­ко­вые целы, токмо цветом отме­ни­лись; власы же главы близ от шапки по обе страны, тако же и на браде (бороде – Ред.), изруса мало про­седы, целы же и невре­димы суть, а под шапкою, коея иршица ко лбу при­стала, име­ется ли, узнать нельзя; глава же от выи (шеи – Ред.) соста­вов зна­чится мало отстало, упо­ва­тельно – от тяже­сти насы­пав­шейся земли и сору<…>; губы испод­няя и верх­няя и хрящ у носа и лице землею взято, составлы же всего того виду целы, и един от дру­гого не отде­лены ни мало; отва­ли­лись руки, сло­жен­ные на персех, правая рука цела и жилы в локте видны целы, а левая в составе локте отде­ли­лась и жилы, кои суть видны, пре­сек­лись, да у правой же руки у четы­рех пер­стов: у ука­за­тель­ного, да у вели­ко­сред­него и подле его сущего и у мизинца по два состава пре­ло­ми­лось, из коих один и с ногтем име­ется и оные в особом сереб­ря­ном ков­че­гце поло­жены; у ног голени и в коле­нах, составы в коих тако же видны, жилы целы, а тела на них не ока­зу­ется, а на прочих соста­вах, яко то на бедрах по части и тело име­ется; кожа­ные баш­маки, в кото­рых име­ется ножных стоп кости, кои отде­ли­лись от голе­ней, но не истлели, а под баш­ма­ками орлец кожа­ной цел же…»119

Заклю­че­ние

В «Точном изло­же­нии пра­во­слав­ной веры» пре­по­доб­ного Иоанна Домас­кина пре­по­даны бого­слов­ские кри­те­рии, на кото­рых издревле осно­вы­ва­ется раз­ви­тие культа святых мощей: «Вла­дыка Хри­стос даро­вал нам мощи святых, как спа­си­тель­ные источ­ники, кото­рые исто­чают мно­го­раз­лич­ные бла­го­де­я­ния и изли­вают миро бла­го­во­ния. И пусть никто не сомне­ва­ется в этом! Ибо если, по воле Божией, истекла в пустыне вода из креп­кой и твер­дой скалы, а для жаж­ду­щего Сам­сона —  из челю­сти осли­ной, то ужели неве­ро­ятно, что из муче­ни­че­ских мощей исте­кает бла­го­вон­ное миро? Никоим обра­зом, – по край­ней мере, для тех, кото­рые знают могу­ще­ство Божие и то, какой чести удо­ста­и­вает Он святых.

По закону всякий, при­кос­нув­шийся к мерт­вому, почи­та­ется нечи­стым; но святые не суть мерт­вые. Ибо после того, как Тот, Кто есть сама жизнь и Винов­ник жизни, был при­чтен к мерт­вым, мы уже не назы­ваем мерт­выми почив­ших в надежде вос­кре­се­ния и с верою в Него. Да и как может чудо­дей­ство­вать мерт­вое тело? Каким обра­зом через них изго­ня­ются демоны, отра­жа­ются болезни, вра­чу­ются немощ­ные, про­зре­вают слепые, очи­ща­ются про­ка­жен­ные, пре­кра­ща­ются иску­ше­ния и скорби, и «всякое деяние доброе от Отца светов» (Иак.1:17) через них нахо­дит на тех, кото­рые просят с несо­мнен­ной верою? Сколь много нужно было тебе потру­диться, чтобы найти покро­ви­теля, кото­рый бы пред­ста­вил смерт­ному царю и замол­вил бы перед ним слово за тебя? Поэтому неужели не должно почи­тать пред­ста­ви­те­лей всего рода чело­ве­че­ского, кото­рые при­но­сят Богу свои молитвы за нас? Конечно, должно почи­тать, воз­дви­гая Богу храмы во имя их, при­нося дары, почи­тая дни памяти их и весе­лясь тогда духовно, чтобы весе­лье это было соот­вет­ственно тем, кото­рые созы­вают нас, и чтобы, стре­мясь уго­ждать  им, мы вместо того не про­гне­вали их. Ибо то, чем люди уго­ждают Богу, при­ятно также и угод­ни­кам Его, а что оскорб­ляет Бога, тем оскорб­ля­ются и сорат­ники Его. Будем же мы, веру­ю­щие, воз­да­вать почи­та­ние святым псал­мами, гим­нами и пес­нями духов­ными, сокру­ше­нием сердца и мило­сер­дием к нуж­да­ю­щимся, что более всего бла­го­угодно и Богу»120.

Они, святые, гово­рится в гра­моте Кон­стан­ти­но­поль­ского пат­ри­арха Кирилла, «хотя и раз­ре­ши­лись от здеш­ней жизни, но живут Богу во весь век, как гово­рят свя­щен­ные веща­ния, почему Бог и при­зна­ется в Писа­нии Богом отцов, будучи и назы­ва­ясь Богом не как мерт­вых, но как живых. Посему, хотя и мерт­вые телами, они дей­ствуют совер­шенно как живые, подобно тому как и Ели­сеев мерт­вец ожил, когда кос­нулся его сухих костей. Их подвиги и далее не ста­реют у Бога, у Кото­рого про­шед­шее и буду­щее одно и то же»121.

Заклю­чая тему почи­та­ния святых релик­вий, и прежде всего мощей, мы можем из нашего сего­дняш­него дня задаться вопро­сом: каким обра­зом при­сут­ствуют святые мощи в нашей жизни, в каких формах покло­не­ния и почи­та­ния? – Хотя бы еди­но­жды, навер­ное, любой пра­во­слав­ный хри­сти­а­нин побы­вал в Троице-Сер­ги­е­вой лавре и покло­нился пре­по­доб­ному Сергию, мощи кото­рого поко­ятся в раке внутри Тро­иц­кого собора. Многие хри­сти­ане совер­шали палом­ни­че­ства в Оптину пустынь или Саров, где так же совер­шали покло­не­ние святым угод­ни­кам Сера­фиму Саров­скому, святым оптин­ским отцам Амвро­сию, Мака­рию и другим… «Побудь у могилы муче­ника, – писал свт. Иоанн Зла­то­уст, — обойми гроб, при­гвоз­дись к раке: не только кости муче­ни­ков, но и могилы и раки их вели­кое исто­чают бла­го­сло­ве­ние»122. Во многих храмах сего­дня можно встре­тить доступ­ные для покло­не­ния спе­ци­аль­ные ков­чежцы с части­цами свя­тынь и мощей. Нередко частицы мощей бывают вправ­лены в соимен­ные иконы. О части­цах мощей в анти­мин­сах и в осно­ва­нии пре­сто­лов мы упо­ми­нали выше. Не столь редки и при­меры, когда частицы мощей того или иного свя­того нахо­дятся во вла­де­нии част­ных лиц и содер­жатся для домаш­него покло­не­ния в спе­ци­аль­ных ков­че­гах или носятся на груди внутри осо­бого моще­вика, выпол­ня­ю­щего функ­ции реликва­рия, т.е. футляра для мощей. В про­шлых веках в пра­во­слав­ном мире доста­точно рас­про­стра­нен­ным явле­нием было исполь­зо­ва­ние наперс­ного креста в каче­стве моще­вика. Крест в таких слу­чаях изго­тов­лялся более объ­ем­ным, как скла­день, а внутри полым; во внут­рен­нее про­стран­ство зали­вался воск и вправ­ля­лась частица мощей или релик­вии Святой Земли…

«Божии энер­гии обо­жи­вают не только ум, внут­рен­него чело­века, но и внеш­нюю плоть, тем самым тело свя­того выклю­ча­ется из есте­ствен­ного порядка при­роды»123, и, таким обра­зом, тело свя­того не знает смерти, но про­дол­жает и после его кон­чины быть при­част­ным Святой Троице; являться сви­де­тель­ством обо­жеств­ле­ния; дей­ствуя как источ­ник боже­ствен­ной воли, бла­го­дати, испол­не­ния про­ше­ний и молитв. Мно­гими десят­ками и сот­нями чудес и исце­ле­ний в наше время и на наших глазах про­дол­жают обла­го­де­тель­ство­вать веру­ю­щих мощи вели­ких угод­ни­ков и муче­ни­ков, пере­но­си­мые для покло­не­ния в Россию из месть их посто­ян­ного пре­бы­ва­ния. Неод­но­кратно посе­щали Россию мощи свя­того вели­ко­му­че­ника Пан­те­ле­и­мона, свя­того апо­стола Андрея Пер­во­зван­ного, частицы мощей свя­ти­теля Нико­лая Мир­ли­кий­ского, чудо­творца… Свя­тей­ший Пат­ри­арх Алек­сий II отме­чает в своем Обра­ще­нии к духо­вен­ству: «Мощи свя­того апо­стола Андрея Пер­во­зван­ного были пере­не­сены со Святой горы Афон… посе­тили многие города России, Укра­ины и Бело­рус­сии. В дни празд­но­ва­ния 300-летия Санкт-Петер­бурга мощи апо­стола Андрея пре­бы­вали в граде свя­того Петра, духовно венчая юби­лей­ные тор­же­ства. Эта вели­кая свя­тыня была открыта не только в пра­во­слав­ных храмах. Апо­стол Андрей явля­ется небес­ным покро­ви­те­лем рос­сий­ского Военно-мор­ского флота, и посе­ще­ние свя­тыми мощами наших флотов, непо­сред­ствен­ное сопри­кос­но­ве­ние моря­ков с этой вели­кой свя­тыне укреп­ляло их дух, давало новые силы для успеш­ной защиты Родины»124.

Совре­мен­ный нам святой, пре­по­доб­ный Иустин Попо­вич, пла­мен­ными сло­вами, рас­плав­ля­ю­щими обы­ден­ную речь до высот поэ­ти­че­ской гим­но­гра­фии, выра­жает свое бла­го­го­вей­ное вос­хи­ще­ние даром мощей святых угод­ни­ков. Должно быть, только так, пере­ходя от суж­де­ния и пони­ма­ния – к молитве, к духов­ному вос­торгу, и можно гово­рить, обра­ща­ясь к бла­го­дат­ным свя­ты­ням: «Все во всем: тайна святых мощей – в сердце ново­за­вет­ной все­тайны: Бого­во­пло­ще­ния (ср. 1Тим.3:16). Ведь все­це­лая тайна чело­ве­че­ского тела объ­яс­нена вопло­ще­нием и воче­ло­ве­че­нием Бога: Бого­че­ло­века Гос­пода Иисуса Христа. Отсюда бла­го­ве­стие, все­бла­го­ве­стие о теле: Тело… для Гос­пода и Гос­подь для тела (1Кор.6:13). А через тело чело­ве­че­ское и вся тварь, вся мате­рия обрела свой боже­ствен­ный смысл, бого­че­ло­ве­че­ский все­смысл (ср. Рим.8:19–23). Ведь чело­ве­ком, освя­щен­ным в церкви свя­тыми тай­нами и свя­тыми доб­ро­де­те­лями, освя­ща­ется, охри­стов­ля­ется и тварь, и мате­рия. А отсюда и такая радость: миро­то­чи­вые мощи многих святых. Это дра­го­цен­ное чудо дано святым мощам, чтобы пока­зать, что хри­сти­ане дей­стви­тельно есть «Хри­стово бла­го­уха­ние Богу» (2Кор.2:15), они – каж­де­ние фимиама Богу, небу. Еван­гель­ская истина такова: грех чело­ве­че­ский есть смрад перед Богом; и всякий грех есть смрад­ное каж­де­ние дья­волу. Содей­ствием же святых тайн и святых доб­ро­де­те­лей хри­сти­ане ста­но­вятся «Хри­сто­вым бла­го­уха­нием Богу». Отсюда и святые миро­то­чи­вые мощи святых»125.

О палом­ни­че­стве и стран­ни­че­стве

Исто­рия палом­ни­че­ства и стран­ни­че­ства

«Стран­ни­че­ство про­изо­шло из подвига палом­ни­че­ства, из жела­ния посе­тить места, освя­щен­ные сто­пами Спа­си­теля, Божией Матери и святых, из жела­ния при­об­щиться свя­то­сти места. Это жела­ние освя­титься местом застав­ляло многих хри­стиан, осо­бенно чем-то греш­ных и жела­ю­щих иску­пить свой грех, пред­при­ни­мать дале­кие палом­ни­че­ства ко святым местам. Грех иску­пался в момент совер­ше­ния подвига. Подвиг, соб­ственно, заклю­чался в отказе от удобств, в том, что чело­век ски­ды­вал с себя вре­менно все земные путы богат­ства и при­об­щался к нищете. Чело­век ста­но­вился доб­ро­воль­ным нищим и сле­до­вал завету Христа: не сеял, не жал, все­цело вручая себя на волю Бога. Так он шел к тому месту, куда влекла его вера, и там, узрев свя­тыню, при­кос­нув­шись к ней, снова ста­но­вился преж­ним чело­ве­ком, лишь про­свет­лен­ным подви­гом, им совер­шен­ным»126.

Подвиг стран­ни­че­ства при­ве­ден в Ветхом Завете: это те дни, когда иудеи шли на покло­не­ние к храму Иеру­са­лим­скому. Евреи зафрах­то­вы­вали целые корабли, чтобы попасть на празд­но­ва­ние Пасхи во Иеру­са­лим127. Стран­ствия Святая Цер­ковь вос­пе­вает и в стро­ках псал­мов палом­ни­ков, при­бли­жа­ю­щихся к храму Гос­пода. Гос­подь Своим при­ме­ром освя­тил этот подвиг, при­ходя в Иеру­са­лим к дням святой Пасхи.

Уста­но­вив мир, Рим обес­пе­чил без­опас­ность, очи­стив землю от шаек раз­бой­ни­ков, а моря – от пира­тов. Сеть дорог, про­ло­жен­ных во все концы Импе­рии для пере­броски рим­ских леги­о­нов, слу­жила также для пере­дви­же­ния путе­ше­ствен­ни­ков, палом­ни­ков и тор­гов­цев. Для путе­ше­ствен­ни­ков суще­ство­вали дорож­ные карты с ука­за­нием рас­сто­я­ний и мест, где можно было сме­нить лоша­дей и найти при­ста­нище на ночь128. Глав­ные рим­ские пути сооб­ще­ния про­хо­дили через Сре­ди­зем­ное море. Его воды омы­вали все про­вин­ции от Востока до Запада, тем самым соеди­няя и сбли­жая их, облег­чая веде­ние тор­говли и уста­нов­ле­ние личных кон­так­тов. Судно, на кото­ром плыл апо­стол Павел, везло 276 пас­са­жи­ров. Исто­рик Иосиф Флавий отпра­вился в Рим на корабле с 600 пас­са­жи­рами на борту. Это была пест­рая пуб­лика: сирийцы и азиаты, егип­тяне и греки, арти­сты и фило­софы, ком­мер­санты и палом­ники, сол­даты, рабы и про­стые тури­сты. Тут сме­ша­лись все веро­ва­ния, слу­жи­тели всех куль­тов. Какая удача для хри­сти­а­нина, ищу­щего воз­мож­но­сти про­по­ве­до­вать Еван­ге­лие! Именно так и посту­пал апо­стол Павел129 Ранние хри­сти­ане путе­ше­ство­вали необы­чайно много. Это было свя­зано с лич­ными или семей­ными делами, тор­гов­лей, госу­дар­ствен­ной или воен­ной служ­бой, бег­ством в иные края во время пре­сле­до­ва­ний и гоне­ний. Но гораздо в боль­шей сте­пени путе­ше­ствия первых хри­стиан были вызваны зада­чей бла­го­ве­стия Хри­стова учения. Немного позд­нее, с рас­про­стра­не­нием хри­сти­ан­ства в Рим­ской импе­рии, веру­ю­щие, начи­ная со II века, отправ­ля­лись палом­ни­ками в Святую Землю. Другие путе­ше­ство­вали ради того, чтобы побольше узнать о церк­вах в обще­при­знан­ных цен­трах хри­сти­ан­ства: Риме, Коринфе, Алек­сан­дрии, Антио­хии. Путе­ше­ствие ста­но­ви­лось собы­тием и для тех, кто оста­вался дома: род­ствен­ники и друзья про­во­жали отъ­ез­жа­ю­щего до самого порта, оста­ва­ясь с ним до того момента, пока попут­ный ветер не пого­нит корабль в откры­тое море. Если отправ­ля­ю­щийся в путе­ше­ствие был хри­сти­а­ни­ном, его про­во­жала община: он служил послан­цем и живым свя­зу­ю­щим с дру­гими бра­тьями и дру­гими церк­вами.

Святой Кирилл Иеру­са­лим­ский сви­де­тель­ствует, что во вре­мена апо­столь­ские начи­на­лось палом­ни­че­ство во Иеру­са­лим для покло­не­ния святым мощам, блж. Фео­до­рит Кирр­ский гово­рит о том же130. Осо­бенно часто стали посе­щать палом­ники и бого­мольцы Иеру­са­лим с IV века, после обре­те­ния Креста Гос­подня св. цари­цей Еленой. До этого вре­мени суще­ству­ю­щий как про­вин­ци­аль­ный рим­ский гар­ни­зон­ный город, Иеру­са­лим полу­чает совсем новую зна­чи­мость и облик через архи­тек­тур­ное и духов­ное осмыс­ле­ние святых мест, свя­зан­ных с земной жизнь Гос­пода Иисуса Христа. Хри­сти­ан­ское почи­та­ние рас­про­стра­ни­лось на всю Пале­стину, кото­рая отныне име­ну­ется не иначе как Святая Земля 131. Стрем­ле­ние «мате­ри­а­ли­зо­вать» обла­да­ние свя­то­стью в виде все­воз­мож­ных свя­щен­ных релик­вий рано стало неотъ­ем­ле­мым свой­ством хри­сти­ан­ской Церкви и ярко отпе­ча­та­лось в сло­же­нии «мате­ри­ально-худо­же­ствен­ной» обо­лочки ран­него хри­сти­ан­ства. В хри­сти­а­ни­за­ции Пале­стины, нача­той Кон­стан­ти­ном Вели­ким, участ­во­вали жен­щины его семьи и близ­кие к нему свя­щен­но­слу­жи­тели. Они же поло­жили начало тра­ди­ции «бла­го­че­сти­вых рас­ко­пок», длив­шейся все сред­не­ве­ко­вье и не остав­лен­ной поныне. На соборе в Никее (325 г.) импе­ра­тор Кон­стан­тин огла­сил гран­ди­оз­ный план «откры­тия святых мест» Пале­стины, и прежде всего Иеру­са­лима. К тому вре­мени около 200 лет даже слова «Иеру­са­лим» офи­ци­ально не суще­ство­вало, его сме­нило назва­ние – Элия Капи­то­лия. Рав­ноап­о­столь­ному Кон­стан­тину при­шлось начи­нать с воз­ве­де­ния церк­вей на месте Рож­де­ства (над гротом в Виф­ле­еме), Воз­не­се­ния (на Мас­лич­ной горе) и, глав­ное, на месте обре­те­ния Креста132. В сочи­не­нии Евсе­вия Кеса­рий­ского «Жизнь Кон­стан­тина» подробно описан ход работ: снос храма Венеры (сто­яв­шего, как пола­гали, на месте гроб­ницы Христа) и срытие осквер­нен­ной земли. При этом копав­шие неожи­данно очу­ти­лись перед высту­пом при­род­ной скалы, кото­рый был при­знан Гол­го­фой. Епи­скоп Евсе­вий Кеса­рий­ский так повест­вует о дея­ниях импе­ра­тора Кон­стан­тина: «Импе­ра­тор, воз­люб­лен­ный Гос­по­дом, пред­при­нял … работу, также достой­ную вни­ма­ния, в про­вин­ции Пале­стины. … Ему каза­лось, что это  был его долго постро­ить памят­ник, достой­ный почи­та­ния, на самом бла­го­че­сти­вом месте, на месте Вос­кре­се­ния Спа­си­теля в Иеру­са­лиме. Итак, он отдал при­ка­за­ние постро­ить дом молитвы, не без помощи Божией, но вдох­нов­лен­ный на это дело духом Самого Спа­си­теля» 133. Св. Кон­стан­тин при­ка­зал постро­ить на месте Гол­гофы цер­ковь, не счи­та­ясь с затра­тами, и руко­во­дил стро­и­тель­ством через епи­скопа Иеру­са­лим­ского Мака­рия. Жен­щины импе­ра­тор­ской фами­лии – св. импе­ра­трица Елена, мать Кон­стан­тина, и Евтро­пия – постро­или церкви у Мам­врий­ского дуба, на Мас­лич­ной горе и в Виф­ле­еме, а также орга­ни­зо­вали в Иеру­са­лиме поиски, при­вед­шие к откры­тию Свя­того Креста. После работ св. Елены в Иеру­са­лиме откры­тие древ­но­стей на многие сто­ле­тия стало вос­при­ни­маться исклю­чи­тельно как метод обре­те­ния релик­вий134.

Иеру­са­лим, вернув древ­нее свя­щен­ное назва­ние, быстро стал Святым Горо­дом: чудес­ные бази­лики выросли на месте язы­че­ских храмов и всюду стро­и­лись новые. При Кон­стан­тине Вели­ком «весь Иеру­са­лим ста­но­вится релик­вией и парал­лельно этому боль­шим стран­но­при­им­ным домом, боль­шой гости­ни­цей, боль­шой боль­ни­цей. Мест­ное насе­ле­ние теря­ется в мире палом­ни­ков, и эти палом­ники во главе с рим­ским и визан­тий­ским импе­ра­то­рами не щадят ни сил своих, ни средств… страна покры­ва­ется сот­нями церк­вей, десят­ками мона­сты­рей… она ста­но­вится огром­ным музеем рели­ги­оз­ного искус­ства» (М.И. Ростов­цев). Пили­гримы в Пале­стине дости­гали теперь малень­ких горо­дов, насе­лен­ных языч­ни­ками и иуде­ями, чтобы молиться на памят­ных местах. Хри­сти­ане пере­стра­и­вали или при­спо­саб­ли­вали язы­че­ские храмы, заме­няя посвя­ти­тель­ные камни. Даже такие памят­ники, как пира­миды, вклю­чали в круг почи­та­е­мых, а древ­ние мем­фис­ские храмы просто пре­вра­щали в молит­вен­ные дома. Из свя­тынь Вет­хого Завета хри­сти­ане почи­тали могилы, посе­щая погре­бе­ния пра­вед­ни­ков древ­но­сти, про­ро­ков, пра­от­цов, царя Соло­мона.

Путе­ше­ствия к святым местам, как по суше, так и по морю, было очень тяже­лым, прежде всего из-за кли­мата. Из сухой и пыль­ной Ана­то­лии они попа­дали во влаж­ную и зной­ную Кили­кию. Сле­ду­ю­щие через Египет должны были пере­сечь пустыню, что было не просто, осо­бенно для женщин135. Палом­ни­че­ство, совер­ша­е­мое по суше, было менее ком­фор­та­бель­ным, чем мор­ское, а зача­стую и менее быст­рым. Вдали от боль­ших дорого и в гори­стых мест­но­стях оно было еще и менее без­опас­ным. Про­стой народ путе­ше­ство­вал пешком, при­хва­тив с собой лишь самое необ­хо­ди­мое и защи­ща­ясь от непо­годы плащом. Люди побо­гаче ехали верхом на муле или коне. Пеше­ход пре­одо­ле­вал до трид­цати кило­мет­ров в день136. Для пре­одо­ле­ния пути палом­ники, есте­ственно, нуж­да­лись в отдыхе, при­ста­нище, а также и в той важ­ней­шей для их под­держке, кото­рую могли дать мест­ные «при­до­рож­ные» свя­тыни. Для нужд пили­гри­мов, то есть духов­ных стран­ни­ков, Цер­ковь санк­ци­о­ни­ро­вала стро­и­тель­ство вдоль глав­ных марш­ру­тов посто­я­лых дворов, при­ютов, стран­но­при­им­ных дворов под управ­ле­нием хри­стиан, часто при мона­сты­рях. На боль­ших доро­гах рас­по­ла­га­лись стан­ции для смены лоша­дей и мулов, посто­я­лые дворы, где можно было пере­но­че­вать, а также таверны, где пода­вали еду и напитки.

Сле­дует пом­нить об усло­виях, с кото­рыми стал­ки­ва­лись в те вре­мена пус­кав­ши­еся в путе­ше­ствие, чтобы понять уве­ща­ния о госте­при­им­стве, коими изоби­луют посла­ния апо­сто­лов и хри­сти­ан­ские сочи­не­ния. Ветхий Завет бережно хранил память об отцах и мате­рях, при­ни­мав­ших стран­ни­ков: об Авра­аме, Лоте, Ревекке, Иове. В книге Иова напи­сано: «Стран­ник не ноче­вал на улице; двери мои я отво­рял про­хо­жему» (Иов.31:32) 137. Отго­лоски древ­них при­ме­ров мы встре­чаем в посла­нии Кли­мента хри­сти­а­нам Коринфа, в кото­ром епи­скоп Рима, в свою оче­редь, при­зы­вает их быть госте­при­им­ными: «За госте­при­им­ство и бла­го­че­стие Лот вышел невре­ди­мым из Содома, тогда как вся окрест­ная страна была нака­зана огнем и серою: тем ясно пока­зал Гос­подь, что Он не остав­ляет упо­ва­ю­щих на Него; <…> за веру и госте­при­им­ство была спа­сена Раав блуд­ница»138. Похваль­ное слово госте­при­им­ству встре­ча­ется в Еван­ге­лии (Лк.10:34; 11:5). Хозяин, при­ни­ма­ю­щий стран­ника, при­ни­мает Самого Иисуса Христа, что служит одним из осно­ва­ний для при­ня­тия в Цар­ство Небес­ное: «Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напо­или Меня; был стран­ни­ком, и вы при­няли Меня» (Мф.25:35). Раду­шие, с каким хри­сти­ан­ские общины обычно при­ни­мали стран­ни­ков, вызы­вало вос­хи­ще­ние у языч­ни­ков. Ари­стид  в своей «Апо­ло­гии» писал: «Увидев стран­ника, они при­ни­мают его под своей крышей с такой радо­стью, будто и вправду встре­тили блата»139. Со II века начи­нает фор­ми­ро­ваться зако­но­да­тель­ство о хри­сти­ан­ском госте­при­им­стве. Пред­пи­са­ния «Дидахе, или Учения две­на­дцати апо­сто­лов», состав­лен­ные около 150 года, когда речь идет о про­стых пут­ни­ках, пешком шага­ю­щих от при­ста­нища до при­ста­нища, реко­мен­дуют: «Помо­гите им, чем можете» 140. Стран­нику предо­став­лялся ночлег и пита­ние, если стран­ник появ­лялся в момент празд­нич­ного пир­ше­ства, то его тут же при­гла­шали к столу. «Вся­кого при­хо­дя­щего во имя Гос­подне при­ни­майте, – гово­рится в «Учении две­на­дцати» апо­сто­лов». – Затем же, про­ве­рив его, узнайте, ибо будете иметь разу­ме­ние правое и левое. Если при­шед­ший к вам про­ез­дом направ­ля­ется в другое место, помо­гите ему, насколько можете, но пусть не оста­нется у вас больше, чем на два или три дня, если будет необ­хо­ди­мость. Если же он хочет остаться у вас, будучи ремес­лен­ни­ком, пусть тру­дится и ест. Если же не вла­деет ремеслом, по разу­ме­нию вашему поза­боть­тесь, чтобы хри­сти­а­нин не жил среди вас празд­ным. Если же он не хочет так делать, то он хри­сто­про­да­вец: таких бере­ги­тесь»141.

До нашего вре­мени дошли неко­то­рые доку­менты, письма и опи­са­ния путе­ше­ствий ран­не­хри­сти­ан­ских палом­ни­ков. «И если и после этого я оста­нусь в живых, то или рас­скажу любви вашей лично, если Гос­подь спо­до­бит, о всех местах, кото­рые я увижу, или, если суж­дено иначе, то напишу обо всем. Вы же, доро­гие сестры, будьте мило­стивы и поми­найте меня, умру ли я или оста­нусь в живых» – так пишет в своих пись­мах палом­ница IV века142.

Всту­пая на путь палом­ни­че­ства, дви­га­ясь к святой цели, отсто­я­щей от места его житель­ства на тысячи кило­мет­ров, чело­век обре­кал себя на долгие месяцы и годы жизни, полной лише­ний и опас­но­стей. Духов­ный путе­ше­ствен­ник при­сту­пал к своем наме­ре­нию как доб­ро­воль­ному несе­нию креста – цели­ком пола­га­ясь на волю Божию. Воз­можно, что ему пред­сто­яло уме­реть, не достиг­нув конеч­ной цели своего стран­ствия, без­вестно (не для Гос­пода, а для своих родных и близ­ких) сги­нуть на горной тропе или в мор­ской пучине, быть уби­тому раз­бой­ни­ками, скон­чаться от болезни. Уходя из преж­ней жизни, от семьи, род­ного места, страны – духов­ный стран­ник как бы умирал для родных и всту­пал на путь, ведо­мый одному Гос­поду. Палом­ни­че­ство в древ­ние вре­мена, без сомне­ния, было подви­гом веры – чело­век пус­кался в путь уже уве­ро­вав­шим, но ему сле­до­вало про­не­сти свою веру сквозь стран­ствие и очи­стить ее стра­да­нием и тер­пе­нием.

«Она с радо­стью сде­ла­лась палом­ни­цей здесь на земле, — пишет в 650 году некий монах Вале­рий о бла­жен­ной Этерии из Бордо, – чтобы полу­чить свою часть наслед­ства в Цар­ствии Небес­ном и быть при­ня­той в обще­ство дев и слав­ней­шей Царицы Небес­ной Марии, Матери Божией. <…> В те дни, когда лучи святой кафо­ли­че­ской (в пере­воде с гре­че­ского – собор­ной. – Ред.) веры раз­лили свой свет над этой стра­ной отда­лен­ного запада, бла­жен­ная дева Этерия, вос­пла­ме­нив­шись жела­нием достичь бла­го­дати Божией, под­дер­жи­ва­е­мая Божией помо­щью, с невоз­му­ти­мым серд­цем пред­при­няла путе­ше­ствие почти через весь мир. Под руко­вод­ством Гос­пода она дости­гал святых и желан­ных мест – рож­де­ния, стра­да­ния и вос­кре­се­ния Гос­пода, пройдя через раз­лич­ные про­вин­ции и страны и посе­щая всюду мно­го­чис­лен­ные гроб­ницы святых муче­ни­ков ради молитвы и духов­ного про­све­ще­ния»143.

Бла­жен­ная Павла, знат­ная и бога­тая рим­ская мат­рона, услы­шав про­по­веди бла­жен­ного Иеро­нима, вер­нув­ше­гося с Востока в Рим, раздав свое имение нищим и оста­вив семью и при­выч­ный образ жизни, отпра­ви­лась на дале­кий Восток искать новых цен­но­стей в жизни. Про­ведя около двух лет в палом­ни­че­стве по святым местам, она орга­ни­зо­вала мона­стырь в Виф­ле­еме и, прожив там около две­на­дцати лет, скон­ча­лась  56 лет от роду. В 386 году она пишет своей подруге мона­хине Мар­келле из Виф­ле­ема: «И сколько в городе мест для молитвы, одного дня недо­ста­точно, чтобы их всех обойти! Но нет слов и голоса опи­сать тебе пещеру Спа­си­теля в селе­нии Христа, у гости­ницы Марии. <…> Но как я уже писала, в селе­нии Христа (Виф­леем) все просто, и там тишина, пре­ры­ва­е­мая только пением псал­мов. И куда ни взгля­нешь, то видишь пахаря, рабо­та­ю­щего и пою­щего Алли­луйя; и сея­тели и вино­гра­дари, рабо­тая, поют псалмы и песни Давида. …О, если бы настало то время, когда запы­хав­шийся посла­нец принес бы нам, нако­нец, изве­стие, что наша Мар­келла достигла уже бере­гов Пале­стины… И когда же придет тот день, когда мы сможем вместе войти в пещеру нашего Спа­си­теля? И запла­кать вместе с нашей сест­рой и мате­рью у Гроба Гос­подня? Обло­бы­зать Древо Креста и затем на горе Мас­лич­ной, вместе с Воз­не­се­нием Христа, воз­не­сти и наши сердца и испол­нить обеты? И узреть вос­крес­шего Лазаря, уви­деть воды Иор­дана, очи­щен­ные Кре­ще­нием Гос­пода? А затем пойти к пас­ту­хам на поле и помо­литься у гроба Давида?.. Отпра­виться в Сама­рию для покло­не­ния праху Иоанна Кре­сти­теля, про­рока Елисея и Авдия? Войти в пещеры, где во время пре­сле­до­ва­ния и голода они нахо­ди­лись»…

Мар­келла, кото­рой было адре­со­вано это письмо, – жен­щина тоже из очень знат­ной рим­ской семьи. Но нее про­из­вели очень боль­шое впе­чат­ле­ние про­по­веди св. Афа­на­сия Вели­кого, и она была первой рим­лян­кой, давшей обет мона­ше­ства. После воз­вра­ще­ния блж. Иеро­нима с Востока ее дом стал местом собра­ния для изу­че­ния Св. Писа­ния, для молитвы и псал­мо­пе­ния. Но, несмотря на крас­но­ре­чи­вое письмо Павлы, Мар­келла оста­лась в Риме, где посвя­тила себя помощи бедным, и погибла там от ран, нане­сен­ные ей вои­нами Ала­риха во время взятия и паде­ния Рима144.

«Но не только для покло­не­ния свя­тому месту шли палом­ники в Иеру­са­лим. В святой град направ­ля­лись все, кого влекли пути Гос­пода, все, кто услы­шал зов Его, но еще не избрал опре­де­лен­ный путь к Богу. Туда идет Мария Еги­пет­ская, блуд­ница, вслед за толпой палом­ни­ков, устрем­ля­ю­щихся при­ло­житься  к чест­ному древу Креста Гос­подня. И вне порога храма Вос­кре­се­ния познает свою гре­хов­ность и сле­зами пока­я­ния омы­вает свою скверну»145. Вот как об этом повест­вует Житие прп. Марии Еги­пет­ской: «И вот одна­жды уви­дела я толпу людей из Египта и Ливии, направ­ляв­шихся к морю. Я спро­сила у кого-то, куда они спешат. Тот мне отве­тил, что они отправ­ля­ются в Иеру­са­лим на празд­ник Воз­дви­же­ния Креста. Я отпра­ви­лась вместе с ними, не имея ничего, чем могла бы запла­тить за проезд и про­пи­та­ние. Я была уве­рена, что мое рас­пут­ство доста­вит мне все нужное, и потому с бес­стыд­ством при­стала к моло­дым людям и с ними взошла на корабль. Я уто­пала в мер­зо­стях на пути и то же, если не более, делала в Иеру­са­лиме. Насту­пил празд­ник Воз­дви­же­ния Креста. Все шли в цер­ковь. Пошла и я с дру­гими и вошла в при­твор. Но когда я дошла до дверей, неви­ди­мая Божия сила отбро­сила меня от входа. Все вхо­дили, и никому никто не пре­пят­ство­вал, а я три, четыре раза пыта­лась войти в храм, и всякий раз неви­ди­мая рука не допус­кала меня, и я оста­ва­лась в при­творе. В сму­ще­нии я стояла в углу при­твора и думала, по какой вине я не могу войти в храм Божий. Спа­си­тель­ная сила Божия оза­рила, нако­нец мои душев­ные очи, и я все поняла, когда бро­сила взгляд на мер­зость моей про­шед­шей жизни. Плача я уда­ряла себя в перси и горько сте­нала. Нако­нец, рыдая, я под­няла глаза и уви­дела на стене икону Божией Матери. Долго моли­лась я Небес­ной Вла­ды­чице, чтобы Она сми­ло­ва­лась надо мной, вели­кой греш­ни­цей, и открыла мне вход во святой храм. Потом с тре­пе­том и надеж­дой я пошла к дверям церкви, и меня более уже не удер­жи­вала ника­кая сила, так что я могла вместе с дру­гими войти и покло­ниться Живо­тво­ря­щему Кресту. Из этого я ясно убе­ди­лась, что Бог не отвер­гает каю­ще­гося, как бы грешен он ни был»146

В Иеру­са­лим направ­ля­ется епи­скоп Иоанн в V веке, сму­щен­ный пыш­но­стью епи­скоп­ского сана и тос­ку­ю­щий по тихому сми­ре­нию пустыни, перед тем как он стал скром­ным послуш­ни­ком одного из виф­ле­ем­ских мона­сты­рей. Туда, обла­чен­ный в худые одежды, бежит из пыш­ного града вели­кий Арсе­ний, перед тем как уда­литься в пустыню и вку­сить подвига пол­ного без­мол­вия. Знают путь в Иеру­са­лим перед подви­гами и Фео­до­сий Вели­кий, и Анто­ний Вели­кий, и Епи­фа­ний, и Гри­го­рий Бого­слов, и Михаил Чер­но­ри­зец. Этот путь освя­щен чудо­твор­цем Нико­лаем, и Васи­лием Вели­ким, и Зла­то­устом в дни их иска­ний Бога, в дни их коле­ба­ний.

Бла­жен­ный Иеро­ним создает целую общину палом­ни­ков иеру­са­лим­ских, назы­вая их ищу­щими путь Бога. Эта община состоит из сомне­ва­ю­щихся и колеб­лю­щихся, кото­рые изу­чают святые места под его руко­вод­ством. Часто уже нашед­шие свой путь к Богу подвиж­ники  для укреп­ле­ния в нем ходили по святым местам при­об­щиться их свя­тыни. Пустын­ник Нит­рий­ской пустыни Иоанн говори своим уче­ни­кам: «Места святые своею бла­го­да­тью укреп­ляют меня». Жития святых пере­дают ряд изу­ми­тель­ных пове­стей о палом­ни­ках, полу­чив­ших бла­го­дать святых мест. Осо­бенно при­ме­ча­тельна повесть о зна­ме­ни­тых Симеоне и Иоанне (начало VI века), где рас­ска­зано, как после ряда путе­ше­ствий в Иеру­са­лим свя­того Симеона он спо­доб­ля­ется выс­шего дара бла­го­дати – Христа ради юрод­ства147. После 30 лет, про­ве­ден­ных в доме роди­те­лей, он пришел в Иеру­са­лим покло­ниться «чест­ному древу крест­ному» и отсюда отпра­вился  к Иор­дану, в мона­стырь св. Гера­сима, где игумен «облече его во святый вели­кий ангель­ский образ». Через год он оста­вил мона­стырь и уда­лился  на без­мол­вие в пустыню, где под­ви­зался около 30 лет. В 582 году, в 60 летнем воз­расте, св. Симеон уда­лился из пустыни «ругаться миру». Но прежде чем при­нять на себя подвиг юрод­ства, он опять прибыл в Иеру­са­лим, чтобы снова покло­ниться Кресту и Гробу Гос­подню, а потом отпра­вился в Эмессу, где и начал свое Христа ради юрод­ство148.

Столь же при­ме­ча­тельна и повесть о гру­зин­ском святом Давиде Гареджий­ском. После многих лет подви­гов в Иверии он возы­мел пла­мен­ное жела­ние уви­деть святой град Иеру­са­лим. Он отпра­вился в палом­ни­че­ство ко Святой Земле, но после мно­го­труд­ных стран­ствий, увидев издали Иеру­са­лим, св. Давид со сле­зами пал на землю и сказал своим спут­ни­кам: «Не могу отсюда идти далее, поскольку считаю себя недо­стой­ным при­бли­зиться к святым местам. Посему идите туда вы одни и при­не­сите за меня, греш­ного, молитвы у Свя­того Гроба Гос­подня». Братия, обло­бы­зав свя­того Давида, оста­вили его и ушли покло­няться свя­ты­ням. Давид же взял на том месте, где оста­но­вился за сте­нами города, камень, как будто он был взят им от Гроба Гос­подня, поло­жил его в кор­зину и пошел обратно к себе в мона­стырь, в Иверию. Как повест­вует далее его житие: «Все­б­ла­гий Бог, видя такое его сми­рен­но­муд­рие, бла­го­во­лил явить людям его свя­тость и веру. Когда пре­по­доб­ный воз­вра­тился в мона­стырь и поло­жил там камень, от него стали являться чудеса: с верой лобы­зая его, многие немощ­ные и страж­ду­щие исце­ля­лись»149.

«Подвиг учит, – пишет рас­стре­лян­ный в 1937 году свя­щен­ник Сергий Сидо­ров, – что есть места в мире, где осо­бенно видна бла­го­дать Бога. Эти места освя­щен­ные, и как мы ощу­щаем храм как земное небо, так отцы, посе­тив­шие Святую землю, знают ее при­об­щен­ной к иному миру. «Молитва имеет силу откры­вать небо и при­об­щать землю к небу», — гово­рит Симеон Солун­ский. А те места, где молился Гос­подь, те места, где про­лита Его кровь, где совер­ша­лась тайна Искуп­ле­ния, осо­бенно святы, осо­бенно овеяны веч­но­стью, и, каса­ясь этих мест, палом­ники дотра­ги­ва­лись как бы до неба, освя­ща­ясь молит­вами, неко­гда там зву­чав­шими»150.

Стран­ствия палом­ни­ков были направ­лены также к раз­ре­ше­нию недо­уме­ний, к встрече с людьми, более опыт­ными, к иска­нию руко­во­ди­те­лей. Осо­бенно тянуло палом­ни­ков древ­но­сти в Египет, в Фива­иду. Туда шли не только молиться, но и учиться святой жизни. И вели­кие Афа­на­сий и Зла­то­уст учи­лись у столп­ни­ков истин­ному хри­сти­ан­ству. Со всей хри­сти­ан­ской все­лен­ной при­ез­жали палом­ники, чтобы лице­зреть вели­ких подвиж­ни­ков того вре­мени. Рядом с местом подвига неко­то­рых святых, напри­мер, св. Симеона Столп­ника, обра­зо­вы­ва­лись целые посе­ле­ния с гости­ни­цами, лав­ками, тор­гов­цами и, конечно, сте­ка­ю­щи­мися ото­всюду веру­ю­щими, ищу­щими исце­ле­ния от болез­ней и скор­бей. «Дивные кар­тины жизни святых отшель­ни­ков оста­вили нам эти палом­ники. Доста­точно вспом­нить Руфина, Иоанна, пре­по­доб­ного Паф­ну­тия, кото­рые рас­крыли нам тайны уеди­нен­ных молитв святых мужей пустыни. Лица этих мужей свер­кают, как солнца, от взора их исхо­дят лучи… Неко­то­рые из пустын­но­жи­те­лей, повди­зав­ши­еся в оази­сах Сахары, имели особые вино­град­ники для палом­ни­ков, как, напри­мер, пре­по­доб­ный Коприй, подвиг кото­рого заклю­чался в под­держке уста­лых пут­ни­ков вино­гра­дом. Сами вели­кие старцы иногда ходили друг к другу за сове­том, и пути эти бывали по нескольку лет. Так, житие Мефо­дия Фри­гий­ского пере­дает, что он и Сера­пион шли вместе к <одному> вели­кому старцу, и шли года четыре.<…>

Палом­ни­че­ство, по мере рас­ши­ре­ния хри­сти­ан­ства, а вместе с ним и бла­го­дат­ных мест, оза­рен­ных Святым Духом, рас­ши­ря­лось, и тропы палом­ни­ков ведут в Визан­тию и в Рим, ведут на Святой Афон, идут во все те города и веси, где либо про­лита кровь муче­ника, либо раз­да­ется мудрое слово свя­того»151.

Осо­бен­но­сти пра­во­слав­ного палом­ни­че­ства

По исто­ри­че­скому про­ис­хож­де­нию слово «палом­ник» осно­вано на про­из­вод­ном от латин­ского palma «пальма» и озна­чает «носи­теля пальмы», или, иначе говоря, путе­ше­ствен­ника ко Гробу Гос­подню, несу­щего из своего стран­ствия паль­мо­вую ветвь, в память тех ветвей пальмы – ваий, кото­рыми встре­чал Гос­пода народ при въезде в Иеру­са­лим152. В оби­ход­ной народ­ной речи «палом­ни­че­ство» часто заме­ня­лось другим, более понят­ным словом – «бого­мо­лье».

Палом­ни­че­ство,  как пишет совре­мен­ный иссле­до­ва­тель, «есть спе­ци­ально пред­при­ня­тое путе­ше­ствие для более пол­ного и глу­бо­кого, чем в повсе­днев­ной жизни, сопри­кос­но­ве­ния со свя­ты­ней» 153. Опре­де­лен­ная духовно-нрав­ствен­ная при­чина подви­гает чело­века пуститься в нелег­кий и про­тя­жен­ный путь для встречи со свя­ты­ней и стя­жа­ния бла­го­дати. Пут­ника влечет жела­ние при­бли­зиться к источ­нику свя­то­сти, но при­бли­же­ние невоз­можно без совер­ше­ния труда пути, дороги, стран­ствия. Прежде чем насту­пит момент дости­же­ния цели, пред­стоит нелег­кое испы­та­ние доро­гой. Дорога для палом­ника важна не только, и даже не столько, в ключе физи­че­ских лише­ний, так же, как и цер­ков­ный пост пре­сле­дует в первую оче­редь не физио­ло­ги­че­ские, а духов­ные цели. Путь палом­ника к свя­тыне подо­бен духов­ной брани подвиж­ника. Как воин духов­ный, выхо­дит стран­ник в путь, испол­нен­ный реши­мо­сти и упо­ва­ния на Гос­пода. Впе­реди его ждет встреча со святой релик­вией, чудо­твор­ной иконой, мощами Божьего угод­ника. Но между свя­ты­ней и духов­ным стран­ни­ком про­ле­гает само стран­ствие, полное трудов и лише­ний, тер­пе­ния и скор­бей, опас­но­стей и невзгод. Путь бого­мольца гео­гра­фи­че­ски пет­ляет между горо­дами и весями, но в духов­ном смысле он пред­став­ляет собой вос­хож­де­ние в гору (по-сла­вян­ски –горе»), ввысь, к небу – в пре­одо­ле­нии соб­ствен­ных немо­щей и мир­ских иску­ше­ний, в стя­жа­нии сми­ре­ния, в испы­та­нии и очи­ще­нии веры.

Цель палом­ника – свя­тыня, или, иначе говоря, некий объект духов­ного покло­не­ния. Под общим поня­тием «свя­тыня» под­ра­зу­ме­ва­ется все, чему в пра­во­сла­вии при­нято воз­да­вать честь почи­та­ния: святые релик­вии – частицы хитона Гос­подня, или Живо­тво­ря­щего Креста; пред­меты, свя­зан­ные с почи­та­нием Божией Матери; святые и чудо­твор­ные иконы; мощи святых угод­ни­ков; места, отно­ся­щи­еся к жизни и подви­гам святых, или личные вещи; святые источ­ники; оби­тели; могилы святых людей, почи­та­е­мых Цер­ко­вью… Все мно­го­раз­лич­ные пред­меты, име­ю­щие отно­ше­ние к свя­то­сти и освя­щен­ные этой при­над­леж­но­стью, обла­да­ю­щие бла­го­да­тью, нахо­дя­щи­еся во многих местах нашей страны, ста­но­ви­лись целью палом­ни­честв. Таким обра­зом, вся тер­ри­то­рия России к началу ХХ века ока­зы­ва­ется испещ­рен­ной сетью палом­ни­че­ских марш­ру­тов. Веру­ю­щий люд, бого­мольцы шли в долгие стран­ствия, минуя многие губер­нии, на покло­не­ние древним и новым свя­ты­ням; тяну­лись в те или иные зна­ме­ни­тые оби­тели; посе­щали Божьих людей, стар­цев и подвиж­ни­ков бла­го­че­стия…

Виды палом­ни­честв можно клас­си­фи­ци­ро­вать как 1) одно­днев­ные; 2) ближ­ние и 3) даль­ние154.

Одно­днев­ное палом­ни­че­ство может быть к какому-либо ближ­нему объ­екту – нахо­дя­ще­муся неда­леко мона­стырю, храму, свя­тому источ­нику и т.п. С такими хож­де­ни­ями свя­зана устой­чи­вая тра­ди­ция, быту­ю­щая в данной мест­но­сти. Такое палом­ни­че­ство, как пра­вило, не зани­мает более одного дня.

Ближ­ние палом­ни­че­ства могут совер­шаться в пре­де­лах одной или несколь­ких бли­жай­ших епар­хий. «Если гово­рить о мона­сты­рях как о цели посе­ще­ния в таких палом­ни­че­ствах, то сле­дует отме­тить, что, как пра­вило, в епар­хиях суще­ствуют мона­стыри, более посе­ща­е­мые палом­ни­ками и менее посе­ща­е­мые ими. Чаще всего (бого­моль­цев – Ред) влечет нали­чие свя­тыни, извест­ной в епар­хии и за ее пре­де­лами (икона, мощи, св. источ­ник и др.), а также при­сут­ствие в мона­стыре какого-либо ува­жа­е­мого чело­века, веду­щего высо­кую духов­ную жизнь. Важным явля­ется и поло­же­ние мона­стыря, удоб­ное для посе­ще­ния, а также добрая слава его, нахо­дя­ща­яся в связи с рели­ги­озно-исто­ри­че­ской памя­тью насе­ле­ния данной мест­но­сти. Такое палом­ни­че­ство может длиться два и более дня, в зави­си­мо­сти от целей, кото­рые ставит бого­мо­лец, и даль­но­сти рас­сто­я­ния»155.

Даль­ние бого­мо­лья совер­ша­ются к свя­ты­ням или подвиж­ни­кам, извест­ным по всей России и нахо­дя­щимся за пре­де­лами данной епар­хии. Направ­ля­ясь в наи­бо­лее извест­ные мона­стыри или за гра­ницу, рус­ские палом­ники захо­дили попутно в другие оби­тели, а подчас созна­тельно выби­рали не самый близ­кий марш­рут. Сего­дня, как и века назад, даль­ние бого­мо­лья совер­ша­ются в Святую Землю, на Афон, к мощам свя­ти­теля Нико­лая Угод­ника в г. Бари, в Троице-Сер­ги­еву лавру, в пещеры Киево-Печер­ской лавры, в Оптину пустынь, в Саров и многие иные святые места.

Бого­мо­лья раз­ли­ча­лись не только рас­сто­я­нием, но и при­чи­ной или целью. Чело­ве­ком, пус­кав­шимся в путь, дви­гало жела­ние раз­ре­шить какой-либо вопрос, каса­ю­щийся выбора даль­ней­шей жизни, полу­чить настав­ле­ние подвиж­ника, совет, вра­зум­ле­ние, укреп­ле­ние в вере. На палом­ни­че­ство его могло подвиг­нуть отпа­де­ние от Бога и Церкви кого-то из близ­ких и жела­ние вымо­лить ему веру. Тяжкие грехи и ошибки моло­до­сти также явля­лись при­чи­ной совер­ше­ния бого­мо­лья. Мы знаем мно­же­ство при­ме­ров, когда цель палом­ни­че­ства заклю­ча­лась в выма­ли­ва­нии здра­вия и исце­ле­ния для себя или своих родных. Бывали и так назы­ва­е­мые обет­ные (по обету) бого­мо­лья, когда чело­век в смер­тель­ной болезни или в край­ней опас­но­сти, напри­мер, на войне, давал Гос­поду обе­ща­ние, в случае, если ему будет суж­дено остаться в живых, совер­шить даль­нее палом­ни­че­ское стран­ствие.

Первые на Руси палом­ни­че­ства в даль­ние земли и святые места обычно пред­при­ни­ма­лись ино­ками. В тех слу­чаях, когда древ­не­рус­ский подвиж­ник не поки­дал пре­де­лов своей земли, он уда­лялся в еди­нен­ное место, «пустыню» для духов­ных подви­гов и «пред­став­лял себе святой город Иеру­са­лим и гроб Гос­по­день, и все свя­щен­ные места, где Изба­ви­тель Бог и Спа­си­тель всего мира пре­тер­пел муче­ния ради нашего спа­се­ния, и все святые места, и пустыни пре­по­доб­ных отцов, где они подвиг и труд совер­шали», как повест­вует жите прп. Авра­амия Смо­лен­ского156. Но и для мирян палом­ни­че­ство всегда явля­лось воз­мож­но­стью на время отло­жить повсе­днев­ные быто­вые заботы и упо­до­биться мона­ше­ству­ю­щим. Стран­ствие духов­ное пред­по­ла­гало в своем осно­ва­нии вре­мен­ное при­об­ще­ние к ангель­скому чину, во-первых, в отри­ца­нии земных житей­ских благ и утех; во-вторых, в духов­ной брани и пере­не­се­нии иску­ше­ний, обя­за­тельно сопро­вож­да­ю­щих бого­мольца в пути. Стран­ники и бого­мольцы в доре­во­лю­ци­он­ной России порой, став на путь палом­ни­че­ства, уже не в силах были вер­нуться к преж­нему образу жизни. Неко­то­рые пре­вра­щали бого­мо­лье в про­мы­сел, в ремесло для при­бытка. Другие вос­хо­дили на духов­ную высоту и при­об­ща­лись свя­то­сти. Многие стран­ники ста­но­ви­лись стар­цами и настав­ни­ками, часто под видом про­стоты и юрод­ства.

«Русь вместе с хри­сти­ан­ством при­няла подвиг палом­ни­че­ства. Анто­ний Нов­го­род­ский сооб­щил о рус­ском палом­нике домон­голь­ского пери­ода, погре­бен­ном в Кон­стан­ти­но­поле, некоем Леон­тии, бывшем также в Иеру­са­лиме. Первый извест­ный рус­ский палом­ник был пре­по­доб­ный Анто­ний Печер­ский»157. Житие прп. Анто­ния повест­вует, что «Гос­подь Бог внушил ему идти в Гре­че­скую страну и там при­нять постру­же­ние. Святой Анто­ний немед­ленно отпра­вился в путь (заме­тим, что это было еще в XI веке. – Ред), достиг города Кон­стан­ти­но­поля, а за ним и Святой Афон­ской горы. Здесь Анто­ний обошел святые мона­стыри, где много видел иноков, под­ра­жа­ю­щих ангель­скому житию. После этого святой Анто­ний вос­пла­ме­нился еще боль­шей любо­вью ко Христу и, желая сам под­ра­жать жизни святых иноков, пришел в одни из мона­сты­рей и стал умо­лять игу­мена, чтобы он постриг его. Игумен, про­видя буду­щую святую жизнь Анто­ния и его доб­ро­де­тели, внял просьбе и постриг его в иноки»158. «В житии пре­по­доб­ного Фео­до­сия мы видим попытку этого свя­того при­со­еди­ниться к палом­ни­кам, идущим в Иеру­са­лим, что ука­зы­вает на суще­ство­ва­ние в конце XI века рус­ского палом­ни­че­ства. Известно о двух подвиж­ни­ках печер­ских, бывших на Востоке. Это пре­по­доб­ный Вар­лаам, кото­рый почил на пути из Кон­стан­ти­но­поля в Иеру­са­лим, и пре­по­доб­ный Ефрем-евнух, бывший не раз в Кон­стан­ти­но­поле и при­об­щен­ный подвигу стран­ствий.

В начале XII века игумен Даниил, зна­ме­ни­тый палом­ник, оста­вив­ший нам опи­са­ние своего путе­ше­ствия, гово­рит о мно­го­чис­лен­ной дру­жине, бывшей с ним в Иеру­са­лиме. ..Палом­ни­че­ство глав­ным обра­зом было направ­лено на Восток, к местам, освя­щен­ным Гос­по­дом, а равно и к свя­ты­ням гре­че­ским, откуда пришло Пра­во­сла­вие. <…>  Мы знаем даже целый инсти­тут в Древ­ней Руси, име­ю­щий свои юри­ди­че­ские права, – «калик пере­хо­жих», палом­ни­ков-про­фес­си­о­на­лов, всю жизнь свою посвя­тив­ших на хож­де­ние с покло­не­нием святым местам. Они явля­лись как бы посред­ни­ками между Русью и свя­ты­ней Востока и Запада, они соби­рали сви­де­тель­ства о новей­ших чуде­сах; они при­но­сили из святых мест мощи, частицы древа Креста Хри­стова, камни от Гроба Гос­подня. И им за это устра­и­вали особые пиры, они имели почет­ные места на сва­дьбах и погре­бе­ниях.

Палом­ни­че­ство раз­ви­ва­лось по мере уве­ли­че­ния рели­ги­оз­ного зна­че­ния Руси. Пришло время, когда на Русь стали смот­реть как на святую, как на наслед­ницу Визан­тии, и в Россию стали при­хо­дить палом­ники из иных стран, что воз­буж­дало рус­ских палом­ни­ков к новым подви­гам и путе­ше­ствиям. Но по мере воз­рас­та­ния духов­но­сти Руси этот подвиг стал более внут­рен­ним. Рус­ские люди стали посе­щать свои родные свя­тыни, стали стре­миться в Киев, в Москву, на Соловки, где под­ви­за­лись святые рус­ские, где осо­бенно видна бла­го­дать Божья. Почти все рус­ские святые, от древ­них до подвиж­ни­ков наших дней, были палом­ни­ками, почти все они <…> шли на покло­не­ние к святым местам, шли для того, чтобы заим­ство­вать оттуда силу и свя­тость»159.

В 1849 году Россия учре­дила в Иеру­са­лиме Рус­скую духов­ную миссию для охра­не­ния пра­во­сла­вия и помощи рус­ским палом­ни­кам. В 1871 году миссия купила одну из свя­тынь Пале­стины – Мам­врий­ский дуб, вос­хо­дя­щий к тому дубу, под кото­рым пра­вед­ный Авраам при­ни­мал Святую Троицу в образе трех анге­лов. Дерево было очень кра­сиво: его ствол раз­де­лялся на трое – и стояло оно среди вино­град­ни­ков, рядом с источ­ни­ком. Таким обра­зом, у пра­во­слав­ных появи­лось соб­ствен­ное свя­ти­лище «Мам­врий­ского дуба»160

В 1882 году в России было учре­ждено Импе­ра­тор­ское пра­во­слав­ное пале­стин­ское обще­ство для под­дер­жа­ния пра­во­сла­вия и для облег­че­ния пра­во­слав­ным палом­ни­кам путе­ше­ствия в Святую Землю. Для облег­че­ния путе­ше­ствия палом­ни­ков Обще­ство вхо­дило в согла­ше­ние с желез­ными доро­гами и паро­ход­ными ком­па­ни­ями, кото­рые зна­чи­тельно пони­жали плату за проезд мало­иму­щим стран­ни­кам.

В одном из выпус­ков жур­нала «Рус­ский палом­ник» за 1903 год опи­сы­ва­ются подроб­но­сти тогдаш­ней палом­ни­че­ской жизни: «Орга­ни­зуя поездки палом­ни­ков на эту свя­щен­ную реку (Иордан – Ред.), под при­кры­тием воору­жен­ного конвоя, рус­ское кон­суль­ство запре­щает, во избе­жа­ние несчаст­ных слу­чаев, ходить к Иор­дану пешком, неболь­шими груп­пами; это вполне осно­ва­тель­ное запре­ще­ние иногда нару­ша­ется бого­моль­цами, не име­ю­щими средств нести рас­ходы». И здесь же повест­ву­ется о некоей слепой Агафье, жившей в приюте Пале­стин­ского обще­ства, поте­ряв­шей зрение после того, как ее, отстав­шую от группы бого­моль­цев, изу­ве­чили кочев­ники-беду­ины161.

Рус­ские подво­рья в Иеру­са­лиме в XIX веке слу­жили при­ютом для 2000 бого­моль­цев162. К 1911–1914 гг. их было до 10000 в год, а к 1914 г. – 10–12 тыс. Первая миро­вая война и после­до­вав­шая в 1917 г. В России рево­лю­ция надолго пре­рвали столь давно и прочно уко­ре­нив­шу­юся народ­ную тра­ди­цию покло­не­ния Гробу Гос­подню и другим пале­стин­ским свя­ты­ням163. Сейчас эта тра­ди­ция активно воз­рож­да­ется заново.

«За глу­бо­кой молит­вой рус­ский чело­век тра­ди­ци­онно ехал в мона­стырь, на бого­мо­лье. Там в глу­бо­ком молит­вен­ном покое, среди мона­стыр­ской братии, перед мощами вели­ких рус­ских святых осо­бенно высве­чи­вался под­лин­ный смысл жизни пра­во­слав­ного хри­сти­а­нина – «стя­жа­ние Духа Свя­таго», по слову пре­по­доб­ного Сера­фима Саров­ского <…> Обыч­ным и рас­про­стра­нен­ным местом бого­мо­лий (в осо­бен­но­сти моск­ви­чей) была Троице-Сер­ги­ева лавра. На поклон к пре­по­доб­ному Сергию ехали, непре­менно заез­жая в Хоть­ков мона­стырь для покло­не­ния могил­кам его роди­те­лей – схим­ни­ков Кирилла и Марии. <…> Доби­ра­лись до Троице-Сер­ги­е­вой лавры или эки­па­жем, или, что тоже нередко, пешком. Пешие бого­моль­ные «хож­де­ния» пред­при­ни­мали к мощам пре­по­доб­ного и рус­ские импе­ра­трицы – Анна Иоан­новна, Ели­за­вета Пет­ровна. <…> По-раз­ному совер­шали свои палом­ни­че­ские путе­ше­ствия дво­ряне-бого­мольцы. Если поездка пред­при­ни­ма­лась для сугу­бой молитвы и сопро­вож­да­лась под­го­тов­кой, постом и жела­нием при­ча­ститься, то «труд­ники на Божьей стезе» ехали не на поклон к мощам, а к своему духов­ному отцу, в один из мона­сты­рей стро­гой жизни. В этом случае ста­ра­лись не отвле­каться на что-либо другое – зре­лищ­ное. К поезд­кам по святым местам и к святым мощам угод­ни­ков Божиих серьезно гото­ви­лись, испо­ве­до­ва­лись, при­ча­ща­лись. Так, отстав­ной гене­рал-майор Сергей Ива­но­вич Мосо­лов во время тяжкой болезни, гото­вясь к смерти, испо­ве­до­вался и на испо­веди дал обет: если выздо­ро­веет, то пешком сходит к мощам св. Сергия покло­ниться ему. При­ча­стив­шись, он в скором вре­мени пошел на поправку. После выздо­ров­ле­ния поспе­шил испол­нить обет… В Киево-Печер­скую лавру при­хо­дили, чтобы решить глав­ней­шие духов­ные вопросы своей жизни. Зная, что в оби­тели есть про­зор­ли­вые старцы, обра­ща­лись к ним, чтобы узнать о себе волю Божию, найти себе духов­ника, выяс­нить, какую жизнь избрать после отставки от службы, и другие важные вопросы.

В доку­мен­тах лич­ного харак­тера можно встре­тить при­меры обет­ных бого­мо­лий в Киеве. …Напри­мер, супруги Гряз­новы через неко­то­рое время после рож­де­ния дочери во испол­не­ние обета поехали в июле 1752 года в лавру для покло­не­ния мощам. Месяц и более ухо­дило на подоб­ное бого­мо­лье. …Кре­стья­нина, поже­лав­шего покло­ниться киево-печер­ским чудо­твор­цам и «пора­деть Богу», бого­лю­би­вый поме­щик не удер­жи­вал. Как пере­дает в своих запис­ках Д.Н. Свер­беев, бого­мо­лец, кото­рого отпу­стил твер­ской поме­щик, был глава зажи­точ­ной семьи (из 40 чело­век), пожи­лой кре­стья­нин Архип Ефи­мо­вич. С бого­мо­лья он принес барину в  бла­го­сло­ве­ние из Киева «обра­зок, просфорку да колечко от муче­ницы Вар­вары». Поме­щик обсто­я­тельно рас­спро­сил Божьего труд­ника, ходив­шего «Хри­сто­вым именем», и подробно запи­сал рас­сказ кре­стья­нина»»164

«Вят­ский кор­ре­спон­дент Этно­гра­фи­че­ского бюро пишет в конце XIX в., что «нищие-бого­мольцы состав­ляют особый, наи­бо­лее ува­жа­е­мый в кре­стьян­ской среде род нищих», – и при­во­дит харак­тер­ный диалог: «Подайте Христа ради стран­нику», – гово­рит такой нищий; хозяйка спра­ши­вает: «А куды Бог несет?» – «В Киев, матушка, третий раз уже Бог при­во­дит». Тут начи­на­ются рас­спросы, стран­ника просят пове­дать о святых местах, при этом уго­щают. Про­во­жая, дают ему «гривну или пятак» с нака­зом: «Поставь свечку за меня греш­ную» или «Вынь просфорку за покой­ного Алек­сей» и т.п. …В допол­не­ние к обыч­ному пода­я­нию нищий полу­чает и жертву на святые места (свечку, поми­на­ние и проч.) Таких стран­ни­ков любят остав­лять у себя на ночь, чтобы порас­спро­сить, «что хоро­шего они видели в Рассее, у каких угод­ни­ков они бывали и какие заме­ча­тель­ные места они видали». Спра­ши­вают дорогу к святым местам, на случай соб­ствен­ного палом­ни­че­ства: «А как туда при­мерно в Киев во сколько можно дой­тить?» Подоб­ные беседы счи­та­ются у кре­стьян (в осо­бен­но­сти у женщин) душе­спа­си­тель­ными, а одно­вре­менно воз­буж­дают и общий инте­рес. …В под­твер­жде­ние своих слов бого­мольцы пока­зы­вают (а иногда и про­дают) мест­ным жите­лям при­не­сен­ные оттуда вещи – свя­то­сти, среди кото­рых упо­ми­на­ются: образки, кар­тинки цер­ков­ного содер­жа­ния, кре­стики, просфорки, при­не­сен­ные из святых мест камешки, пузырьки со святой водич­кой или маслом, щепочки «от гроба Гос­подня» или частицы «от святых мощей»» 165. Очень часто, как прежде, так и теперь, осо­бен­но­стью людей, живу­щих в палом­ни­че­стве от мона­стыря к мона­стырю, от свя­тыни к свя­тыне, явля­ется рас­про­стра­не­ние все­воз­мож­ных слухов и толков, нема­лую долю кото­рых состав­ляют про­ро­че­ства, под­креп­лен­ные раз­ного рода пред­зна­ме­но­ва­ни­ями, тол­ко­ва­ни­ями снов и замет­ных собы­тий166

Не без иронии опи­сы­вает в одно из своих очер­ков А.И. Куприн наблю­да­е­мый в доре­во­лю­ци­он­ном Киева тип «про­фес­си­о­наль­ной бого­молки», по мет­кому про­зва­нию – «хан­жушки». «Эти особы служат посред­ни­цами и про­вод­ни­ками между наи­бо­лее попу­ляр­ными отцами и схим­ни­ками, с одной сто­роны, и чающей бла­го­дати пуб­ли­кой – с другой. Они заме­няют для при­быв­ших откуда-нибудь из Перми или Архан­гель­ска купцов-бого­моль­цев самые полные путе­во­ди­тели, явля­ясь неуто­ми­мыми и сло­во­охот­ли­выми гидами, име­ю­щими везде зна­ком­ство или лазейку. В мона­сты­рях их терпят отча­сти как необ­хо­ди­мое зло, отча­сти как ходя­чую рекламу… Они, конечно, без­уко­риз­ненно знают все пре­столы и празд­ники и осо­бенно тор­же­ствен­ные слу­же­ния. Им известны дни и часы при­е­мов у святых отцов, отли­ча­ю­щихся либо стро­гой жизнью, либо уме­нием видеть чело­века «насквозь».. В круг их обы­ден­ных заня­тий входит мно­же­ство мело­чей. Они раз­га­ды­вают сны, лечат от дур­ного глаза, рас­ти­рают у бла­го­де­те­лей боля­щие места освя­щен­ным мас­ли­цем с Афон­ской горы»167

Для бед­ного бого­мольца-кре­стья­нина един­ствен­ная форма жиз­не­обес­пе­че­ния в дороге – про­сить мило­стыню, или пода­я­ние «Христа ради», так же, как это делали про­фес­си­о­наль­ные нищие, пого­рельцы и прочие лишен­ные средствпобирахи, или сби­рушки. Нищие пут­ники ходили в мона­стыр­ской одежде (в опи­са­ниях XIX века посто­янно фигу­ри­руют ску­фейки, под­ряс­ники у мужчин и женщин), нередко полу­чен­ной во время постоя в мона­сты­рях. Подойдя к дому, они затя­ги­вали молитву, а стран­ники-слепцы сла­ви­лись испол­не­нием духов­ных стихов, кото­рые они рас­пе­вали уже на под­ходе к деревне. «Боже­ствен­ных» нищих кре­стьяне отчет­ливо  отде­ляли от обык­но­вен­ных бродяг. Обыч­ная форма про­ше­ния мило­стыни: «Мило­стинку Христа ради поми­на­ючи роди­те­лей ваших во Цар­ствии Небес­ном». Про­фес­си­о­наль­ные нищие – слепцы и калеки- поют при этом спе­ци­аль­ный стих: «Помяни вас Гос­поди во Цар­ствии Небес­ном, запиши вас Гос­поди в кануны свет­лые, в записи цер­ков­ные, отвори вам Гос­поди двери рай­ские, дай вам Гос­пода рай пре­свет­лый».

Отобрать грошик у нищего – не просто наси­лие, а грех, свя­то­тат­ство, за кото­рое, по народ­ным пред­став­ле­ниям, пости­гала страш­ная кара. Известно много легенд о том, как у вора, поку­сив­ше­гося на нищен­ский кусок, отсы­хала рука, его насти­гала преж­де­вре­мен­ная смерть и т.д. Прежде, отча­сти и сейчас, рас­про­стра­нены были в народ­ной среде рас­сказы о святых угод­ни­ках и Самом Иисусе Христе, стран­ству­ю­щих в облике нищих. Одна исто­рия, запи­сан­ная оче­вид­цем, сооб­щает, как одни зажи­точ­ный кре­стья­нин в его селе «отдал стран­нику его хоро­шие сапоги. Стран­ник в их же деревне сапоги продал, а деньги пропил». – «Согре­шил я тогда, греш­ный, — рас­ска­зы­вал после кре­стья­нин. – Поду­мал: не сле­дует давать таким бро­дя­гам. А раз вижу сон; во сне явился мне Нико­лай Чудо­тво­рец и в тех сапо­гах, что я отдал стран­нику»168.

Стран­ни­че­ство в России нередко соеди­ня­лось с подви­гом юрод­ства. Юрод­ство­вала бла­жен­ная стран­ница Ксения Петер­бург­ская. Стран­ство­вала юрод­ствуя бла­жен­ная Пела­гея Ива­новна, бла­жен­ная ста­рица Дарьюшка169, киев­ский юро­ди­вый стран­ник Иван Гри­го­рье­вич Босый. Одна­жды в при­сут­ствии Иоанна Гри­го­рье­вича один инок сказал: «тяжело в нужде чело­веку ски­таться, несча­стье с горем пере­но­сить». А Иван Босый как вскочи, да прямо к тому. – Худой, без­нрав­ствен­ный и сла­бо­серд­ный чело­век нико­гда не может вку­шать истин­ного сча­стья. Но чело­век разум­ный, добрый и с креп­ким серд­цем не может быть убит лише­нием и нуждой. Он прямо смот­рит ей в глаза и, скрепя сердце и не робея, высту­пает с несча­сти­ями в борьбу…

- Так-то так, – гово­рит тот инок, – да где же кре­по­сти сер­деч­ной взяться?

А Иван Гри­го­рье­вич и под­но­сит им рас­кры­тое Еван­ге­лие и пока­зы­вает на слова:Жаждай да грядет ко Мне и да пиет»170.

Вот перед нами порт­рет одного из бла­жен­ных стран­ни­ков сере­дины ХХ века – Андрюши: «Неболь­шого роста, с котом­кой за пле­чами и метал­ли­че­ским посо­хом, ходил он без доку­мен­тов, без средств к суще­ство­ва­нию, не имея часто ни крова, ни куска хлеба. То, что пода­вали ему добрые люди, Андрюша раз­да­вал нуж­да­ю­щимся, закры­вая себя при этом юрод­ством. …Имея необык­но­вен­ную кро­тость и любовь к ближ­ним, Андрюша побуж­дал в окру­жа­ю­щих любовь вза­им­ную, радость и уми­ле­ние. …Бывало, если захо­чет кого подру­жить, попро­сит у одного рубашку или штаны – даст дру­гому, а у этого, взяв что-нибудь, пода­рит пер­вому. Любил дарить мешочки, сшитые им самим… Андрюша про­из­во­дил на окру­жа­ю­щих впе­чат­ле­ние взрос­лого ребенка. Но за этим стояла далеко не дет­ская муд­рость, огром­ный жиз­нен­ный опыт и бла­го­дат­ные даро­ва­ния от Бога. Был он про­зор­лив, много пред­ска­зы­вал, иногда исце­лял от болез­ней своими молит­вами. Одна­жды, посе­тив бла­го­че­сти­вую семью близ­ких ему людей, он чудес­ным обра­зом исце­лил родив­ше­гося у них рахит­ного ребенка. Это чудо про­изо­шло у всех на глазах. Андрюша сильно ударил маль­чика своей желез­ной тро­стью, после чего мла­де­нец стал поправ­ляться, наби­рать сил и вырос совер­шенно здо­ро­вым»171.

«Свя­то­сти», или палом­ни­че­ские свя­тыни, при­но­си­мые бого­моль­цами из мест их стран­ствий, известны с самой ранней хри­сти­ан­ской древ­но­сти. К XIX веку инду­стрия духов­ных суве­ни­ров, памят­ных знаков посе­ще­ния свя­того места насчи­ты­вала многие десятки наиме­но­ва­ний. В наше время во многих оби­те­лях, у почи­та­е­мых свя­тынь, в цен­трах народ­ного палом­ни­че­ства вновь нала­жено про­из­вод­ство самой раз­но­об­раз­ной суве­нир­ной про­дук­ции духов­ного содер­жа­ния. Кре­стики, образки, молитвы, ладанки, кера­ми­че­ские изоб­ра­же­ния святых мест, скля­ницы с маслом и водой из источ­ни­ков – состав­ляют домаш­ние релик­вии многих совре­мен­ных жилищ. Осо­бенно тре­пет­ное отно­ше­ние у веру­ю­щих к пред­ме­там из Святой Земли – иор­дан­ской воде, части­цам дуба из Мам­врий­ской рощи и т.д.

В жиз­не­опи­са­нии старца-миря­нина Фео­дора Сте­па­но­вича Соко­лова при­во­дится чудо с одной из таких палом­ни­че­ских свя­тынь – кре­стом из Иеру­са­лима, уди­ви­тель­ным обра­зом рас­цвет­шим цве­тами. У старца был кре­стик, пода­рен­ный одним бого­моль­цем, ходив­шим пешком в Иеру­са­лим. Оче­ви­дец опи­сы­вает: «Этот кре­стик был не повре­жден; там выросли малень­кие цве­точки, он был весь в цветах. А потом он небрежно отно­сился к нему, у кре­стика отло­ми­лась одна пере­кла­динка, внизу повре­ди­лась слюда, и цветы исчезли все. Много лет спустя он осо­знал свой грех, стал у Гос­пода про­сить про­ще­ния и чтобы Гос­подь опять вырас­тил цветы. И вот, в один год – от 1961 до 1963 – я при­ез­жал к нему четыре раза, при­мерно каждый раз через три месяца – при­е­хал к нему в ноябре, и он пока­зы­вает мне этот кре­стик, очень доволь­ный и радост­ный от того, что Гос­подь услы­шал его: на пере­кла­дине кре­стика выросла, как осо­чинка, тра­винка. Через три месяца при­ез­жаю, выросла такая тра­винка и на скри­жа­лях. Еще при­ез­жаю – на пере­кла­дине креста выросла вторая тра­винка, поменьше первой. А еще через три месяца выросла вторая тра­винка на скри­жа­лях. Цве­точки были оди­на­ко­вые. Старец сказа мне: «Я уже очень дово­лен, что Гос­подь услы­шал меня». И я его больше не спра­ши­вал об этом, а когда прошло много лет и он умер, мне при­шлось опять уви­деть этот кре­стик: он пустил много вето­чек, и на обоих местах они стали боль­шие»172

Духов­ное стран­ни­че­ство

(По мате­ри­а­лам работы свя­щен­ника Сергея Сидо­рова «О стран­ни­ках рус­ской земли»173 и статьи архи­манд­рита Кипри­ана (Керна)174)

С XVIII века появ­ля­ется на Руси особый подвиг – подвиг стран­ни­че­ства. С опре­де­лен­ного момента Рус­ская Цер­ковь обра­ща­ется к новому подвигу – к уходу из этого мира, к стран­ни­че­ству. Глав­ной чертой подвига стран­ни­че­ства явля­ется отме­та­ние  опре­де­лен­ного места, отри­ца­ние до конца уюта. Взяв начало от подвига палом­ни­че­ства в святые места, подвиг стран­ни­че­ства про­воз­гла­сил свя­тость всего мира. Стран­ники не знают в пре­де­лах этой жизни цели своего стран­ствия. Так, если палом­ники в подвиге древ­него Изра­иля стре­мятся к земле обе­то­ван­ной. То стран­ники знают пути уче­ни­ков Гос­под­них, идущих за Ним по доро­гам Гали­леи.

Подвиг стран­ни­че­ский входил в состав первых подви­гов Церкви. Стран­ники первых веков хри­сти­ан­ства несли опре­де­лен­ные зада­ния цер­ков­ным общи­нам. На их обя­зан­но­сти лежало опо­ве­ще­ние раз­лич­ных цер­ков­ных общин о новых рас­по­ряд­ках в Церкви, о собо­рах. Они рас­про­стра­няли посла­ния апо­сто­лов и мужей апо­столь­ских, они помо­гали ссыль­ным и заклю­чен­ным в тем­ни­цах. Подвиг их был связан обетом. Ряд про­из­ве­де­ний древ­ней хри­сти­ан­ской пись­мен­но­сти сохра­нил эти обеты. В них ука­зано на то, каким должен быть истин­ный стран­ник, и даются предо­сте­ре­же­ния от лже­стран­ни­ков. Осо­бенно много о стран­ни­ках первых веков повест­вуют посла­ния апо­столь­ские. Так, апо­стол Павел в своих посла­ниях начер­тал образы стран­ни­че­ские, и о них гово­рит ряд отцов Церкви. Подвиги стран­ни­че­ские сво­дятся к посто­ян­ному хож­де­нию, к пови­но­ве­нию своему духов­нику, к полной нес­тя­жа­тель­но­сти. Стран­ники знают только лишь посох, мешок, иногда Еван­ге­лие или Библию, а больше ника­ких богатств не имеют. «Бере­гись, стран­ник, лишней копейки! Она обо­жжет тебя в день суди­лища», – гово­рила одна стран­ница.

Подвиг стран­ни­че­ства, воз­ник­ший в первые века, освя­щен­ный мужами Фива­иды, воз­ро­дился в России и, приняв несколько свое­об­раз­ные формы, внес свои дости­же­ния в сокро­вищ­ницу Церкви. С опре­де­лен­ного момента исто­рии Рус­ская Цер­ковь обра­ща­ется к стран­ни­че­ству. Мне кажется, этот момент насту­пает в начале XVIII века, то ест тогда, когда впер­вые раци­о­на­ли­сти­че­ская куль­тура стала вытес­нять внеш­ние и внут­рен­ние самые доро­гие свя­тыни Пра­во­сла­вия. Тогда стали гово­рить о бес­по­лез­но­сти мона­сты­рей, появи­лись указы Петра I о пре­вра­ще­нии мона­сты­рей в бога­дельни для увеч­ных воинов. Тогда нача­лись суро­вые пре­сле­до­ва­ния подвиж­ни­ков, ски­та­ю­щихся в лесах и вер­те­пах.

Вся исто­рия Церкви XVIII и XIX веков, почти все жития подвиж­ни­ков того вре­мени знают скорб­ные строги гоне­ний. Зна­ме­ни­тый стран­ник Дамиан кон­чает жизнь на каторге, обли­тый на морозе холод­ной водой за то, что он отка­зался дать све­де­ния о посто­ян­ном месте житель­ства, кото­рого стран­ник не имел. Стран­ница Вера Алек­се­евна изби­ва­ется за бес­пас­порт­ность в тюрьме. Пер­во­на­чаль­ник саров­ский Иоанн уми­рает в тюрьме в Петер­бурге за то, что без раз­ре­ше­ния началь­ства стал стро­ить себе хибарку в лесу.

Целый ряд стран­ни­ков, не зна­ю­щих опре­де­лен­ных путей, идущих с дороги на дорогу, про­хо­дят в про­дол­же­ние послед­них двух сто­ле­тий по Руси. Вот коче­вав­ший всю жизнь по тайге Сибири старец Федор Кузь­мич. Вот стран­ник Даниил, высо­кий, строй­ный старик в хол­що­вой рубахе с грустно-стро­гим взором темных глаз, как изоб­ра­зил его Кипрен­ский. Здесь зна­ме­ни­тый Филип­пушка, соеди­нив­ший в себе два подвига – юрод­ства и стран­ни­че­ства, один из стран­ни­ков Зоси­мо­вой пустыни. Здесь сми­рен­ный стран­ник конца XVIII века Нико­лай Мат­ве­е­вич Рымин, доб­ро­вольно раз­дав­ший свое имение нищим, за что попал в дом ума­ли­шен­ных. Его изоб­ра­же­ние сохра­нило черты доб­ро­ду­шия и весе­ло­сти. Он пока­зан весе­лым, почти лысым, с длин­ным посо­хом, с кре­стом, одет в рваный зипун и старый жакет. Про­хо­дит и Ксения, стран­ница древ­няя, ста трех лет, ее тру­дами воз­двиг­нуто более сотни церк­вей. И весе­лая Даша-стран­ница, и суро­вый стран­ник Фома. Все они как бы хоро­нят вер­тепы и дебри, все они гово­рят о том, что уходит пустыня из родины нашей и что только дороги одни еще оста­лись сво­бод­ными от суеты тор­же­ству­ю­щего мира.

В восем­на­дца­тых годах XIX века в Казани была издана книга «Откро­вен­ные рас­сказы стран­ника своему духов­ному отцу». Это един­ствен­ная книга, где открыты прин­ципы подвига стран­ни­че­ского, где подробно рас­крыты дости­же­ния Иису­со­вой молитвы и ука­зана связь ее со стран­ни­че­ством. Здесь опи­сано, как один чело­век, потря­сен­ный раз­лич­ными семей­ными невзго­дами, реша­ется всту­пить на путь стран­ни­че­ский. Ему попа­да­ется в руки «Доб­ро­то­лю­бие», и он, ища объ­яс­не­ние Иису­со­вой молитвы, обра­ща­ется к раз­лич­ным лицам с прось­бой разъ­яс­нить ему ее зна­че­ние.

Гораздо важнее этой внеш­ней сто­роны самое внут­рен­нее содер­жа­ние книги. Это – путь стран­ника по бес­ко­неч­ным доро­гам, боль­ша­кам и про­сел­кам св. Руси; одного из пред­ста­ви­те­лей той «во Христе бро­дя­чей» России, кото­рую мы так хорошо знали тогда, давно, давно.., – России, кото­рой теперь нет и кото­рой, веро­ятно, нико­гда больше и не будет. Это те, кто от прп. Сергия шел в Саров и на Валаам, в Оптину и к киев­ским угод­ни­кам; захо­дили к Тихону и Мит­ро­фа­нию, бывали в Иркут­ске у свя­ти­теля Ино­кен­тия, дохо­дили и до Афона, и до Св. Земли. Они, «не имея пре­бы­ва­ю­щего града, искали гря­ду­щего». Это те, кого манила даль и бес­печ­ная лег­кость без­дом­ного жития. Оста­вив свой дом, они нахо­дили его в ино­че­ских оби­те­лях. Сла­до­сти семей­ного уюта они пред­по­чи­тали нази­да­тель­ную беседу стар­цев и схим­ни­ков. Креп­кому укладу веко­вого быта они про­ти­во­по­став­ляли ритм мона­стыр­ского года с его празд­ни­ками и цер­ков­ными вос­по­ми­на­ни­ями…

И вот этот «по мило­сти Божией чело­век-хри­сти­а­нин, по делам вели­кий греш­ник, по званию бес­при­ют­ный стран­ник», ночу­ю­щий то у мужика-поле­сов­щика, то у купца или в захо­луст­ной сибир­ской оби­тели, а то у бла­го­че­сти­вого поме­щика или свя­щен­ника, ведет свой безыс­кус­ный рас­сказ о своем стран­ство­ва­нии. Ритм его напева легко захва­ты­вает чита­теля, под­чи­няет себе и застав­ляет слу­шать и поучаться. Обо­га­щаться тем бес­цен­ным сокро­ви­щем, кото­рым вла­деет этот бедняк, не име­ю­щий ничего с собою, кроме сумки суха­рей, Библии за пазу­хой да «Доб­ро­то­лю­бия» в своей сумке. Это сокро­вище – молитва. Тот дар и та стихия, кото­рым без­мерно богаты те, кто его стяжал. Это – то духов­ное богат­ство, кото­рое отцы-аскеты назвали «умным дела­нием», или «духов­ным трез­ве­нием», кото­рое уна­сле­до­вано от подвиж­ни­ков Египта, Синая и Афона и корни кото­рого уходят в седую древ­ность хри­сти­ан­ства.

Еван­ге­лие вносит в подвиг стран­ни­че­ства черты сми­ре­ния. Подобно Христа ради юро­ди­вым, стран­ники не только сми­ренно пере­но­сят скорби и обиды, но даже ищут их, считая себя худ­шими из всего мира. Стран­ник, под­ви­за­ю­щийся в наши дни, любит гово­рить: «Не укорят меня – демоны воз­ра­ду­ются, побра­нят – ангелы радо­ваться будут». Еще ярче учил о сми­ре­нии жизнью своей стран­ник Нико­лай Мат­ве­е­вич Рымин, под­ви­зав­шийся в конце XVIII века. Он нико­гда не ноче­вал в доме, где бывал облас­кан, и всегда ходил к людям, при­ни­мав­шим его сурово. Одна­жды его спро­сили, зачем он так посту­пает. Рымин отве­тил: «Я творю молитву Иису­сову. Она гово­рит, что я греш­ник. Когда люди лас­кают меня, то забы­ваю вос­клик­нуть: поми­луй мя греш­ного».

О святой воде

«Что для нас теперь вода? – спра­ши­вает в про­по­веди, посвя­щен­ной празд­нику Кре­ще­ния Гос­подня, свя­щен­ник Алек­сандр Шмеман. – Одно из необ­хо­ди­мых удобств жизни, доступ­ное, меха­ни­зи­ро­ван­ное, деше­вое. Открыли кран, и вот она бежит… Но для того чтобы понять, почему тыся­че­ле­ти­ями именно вода была одним из глав­ных рели­ги­оз­ных сим­во­лов, нужно вос­ста­но­вить в себе утра­чен­ное нам почти без остатка чув­ство кос­моса. Ибо вода для древ­него чело­века была ни чем иным, как сим­во­лом самой жизни и мира – как жизни… И дей­стви­тельно: вода есть усло­вие жизни. Можно долго не есть, но без воды чело­век уми­рает, и сле­до­ва­тельно, он есть суще­ство жаж­ду­щее. Без воды невоз­можна чистота – и сле­до­ва­тельно, она есть символ чистоты и очи­ще­ния. Жизнь, чистота, но также и кра­сота, сила и мощь водной стихии, отра­жа­ю­щий в себе, как бы впи­ты­ва­ю­щей в себя без­дон­ную синеву неба. Вот то ощу­ще­ние, или пере­жи­ва­ние, воды, что поста­вило ее в центр рели­ги­оз­ных пред­став­ле­ний чело­века».

Вода одни из эле­мен­тов миро­зда­ния, как об этом повест­ву­ется в Святой Библии. О первом дне тво­ре­ния ска­зано в Писа­нии: Земля же была без­видна и пуста, и Дух Божий носился над водой. Во второй день тво­ре­ния сказал Гос­подь: Да будет твердь посреди воды, и да отде­ляет она воду от воды (Быт.1:6). И в третий день изрек Твор­че­ский Глагол: Да собе­рется вода, кото­рая под небом, в одно место, и да явится суша… И назвал Бог сушу землею, а собра­ние вод назвал морями. И увидел Бог, что это хорошо (Быт.1:9–10). Рас­кроем эту первую из многих книг, вхо­дя­щих в Библию. В ней гово­рится: были вре­мена, когда все на Земле было и чисто, и свято. Все ожи­во­тво­ря­лось Духом Святым, Кото­рый носился над водой и над землей. Все земные стихии были на пользу чело­веку, под­дер­жи­вали жизнь, сохра­няли от раз­ру­ше­ния его тело.

Чело­ве­че­ство и в давние вре­мена не было лишено святой воды. Источ­ник, кото­рый забил из скалы по веле­нию Моисея, струил святую воду. А река Иордан про­сла­ви­лась на весь Мир тем, что Сам Гос­подь погру­зился в нее, освя­тив тем самым водную стихию и сделав ее источ­ни­ком освя­ще­ния. Сам Бог в образе чело­века вошел в эту воду, соеди­нил Себя не только с чело­ве­ком, но и со всей мате­рией, всю ее сделал свет­лой и све­то­нос­ной, направ­лен­ной к жизни и к радо­сти. Необ­хо­ди­мая нам в повсе­днев­ной жизни вода имеет и высшее зна­че­ние, ей бывает свой­ственна особая целеб­ная сила, о чем неод­но­кратно гово­рится в Свя­щен­ном Писа­нии. Совре­мен­ник про­рока Елисея Нееманоку­нулся в Иор­дане семь раз, по слову чело­века Божия, и обно­ви­лось тело его, как тело малого ребенка, и очи­стился (4Цар.5:14). В Еван­ге­лии от Иоанна гово­рится о купальне у Ове­чьих ворот, куда ангел Гос­по­день по вре­ме­нам сходил… и воз­му­щал воду; кто первый входил в нее по воз­му­ще­нии воды, тот выздо­рав­ли­вал, какою бы ни был одер­жим болез­нью (Ин.5:4). Умыв­шись в купальне Силоам (что озна­чает послан­ный), по слову Христа Спа­си­теля, про­зрел сле­по­рож­ден­ный (Ин.9:1–7).

В ново­за­вет­ное время вода служит духов­ному воз­рож­де­нию чело­века в жизнь новую, бла­го­дат­ную, очи­ще­нию от грехов. В раз­го­воре с Нико­ди­мом Хри­стос Спа­си­тель гово­рит: Истинно, истинно говорю тебе, если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Цар­ствие Божие (Ин.3:5). Сам Хри­стос в начале Своего слу­же­ния принял кре­ще­ние от про­рока Иоанна Пред­течи в водах реки Иордан. Это еван­гель­ское собы­тие еже­годно вспо­ми­на­ется Цер­ко­вью 19 января в празд­ник свя­того Бого­яв­ле­ния, Кре­ще­ния Гос­подня. В пес­но­пе­ниях службы этому празд­нику гово­рится, что Гос­подь «очи­ще­ние водою роду чело­ве­че­скому дарует»; «струи освя­тил еси иор­дан­ския, дер­жаву сокру­шил еси гре­хов­ную, Христе Боже наш…»

Бого­яв­ле­нием назы­ва­ется празд­ник потому, что при Кре­ще­нии Гос­пода яви­лась миру Пре­свя­тая Троица (Мф.3:13–17; Мк.1:9–11; Лк.3:21–22). Бог Отец гла­го­лал с небес о Сыне, Сын кре­стился от свя­того Пред­течи Гос­подня Иоанна, а Дух Святой сошел на Сына в виде Голубя. С древ­них времен этот празд­ник назы­вался днем Про­све­ще­ния и празд­ни­ком Светов, потому что Бог есть Свет и явился про­све­тить седя­щих во тме и сени смерт­ней (Мф.4:16) и спасти по бла­го­дати падший чело­ве­че­ский род.

В древ­ней Церкви был обычай кре­стить огла­шен­ных в наве­че­рие Бого­яв­ле­ния, так как Кре­ще­ние и явля­ется духов­ным про­све­ще­нием людей. Начало празд­ника Бого­яв­ле­ния вос­хо­дит к апо­столь­ским вре­ме­нам. О нем упо­ми­на­ется в Апо­столь­ских поста­нов­ле­ниях. От II века сохра­ни­лось сви­де­тель­ство свя­ти­теля Кли­мента Алек­сан­дрий­ского о празд­но­ва­нии Кре­ще­ния Гос­подня и совер­ша­е­мом пред этим празд­ни­ком ночном бдении.

Известны беседы III  века при бого­слу­же­нии на празд­ник Бого­яв­ле­ния свя­того муче­ника Иппо­лита и свя­того Гри­го­рия Чудо­творца. Во после­ду­ю­щие сто­ле­тия – с IV по IX век – все вели­кие отцы Церкви – Гри­го­рий Бого­слов, Иоанн Зла­то­уст,Амвро­сий Медио­лан­ский, Иоанн Дамас­кин про­во­дили особые беседы о празд­нике Бого­яв­ле­ния. Пре­по­доб­ные Иосиф Студит, Феофан в Визан­тии напи­сали много пес­но­пе­ний на этот празд­ник, кото­рые поются и сейчас за бого­слу­же­нием. Пре­по­доб­ный Иоанн Дамас­кин гово­рил, что Гос­подь кре­стился не потому, что Сам имел нужду в очи­ще­нии, но чтобы водами омыть чело­ве­че­ский грех, испол­нить закон, открыть таин­ство Святой Троицы и, нако­нец, освя­тить водное есте­ство и подать нам образ и пример кре­ще­ния.

Святая Цер­ковь в празд­нике Кре­ще­ния Гос­подня утвер­ждает нашу веру в высо­чай­шую, непо­сти­жи­мую разу­мом тайну Трех Лиц Еди­ного Бога и научает нас рав­но­честно испо­ве­до­вать и про­слав­лять Святую Троицу Еди­но­сущ­ную и Нераз­дель­ную; обли­чает и раз­ру­шает заблуж­де­ния древ­них лже­учи­те­лей, пытав­шихся мыслью и словом чело­ве­че­ским объять Творца мира. Цер­ковь пока­зы­вает необ­хо­ди­мость кре­ще­ния для веру­ю­щих во Христа, вну­шает нам чув­ство глу­бо­кой бла­го­дар­но­сти к Про­све­ти­телю и Очи­сти­телю нашего гре­хов­ного есте­ства. Она учит, что наше спа­се­ние и очи­ще­ние от грехов воз­можно только силою бла­го­дати Свя­того Духа, и потому необ­хо­димо достойно хра­нить эти бла­го­дат­ные дары свя­того Кре­ще­ния для сохра­не­ния в чистоте той дра­го­цен­ной одежды, о кото­рой гово­рит нам празд­ник Кре­ще­ния:Елицы во Христа кре­сти­теся, во Христа обе­ко­стеся (Гал.3:27). («Из настоль­ной книги свя­щен­но­слу­жи­теля»).

Радость празд­ника Кре­ще­ния – в кос­ми­че­ском пере­жи­ва­нии мира, в вере, что всё и всегда можно вымыть, очи­стить, обно­вить, воз­ро­дить, что, как бы ни была загряз­нена и замут­нена наша жизнь, в какое бы болото мы не пре­вра­щали ее, воз­мо­жен этот очи­ща­ю­щий поток воды живой, ибо не умерла и не может уме­реть в чело­веке жажда неба, добра, совер­шен­ства, кра­соты, жажда, кото­рая одна по-насто­я­щему и делает его чело­ве­ком: «Велий еси, Гос­поди, и чудны дела Твоя и ни едино же слово довольно будет пению чудес Твоих…»

Нака­нуне празд­ника Кре­ще­ния Гос­подня (Кре­щен­ский сочель­ник) уста­нов­лен стро­гий пост. Все­нощ­ное бдение празд­ника Кре­ще­ния состоит из вели­кого пове­че­рия, литии, утрени и пер­вого часа. В день самого празд­ника и в день Кре­щен­ского сочель­ника совер­ша­ется вели­кое водо­освя­ще­ние. В чин вели­кого освя­ще­ния воды входят бла­го­сло­ве­ние, тро­пари, паре­мии (Ис.35:1–10; Ис.55:1–13; Ис.12:3–6), чтение Апо­стола (1Кор.10:14) и Еван­ге­лия (Мк.1:9–12), вели­кая екте­ния, иерей­ские молитвы, бла­го­сло­ве­ние воды и погру­же­ние креста при пени кре­щен­ского тро­паря, отпуст. Освя­щен­ная чином вели­кого освя­ще­ния кре­щен­ская вода назы­ва­ется Вели­кая Аги­асма («аги­асма» в пере­воде с гре­че­ского озна­чает «свя­тыня»). Освя­щен­ная вода есть образ бла­го­дати Божией: она очи­щает веру­ю­щих людей от духов­ных скверн, освя­щает и укреп­ляет их к подвигу спа­се­ния в Боге. Цер­ковь молится: «Сотвори ю нетле­ния источ­ник, освя­ще­ния дар, грехов раз­ре­ше­ние, неду­гов исце­ле­ние, демо­нов все­гу­би­тель­ство, сопро­тив­ным силам непри­ступ­ную, ангель­ския кре­по­сти испол­нен­ную. Да вси почер­па­ю­щии и при­ча­ща­ю­щи­ися имеют ю ко очи­ще­нию душ и телес, ко исце­ле­нию стра­стей, ко освя­ще­нию домов и ко всякой пользе изряд­ную».

Вели­ким име­ну­ется и освя­ще­ние воды, что про­ис­хо­дит в таин­стве кре­ще­ния, совер­ша­е­мом над каждым хри­сти­а­ни­ном. В молитве на освя­ще­ние воды в чине кре­ще­ния гово­рится: «Ты, Вла­дыко всех», то есть Гос­подь Бог, «покажи воду сию», – «воду избав­ле­ния, воду освя­ще­ния, очи­ще­ние плоти и духа, ослабу уз, остав­ле­ние пре­гре­ше­ний, про­све­ще­ние душ, баню паки­бы­тия, обнов­ле­ние духа, сыно­по­ло­же­ния даро­ва­ние, оде­я­ние нетле­ния, источ­ник жизни». Обык­но­вен­ная вода в таин­стве кре­ще­ния пре­об­ра­зу­ется в вели­кую свя­тыню, кото­рая омы­вает нас как баня «паки­бы­тия», что значит буду­щего века, баня рай­ского бла­жен­ства, спа­се­ния, вечной жизни. Она нам воз­вра­щает «сыно­по­ло­же­ния даро­ва­ния», то есть вос­ста­нов­лен­ный гре­хо­па­де­нием образ, и даже боль­ший чем прежде, ибо теперь этот повре­жден­ный образ воз­вра­ща­ется нам посред­ством подвига Самого Христа Сына Божия. «Вода имеет в себе очи­сти­тель­ное свой­ство, – гово­рит свя­ти­тель Гри­го­рий Палама. – В нее погру­жа­ется, ради нас, кре­ща­е­мый Врач душ и Отец духов, взи­ма­ю­щий грех мира Хри­стос… вместе с Собою Он внед­рил в воду бла­го­дать Пре­свя­таго Духа, кото­рую при­влек свыше, чтобы для кре­ща­е­мых затем в Него, погру­жа­е­мых в воду, в ней нахо­дился Сам Он и Дух Его, сооб­ща­ю­щий Себя им неиз­ре­ченно и про­свя­ща­ю­щей разум­ные суще­ства бла­го­да­тью».

Освя­ще­ние воды в таин­стве кре­ще­ния и в празд­ник Бого­яв­ле­ния назы­ва­ется вели­ким, пишет автор «Новой Скри­жали», а  малое в наших пра­во­слав­ных храмах совер­ша­ется обычно в начале каж­дого месяца. Вели­кое освя­ще­ние воды уста­нов­лено апо­сто­лами, равно как и малое, кото­рое тоже вос­хо­дит к апо­столь­ским вре­ме­нам. О епи­скопе Рима Алек­сан­дре (+ 132 г.) гово­рится,  что он уста­но­вил «древ­нее обык­но­ве­ние освя­ще­ния воды в Церкви… сказав, что этою водою рас­тор­га­ются сети чаро­дей­ства и про­го­ня­ются демоны». Пер­во­на­чаль­ное уста­нов­ле­ние освя­щать воду св. Кли­мент при­пи­сы­вает соб­ственно апо­столу Матфею: «о воде сей и елее я, Матфей, пове­ле­ваю, да бла­го­сло­вит, то есть да освя­тит, епи­скоп воду и елей, а если епи­скоп нахо­дится в отсут­ствии, да бла­го­сло­вит пре­сви­тер вместе с диа­ко­ном».

Кроме кре­щен­ской воды, пра­во­слав­ные хри­сти­ане часто исполь­зуют воду, освя­щен­ную на молеб­нах. МОлибны такого рода совер­ша­ются как в храмах, так и в домах самих при­хо­жан. Моле­бен – это особое бого­слу­же­ние, когда просят Гос­пода, Матерь Божию и святых о нис­по­сла­нии мило­сти или бла­го­да­рят Бога за помощь.

На молеб­нах в церкви про­ис­хо­дит обычно чин малого освя­ще­ния воды, по прось­бам и нуждам веру­ю­щих: при бла­го­сло­ве­нии раз­лич­ных пред­ме­тов, для исце­ле­ния боль­ного, о путе­ше­ству­ю­щих, о воинах и т.д. Свя­щен­ник Павел Фло­рен­ский гово­рит: «Обра­тите вни­ма­ние, что в чино­по­сле­до­ва­ниях водо­свя­тия – вели­кого, и малого, и кре­щаль­ного – освя­ще­ние сла­га­ется из двух раз­лич­ных дей­ствий: из очи­ще­ния воды от нечи­стоты, гре­хов­но­сти, скверны и темных сил и из обла­го­дат­ство­ва­ния ее, то есть сооб­ще­ния ей духов­ных энер­гий». Освя­щен­ная вода, писал свя­ти­тель Димит­рий Хер­сон­ский, «имеет силы к освя­ще­нию душ и тел всех поль­зу­ю­щихся ею». Она, «при­ем­ле­мая с верой и молит­вой, вра­чует наши телес­ные болезни».

Для водо­свя­тия пред­на­зна­чен особый сосуд – кандия, боль­шая чаша на низкой под­ставке с круг­лым осно­ва­нием. Осно­ва­ние есть символ земной Церкви; сама круг­лая чаша, в кото­рую нали­вают воду, зна­ме­нует собой Цер­ковь небес­ную, а вместе – символ Бого­ма­тери, родив­шей Бого­че­ло­века Иисуса Христа. Теми же основ­ными при­зна­ками обла­дает и купель для кре­ще­ния, отли­ча­ясь бо“льшими раз­ме­рами и длин­ной под­став­кой. Посреди церкви ста­вится покры­тый стол, на него – чаша с водой; кла­дутся крест и св. Еван­ге­лие. Перед чашей зажи­га­ются свечи. Чита­ются псалмы, тро­пари и екте­ния. Потом кре­сто­об­разно кадят воду. После псалма «Поми­луй мя, Боже», тро­па­рей и екте­нии совер­ша­ется каж­де­ние храма и дома. По окон­ча­нии чита­ется Еван­ге­лие и про­из­но­сится екте­ния: «Миром Гос­поду помо­лимся», в кото­рой просят об освя­ще­нии воды, и одно­вре­менно идет каж­де­ние воды. Закон­чив эту молитву, свя­щен­ник берет крест рас­пя­тием к себе и нижней частью его совер­шает кре­сто­об­раз­ное дви­же­ние по поверх­но­сти воды, потом погру­жает крест в воду и сопро­вож­дает эти дей­ствия пением тро­па­рей: «Спаси, Гос­поди, люди Твоя…» (трижды) и «Твоих даров…» Потом целует крест, выну­тый из воды, и кропит всех при­сут­ству­ю­щих и всю цер­ковь. При­хо­жане при­кла­ды­ва­ются ко кресту, и свя­щен­но­слу­жи­тель кропит каж­дого. Освя­щен­ную воду уносят по домам те, кто зака­зы­вал моле­бен.

С именем многих рус­ских святых свя­зано изве­де­ние святых источ­ни­ков, к кото­рым шли люди как к боль­шой свя­тыне. Опи­сы­вая время пре­по­доб­ного Сергия Радо­неж­ского, заме­ча­тель­ный рус­ский исто­рик В.О. Клю­чев­ский гово­рит: «Пять­де­сят лет делал сове тихое дело пре­по­доб­ный Сергий в радо­неж­ской пустыне; целые пол­века при­хо­див­шие к нему вместе с водой из его источ­ника чер­пали в его пустыне уте­ше­ние и обод­ре­ние и, воро­тясь в свой круг, по каплям дели­лись с дру­гими. Никто тогда не считал гостей пустын­ника и тех, кого они делали при­част­ни­ками при­но­си­мой ими бла­го­дат­ной росы».

В «Житии и чуде­сах пре­по­доб­ного Сергия» при­во­дится немало при­ме­ров исце­ле­ний, свя­зан­ных с водой из свя­того источ­ника. Есть и исто­рия обре­те­ния свя­того источ­ника в XVII веке: «Преж­ние началь­ники, и мы тоже, не раз думали об устрой­стве колодца, и в разное время, не один год, но много раз, посы­лали стар­цев и слуг в даль­ние города – в Тотьму и в Устюг, и денег с ними посы­лали, чтобы они нашли зна­ю­щих масте­ров, искус­ных в своем деле, пыта­ясь устро­ить такое дело чело­ве­че­скими руками. При­го­то­вив необ­хо­ди­мый лес и желез­ные снасти для устрой­ства колодца, мы наде­я­лись найти воду в глу­бине земли, но послан­ные нами ничего не доби­лись, и поиски их и долгий путь были тщетны. Ибо Про­мыс­ли­тель, Спас наш Гос­подь Иисус Хри­стос, по молит­вам Пре­чи­стой Своей Матери и пре­по­доб­ного отца нашего Сергия, всегда зна­ю­щий жела­ния людей, не попу­стил, чтобы такое дело было сотво­рено руками чело­ве­че­скими, но излиял свыше Свою бла­го­дать – даро­вал воду не только для нужд телес­ных, но и душам нашим на про­све­ще­ние и неду­гам нашим во спа­се­ние, и не на про­стом месте, но внутри оби­тели, под стеною храма Пре­чи­стой Бого­ро­дицы, чест­ного Ее Успе­ния, у паперти.

А обрели воду так. В то время мы ждали из Тотьмы или с Устюга вестей от собор­ного старца Ионы, кото­рый, как уже гово­ри­лось, был послан, чтобы при­звать масте­ров коло­дез­ного дела, и все необ­хо­ди­мое был при­го­тов­лено. И вот, Божиим мано­ве­нием, у церкви Пре­свя­той Бого­ро­дицы, с запад­ной стены, у паперти, немного оползли кир­пичи. Мы решили почи­нить стену, но когда мастера начали раз­би­рать кир­пичи и кир­ками рас­чи­щать место, вне­запно явно для всех про­бился источ­ник воды, чистой, как зер­кало, и словно силою Божией отде­ля­ю­щей от себя всякую грязь: сколько ни копали и ни мутили воду, она опять ста­но­ви­лась чистой, как стекло. Мно­же­ство людей сошлись в то время и вни­ма­тельно смот­рели на это, как на некое уди­ви­тель­ное зре­лище; одни бла­го­да­рили Бога, и Пре­чи­стую Бого­ро­дицу, и пре­по­доб­ного Сергия, другие же – нет, но даже гово­рили хуль­ные слова.  И уже на сле­ду­ю­щий день яви­лось дока­за­тель­ство Божией бла­го­дати.

Один инок, по имени Паф­ну­тий, по про­звищу Озор­ной, стра­дав­ший весьма силь­ной глаз­ной болез­нью, рано утром пришел от заут­рени, лег на своей постели и стонал и охал от зуда, ибо уже много лет он был одер­жим своей болез­нью: одним глазом видел он немного, а вторым не видел совсем. Нако­нец, он задре­мал  и вот видит Пре­чи­стую Бого­ро­дицу, гово­ря­щую ему, как наяву: «Чем ты болен?» Он отве­чал: «Глаза, Гос­пожа моя, болят у меня». И Святая Бого­ро­дица ска­зала ему: «Пойди умойся из нового колодца, кото­рый Гос­подь даро­вал вам вчера». Он же, словно безум­ный, отве­тил: «Не смею, Гос­пожа моя, умыться; ведь многие гово­рят, что вода мутная и ни на что не годится». И опять, во второй раз, яви­лась ему Святая Бого­ро­дица и сказал: «Пойди и умойся, ибо вода чистая, и исце­лишься». Проснув­шись, он пошел и умылся той водою и про­зрел: словно чешуя спала с его пра­вого глаза. И, придя в то утро к архи­манд­риту и к нам, Паф­ну­тий рас­ска­зал о слу­чив­шемся, и утвер­ждал, что уже много лет он не видел ничего вблизи себя. «Теперь же, – гово­рил он, – когда я от радо­сти под­нялся на кре­пост­ную стену, то видел далеко в поле».

 И еще в тот же день, по про­ше­ствии при­мерно двух часов, пришли ко мне, Симону (а я в то время еще был каз­на­чеем), слуги, Иван, по про­зва­нию Мешков, да Еме­льян Тимо­феев, и рас­ска­зали мне, что видели они слугу по имени Первой Лопу­хин, боль­ного, пла­чу­щего и оха­ю­щего и про­ся­щего их, чтобы отвели его к ново­яв­лен­ному колодцу и покро­пили той святой водою. «Вчера я, – гово­рил он, – вместе с дру­гими пил ту святую воду и поху­лил ее, в неве­рии своем пола­гая, что инок тот не с ее помо­щью исце­лился от глаз­ной болезни; все это я посчи­тал ложью и про­из­нес много непо­до­ба­ю­щих слов». Друзья едва довели его. «Словно мороз вошел в сердце мое», – гово­рил он и совер­шенно обес­си­лел. И когда они еще гово­рили, при­шед­шие сооб­щили, что этот слуга испу­стил дух свой.

В том же году околь­ни­чий Госу­даря Царя и Вели­кого Князя всея Руси Алек­сея Михай­ло­вича Михайло Алек­се­е­вич Ртищев пове­дал нам сле­ду­ю­щую исто­рию о чуде пре­по­доб­ного Сергия. «Когда я, – рас­ска­зал он, – шел с Царем и Вели­ким князем вся Руси Алек­сеем Михай­ло­ви­чем в поход в город, назы­ва­е­мый Углич, я просто изне­мо­гал от внут­рен­ней болезни, потому что внут­рен­но­сти мои вышли из живота лоном, и болезнь эта тяну­лась два года. В болезни я при­зы­вал на помощь див­ного в чуде­сах пре­по­доб­ного чудо­творца Сергия, прося себе облег­че­ния, и одна­жды покро­пил все боль­ные места водой из ново­яв­лен­ного колодца из Сер­ги­е­вой оби­тели, что у церкви Пре­чи­стой Бого­ро­дицы, в стене. В тех местах, где я покро­пил, боли с того часа облег­чи­лись, но святая вода кон­чи­лась, неко­то­рые боль­ные места покро­пить было нечем, и места эти очень болели, так что я сильно стра­дал. Когда же послан­ные при­везли мне еще воды и я покро­пил те места, то совер­шенно исце­лился, по молит­вам Пре­чи­стой Бого­ро­дицы и пре­по­доб­ного чудо­творца Сергия, и живот мой и лоно пере­стали болеть и были хотя и в старом чело­веке, но как при рож­де­нии»».

Подоб­ное осо­зна­ние зна­чи­мо­сти святой воды как вели­кой свя­тыни и бла­го­го­вей­ное отно­ше­ние к святой воде было харак­терно в Древ­ней Руси для каж­дого хри­сти­а­нина. Об этом мы узнаём из книги «Домо­строй», напи­сан­ной совре­мен­ни­ком свя­ти­теля Мака­рия свя­щен­ни­ком Бла­го­ве­щен­ского собора – Силь­ве­стром. Он пишет: «Если Бог пошлет на него болезнь или какое стра­да­ние – вра­че­ваться ему Божьею мило­стью, да сле­зами, да молит­вою, да постом, да мило­сты­нею, да искрен­ним пока­я­нием… И отцов духов­ных подвиг­нуть на моле­ние Богу: петь молитвы, воду свя­тить с чест­ных кре­стов и со святых мощей…»

В жиз­не­опи­са­нии прп. Кирилла Бело­е­зер­ского при­во­дятся чудеса исце­ле­ния святой кре­щен­ской водой: «Раз при­несли на празд­ник Бого­яв­ле­ния в оби­тель рас­слаб­лен­ного; пре­по­доб­ный при­ка­зал погру­зить его во время вели­кого освя­ще­ния в про­рубь, и тот исце­лился. При­вели к нему слепую жен­щину. Пома­зав ей глаза святою водою, пре­по­доб­ный спра­ши­вал: «Что ты видишь?» – «Книгу. Кото­рую ты дер­жишь… озеро… людей ходя­щих», — отве­чала жен­щина, и так посте­пенно воз­вра­ща­лось к ней зрение, пока она совер­шенно не про­зрела. Исце­лил прп. Кирилл и слепую кня­гиню Кар­го­лом­скую, и неко­его боярина Романа, также слепца, заочно явив­шись ему в тонком сне, и вла­дельца сосед­него села, Афа­на­сия, от неиз­вест­ной болезни, окро­пив его святой водой».

Цер­ковь молится о водных источ­ни­ках, потому что без воды нет жизни. «Какой дар столь необ­хо­дим нам, как вода? – гово­рит свя­щен­но­му­че­ник Иппо­лит Рим­ский. – Водою все омы­ва­ется, и пита­ется, и очи­ща­ется, и оро­ша­ется… Без воды ничего из види­мого нами не может суще­ство­вать: вода столь необ­хо­дима, что, когда прочие стихии имеют жилище под сво­дами небес, она полу­чила для себя вме­сти­лище и над небе­сами. Об  этом сви­де­тель­ствует и сам пророк, взывая: Хва­лите Его небеса небес и воды, кото­рые пре­выше небес (Пс.148:4). Копа­ние колодца начи­на­ется особой молит­вой свя­щен­ника: «Даруй нам воду на сем месте, слад­кую же и вкусну, довольну убо к потребе, не вре­ди­тель­ную же убо ко при­я­тию…» Потом, по про­чте­нии ее, свя­щен­но­слу­жи­тель первым начи­нает рыть коло­дец. Над колод­цем, гото­вым к работе, свя­щен­ник читает другую молитву: «Зижди­телю вод и Соде­ла­телю всех… Ты Сам освяти воду сию: посли на ню святую Твою силу на всякую сопро­тив­ную деталь, и даждь все при­ем­лю­щим от нее, пития ради, или умо­ве­ния ради, здра­вие души и тела, на изме­не­ние всякия стра­сти и вся­кого недуга: яко да будет исце­ле­ние воды и покоя всем при­ка­са­ю­щимся к ней и при­ем­лю­щим ю…» После этого обыч­ная коло­дез­ная вода ста­но­вится «водой исце­ле­ния и покоя», питье ее, омо­ве­ние в ней при­но­сят мно­же­ство исце­ле­ний и чудес.

Цер­ковь всегда совер­шала освя­ще­ние вод источ­ни­ков, рек и озер. Эта вода неиз­бежно попа­дает в водо­хра­ни­лища, а их них – в водо­про­воды и жилища. Можно утвер­ждать, что в мире нет ни одной струи воды, ни одной капли, кото­рая не была бы освя­щена, духовно опло­до­тво­рена молит­вой, обла­го­де­тель­ство­вана и, сле­до­ва­тельно, кото­рая не была бы живо­творна и спа­си­тельна для людей, живот­ных, птиц и самой земли.

Известны многие тысячи слу­чаев исце­ле­ния посред­ством святой воды, освя­щен­ной на молеб­нах, отслу­жен­ных перед ико­нами Божией Матери. В первый же день своего обре­те­ния Костром­ская чудо­твор­ная икона Божией Матери, име­ну­е­мая Фео­до­ров­ской, про­сла­ви­лась мно­гими чудес­ными исце­ле­ни­ями страж­ду­щих. «Собрав­шася мно­же­ство страж­ду­щих от духов нечи­стых, и хромыя, и слепыя, глухия и немыя, повеле бла­го­вер­ный и вели­кий князь Васи­лий молеб­ная пети Пре­свя­тей Бого­ро­дице Оди­гит­рии и воду свя­тити и абие повеле бла­го­вер­ный и вели­кий князь святою водою кро­пити страж­ду­щих и мнози прияша исце­ле­ния в та вре­мена раз­лич­ными недуги и скор­бьми одер­жи­мии, и бесы от чело­век про­гнаша быша молит­вами Пре­свя­той Бого­ро­дицы, – гово­рится в «Пове­сти». – И повеле вели­кий князь поста­вити икону внутри свя­того алтаря за пре­сто­лом», — читаем в ней же. Было это 16 авгу­ста 1263 года.

Икона Божией Матери «Всех скор­бя­щих Радость» про­сла­ви­лась в 1688 году. Родная сестра пат­ри­арха Иоакима Евфи­мия долгое время стра­дала неиз­ле­чи­мой болез­нью. Одна­жды во время молитвы она услы­шала голос свыше, пове­ле­вав­ший ей для исце­ле­ния от болезни совер­шить моле­бен перед иконой «Всех скор­бя­щих Радость». Узнав, что такая икона есть в мос­ков­ском Пре­об­ра­жен­ском храме на Ордынке, Евфи­мия попро­сила совер­шить моле­бен перед этой иконой. Икону при­несли в дом Евфи­мии и после молебна окро­пили боль­ную святой водой. Евфи­мия сразу же полу­чила исце­ле­ние и встала с постели. В память этого чудес­ного исце­ле­ния, про­ис­шед­шего перед святой иконой 24 октября (6 ноября нового стиля), было уста­нов­лено празд­но­ва­ние иконе Божией Матери «Всех скор­бя­щих Радость».

Дей­стви­тельно, в оби­ходе рус­ского чело­века святая вода зани­мала боль­шое место. Это можно пока­зать также на при­мере жития кано­ни­зи­ро­ван­ного в 1988 году свя­ти­теля Мака­рия, мит­ро­по­лита Мос­ков­ского. В 1528 году, еще будучи Нов­го­род­ским архи­епи­ско­пом, он посы­лает иеро­мо­наха Илию в север­ные пре­делы своей епар­хии с про­по­ве­дью Еван­ге­лия. При этом он пове­ле­вает уни­что­жать язы­че­ские капища и про­пить всё святой водой. В 1551 году, когда обна­ру­жи­лись раз­лич­ные болезни в Сви­яж­ском гар­ни­зоне под Каза­нью, а также рас­про­стра­ни­лись плот­ские грехи, то он посы­лает туда свя­щен­ника с обли­чи­тель­ным посла­нием, при­зы­вая всех к пока­я­нию, и пове­ле­вает всех кро­пить святой водой.

Пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский после испо­веди палом­ни­ков всегда давал им вку­шать из чаши святой бого­яв­лен­ской воды. Пре­по­доб­ный Амвро­сий Оптин­ский смер­тельно боль­ному послал бутылку со святой водой – и неиз­ле­чи­мая болезнь, к изум­ле­нию врачей, отошла. Старец иерос­хи­мо­нах Сера­фим Выриц­кий всегда сове­то­вал окроп­лять про­дукты и саму пищу иор­дан­ской (кре­щен­ской) водой, кото­рая, по его словам, «сама все осве­щает». Когда кто-нибудь сильно болел, старец Сера­фим бла­го­слов­лял при­ни­мать по сто­ло­вой ложке освя­щен­ной воды через каждый час. Старец гово­рил, что силь­нее лекарств, чем святая вода и освя­щен­ное масло, – нет. Пре­по­доб­ный Кукша сове­то­вал все новые вещи и про­дукты освя­щать святой водой, перед сном окроп­лять келью (ком­нату). Утром, выходя из кельи, он всегда окроп­лял себя святой водой.

Кре­щен­ская вода освя­щает, исце­ляет, сооб­щает особую бла­го­дать Божию каж­дому чело­веку, с верою при­ча­ща­ю­ще­муся ее. По веро­ва­нию Церкви, аги­асма – не про­стая вода духов­ной зна­чи­мо­сти, но новое бытие, духовно-телес­ное бытие, вза­и­мо­связь Неба и земли, бла­го­дати и веще­ства, и притом весьма тесное. Вот почему вели­кая аги­асма по кано­нам цер­ков­ным рас­смат­ри­ва­ется как своего рода низшая сте­пень Свя­того При­ча­ще­ния: в тех слу­чаях, когда по соде­лан­ным грехам на члена Церкви накла­ды­ва­ется епи­ти­мия и запрет при­сту­пать к Святым Телу и Крови Хри­сто­вым, дела­ется обыч­ная кано­нам ого­ворка: «Точию аги­асму да пиет». Архи­епи­скоп Вени­а­мин повест­вует в своем труде «Новая Скри­жаль»: «Древ­ние хри­сти­ане, когда по неко­то­рым обсто­я­тель­ствам не могли при­ча­ститься Св. Таин, вместо крови Хри­сто­вой при­ча­ща­лись этой освя­щен­ной воды, а вместо тела Хри­стова при­ни­мали хлеб, бла­го­сло­вен­ный на все­нощ­ном бдении, или анти­дор, наде­ясь, что сия вода и бла­го­сло­вен­ный хлеб про­из­ве­дут в их душах неко­то­рое освя­ще­ние и уте­ше­ние».

Эти реалии весьма акту­альны в наши дни, когда, с одной сто­роны, так интен­сивно про­па­ган­ди­ру­ется в нашей прессе магия, вос­хва­ля­ются экс­тра­сенсы, послед­ние «заря­жают» газеты, воду и пр. Поэтому мы чаще должны при­бе­гать к бла­го­дат­ному освя­ще­нию через дей­ствие святой воды.

Люди рас­ска­зы­вают, что, оку­нув­шись в воду в кре­щен­скую ночь, можно изба­виться от самых разных болез­ней. «Два года назад на Кре­ще­ние мы соби­ра­лись на святой источ­ник 12 ключей, – рас­ска­зала в газете «Сло­бода» при­хо­жанка венев­ского храма Вос­кре­се­ния Хри­стова Ф.Б. – Когда шла в цер­ковь, почув­ство­вала, что начи­на­ется почеч­ная колика. Поду­мала еще: вот некстати, как скру­тит сейчас! И все-таки на источ­ник поехала. Хотя я и не люблю холод­ную воду, тогда оку­ну­лась в источ­ник. Обратно ехала, колики как не бывало! Прошли мои боль­ные бронхи, кото­рые мучили меня с моло­до­сти. Наутро муж рас­ска­зы­вал: «Я несколько раз вста­вал и под­хо­дил к твоей постели, про­ве­рить, жива ли ты. Ты так тихо дышала, как в моло­до­сти!»

Раба Божия Г.П. рабо­тает в храме бух­гал­те­ром. Она пове­дала такую исто­рию:

- В 1998 году мне поста­вили страш­ный диа­гноз – «рак». Сде­лали опе­ра­цию, химио­те­ра­пию. Но ника­ких бла­го­при­ят­ных про­гно­зов. А моему сыну тогда было 13 лет. Я должна была поста­вить его на ноги. Пришла я к иконе Казан­ской Божией Матери, встала на колени. И вдруг икона зами­ро­то­чила! Я поехала на святой источ­ник «12 ключей», оку­ну­лась в ледя­ную воду, несмотря на то, что шов от опе­ра­ции тогда еще не зажил. И все! С тех пор ничто меня не бес­по­коит. Врачи обсле­до­вали, все в порядке.

Одна из при­хо­жа­нок сель­ского при­хода рас­ска­зы­вает: «На Кре­ще­ние я всегда наби­раю бутылку воды. Она стоит у меня в сер­ванте как лекар­ство скорой помощи. У меня в сердце искус­ствен­ный клапан. В моем случае без таб­ле­ток не обой­тись. Но перед тем, как при­нять таб­летки, я обя­за­тельно пью кре­щен­скую воду. А еще при­ни­маю ее как успо­ко­и­тель­ное. Кре­щен­ская вода помо­гает спра­виться со стрес­сами и вол­не­ни­ями, при­дает силы, воз­вра­щает уве­рен­ность в себе».

В одном из номе­ров газеты «Ком­со­моль­ская правда» при­ве­ден репор­таж об «опыте» при­ме­не­ния святой воды против коло­рад­ского жука. Автор статьи, услы­шав, что в одном из храмов Ниже­го­род­ской епар­хии свя­щен­ник отец Олег совер­шает моле­бен св. вели­ко­му­че­нику Три­фону с освя­ще­нием воды, решил набрать святой воды и про­ве­сти экс­пе­ри­мент. Вот как он об этом сам повест­вует: «Прямо под сте­нами мона­стыря на спуске к Волге гнез­ди­лись садо­вые участки. Я изда­лека увидел оди­но­кого ого­род­ника.

- Вы в Бога верите? – первым делом спро­сил я его.

- А то как же! – улыб­нулся без­зу­бой улыб­кой ого­род­ник и достал кре­стик из-под намок­шей от жары майки.

- А кар­тошка у вас растет?

- Разве это растет? – нахму­рился мужи­чок. – Жук, мер­за­вец, ее жрет. Ползаю, руками снимаю эту поло­са­тую гадость. Химия не помо­гает. У соседа одни стебли оста­лись!

Пен­си­о­нер Юрий Вален­ти­но­вич Успен­ский сразу согла­сился про­ве­сти экс­пе­ри­мент на своей кар­тошке. Раз­де­лили огород на два сек­тора. Один с молит­вой про Отца, Сына и Свя­того Духа окро­пили новым соста­вом. Второй тро­гать не стали. Я пообе­щал при­е­хать через два дня – зафик­си­ро­вать резуль­тат. На том и рас­ста­лись.

Чело­век я, можно ска­зать, неве­ру­ю­щий. Но то, что я увидел на ого­роде у дяди Юры, заста­вило меня при­мкнуть к сочув­ству­ю­щим. «Святой» сектор был почти без жуков! А рядом на ате­и­сти­че­ском сек­торе они прямо поло­са­тыми гроз­дьями сви­сали с остат­ков листьев. Дядя Юра осле­пи­тельно улы­бался: – Дей­стви­тельно, чудо! Я по двести рублей поку­пал япон­ское сред­ство, и то на один день хва­тало».

Кре­щен­ская вода – это свя­тыня, кото­рая должна быть в каждом доме пра­во­слав­ного хри­сти­а­нина. Ее бережно хранят в святом углу возле икон.

Святую кре­щен­скую воду при­нято упо­треб­лять нато­щак вместе с просфо­рой после утрен­него молит­вен­ного пра­вила с особым бла­го­го­ве­нием, как свя­тыню. «Когда чело­век упо­треб­ляет просфору и святую воду, – гово­рил затвор­ник Гри­го­рий Задон­ский, — тогда не при­бли­жа­ется к нему нечи­стый дух, душа и тело освя­ща­ются, мысли оза­ря­ются на уго­жде­ние Богу, и чело­век бывает скло­нен к посту, молитве и ко всякой доб­ро­де­тели».

Кре­щен­скую воду или всякую воду с малого освя­ще­ния по утрам, после про­чте­ния утрен­них молитв, испи­вает пра­во­слав­ный чело­век и съе­дает кусо­чек просфоры, чтобы затем, бла­го­сло­вясь, начать гря­ду­щий день. Святой водой запи­вают лекар­ства. Бого­яв­лен­ская (кре­щен­ская) вода упо­треб­ля­ется внутрь нато­щак, но в исклю­чи­тель­ных, кри­ти­че­ских слу­чаях – в любое время.

В рай­о­нах, где нет храмов, веру­ю­щие люди стре­мятся хотя бы таким обра­зом, т.е. через святую воду, при­кос­нуться к свя­тыне, не имея воз­мож­но­сти при­нять Святое При­ча­стие. Необ­хо­димо также чаще кро­пить себя святой водой при раз­лич­ных раци­о­нально трудно объ­яс­ни­мых гре­хов­ных вле­че­ниях, неожи­дан­ных голов­ных болях, непо­нят­ных стрес­со­вых состо­я­ниях, бес­сон­нице, раз­дра­жи­тель­но­сти и прочем. Необ­хо­димо чаще кро­пить святой водой и свое жилище. Святая вода освя­ща­ется свя­щен­ни­ком в храме Кре­стом и молит­вою. Она имеет бла­го­дать про­гна­ния бесов­ской силы в самых раз­лич­ных формах ее про­яв­ле­ния. Это хорошо знали и наши предки, к духов­ному опыту кото­рых нам необ­хо­димо посте­пенно обра­щаться.

(В статье исполь­зо­ваны «Слово о святой воде» архи­манд­рита Мака­рия и мате­ри­алы пра­во­слав­ных пери­о­ди­че­ских изда­ний)

О кадиле и ладане

Кадило и каж­де­ние

Бла­жен­ный Симеон, архи­епи­скоп Фес­са­ло­ни­кий­ский, пре­по­дает сле­ду­ю­щее разъ­яс­не­ние о кадиле: «Кадило служит к тому, чтобы в нем вместе с фимиа­мом при­но­сить Богу огонь, как слу­жеб­ный Ему: ибо Созда­телю вся­че­ских при­лично при­но­сить дары от всех стихий: и свет, и воду, и земные про­из­ве­де­ния, как то: хлеб и вино, и воздух, кото­рый изоб­ра­жа­ется фимиа­мом, раз­ре­ша­ю­щимся в воз­духе, и прочее. Огонь, как веще­ство сожи­га­ю­щее, осве­ща­ю­щее и согре­ва­ю­щее оду­шев­лен­ных, изоб­ра­жает также Боже­ство… Кадило и огонь служат еще для при­не­се­ния фимиама, кото­рый при­но­сится нами в честь Богу и как дар бла­го­сло­вен­ный в честь Его упо­ко­е­ния, и ради нашего освя­ще­ния. Ибо как, погру­жа­ясь в кре­ще­нии, мы очи­ща­емся всем телом… будучи пома­зы­ва­емы миром, освя­ща­емся и воз­ве­се­ля­емся, и бла­го­во­нием воз­гре­ваем и освя­щаем обо­ня­ние и дыха­ние точно так же, как Боже­ствен­ным хлебом и чашею питаем и укреп­ляем душу, и виде­нием и кра­со­тою святых, и светом боже­ствен­ных светов про­свет­ляем и про­све­щаем зрение. Посему и пре­дано Церкви делать это как во славу Созда­теля (ибо все от Него), для про­слав­ле­ния Винов­ника, так и для нашего про­све­ще­ния и освя­ще­ния. Фимиам освя­щает воздух и вместе с тем наше обо­ня­ние и дыха­ние: потому что сооб­щает бла­го­уха­ние, от одного какого-либо веще­ства раз­ли­вая бла­го­во­ние на все при помощи огня. Посему он также изоб­ра­жает Свя­таго Духа: ибо и Он – один Сам в Себе, по всем раз­де­ляет дары, и все чрез Него полу­чают бла­го­дать».

По изъ­яс­не­нию других тол­ко­ва­те­лей цер­ков­ных чинов и обря­дов, «кадиль­ница озна­чает чело­ве­че­ство Христа, огнем Боже­ства напол­нен­ное, а бла­го­ухан­ный дым озна­чает пред­ва­ря­ю­щее бла­го­уха­ние Свя­таго Духа. Тол­ку­ется же кадиль­ница – бла­го­ухан­ное весе­лие».

После гре­хо­па­де­ния, в бого­от­чуж­ден­ной жизни люди стали при­но­сить Богу жертвы от плодов труда своих и сожи­гать эти при­но­ше­ния с молит­вой. Известна при­ят­ная Богу жертва Авеля. Сожже­ние жертвы для бла­го­уха­ния дыма, воз­но­ся­ще­гося к небе­сам, – это каж­де­ние. Эти жертвы при­званы были про­об­ра­зо­вать собой буду­щую истин­ную жертву – Иисуса Христа. Этим и опре­де­ля­ется сим­во­ли­че­ский смысл каж­де­ния. Каж­де­ние, впро­чем, вскоре обосо­би­лось от прочих жертв и стало состо­ять в сожже­нии аро­ма­ти­че­ских веществ. К началу нашей эры, ко вре­мени рож­де­ния Спа­си­теля, вос­ку­ре­ние бла­го­во­ний давно стало частью обря­до­вых дей­ствий  в язы­че­ских храмах Востока и Греции. И тому были объ­ек­тив­ные при­чины – разве при наших раз­мыш­ле­ниях, напри­мер, о клас­си­че­ской антич­ной архи­тек­туре нам легко вооб­ра­зить, что во вре­мена своего функ­ци­о­ни­ро­ва­ния древ­ние (язы­че­ские) храмы, вклю­чая Пар­фе­нон и другие бело­мра­мор­ные чудеса Эллады, должны были напо­ми­нать обще­ствен­ные бойни? Как бы мы вынесли запах крови и горе­лого жира? А ведь это был быт антич­ных свя­ти­лищ175.

Греки и рим­ляне исполь­зо­вали во время обыч­ных куль­то­вых дей­ствий в каче­стве вос­ку­ре­ния аро­ма­ти­че­ские веще­ства, про­из­во­ди­мые их соб­ствен­ной землей, – шишки пиний, листья лавра, смолы и мин­даль­ное масло. При­бли­зи­тельно с 500 годов до н.э. к этим веще­ствам добав­ля­ется фимиам – смола неко­то­рых видов ладан­ного дерева, про­из­рас­тав­ших в Южной Аравии и Индии. Эта смола при нагре­ва­нии имеет свой­ство рас­про­стра­нять баль­за­ми­че­ский аромат. Во вре­мена Герод­ота (V в. до н.э.) грекам казался уди­ви­тель­ным объем годо­вой потреб­но­сти в фими­аме храма Мар­дука в Вави­лоне (26 мил­ли­о­нов фунтов). Однако вскоре греки сами начали широко экс­пор­ти­ро­вать фимиам, доба­вив к исполь­зо­вав­шимся при куре­ниях мате­ри­а­лам мирру, нард, раз­лич­ные виды галь­бана (каме­ди­стой смолы зон­тич­ного рас­те­ния), корицу и баль­зам. Извест­ный ныне тип кури­тель­ницы, про­об­раз кадила – фими­ат­рион, в форме кан­де­лябра из металла, камня или обо­жжен­ной глины, появился в позд­не­ан­тич­ную эпоху и стал впо­след­ствии всем нам при­выч­ным эле­мен­том хри­сти­ан­ской цер­ков­ной утвари176.

Сна­чала ранние хри­сти­ане про­те­сто­вали против обряда каж­де­ния, кото­рый суще­ство­вал еще в Иеру­са­лим­ском храме, из-за его связи с язы­че­ством. В Рим­ской импе­рии хри­сти­ане пре­сле­до­ва­лись за отказ воз­жи­гать ладан перед изоб­ра­же­нием импе­ра­тора, отри­цая, таким обра­зом, его боже­ствен­ность. Отка­зы­ва­ясь при­но­сить жертвы перед изоб­ра­же­нием импе­ра­тора и воз­жи­гать ладан, хри­сти­ане совер­шали в глазах языч­ни­ков акт госу­дар­ствен­ного пре­ступ­ле­ния. Пове­де­ние хри­стиан не было похоже на пове­де­ние лояль­ных граж­дан. Нор­маль­ные языч­ники вос­при­ни­мали их отказ сжечь несколько грам­мов ладана в импе­ра­тор­ский день рож­де­ния как умыш­лен­ное и наглое про­яв­ле­ние нело­яль­но­сти, очень похо­жее на отказ встать, когда играет госу­дар­ствен­ный гимн177.

Гай Плиний Цеци­лий Секунд (61–114 гг.), намест­ник про­вин­ции Вифи­ния и Понт (южное побе­ре­жье Чер­ного моря, тер­ри­то­рия совре­мен­ной Турции), пишет импе­ра­тору Трояну о рас­сле­до­ва­нии, про­ве­ден­ном отно­си­тельно хри­стиан: «С теми, на кого донесли как на хри­стиан, я дей­ство­вал так. Тех, кто отри­цал, что они хри­сти­ане или были ими, я решил отпу­стить, когда они вслед за мной при­звали богов (про­чи­ты­вали язы­че­скую молит­вен­ную фор­мулу – ред.), совер­шили перед изоб­ра­же­нием твоим, кото­рое я с этой целью велел при­не­сти вместе со ста­ту­ями богов, жертву ладон­ном и вином, а кроме того поху­лили Христа: насто­я­щих хри­стиан, гово­рят, нельзя при­ну­дить ни к одному из этих поступ­ков»178.

Позже, когда хри­сти­ан­ство рас­про­стра­ни­лось по земле и стало госу­дар­ствен­ной рели­гией, вытес­нив все язы­че­ские культы, каж­де­ние было при­нято Цер­ко­вью. Это есте­ствен­ный символ рели­гии, ее пре­об­ра­жа­ю­щей силы (ладан ста­но­вится бла­го­во­нием) и покло­не­ния (дым вос­хо­дит вверх). В хри­сти­ан­ском бого­слу­же­нии каж­де­ние пред­пи­сы­ва­ется или как при­го­тов­ле­ние и освя­ще­ние (каж­де­ние алтаря перед при­но­ше­нием), или как выра­же­ние бла­го­го­ве­ния (каж­де­ние икон и моля­щихся, т.к. каждый чело­век носит образ Божий и высо­кое при­зва­ние к свя­то­сти)179.

«Каж­де­ние осу­ществ­ля­ется с помо­щью кадила (кадиль­ницы) – осо­бого сосуда, под­ве­шен­ного на цепоч­ках, за кото­рые свя­щен­но­слу­жи­тели держат его. Сосуд содер­жит в себе рас­ка­лен­ные дре­вес­ные угли, на кото­рые пола­га­ется ладан, выде­ля­ю­щий при сго­ра­нии бла­го­вон­ный фимиам. Этим фимиа­мом кадят пре­столу, Гор­нему месту, жерт­вен­нику, иконам в алтаре, иконам в ико­но­стасе, в храме, другим свя­ты­ням и людям: и свя­щен­но­слу­жи­те­лям и миря­нам.

В древ­но­сти кадило несколько отли­ча­лось от совре­мен­ного – не имело цепо­чек, пред­став­ляя собой сосуд с руко­ят­кой для ноше­ния, а иногда и без нее. Лишь к X-XI вв. рас­про­стра­не­ние полу­чили кадиль­ницы на цепоч­ках, кото­рые упо­треб­ля­ются и по сей день. Кадиль­ница без цепо­чек, с руко­я­тью, кация, или кацея (греч.), в древ­но­сти упо­треб­ля­лась наряду с кади­лом на цепоч­ках, а на Афоне и в неко­то­рых рус­ских мона­сты­рях до недав­него вре­мени в опре­де­лен­ных слу­чаях каж­де­ние совер­шали каци­ями.

Кадило состоит из двух сфе­ри­че­ских поло­вин. Верх­няя поло­вина поко­ится на нижней в виде крышки, кото­рая под­ни­ма­ется и опус­ка­ется на нижнюю поло­вину с помо­щью цепочки. Нижняя поло­вина имеет образ чаши (фиалы). В нее пола­га­ются рас­ка­лен­ные угли. Верх­няя поло­вина изоб­ра­жает собою кровлю храма с одним или пятью купо­лами, кото­рые вен­ча­ются кре­стами. Если купо­лов несколько, на цен­траль­ном месте или на кресте един­ствен­ного купола име­ется кольцо, к кото­рому при­креп­ля­ется цепочка, под­ни­ма­ю­щая и опус­ка­ю­щая верх­нюю часть кадила. Эта цепочка про­хо­дит сво­бодно в отвер­стие круг­лой или сфе­ри­че­ской бляшки с широ­ким непо­движ­ным коль­цом в сере­дине, за кото­рое дер­жится и под­ве­ши­ва­ется кадило. С трех сторон на бляшке укреп­лены концы трех цепо­чек, схо­дя­щихся вниз, к самой кадиль­нице. Цепочки сво­бодно про­хо­дят в кольца, соот­вет­ственно сде­лан­ные по бокам верх­ней подвиж­ной поло­вины кадила, так что эта поло­вина, под­ни­ма­ясь и опус­ка­ясь, сколь­зит своими коль­цами по цепоч­кам. Эти три цепочки укреп­лены ниж­ними коль­цами на нижней поло­вине кадила. Под осно­ва­нием нижней поло­вины, то есть под под­став­кой чаши, иногда укреп­ля­ются три шарика с метал­ли­че­скими ядрами, вло­жен­ными в них, – звонцы. Во время каж­де­ния они мело­дично звенят. Звонцы, осо­бенно на архи­ерей­ских кади­лах, часто под­ве­ши­ва­ются и в других местах – в коль­цах соеди­не­ния цепо­чек с нижней поло­ви­ной, на самих цепоч­ках.

Кадиль­ницы дела­ются из золота, серебра, бронзы.

Каж­де­ние и кадило имеют таин­ствен­ный смысл и зна­че­ние. Тело и Кровь Хри­стовы упо­доб­ля­ются в молит­вах углю горя­щему и в древ­них виде­ниях были про­об­ра­зо­ваны углем с небес­ного алтаря. По тол­ко­ва­нию святых отцов, огонь, как веще­ство сожи­га­ю­щее (очи­ща­ю­щее), освя­ща­ю­щее и согре­ва­ю­щее, изоб­ра­жает собой Боже­ство, ибо гово­рится: «Бог наш есть огнь поядаяй» и «Бог есть свет». Поэтому самый огонь кадиль­ных углей зна­ме­нует собою Боже­ствен­ное есте­ство Иисуса Христа, веще­ство углей – Его земную, чело­ве­че­скую при­роду, а ладан зна­ме­нует собою молитвы людей, при­но­си­мые Богу. При­ем­ле­мые Хри­стом чело­ве­че­ские молитвы пре­вра­ща­ются в бла­го­ухан­ный фимиам, озна­ча­ю­щий самую сокро­вен­ную сущ­ность молитв: их искрен­ность, чистоту, про­ис­те­ка­ю­щую от добрых дел, совер­ша­е­мых по воле Божией и из чистой любви к Нему. Ибо «мы Хри­стово бла­го­уха­ние Богу» (2Кор.2:15).

В молитве, с кото­рой иерей (или архи­ерей) бла­го­слов­ляет кадило, ска­зано: «Кадило Тебе при­но­сим, Христе Боже наш, в воню бла­го­уха­ния духов­ного, еже прием в пре­не­бес­ный Твой жерт­вен­ник, воз­нис­посли нам бла­го­дать Пре­свя­таго Твоего Духа». Прося при­нять аромат кадила в зна­ме­ние духов­ного бла­го­уха­ния людей и их молитв пред Богом, свя­щен­ник просит нис­по­слать в ответ бла­го­дать Свя­того Духа на людей. Поэтому бла­го­вон­ный дым кадила есть также види­мый образ, заклю­ча­ю­щий в себе неви­ди­мое при­сут­ствие этой бла­го­дати Духа Свя­того, напол­ня­ю­щей храм, духовно раду­ю­щей веру­ю­щих.

Каж­де­ние, как про­об­ра­зо­вав­шее собой бла­го­уха­ние подвига Хри­стова, столь при­ятно Богу, что в Ветхом Завете Моисей каж­де­нием фимиама оста­но­вил гнев Божий на Изра­иля за непо­слу­ша­ние (Чис.16:46–48; Прем.18:21).

Вместе с кадиль­ным дымом, услаж­да­ю­щим внеш­ние чув­ства людей, бла­го­дать Духа Свя­того услаж­дает духов­ные чув­ства моля­щихся. По тол­ко­ва­нию свя­того пат­ри­арха Кон­стан­ти­но­поль­ского Гер­мана (VIII в.), кадиль­ница озна­чает бла­го­ухан­ней­шее весе­лие. Духов­ная радость, весе­лие, уте­ше­ние глу­боко соот­вет­ствуют еван­гель­скому учению о Святом Духе, пред­став­ле­нию всей Церкви о Нем как об Уте­ши­теле, сокро­вище благих и пода­теле жизни. В то же время бла­го­дат­ная сила Духа Свя­того очи­щает и освя­щает веру­ю­щих и весь храм. Каж­де­ние поэтому, по тол­ко­ва­нию святых отцов, имеет целью очи­щать собрав­шихся людей от нечи­стот мира к достой­ному слу­ша­нию и созер­ца­нию бого­слу­же­ния; про­го­нять духов тьмы, ста­ра­ю­щихся нару­шить молитвы веру­ю­щих сует­ными помыс­лами.

Когда каж­де­ние совер­ша­ется свя­щен­ным пред­ме­там – иконам, храму, – оно отно­сится к Богу, воз­да­вая Ему подо­ба­ю­щую честь и славу, сви­де­тель­ствует о бла­го­уха­нии веру­ю­щих во Христа душ чело­ве­че­ских. Когда каж­де­ние совер­ша­ется людям, оно служит к их очи­ще­нию и освя­ще­нию, сви­де­тель­ствует о том, что бла­го­дать Свя­того Духа Божия изли­ва­ется бла­го­даря подвигу Хри­стову на всех верных как нося­щих в себе образ Божий. В данном случае люди явля­ются как бы оду­шев­лен­ными ико­нами.

Глав­ное в каж­де­нии – это сим­во­ли­че­ское зна­че­ние горя­чих углей как дву­еди­ной при­роды Иисуса Христа, через Кото­рого молитвы людей бла­го­уха­нием духов­ным воз­но­сятся к Отцу Небес­ному, а на людей, в свою оче­редь, низ­во­дится бла­го­дать Свя­того Духа. Бла­го­уха­нием духов­ным явля­ется здесь прежде всего Сам Гос­подь Иисус Хри­стос, как жертва уми­ло­стив­ле­ния за грехи чело­ве­че­ства, и потому в Нем и через Него про­ис­те­кает бла­го­уха­ние Духа Божия к людям и бла­го­уха­ние людей во Христе к Богу.

Кадиль­ница, как и потир, зна­ме­нует собою также вме­сти­лище Невме­сти­мого, то есть Бого­ро­дицу и Прис­но­деву Марию, от Кото­рого воз­нес­лось миру Хри­стово бла­го­уха­ние. Во многих молит­во­сло­виях Бого­ма­терь поэтому назы­ва­ется кади­лом бла­го­вон­ным, про­из­вед­шим истин­ное бла­го­уха­ние – Христа. Неустан­ное дви­же­ние кадила – образ неустан­ных молитв Бого­ро­дицы о всем мире и людях.

В ходе бого­слу­же­ния каж­де­ние может при­об­ре­тать допол­ни­тель­ные, част­ные зна­че­ния. Так, на про­ско­ми­дии оно озна­чает аро­маты, при­не­сен­ные Богом­ла­денцу волх­вами. На вели­ком входе за литур­гией каж­де­ние зна­ме­нует аро­маты, кото­рыми пома­зано было Тело Хри­стово при поло­же­нии во гроб. Каж­де­ние в начале вели­кой вечерни на все­нощ­ном бдении напо­ми­нает о том, как при сотво­ре­нии мира Дух Божий носился над водою (Быт.1:2). Каж­де­ние на «Гос­поди, воз­звах» соот­вет­ствует тем жерт­вам, кото­рые стали при­но­сить люди Богу после гре­хо­па­де­ния, сожи­гая на жерт­вен­ни­ках свои при­но­ше­ния. Каж­де­ние на поли­е­лее, пред чте­нием Еван­ге­лия, озна­чает бла­го­дать Духа Свя­того, излив­шу­юся на весь мир через про­по­ведь Еван­ге­лия. Каж­де­ние на 8‑й песни канона, при пении «Чест­ней­шую Херу­вим», воз­дает славу Бого­ма­тери и озна­чает то духов­ное бла­го­уха­ние Богу, каким явля­ется Она Сама и какое рас­про­стра­ня­ется Ее молит­вами и уча­стием в деле спа­се­ния мира.

Каж­де­ние совер­ша­ется дви­же­нием кадила перед иконой, пред­ме­том или лицом, кото­рым обра­щено каж­де­ние. Каж­де­ние бывает полным, когда кадят весь храм, малым, когда кадят алтарь, ико­но­стас и пред­сто­я­щих. Особое каж­де­ние совер­ша­ется вокруг стола с хле­бами, вином, пше­ни­цей и елеем на литии и в других слу­чаях. Раз­но­об­раз­ные виды каж­де­ния имеют свои пра­вила, ука­зан­ные в Уставе и других бого­слу­жеб­ных книгах»180.

Вла­дыка Вени­а­мин, автор «Новой скри­жали», дает сле­ду­ю­щее тол­ко­ва­ние каж­де­нию на «Гос­поди, воз­звах»: «…каж­де­ние бывает по многим при­чи­нам, во-первых: для выра­же­ния наших жела­ний, дабы молитва наша, кото­рая по паде­нии не могла вос­хо­дить на небо без хода­тая Христа – Сына Божия, ныне заступ­ле­нием Его напра­ви­лась, как кадило сие и как дым, всегда вверх паря­щий, воз­нес­лась к Гос­поду Богу. Во-вторых: в зна­ме­ние того, что Дух Святый, обра­зу­е­мый (здесь «обра­зу­е­мый» сле­дует пони­мать, как «сим­во­ли­зи­ру­е­мый». –Ред.) бла­го­во­нием фимиама, всегда при­сут­ствует в церкви, а осо­бенно при­се­щает нас во время молитв, и пре­иму­ще­ственно обще­ствен­ных (т.е. – цер­ков­ных, – ред). В‑третьих: в знак того, что и ангелы воз­но­сят к Богу молитвы моля­щихся посред­ством каж­де­ния: «и другий ангел прииде, и ста перед алта­рем, имея кадиль­ницу злату: и даны быша фими­амы мнози, да даст молит­вам святых всех на алтаре златый, сущий пред пре­сто­лом» (Откр.8:3). В‑четвертых: по под­ра­жа­нию обряду Вет­хого Завета, где Сам Бог чрез Моисея пове­лел Аарону про­из­во­дить такое каж­де­ние в храме (Исх.30:7–8). В‑пятых – во образ боже­ствен­ной славы, как сви­де­тель­ствует писа­ние о скинии, устро­ен­ной Мои­сеем: «и покади Аарон над киво­том фимиа­мом сло­же­ния, якоже запо­веда Гос­подь Моисею» (Исх.40:27).

Симеон Солун­ский пишет: «Иерей кадит алтарь, храм и все, в нем нахо­дя­ще­еся, потому что все это свя­щенно; кадя, он чествует боже­ствен­ные вещи, а пред­сто­я­щих освя­щает. А потому, начав от все­свя­тей­шего жерт­вен­ника (пре­стола), иерей кадит по чину, все освя­щая сим, пре­да­вая чрез молитву Христу, при­нося и прося, чтобы она была при­нята горе», и нам была нис­по­слана бла­го­дать Свя­таго Духа. Таким обра­зом чрез каж­де­ние мы при­ем­лем бла­го­дать, а посему никто не должен пре­не­бре­гать им (каж­де­нием)»»181.

Домаш­нее или келей­ное исполь­зо­ва­ние кадила, как пред­став­ля­ется, должно соот­вет­ство­вать жела­нию, вкусу и, что нема­ло­важно, чув­ству меры самого хри­сти­а­нина. Не стоит при­вно­сить в эту прак­тику какой-либо осо­бен­ный сакраль­ный или маги­че­ский смысл. Непо­до­ба­ю­щим будет также исполь­зо­ва­ние бого­слу­жеб­ного кадила как тако­вого. Домаш­няя кадиль­ница должна быть иной, более про­стой формы, без цепо­чек. И если хри­сти­а­нин захо­тел, к при­меру, в день того или иного вели­кого празд­ника пока­дить лада­ном в соб­ствен­ном жилище, ему надо воз­жечь нахо­дя­щийся в кадиль­нице уголь и акку­ратно воз­ло­жить на него долж­ное коли­че­ство ладана. Когда послед­ний начнет бла­го­ухать, вполне умест­ным будет совер­ше­ние кадиль­ни­цей кре­сто­об­раз­ных дви­же­ний, подобно тому, как реко­мен­дует нам «Пра­во­слав­ный молит­во­слов» пола­гать крест­ные зна­ме­ния вокруг себя при совер­ше­нии молитвы «Да вос­крес­нет Бог…»182.

При домаш­нем каж­де­нии миря­нам более при­ем­лема так назы­ва­е­мая кацея – метал­ли­че­ская кадиль­ница в виде купола-«луковицы» с вось­ми­ко­неч­ным кре­стом наверху и склад­ной дере­вян­ной ручкой. Кацею исполь­зуют миряне для каж­де­ния при домаш­нем или собор­ном бого­слу­же­нии, про­хо­дя­щем в отсут­ствие свя­щен­ства. Обычно каж­де­ние про­ис­хо­дит сле­ду­ю­щим обра­зом: воз­глав­ля­ю­щий бого­слу­же­ние миря­нин ста­но­вится напро­тив той иконы, кото­рой он соби­ра­ется кадить, читает соот­вет­ству­ю­щую молитву, кре­сто­об­разно про­во­дит в воз­духе кацеей и кла­ня­ется в пояс. После этого пере­хо­дит к сле­ду­ю­щему образу.

По словам свя­ти­теля Афа­на­сия (Саха­рова), в Древ­ней Руси не только монахи и свя­щен­но­слу­жи­тели, но и миряне хорошо знали цер­ков­ный Устав, знали до мелких подроб­но­стей как поря­док цер­ков­ного бого­слу­же­ния, так и пра­вила совер­ше­ния цер­ков­ных служб без свя­щен­ника, знали дава­е­мые Уста­вом пра­вила внеш­него пове­де­ния в храме и дома, хорошо знали пра­вила «цер­ков­ного веже­ства», как тогда  выра­жа­лись, и всеми этими пра­ви­лами руко­во­ди­лись повсе­дневно, насколько воз­можно при­бли­жая и свою домаш­нюю молитву к цер­ков­ной (воз­жже­ние многих све­тиль­ни­ков во время молитвы, сверх неуга­си­мых; каж­де­ние ручной кадиль­ни­цей пред домаш­ними свя­ты­нями), и домаш­ний семей­ный уклад к мона­стыр­скому (обилие святых икон не только внутри дома, но и сна­ружи, на вратах, при входе; устрой­ство особой молит­вен­ной хра­мины; земные поклоны пред роди­те­лями и стар­шими; испра­ши­ва­ние на всякое дело бла­го­сло­ве­ния главы семьи183

О ладане

О ладане опре­де­ленно гово­рится в Библии, в книге Исход; соб­ственно, там содер­жится одни из первых в исто­рии рецеп­тов, как при­го­то­вить бла­го­вон­ное куре­ние и как его исполь­зо­вать:

«34. И сказал Гос­подь Моисею: возьми себе бла­го­вон­ных веществ: стакти, ониха, хал­вана души­стого и чистого ливана, всего поровну,

35. И сделай из них искус­ством состав­ля­ю­щего масти кури­тель­ный состав, стер­тый, чистый, святый;

36. И истолки его мелко, и пола­гай его перед ков­че­гом откро­ве­ния в скинии собра­ния, где Я буду откры­ваться тебе: это будет свя­тыня вели­кая для вас.

37. Куре­ния сде­лан­ного по сему составу, не делайте себе: свя­тыня да будет оно у тебя для Гос­пода.

38. Кто сде­лает себе подоб­ное, чтобы курить им, истре­бится из народа своего» (Исх. Гл. 30).

В Библии веще­ство, име­ну­е­мое «чистый ливан», и есть «ладан» в совре­мен­ном пони­ма­нии. Другие три веще­ства тоже известны, но о них в другом месте. С исто­ков хри­сти­ан­ства кури­тель­ный состав был четы­рех­ком­по­нент­ный, где ладан был одной из равных состав­ля­ю­щих частей. Со вре­ме­нем то, чем кадили в хри­сти­ан­ской церкви, стало назы­ваться одним словом – ладан. Так это назва­ние стало объ­еди­ня­ю­щим для боль­шой группы раз­лич­ных веществ и слож­ных соста­вов. Хотя многие люди думают, что это что-то одно. Насто­я­щий ладан – это смола очень ред­кого дерева, про­из­рас­та­ю­щего в Аравии, в Восточ­ной Африке и Индии. Латин­ское назва­ние его – Boswellia, оно бывает несколь­ких видов, незна­чи­тельно отли­ча­ю­щихся друг от друга с бота­ни­че­ской точки зрения, но зна­чи­тельно отли­ча­ю­щихся по про­из­во­ди­мому ими про­дукту, а именно – тому, что назы­ва­ется лада­ном. К осталь­ным же видам и сортам ладана мы будем добав­лять опре­де­ле­ние: «индий­ский», «иеру­са­лим­ский», «росный», «афри­кан­ский» и т.д.

Но как выгля­дит сам ладан? Это смола в виде округ­лых или про­дол­го­ва­тых кусоч­ков диа­мет­ром от двух до десяти мил­ли­мет­ров. Обычно от полу­про­зрачно-жел­того цвета до розо­вого, иногда встре­ча­ется  с зеле­но­ва­тым оттен­ком. Запах у невос­ку­ря­е­мой смолы немного терп­кий, смо­ли­стый, но не силь­ный.

В тор­го­вых зако­нах 1200 г. до Р.Х. Рамсес III поста­но­вил, что цвет бла­го­во­ний может коле­баться от дым­чато-янтар­ного до неф­ри­тово-зеле­ного, блед­ного, как лунный свет, но все осталь­ные не имеют ника­кой цен­но­сти.

Плиний (Стар­ший): «Однако бла­го­во­ние, кото­рое ценится выше других, – это такое, кото­рое имеет форму соска или груди. Он полу­ча­ется когда одна капля вдруг оста­нав­ли­ва­ется, а другая, сле­ду­ю­щая непо­сред­ственно за ней, при­ли­пает и соеди­ня­ется с ней в единое целое».

Бируни гово­рит: «Лучший ладан – муж­ской (с муж­ского дерева) – белый, круг­лый, золо­ти­стый в изломе и быстро вос­пла­ме­ня­ю­щийся…» Отно­си­тельно ладана, при­во­зи­мого из Индии, он гово­рит: «Ладан зеле­но­ва­того и чер­но­ва­того цвета. Про­давцы при­дают ему округ­лую форму так: его режут на неболь­шие куски раз­лич­ной формы и кладут в кувшин, кото­рый вра­щают, пока куски не станут круг­лыми. Этот ладан хуже насто­я­щего, он горь­кий и зеле­ный».

Древ­не­гре­че­ский бота­ник Тео­фаст (ок. 372 – ок. 287 гг. до н.э.) пишет: «Иногда одно зерно ладана бывает так велико, что запол­няет собой всю горсть и весит больше одной трети мины. Мне же кажется что это пре­уве­ли­че­ние; я думаю, такое зерно изго­то­вили спе­ци­ально, отли­вая смолу в форму, а затем при­да­вали ей вид есте­ствен­ной капли. Так, чтобы пора­зить вооб­ра­же­ние царей. Ибо долгое время счи­та­лось, что ладан­ные дере­вья про­из­рас­тают в Раю». И в то же время он же очень досто­верно опи­сы­вает сбор ладана в Аравии: «У дере­вьев были над­ре­заны стволы и ветви, только первые, каза­лось, были над­руб­лены топо­ром, над­резы же на ветвях были менее глу­боки. Смола частью ска­ты­ва­лась вниз, а частью при­ста­вала к дереву. Кое-где под дере­вьями были рас­став­лены пле­тенки из листьев фини­ко­вой пальмы; а кое-где землю просто утрам­бо­вали и чисто под­мели. Ладан на пле­тен­ках был чист и про­зра­чен; сте­кав­ший прямо на землю был хуже. Смолу, при­став­шую к дереву, обди­рают желез­ными инстру­мен­тами; поэтому в ней иногда ока­зы­ва­ется и кора… Слы­шали они еще, что ладан и мирру свозят ото­всюду в храм Солнца, что вели­чай­шая свя­тыня Сабеев. При­во­зят ладан, каждый ссы­пает его в свою особую кучку и то же самое делает с миррой. Кучки эти оста­ются под охра­ной стражи; в кучку вты­ка­ется дощечка с обо­зна­че­нием числа и име­ю­щихся здесь мер и цены, по какой сле­дует про­да­вать каждую меру. Купцы, явив­шись, рас­смат­ри­вают эти над­писи и, пере­ме­рив понра­вив­шу­юся им кучку, кладут ука­зан­ную плату на  то же самое место, откуда взяли кучку. Жрец, придя на место, заби­рает третья часть этой платы в пользу бога, осталь­ное же остав­ляет на месте, и деньги лежат в полной сохран­но­сти, пока за ними не при­едут и не забе­рут их хозя­ева».

Нельзя не ска­зать о тра­ди­ции «лада­но­ва­ре­ния», то есть о при­го­тов­ле­нии ладана из несколь­ких ком­по­нен­тов. В пра­во­слав­ных мона­сты­рях рус­ской, гре­че­ской, румын­ской церкви на Старом Афоне в Греции почти в каждом име­ется свой рецепт при­го­тов­ле­ния ладана, кото­рый дер­жится в сек­рете. Суще­ствует, напри­мер, ладан «Сту­дит­ского мона­стыря по Оптин­скому рецепту», «Охрид­ского бол­гар­ского мона­стыря», румын­ского мона­стыря «Брын­ко­вяну». Оче­видно, что тра­ди­ция «лада­но­ва­ре­ния» суще­ствует давно, и цен­тром этой тра­ди­ции в насто­я­щее время явля­ются мона­стыри Ста­рого Афона. Каче­ство ладана, при­го­тов­лен­ного в этих мона­сты­рях, изу­ми­тельно – что ж, это и понятно – его состав­ляют монахи184.

В каче­стве ком­по­нента иногда входят в состав­ные ладаны мирра. Назва­ние мирра про­ис­хо­дит от гре­че­ского mirra, это аро­ма­ти­че­ская гумми-смола, выте­ка­ю­щая при пора­не­нии коры ствола тро­пи­че­ских дере­вьев, или скорее кустар­ни­ков, рода ком­ми­фора, семей­ства бур­зе­ро­вых, того же семей­ства насто­я­щий ладан. В рус­ском языке наряду с миррой упо­треб­ля­ется назва­ние смирна. Тут воз­ни­кает пута­ница, потому что смирна – это камедь, подоб­ная мирре, но полу­ча­е­мая совсем с дру­гого рас­те­ния, а именно со Smyrnium perfoliatum, или «смир­ни­у­мом», он же «кон­ская пет­рушка». Пута­ница еще воз­можно от того что Смир­ной назы­вался извест­ный порт, кото­рый стоял в устье реки Мелес на запад­ном берегу Малой Азии; ныне это турец­кий город Измир. Есте­ственно, через его порт про­хо­дили бла­го­во­ния, а, как известно, веществ часто назы­вали не по месту про­из­рас­та­ния, а по пункту, из  кото­рого они выво­зи­лись. Имя мирра можно давать только смоле, полу­ча­е­мой из дерева Commiphora myrrha  или Balsamodendron myrrha. О ней и пойдет речь в этой главе.

Мир­ро­вые дере­вья про­из­рас­тают в Африке, на бере­гах Крас­ного моря и Индий­ского океана, а также в Азии, на Ара­вий­ском полу­ост­рове. Мирра пред­став­ляет собой куски раз­но­об­раз­ной вели­чины в виде отдель­ных зерен или слип­шихся масс жел­то­вато-про­зрач­ного или буро­ва­того цвета с терп­ким запа­хом и горь­ким вкусом. Запах у нее заме­ча­тель­ный и силь­ный: малень­кое ее коли­че­ство напол­няет своим аро­ма­том боль­шое про­стран­ство. С древ­них времен мирра была пред­ме­том тор­говли. Назва­ние мирра, про­из­но­си­мое вслух, многим кажется зна­ко­мым, потому что свя­щен­ное миро для Свя­щен­ного пома­за­ния у хри­стиан обя­за­тельно вклю­чало в свой состав мирру в виде одного из ком­по­нен­тов. Впер­вые мирра, или, в рус­ском пере­воде, «смирна», упо­ми­на­ется в Библии в книге Исход (30:23): «Возьми себе самых лучших бла­го­вон­ных веществ: смирны само­точ­ной пять­сот сиклей, корицы бла­го­вон­ной поло­вину против того, двести пять­де­сят, трост­ника бла­го­вон­ного двести пять­де­сят, кассии пять­сот сиклей, по сиклю свя­щен­ному и масла олив­ко­вого пять­сот гин. И сделай из сего миро для свя­щен­ного пома­за­ния, масть состав­ную, искус­ством состав­ля­ю­щего масти: это будет миро для свя­щен­ного пома­за­ния».

Встре­чаем упо­ми­на­ния о мирре в Новом Завете так: после снятия с креста пришел Нико­дим и «принес состав из смирны и алоэ, литр около ста» (Ин.29:39). Смирну сме­ши­вали с вином (Мк.25:23) – читаем о казни Иисуса: «И при­вели Его на место Гол­гофу, что значит: «лобное место». И давали Ему пить вино со смир­ною; но Он не принял». В числе даров, при­не­сен­ных волх­вами Иисусу, были: золото, ладан и смирна (Мф.2:11), – здесь речь везде идет не о смирне185.

Как «варят» такой ладан – то что назы­ва­ется этим именем (как пра­вило, мно­го­ком­по­нент­ное веще­ство, в кото­ром иногда может при­сут­ство­вать часть насто­я­щего ладана, а может и не при­сут­ство­вать)? Часто такой состав­ной ладан делаю из смолы мест­ных дере­вьев: фисташки, мож­же­вель­ника, сосны – с добав­ле­нием эфир­ных масел, к при­меру, розо­вого. Кстати, в состав­ных лада­нах исполь­зуют насто­я­щий ладан низ­кого сорта, тот, что в порошке. Так, напри­мер, делают ладан, извест­ный у нас среди пра­во­слав­ной паствы и духо­вен­ства под назва­нием «Иеру­са­лим­ский». Его при­во­зят обычно из Иеру­са­лима; ввиду своей доро­го­визны он доста­точно редок. Это неболь­шие  поду­шечки 5–8 мм в диа­метре, розо­вого цвета, обсы­пан­ные сна­ружи порош­ком из смолы. При вос­ку­ре­нии их можно услы­шать нежный запах розы.

Ладан вос­ку­ря­ется на дре­вес­ном угле, кото­рый явля­ется тихим и неза­мет­ным спут­ни­ком, но без кото­рого воз­не­се­ние бла­го­ухан­ных паров невоз­можно. Что каса­ется угля, у нас в Росси пред­по­чи­таю бере­зо­вый дре­вес­ный уголь, кото­рый, сгорая, почти не дает ника­ких посто­рон­них запа­хов. В Греции, на Афоне для тех же целей исполь­зуют уголь, полу­ча­е­мый из вино­град­ной лозы. А в Сред­не­ве­ко­вой Европе лучшим для вос­ку­ре­ния счи­тался липо­вый уголь. На его основе с добав­ле­нием ладана и других аро­ма­ти­че­ских смол дела­лись кури­тель­ные свечки, позже извест­ные у нас в России под именем «мона­ше­нок». Теперь в домах иногда для вос­ку­ре­ния ладана исполь­зуют настоль­ную элек­три­че­скую лампу – на ее стек­лян­ную колбу кладут колечко и в него уже поме­щают кусо­чек ладана, это дела­ется для того, чтобы рас­топ­лен­ная смола не попала в патрон. Сло­жи­лась даже тра­ди­ция: нужна лампа в 60 ватт – если меньше, то тепла не доста­точно; если больше, то ладан начи­нает давать горь­ко­ва­тый дым.

На вкус ладан терп­кий, горь­ко­ва­тый, и если жевать его неко­то­рое время, то во рту оста­нется что-то напо­ми­на­ю­щее по виду жева­тель­ную резинку; бла­го­даря этому пла­стич­ному свой­ству он также с древ­них времен исполь­зо­вался в составе рано­за­жив­ля­ю­щих пла­сты­рей. Как и всякая рас­ти­тель­ная каме­де­смола, он обла­дает свой­ствами подав­лять дей­ствие мик­ро­бов в воз­духе, в воде и орга­низме.

Ладан век от века везли по суше из Дуфара и Хадра­маута в Южную Аравию, пройдя ее и попав на запад в Йемен, оттуда повер­нув на север и дви­га­ясь вдоль Крас­ного моря до того места, где дорога бла­го­во­ний раз­де­ля­лась и один путь шел в Египет, а другой на восток, в Вави­лон и Сирию. К тому вре­мени, когда груз дости­гал места назна­че­ния, его сто­и­мость уве­ли­чи­ва­лась вше­стеро. Поэтому егип­тяне стре­ми­лись сами про­то­рить этот путь, изба­вив­шись от посред­ни­ков, и даже при­везти саженцы, чтобы их рас­са­дить в Египте. Первая извест­ная экс­пе­ди­ция егип­тян за бла­го­во­ни­ями в Сомали была отправ­лена при­мерно за 3000 лет до Р.Х. Это значит, что ладан как бла­го­во­ние уже исполь­зу­ется пять тысяч лет. В после­ду­ю­щие века такие экс­пе­ди­ции пред­при­ни­ма­лись неод­но­кратно, послед­няя была послана в Сомали в 1493 г. до Р.Х. по при­казу еги­пет­ской царицы Хат­шеп­сут. Фло­ти­лия из пяти боль­ших судов с трид­ца­тью греб­цами на каждом. Мы знаем об этом бла­го­даря рисун­кам и над­пи­сям на стенах храма Дейр-эль-Бухари. Известно, что, помимо самих бла­го­во­ний – а это были в основ­ном ладан и мирра – пыта­лись при­везти сами дере­вья, чтобы раз­ве­сти их в Египте и таким обра­зом зна­чи­тельно сокра­тить рас­ходы,  так как ладан и мирра цени­лись в те вре­мена по-насто­я­щему на вес золота или даже дороже золота. К сожа­ле­нию, дере­вья не при­жи­лись.

На одно из первых мест в борьбе с нечи­стью народ­ная муд­рость у рус­ских ставит ладан. Это отра­жа­ется в фольк­лоре, посло­ви­цах: «Боится, как черт ладана». Или: «Бежит как черт от ладана», «его лада­ном не выку­ришь», «Святым Духом, лада­ном запахло», «ладан на чертей, а тюрьма на воров», «ладан на вороту, а черт на шее» (то есть на шею надета «ладанка» – так у рус­ских назы­вался мешо­чек с лада­ном, носи­мый на шее; счи­та­лось, что он предо­хра­няет от напа­стей и нечи­стой силы. Обычно этот мешо­чек при­ве­ши­вали к натель­ному кресту).

В оби­ход­ном сло­варе у рус­ских доста­точно слов, свя­зан­ных с лада­ном и при­спо­соб­ле­ни­ями для его хра­не­ния и упо­треб­ле­ния; так, напри­мер, — «ладан­ни­цей» назы­вался сосуд для хра­не­ния ладана. Рас­про­стра­нена была также «ладан­ная куриль­ница», кото­рая ста­ви­лась перед ико­нами, обычно ее делали из меди в виде шара, с кре­сти­ком наверху. Такую инфор­ма­цию можно найти в «Сло­варе рус­ского языка», состав­лен­ном В. Далем. Правда, Даль немного оши­ба­ется, опре­де­ляя ладан как смолу Juniperus turifera, а это, как известно, мож­же­вель­ник.

В сред­ние века известны были в России «ладан­ные книги»; в них впи­сы­ва­лись рас­ходы на ладан и обла­че­ние, кото­рые отпус­ка­лись из казен­ного при­каза в разные мос­ков­ские и ино­го­род­ние церкви, а также к госу­дарю и царице. Глав­ный инте­рес пред­став­ляет, куда, в какие мона­стыри и церкви посы­лался ладан и обла­че­ния, а также све­де­ния о лицах, кото­рые явля­лись в приказ за полу­че­нием этих вещей. Книги эти отно­сятся к цар­ство­ва­нию Алек­сея Михай­ло­вича и хра­нятся в архиве мос­ков­ской Ору­жей­ной палаты. В Нов­го­роде в начале восем­на­дца­того года в «весчей» книге мы нахо­дим запись за 1714 год: «Ладан – 7, 75 пудов общей суммой 78 рублей». Веро­ятно, это цифры годо­вого потреб­ле­ния ладана в Нов­го­роде и окрест­но­стях, всего 124 кило­грамма, цифра не малень­кая.

В пра­во­слав­ных мона­сты­рях пили воду, насто­ян­ную на ладане, для укреп­ле­ния здо­ро­вья – ладан улуч­шал каче­ство воды. Несо­мненно, обла­дая бак­те­ри­цид­ными свой­ствами, ладан активно воз­дей­ствует на мик­робы, содер­жа­щи­еся в воде; кстати, совсем недавно стали исполь­зо­вать ионо­об­мен­ные смолы в филь­трах для очистки воды.

Под­делка ладана – древ­нее искус­ство, оно появи­лось вместе с появ­ле­нием ладана. Все, что оши­бочно при­ни­мали или при­ни­мают за ладан, соб­ственно и может слу­жить для его под­делки. В первую оче­редь, пыта­ются под­де­лать внеш­ний вид; ведь на рынке часто чело­век не имеет горя­щего угля, чтобы про­ве­рить запах, и ему при­хо­дится пола­гаться только на свои глаза, и купец при этом часто не явля­ется потре­би­те­лем, а выпол­няет чей-то заказ. Но в этом деле глаза – плохой совет­чик, для работы с бла­го­во­ни­ями необ­хо­дим прежде всего нос. Часто для под­делки исполь­зуют смолы хвой­ных дере­вьев: сосны, мож­же­вель­ника, лист­вен­ницы. Для этого куски смолы ока­зы­вают, то есть им при­дают форму насто­я­щего ладана; для этого их поме­щают в длин­ный кувшин и, пова­лив набок, катают, затем полу­чен­ные таким обра­зом катышки при­сы­пают пудрой той же смолы, а иногда и пудрой из насто­я­щего ладана.

Часто пута­ница с опре­де­ле­нием ладана про­ис­хо­дит не по злому умыслу, а по незна­нию – как может чело­век отли­чить насто­я­щего от нена­сто­я­щего, если он насто­я­щее в глаза не видел?

И теперь чита­тель может спро­сить: вот такая заме­ча­тель­ная вещь ладан, где же его насто­я­щий достать? Дей­стви­тельно, это про­блема. Но Гос­подь поза­бо­тился обо всех наро­дах, и каждый может найти в окру­жа­ю­щей при­роде нечто подоб­ное. У нас в России «лесным лада­ном» назы­вали смолу сосны. Также хороши смола лист­вен­ницы, кедра, мож­же­вель­ника и ели. Любой жела­ю­щий может собрать эти смолы и, смешав их, класть на угли, в городе очень заметно ста­но­вится их дей­ствие»186

О смехе и весе­лии

1.

Смех и весе­лье свой­ственны при­роде чело­века, их невоз­можно исклю­чить из целого, не иска­зив и не нару­шив целост­но­сти самой при­роды. Но что есть смех? Каждая из отрас­лей чело­ве­че­ского знания даст на этот вопрос свой ответ. Меди­цина одни, антро­по­ло­гия – другой, пси­хо­ло­гия – третий, био­ло­гия – чет­вер­тый и так далее… Но даже вни­ма­тельно изучив эти ответы, мы лишь рас­ши­рим и услож­ним сам вопрос. Фено­мен, или явле­ние смеха, оста­нется неяс­ным и про­ти­во­ре­чи­вым по той при­чине, что при­рода чело­века зату­ма­нена мно­гими про­ти­во­ре­чи­ями после гре­хо­па­де­ния пер­вого чело­века – Адама. В мир пришла смерть, и все мы, люди, при­частны ей как иска­же­нию и злу. Смерть побеж­дена при­ше­ствием в мир Спа­си­теля, низ­верг­нута и раз­бита вместе с око­вами ада, но, тем не менее, до конца земной исто­рии, зем­ного суще­ство­ва­ния она оста­ется чертой, поро­гом, кото­рый мы вынуж­дены пере­хо­дить между жизнью земной и Веч­но­стью. В создан­ном по образу и подо­бию Божию Адаме чело­веке все было пре­красно и совер­шенно, все свой­ства чело­ве­че­ства, все каче­ства, все при­знаки имели свой высший и пре­крас­ный смысл. Ничто не было иска­жено в первом чело­веке, и, прежде всего, его воля, до той поры пока в нее не закрался гре­хов­ный помысл, нахо­ди­лась в согла­сии с Боже­ствен­ной волей, Адам весь был в бла­го­дати. Все каче­ства чело­ве­че­ские, при­су­щие ему, пре­бы­вали в совер­шен­стве, цело­куп­но­сти, гар­мо­нии с Твор­цом. Каким было это состо­я­ние – жизни в Боге, в полном согла­сии с Боже­ствен­ной волей, мы знаем уже на при­мере святых. Путь подвига и укро­ще­ния падшей при­роды увен­чи­ва­ется у святых дости­же­нием непре­стан­ного бого­об­ще­ния, и одно из его оче­вид­ных бла­го­дат­ных свойств (по мере дости­же­ния) – духов­ная радость, неиз­ре­чен­ное лико­ва­ние всего суще­ства, необык­но­вен­ное удо­вле­тво­ре­ние, напол­не­ние лич­но­сти, пере­хо­дя­щее в бьющее ключом све­то­зар­ное весе­лие…

Счи­тать смех только «пси­хи­че­ской реак­цией» или «ата­ви­сти­че­ским пере­жит­ком агрес­сии» – значит глу­боко заблуж­даться. Вообще попытки судить о чело­веке вне связи с веро­уче­нием напо­ми­нают попытку опи­сы­вать слона на ощупь, с завя­зан­ными гла­зами. Все свой­ства нашей при­роды имеют начало в нашей сотво­рен­но­сти, а сле­до­ва­тельно – в замысле о нас Твор­цом Богом. И смех вос­хо­дит к этому изна­чаль­ному замыслу, но не явля­ется им. При­част­ный смерти и греху, чело­век раз­двоен, иска­жен. Пре­бы­ва­ю­щий между добром и злом, он дво­ится и в своих про­яв­ле­ниях, каче­ствах и свой­ствах. Это осо­бенно оче­видно на при­мере смеха. Мы будем гово­рить об этом подроб­нее ниже. Пока же важно отме­тить сле­ду­ю­щее: смех нам присущ, мы «люди сме­ю­щи­еся», но что такое есть смех, можно при­мерно уяс­нить, рас­смот­рев все уровни этого явле­ния смеха от низ­шего, пад­шего, демо­ни­че­ского, до высо­кого, свя­того и бла­го­дат­ного.

Свя­щен­ное Писа­ние в той части его, что име­ну­ется Ветхим Заве­том, не оста­нав­ли­ва­ется спе­ци­ально на рас­смот­ре­нии смеха и весе­лья. Но эти поня­тия упо­треб­ля­ются мно­же­ство раз в раз­лич­ных кон­текстах, наи­бо­лее часто в Книге Еккле­си­а­ста, или Про­по­вед­ника. Еккле­си­аст гово­рит сакра­мен­таль­ное: «время пла­кать, и время сме­яться» (Еккл.3:4). У него ска­зано, что «сето­ва­ние лучше смеха, потому что при печали лица сердце дела­ется лучше» (Еккл.7:3). Он срав­ни­вает смех глупых с «трес­ком тер­но­вого хво­ро­ста под котлом» (Еккл.7:6)… Уста­нав­ли­вает буду­щее аске­ти­че­ское про­ти­во­по­став­ле­ние веселья/плача: «Сердце мудрых – в доме плача, а сердце глупых – в доме весе­лья» (Еккл.7:4). Можно видеть по книге Про­по­вед­ника, что смех не отри­ца­ется, но раз­ли­ча­ется его умест­ность, спо­соб­ность иска­жать лицо и сер­деч­ный настрой, нако­нец, зву­чать, как «треск тер­но­вого хво­ро­ста»…

В Библии можно встре­тить при­меры иронии, насмешки, свое­об­раз­ного юмора. К при­меру, в 3‑й Книге Царств опи­сы­ва­ется состя­за­ние между слу­жи­те­лями язы­че­ского Ваала и про­ро­ком Илией. Святой пророк Илья пред­ло­жил уговор – при­не­сти жертву, не воз­жи­гая огня на дровах: чья молитва будет услы­шана, Ильи – к Гос­поду или жрецов к Ваалу, и воз­го­рится огонь на дровах, – тот и служит истин­ному Богу. – С утра до полу­дня «ска­кали они (жрецы Ваа­ловы. –Ред.) у жерт­вен­ника, кото­рый сде­лали» (3Цар.18:26), но ничего не было. И «в пол­день Илия стал сме­яться над ними и гово­рил: кри­чите гром­ким голо­сом, ибо он бог; может быть, он заду­мался, или занят чем-либо, или в дороге, а может быть и спит, так он проснется!» (3Цар.18:27).

Старая Сарра, родив от сто­лет­него Авра­ама сына Исаака, гово­рит: смех сделал мне Бог, кто не услы­шит обо мне, рас­сме­ется» (Быт.21:6). Здесь можно усмот­реть само­иро­нию Сарры – «сде­ла­лась на ста­ро­сти лет посме­ши­щем»; юмо­ри­сти­че­скую само­оценку необыч­ной ситу­а­ции: «на смех под­ни­мут, услы­шав, что ста­руха родила».

В Новом Завете, в посла­нии св. апо­стола Павла к Ефе­ся­нам уже при­сут­ствует кос­вен­ный отказ от смеха: «Также сквер­но­сло­вие и пусто­сло­вие и сме­хо­твор­ство не при­личны вам, а напро­тив, бла­го­да­ре­ние» (Еф.5:4). Верные «Пер­во­хри­сти­ан­ских времен, то «малое стадо», к кото­рому обра­ща­ется апо­стол, выкуп­лены слиш­ком доро­гой ценой – крест­ной смер­тью Самого Гос­пода, чтобы пре­да­ваться «сме­хо­твор­ству» в част­но­сти и раз­вле­че­ниям вообще. Осо­зна­ние вре­мени, в кото­ром живут святые апо­столы,- это энер­гич­ное, дея­тель­ное ожи­да­ние ско­рого Вто­рого при­ше­ствия Спа­си­теля, время эсха­то­ло­ги­че­ского ожи­да­ния конца исто­рии, поэтому не должно рас­слаб­ляться, отвле­каться на земное, на мало­зна­чи­тель­ное – нужно спе­шить в Цар­ство Небес­ное!

2.

Когда, позд­нее, эсха­то­ло­ги­че­ские ожи­да­ния при­ту­пи­лись, отча­сти остыли, а мир не пришел к концу, а напро­тив, рас­про­стра­нился по всей все­лен­ной тор­же­ством хри­сти­ан­ской импе­рии, все­мир­ным тор­же­ством хри­сти­ан­ства, тогда, в эти самые годы многие хри­сти­ане поки­дают города, семьи, бро­сают карьеру и бегут в еги­пет­ские и пале­стин­ские пустыни. Это начало мона­ше­ства и аске­ти­че­ского дела­ния. Иска­тели уеди­нен­ного подвига бегут из мира, в кото­ром слиш­ком оче­видно остыл жар спа­се­ния, при­ту­пи­лось чув­ство исклю­чи­тель­но­сти хри­сти­ан­ства, бого­об­ще­ния. Хри­сти­сти­ан­ское учение, раз­лив­шись по все­лен­ной, тем самым срас­тво­ри­лось с миром, при­внесло в себя  обы­ден­ное, а вместе с тем, стало обра­зом жизни, повсе­днев­но­стью, осла­бело и при­ту­пи­лось, как непре­стан­ное радост­ное чув­ство всего нового, при­не­сен­ного в мир еван­гель­ской вестью. Иска­тели пустын­но­жи­тель­ства уходят из мира, по-новому заост­ряя про­ти­во­сто­я­ние греха и свя­то­сти, зем­ного цар­ства и Цар­ствия Небес­ного, богат­ства пре­хо­дя­щего, тлен­ного и неоску­де­ва­ю­щего духов­ного сокро­вища. С этими про­ти­во­по­став­ле­ни­ями при­хо­дит и пере­осмыс­ле­ние фено­мена смеха. В наши задачи не входит рас­смат­ри­вать «исто­рию смеха», она слиш­ком для этого необъ­ятна. Но мы можем попы­таться оста­но­вить вни­ма­ние на двух про­ти­во­сто­я­щих кате­го­риях: «смеха как греха» («и смех и грех») и «духов­ного весе­лья». Это про­ти­во­по­став­ле­ние про­чув­ство­вано и объ­яс­нено опыт­ной духов­ной прак­ти­кой мона­ше­ской аске­тики и мона­ше­ской свя­то­сти. «Свя­тость» и «гре­хов­ность», «Божье» и «бесов­ское» стали двумя край­ними полю­сами пони­ма­ния смехи в восточ­ном хри­сти­ан­стве и в таком ключе были усво­ены на Руси. В этой тра­ди­ции мы живем и сейчас. По-русски, как отме­чено С.С. Аве­рин­це­вым, «одно­слож­ное, отры­ви­стое,  фоне­ти­че­ски весьма выра­зи­тель­ное «смех» систе­ма­ти­че­ски риф­му­ется со столь же одно­слож­ным и отры­ви­стым «грех». Посло­вица гово­рит: «Где смех, там и грех» (вари­анты: «Мал смех, да велик грех»; «Навели на грех, да и поки­нули на смех»; «И смех наво­дит на грех»)». В рус­ском Пра­во­сла­вии, по словам А.А. Пан­ченко, «дей­ство­вал запрет на смех и весе­лье. Это было бук­валь­ное тол­ко­ва­ние еван­гель­ской запо­веди: «Горе вам, сме­ю­щи­еся ныне, ибо вос­пла­чете и возры­да­ете» (Лк.6:25). Книж­ники сред­них веков ссы­ла­лись на то, что в Писа­нии Хри­стос нико­гда не сме­ялся (это заме­тил еще Иоанн Зла­то­уст, осо­бенно почи­тав­шийся на Руси). Не слу­чайно за смех, коля­до­ва­ние, за пир с пляс­кой и т.п. нала­га­лись раз­лич­ной тяже­сти епи­ти­мьи: «Аще кто воз­гла­го­лет сам, хотя смеху людем, да покло­нится той дни 300». Соб­ственно, поклоны нала­га­лись уже за то, что люди рас­сме­я­лись ска­зан­ной шутке, за бала­гур­ство. А те, кто рас­сме­ялся, тоже под­па­дали под епи­ти­мью: «Посме­яв­шийся до слез, пост 3 дни, сухо ясти, поклон 25 на день…» «Смех до слез» прямо отож­деств­лялся с бесов­ством. Народ­ная фан­та­зия рисо­вала как место, где греш­ники «воют в при­скор­бии», а их стоны пере­кры­ва­ются рас­ка­тами дья­воль­ского хохота. Эта тра­ди­ция «дья­воль­ского хохота» отра­жена и в неболь­шом сти­хо­тво­ре­нии А.С. Пуш­кина, назван­ном «Под­ра­жа­ние ита­ли­ян­скому», о Иуде, пре­да­теле Гос­пода:

Как с древа сорвался пре­да­тель ученик,
Диавол при­ле­тел, к лицу его приник,
Дхнул жизнь в него, взвился с своей добы­чей смрад­ной
И бросил труп живой в гор­тань геенны глад­ной…
Там бесы, раду­ясь и плеща, на рога
Прияли с хохо­том все­мир­ного врага
И шумно понесли к про­кля­тому вла­дыке,
И сатана, при­встав, с весе­лием на лике
Лоб­за­нием своим насквозь прожег уста,
В пре­да­тель­скую ночь лоб­зав­шие Христа.

Дья­воле часто опи­сы­ва­ется как «насмеш­ник», что вовсе не значит, что он люби­тель розыг­рыша и весе­лья. «Дья­воль­ский хохот», или «весе­лие сатаны», – это фигуры речи, встре­ча­е­мые как в поэзии, так и в писа­ниях подвиж­ни­ков, кото­рые не озна­чают, что силам зла при­сущи смех или юмор. Адский хохот – есть выра­же­ние край­него исступ­ле­ния, в кото­ром пре­бы­вают темные силы. В этом смысле – у них нет и не может быть нор­маль­ных реак­ций, а только одни край­но­сти – пре­дель­ная злоба, смер­тель­ная нена­висть, безум­ный хохот и т.д. Все то, что свой­ственно чело­веку, – печаль или радость, скорбь или смех, ирония или юмор, – на край­них полю­сах дья­воль­ского анти­мира полу­чают свое извра­щен­ное вопло­ще­ние. В дей­ствиях одер­жи­мых, зло­деев или безум­цев мы порой можем наблю­дать, во что вопло­ща­ются обыч­ные свой­ства чело­ве­че­ской натуры. Смех если и присущ бесам, то не насто­я­щий – ибо ничто, кроме зла (кото­рое само есть – иска­же­ние, лукав­ство, кри­визна – порча добра), им не свой­ственно, ничто, кроме нена­ви­сти. Не слу­чайно более тысячи лет назад именно слово «лука­вый» было выбрано при пере­воде молитвы «Отче наш» с гре­че­ского языка на сла­вян­ский. Его корень – лук. Лук – это оружие, овощ. Лукой  древ­не­рус­ские книж­ники назы­вали бере­го­вые изгибы, отсюда луко­мо­рье – мор­ской залив. Лука – изо­гну­тая часть седла. Луковка – навер­шие храма. Что же общего у пере­чис­лен­ных вещей с сата­ной? Ответ прост: искрив­лен­ная форма. Кри­визна – общий при­знак всего «лука­вого». Именно поэтому в молитве «Отче наш» лука­вым име­ну­ется диавол. По-гре­че­ски лука­вый (ponhroj) значит «дурной, испор­чен­ный, худой, подлый, злой». Один из первых анге­лов, све­то­но­сец (lucifer), когда-то иска­зил себя, отпав от Бога, и с тех пор стре­мится в эту кри­визну втя­нуть чело­века, а через него весь мир. Падший дух – лжец. Он иска­жает Божие тво­ре­ние, отоб­ра­жая его в кривом зер­кале. Отсюда воз­мож­ность недоб­рого смеха, изде­ва­тель­ства и хулы. Предел его – смех над Богом.

Дья­вола назы­вают «обе­зья­ной Бога», но это сею­ща­яся (или хохо­чу­щая) обе­зьяна. Дьявол сме­ется не потому, что ему радостно или весело, но смех его есть след­ствие его безу­мия, его бого­от­ступ­ни­че­ства, вели­чай­шего помра­че­ния. Отпад­ший и тем самым отлу­чен­ный от свя­то­сти Бога, он являет Его ничтож­ную про­ти­во­по­лож­ность, «шиво­рот-навы­во­рот». Что свято в Боге, то в дья­воле вывер­нуто на изнанку, поэтому харак­терно, что осо­бен­ную роль в сме­хо­вых, кар­на­валь­ных пере­оде­ва­ниях имели рогожа, мочало, солома, бере­ста, лыко. Это были как бы «ложные мате­ри­алы», излюб­лен­ные ряжен­ными и ско­мо­ро­хами. При­ме­ча­тельно, как отме­чено Д.С. Лиха­че­вым, что при раз­об­ла­че­нии на Руси ере­ти­ков «пуб­лично демон­стри­ро­ва­лось, что ере­тики при­над­ле­жали к анти­миру, к кро­шеч­ному (адскому) миру, что они «нена­сто­я­щие»». Нов­го­род­ский архи­епи­скоп Ген­на­дий в 1490 году при­ка­зал поса­дить ере­ти­ков на лоша­дей лицом к хвосту в выво­ро­чен­ном платье, в бере­стя­ных шлемах с мочаль­ными хво­стами, в венцах из сена и соломы, с над­пи­сями: «Се сата­нино воин­ство». Это было своего рода раз­вен­ча­ние и раз­де­ва­ние ере­ти­ков – при­чис­ле­ние их к изна­чаль­ному, бесов­скому миру. В этой же системе про­ти­во­по­став­ле­ний ско­мо­рохи име­но­ва­лись «при­чет­ни­ками» и даже «иере­ями смеха». Рус­ская ста­рин­ная посло­вица: «Бог создал попа, а бес  — ско­мо­роха». В народ­ном созна­нии древ­но­сти ско­мо­рохи как бы «кон­ку­ри­руют» своим ско­мо­ро­шьим слу­же­нием смеху с бла­го­че­сти­вым слу­же­нием свя­щен­ства. Как выра­зился один древ­ний автор, люди «сва­дьбы творят и на браки при­зы­вают иереев со кресты, а ско­мо­ро­хов з дудами». В древ­не­рус­ской пове­сти «О некоем купце лихо­имце» рас­ска­зы­ва­ется о купце, кото­рый попал по смерти в ад. Его жена и дети печа­ли­лись и пла­кали о его участи. Под­мога яви­лась в лице ско­мо­роха, кото­рый велел сде­лать люлечку и спу­стить его на верев­ках в адскую про­пасть. На дне он увидел гроб, а вокруг «вся бесов­ская лица». Бесы пока­зали ему душу купца,  «в лютее пла­мени жгому», открыв, что ее можно изба­вить от вечной муки, если вдова и сироты раз­да­дут непра­ведно нажи­тое иму­ще­ство церк­вам и нищей братии. Ско­мо­рох полю­бо­пыт­ство­вал о своей загроб­ной участи. «Они ему пока­заша хра­мину, испол­нену вели­кого зло­во­ния, и огнь паля­щий» – «се твое жилище есть». Далее в пове­сти рас­ска­зы­ва­ется, как ско­мо­рох провел бесов вокруг пальца, при­бег­нув к помощи бла­го­че­сти­вого свя­щен­ника, к кото­рому «при­паде с моле­ни­ями и сле­зами теп­лыми», моля его, да примет его с пока­я­нием…

3.

Что же про­ти­во­по­ложно «бесов­скому смеху», точнее, иска­жен­ным отра­же­нием какой духов­ной кате­го­рии явля­ется «сме­хо­твор­ство»? Мы нахо­дим ответ на этот вопрос в словах святых отцов. Непо­треб­ный, недолж­ный, «глупый», по выра­же­нию Еккле­си­а­ста, смех явля­ется выра­же­нием без­бла­го­дат­ного весе­лья. Смех – это своего рода зер­кало, в кото­ром отра­жа­ются и пре­об­ра­жа­ются все наши эмоции, как бы удва­и­вая «про­стран­ство души», отме­чает иссле­до­ва­тель (Л. Кара­сев). Отсюда и мно­го­об­ра­зие оттен­ков смеха, кото­рое не под­да­ется исчер­пы­ва­ю­щему пере­чис­ле­нию. Смех плюс гор­дость и смех плюс грев дают нам новую гор­дость и новый гнев. А сми­ре­ние плюс молитва, кро­тость и воз­дер­жа­ние плюс весе­лие дают то неиз­ре­чен­ное состо­я­ние бла­го­дати, кото­рое поз­во­ляло прп. Сера­фиму Саров­скому встре­чать всех при­хо­дя­щих сло­вами «Радость моя».

«Бывает сми­ре­нии по страху Божию, и бывает сми­ре­ние из любви к Богу. Иной смирен по страху Божию, другой смирен по радо­сти, а сми­рен­ного по радо­сти сопро­вож­дают вели­кая про­стота, сердце воз­рас­та­ю­щее и неудер­жи­мое», – гово­рит прп. Исаак Сирин. «Когда при­бли­зится время вос­крес­нуть в тебе духов­ному чело­веку, тогда воз­буж­да­ется  в тебе омерт­ве­ние для всего, воз­го­ра­ется радость в душе твоей, не упо­доб­ля­ю­щейся тварям, и помыслы твои заклю­ча­ются внутри тебя тою сла­до­стью, какая в сердце твоем» (он же). Святой отец пишет о «исто­ча­ю­щемся из сердца удо­воль­ствии, увле­ка­ю­щем все­цело ум», говоря о духов­ной радо­сти, при­но­си­мой неустан­ной молит­вой: «По вре­ме­нам неощу­тимо во все тело входит какое-то услаж­де­ние и радость, и плот­ский язык не может выра­зить этого, пока все земное не будет при этом памя­то­ва­нии почи­таться прахом и тщетою. Ибо это исте­ка­ю­щее из сердца услаж­де­ние иногда в час молитвы, иногда во время чтения, а иногда также вслед­ствие непре­стан­ного заня­тия и про­дол­жи­тель­но­сти мысли согре­вает ум. А эта радость чаще всего бывает без этих пово­дов, и очень часто во время про­стой работы, и так же часто по ночам, когда нахо­дишься между сном и про­буж­де­нием, как бы во сне и не во сне, бодр­ствуя и не бодр­ствуя. Но когда найдет на чело­века это услаж­де­ние, бью­ще­еся во всем теле его, в этот час думает он, что и Цар­ство Небес­ное не что иное есть, а это же самое». Стя­жа­ние бла­го­дати явля­ется в итоге непре­стан­ным пре­бы­ва­нием при земной жизни в Цар­ствии Небес­ном, а это пре­бы­ва­ние души в еди­не­нии с Гос­по­дом есть в том числе и радость и весе­лие, кото­рые ста­ра­ются доне­сти в своих писа­ниях святые подвиж­ники и отцы.

Свя­ти­тель Тихон Задон­ский: «Вера порож­дает радость и весе­лье в сердце веру­ю­щего. Радость эта не о пище и питии, не о чести, не о богат­стве, золоте, серебре, не о прочем, чем сыны века сего раду­ются, ибо эта радость плот­ская. Но есть радость духов­ная, радость о Гос­поде Спасе, о бла­го­сти и чело­ве­ко­лю­бии Его, уте­ше­ние и спо­кой­ствие в сове­сти, как учит апо­стол: «оправ­дав­шись верою, мы имеем мир с Богом через Гос­пода нашего Иисуса Христа» (Рим. Гл. 5). Ибо святое Еван­ге­лие есть радост­ная весть, и вера есть сер­деч­ное при­ня­тие Еван­ге­лия, поэтому при­ем­лю­щие его непре­менно при­ем­лют и духов­ную радость в серд­цах, как напи­сано о страже тем­нич­ном, упо­ми­на­е­мом в Дея­ниях апо­столь­ских: «и воз­ра­до­вался со всем домом своим, что уве­ро­вал в Бога» (Деян.16:34). Поэтому эта радость во многих местах Свя­щен­ного Писа­ния пред­ла­га­ется верным как сла­дост­ная духов­ная пища, что и в Псал­мах, Еван­ге­лии и апо­столь­ских посла­ниях заме­тить можно».

Пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский: «Одна­жды я молил Гос­пода, чтобы Он ввел меня в обще­ние с Ним и пока­зал мне Свои небес­ные оби­тели. И Гос­подь не лишил меня Своей мило­сти. Он испол­нил мое жела­ние и про­ше­ние. Вот, я был вос­хи­щен в эти оби­тели, только не знаю, с телом или кроме тела. Бог знает – это непо­сти­жимо. А о той радо­сти и сла­до­сти небес­ной, кото­рую я вкушал там, ска­зать невоз­можно». После про­дол­жи­тель­ного мол­ча­ния, вздох­нув от глу­бины души, пре­по­доб­ный Сера­фим сказал своему уче­нику еще: «Ах, если бы ты знал, какая радость, какая сла­дость ожи­дает душу пра­вед­ного на Небе, то ты решился бы во вре­мен­ной жизни пере­но­сить всякие скорби, гоне­ния и кле­вету с бла­го­да­ре­нием… Там нет ни болезни, ни печали, ни воз­ды­ха­ния… Там радость и сла­дость неиз­гла­го­лан­ные, там пра­вед­нике про­све­тятся, как солнце. О если такой небес­ной славы не мог изъ­яс­нить и сам апо­стола Павел, то какой же другой язык чело­ве­че­ский может изъ­яс­нить славу и кра­соту гор­него селе­ния, в кото­ром водво­ря­ются пра­вед­ные души».

Прп. Феофан Затвор­ник: «Кто вкусил блага, при­не­сен­ные Гос­по­дом на землю: свет веде­ния, сво­боду от уз греха и силу на добро, исце­ле­ние ран сердца и сынов­ство Богу, – тот посто­янно пре­бы­вает в небес­ной, непри­твор­ной радо­сти.

Радость эта не есть минут­ное, слу­чай­ное, при­нуж­ден­ное увле­че­ние сердца, а есть отра­же­ние посто­янно-радост­ного состо­я­ния всего суще­ства, пре­иму­ще­ственно из отно­ше­ния к Богу и вос­при­я­тия от Него помя­ну­тых благ.

Можно насильно напря­гать свое сердце на  радость, но эта радость будет извер­га­ема из него тотчас, как палка, вер­ти­кально погру­жа­е­мая в воду.

Можно на минуту обма­нуть сердце пред­став­ле­нием ему мнимых благ, но это будет не обра­до­ва­ние, а опья­не­ние, обык­но­венно кон­ча­ю­ще­еся еще боль­шим том­ле­нием. Блю­ди­тесь и не обма­не­тесь».

И, нако­нец, пре­по­дает свое виде­ние прп. Игна­тий Брян­ча­ни­нов: «Радость и весе­лие свой­ственны душе, ощу­тив­шей ожив­ле­ние, ощу­тив­шей избав­ле­ние из плена, в кото­ром дер­жали ее грех и падшие духи, ощу­тив­шей осе­не­ние Боже­ствен­ной бла­го­дати, ощу­тив­шей, что дей­ствием этой бла­го­дати она пред­став­лена лицу Божию, воз­ве­дена в непо­роч­ное и бла­жен­ное слу­же­ние Богу. Радость и весе­лие так сильны, что Святой Дух при­гла­шает ощу­тив­шего их к вос­клик­но­ве­нию. Как не вос­клик­нуть от радо­сти осво­бо­див­ше­муся, ожив­шему, окры­ла­тев­ше­муся, воз­нес­ше­муся с земли на небо? Вос­клик­но­ве­ние при­над­ле­жит духу чело­ве­че­скому. Оно сильно, но духовно: плоть и кровь не имеют и не могут иметь в нем уча­стия. Само­воль­ное дей­ствие их устра­ня­ется: они посту­пают в под­чи­не­ние дей­ству­ю­щей бла­го­дати Божией, служат ору­ди­ями в истин­ном подвиге и уже не увле­кают чело­века в непра­виль­ные состо­я­ния и дей­ствия».

Итак «плач о грехах», про­ти­во­по­лож­ный сме­хо­твор­ству и лице­дей­ству, труды пока­я­ния и молитвы при­но­сят: «радость, пред­ла­га­е­мую верным как сла­дост­ная духов­ная пища», что в свою оче­редь рож­дает «вос­клик­но­ве­ние», «игра­ние радо­сти в сердце», неудер­жи­мое сча­стье пол­ноты Божьего при­сут­ствия, кото­рое застав­ляло прп. Ефрема Сирина про­сить Гос­пода уме­рить Свою бла­го­дать, отсту­пить, при­умень­шить – с уди­ви­тель­ной про­сто­сер­деч­ной прось­бой, – отнять часть этой невме­сти­мой в немощ­ном чело­ве­че­ском сосуде Небес­ной радо­сти, при­па­сти ее на буду­щее и даро­вать тогда, когда душа спо­до­бится Небес­ного Цар­ствия…

4.

Сме­ялся ли Гос­подь? «После Бого­во­пло­ще­ния мы можем гово­рить о том, что Гос­подь вос­при­нял весь спектр чело­ве­че­ских чувств, – отме­чает диакон Михаил Першин. – Сын Божий стал и Сыном Марии, а значит, все про­яв­ле­ния чело­ве­че­ской жизни, кроме греха, Он усвоил Себе. Он хотел есть и вкушал, желал пить и пил, ходил по земле, ехал на осленке, печа­лился, плакал, молился, гово­рил, просил, даже умолял апо­сто­лов, был носим на руках Девы, был при­гвож­ден, стра­дал, умер, вос­крес. Он был одним из нас, вос­при­нял все послед­ствия паде­ния чело­века. Един­ственно, чего не было во Христе ни в малей­шей сте­пени, – это греха, ибо грех отде­ляет от Бога. Во Христе нет греха, поэтому вопрос стоит так: отно­сится ли радость и улыбка к гре­хов­ным про­яв­ле­ниям чело­ве­че­ской при­роды? И если да, то Гос­подь ни в мла­ден­че­стве, ни в дет­стве, ни в отро­че­стве, ни в юности, ни в зре­ло­сти Своей ни разу не улыб­нулся. Если же нет, какой была эта улыбка? Отве­тить на этот вопрос нам не дано. Пси­хо­ло­гия Бого­че­ло­века недо­ступна нашему созна­нию. И не только потому, что после гре­хо­па­де­ния чело­век утра­тил духов­ное виде­ние, но и в силу того, что мы тварны, а стало быть, не вез­де­сущи, но огра­ни­чены по при­роде. Тво­ре­ние не спо­собно загля­нуть в душу воче­ло­ве­чив­ше­гося Творца».

Слова свя­ти­теля Иоанна Зла­то­уста, что Гос­пода сме­ю­щимся «никто нико­гда не видел»,  глу­боко были про­чув­ство­ваны в Пра­во­сла­вии, что было отме­чено выше. Зла­то­уст про­во­дит линию спа­си­тель­ного про­ти­во­по­став­ле­ния: «я говорю… не запре­щая сме­яться, но удер­жи­вая от неуме­рен­ного смеха». В этих слвоах кро­ется ключ свя­то­оте­че­ского отно­ше­ния к смеху и весе­лью. – «Сме­яться, право, не грешно», сме­яться в хри­сти­ан­стве воз­можно, и смех еще отнюдь не грех. Всякая чело­ве­че­ская эмоция имеет свою разум­ную, здра­вую меру, не иска­жа­ю­щую состо­я­ние души, сер­деч­ный настрой. Так и плач может быть рас­ка­я­нием о грехах, но может быть выра­же­нием злобы и нена­ви­сти. (Схи­и­гу­ме­ния Мария (Дох­то­рова) писала о пере­жи­том: «Часто под утро враги начи­нали пла­кать как бы метал­ли­че­ским, без­душ­ным плачем»). И смех может рас­слаб­лять внут­ренне вни­ма­ние и бод­рость, а может, напро­тив, соби­рать и кон­цен­три­ро­вать чело­ве­че­скую лич­ность. Св. Иоанн Зла­то­уст гово­рит: «Не Бог, а дьявол учит играть». Неуме­рен­ный смех, без­ду­хов­ное весе­лье – такие при­знаки общего раз­вра­ще­ния чело­ве­че­ской сущ­но­сти, как и более явные пороки. «Чело­век сме­ю­щийся» посте­пенно теряет бодр­ство­ва­ние, само­кон­троль и нару­шает гра­ницы стыда, сове­сти, при­стой­но­сти. Это осо­бенно видно сего­дня на при­мере «раз­вле­ка­тель­ных юмо­ри­сти­че­ских пере­дач». Именно юмора, как про­яв­ле­ния остроты ума, неожи­дан­но­сти виде­ния обыч­ного через необыч­ное, там и недо­стает вообще. Сфера оби­та­ния так назы­ва­е­мого «попу­ляр­ного юмора» – пош­лость, бес­стыд­ство. Это пота­ка­ние пад­ше­сти нашей при­роды, фоку­си­ро­ва­ние вни­ма­ния на всем непри­стой­ном, хам­ском, цинич­ном: «их слава – в сраме» (Флп.3:19). Тогда как при­рода духов­ного весе­лья в нрав­ствен­ной, сер­деч­ной чистоте, «дев­стве помыс­лов».

Еван­ге­ли­сты не нашли нужным упо­мя­нуть, что Гос­подь сме­ялся. Однако это не явля­ется отри­ца­нием самой воз­мож­но­сти смехи или улыбки Гос­пода в земной жизни. Подоб­ный нам по чело­ве­че­ству, Хри­стос не мог не улы­баться – без­условно, улыбка тро­гала Его святые уста, когда слушал споры уче­ни­ков о том, кто будет выше в Цар­ствии Небес­ном; Он вполне мог улыб­нуться, говоря Петру: «пойди на море, брось уду, и первую рыбу, кото­рая попа­дется, возьми, и, открыв у ней рот, най­дешь статир; возьми его и отдай им за Меня и за себя» (Мф.17:27); несо­мненно, улыб­кой лучи­лись Его глаза, когда к Нему под­во­дили детей… Еван­ге­лие умал­чи­вает о такой грани жизни Христа, как смех, отме­чает в своей работе о. Михаил Першин, «однако не исклю­чено, что именно улыбка осе­няла лицо Спа­си­теля в то время, когда Он, скло­нив­шись, чертил пер­стом на песке, а при­сты­жен­ные иудеи ухо­дили прочь, отпу­стив на волю жен­щину, взятую в пре­лю­бо­де­я­нии, кото­рую соби­ра­лись было забить кам­нями» (ср.Ин.8:1–11).

Являя Собой пол­ноту любви, Гос­подь излу­чал непре­стан­ную радость для окру­жа­ю­щих, Сам будучи источ­ни­ком радо­сти. Радость – есть отра­же­ние духов­ного пере­жи­ва­ния, катар­сиса, вос­торга, в конеч­ном счете – истины. Мы видим это на при­мере многих жиз­не­опи­са­ний. «Одна­жды, увидев пре­по­доб­ного Гри­го­рия Синаина, выхо­дя­щего из келлии с радост­ным лицом, я (жиз­не­опи­са­тель свя­того) в про­стоте сердца спро­сил его, чему он раду­ется. Он отве­тил: «Душа, при­ле­пив­ша­яся к Богу и сне­да­е­мая любо­вью к Нему, вос­хо­дит выше тво­ре­ния, живет выше види­мых вещей и, напол­нив­шись жела­нием Божиим, никак не может укрыться». Ведь и Гос­подь сказал: «Отец твой, видя­щий тайное, воз­даст тебе явно» (Мф.6:6); и еще: «Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и про­слав­ляли Отца вашего Небес­ного» (Мф.5:16). Ибо когда сердце ликует и весе­лится, ум в при­ят­ном вол­не­нии, то и лицо радостно, по пого­ворке: «Сердце весе­лится – лицо цветет»» (Афон­ский пате­рик).

На лицах иноков оби­тели аввы Апол­ло­ния сияла дивная радость, некий боже­ствен­ный вос­торг, какого ни уви­дишь у других людей на земле… Если же кто-либо иногда казался омра­чен­ным скор­бью, авва Апол­ло­ний немед­ленно спра­ши­вал о при­чине печали. Часто, если брат не гово­рил о при­чине скорби, авва сам откры­вал, что таи­лось у того на душе… Авва Апол­ло­ний гово­рил, что не должны пре­да­ваться скорби те, для кого спа­се­ние – в Боге и надежда – в Цар­стве Небес­ном. Пусть скор­бят языч­ники, пусть плачут иудеи, пусть рыдают греш­ные – пра­вед­ным при­лична радость! Если уж те, кто любит все земное, раду­ются тлен­ным и нена­деж­ным пред­ме­там, — нам ли не гореть вос­тор­гом, если мы только под­линно ожи­даем небес­ной славы и веч­ного бла­жен­ства? Не этому ли учит нас апо­стол: «Всегда радуй­тесь. Непре­станно моли­тесь. За все бла­го­да­рите» (1Сол.5:16–18). (Жизнь пустын­ных отцов).

5.

Не стоит забы­вать и о том, что смех явля­ется тера­пев­ти­че­ским сред­ством. Он нужен чело­веку, чтобы высто­ять, не отча­яться в этом мире. Чем опасно слиш­ком серьез­ное отно­ше­ние к вещам? Тем, что на наших глазах могут ока­заться серые очки. Сквозь них мир пред­став­ля­ется без­ра­дост­ным, бес­пер­спек­тив­ным, а потому без­на­деж­ным. В этих слу­чаях смех жиз­ненно необ­хо­дим.

И даже пост пред­по­ла­гает радость. Как писал испо­вед­ник Сергий Фудель: «Если пост пони­ма­ется как прежде всего воз­дер­жа­ние от не-любви, а не от сли­воч­ного масла, то он будет пост свет­лый и время его будет «время весе­лое поста» (Сти­хира на «Гос­поди, воз­звах» во втор­ник вечера 2й сед­мицы Вели­кого поста)».

Над злом надо уметь посме­яться. «Ад все­смех­ли­вый», о кото­ром повест­вует канон на Пяти­де­сят­ницу, – это, в пере­воде с гре­че­ского, «ад все­осме­ян­ный». Смеш­ной в своей напы­щен­но­сти, диавол бес­си­лен в своей злобе и без­да­рен в своей пустоте.

Хри­стос, сойдя в ад, посме­ялся над сата­ной, сокру­шил все его планы и спас людей.

Хри­стос Вос­кресе! И мы празд­нуем Пасху «весе­лыми ногами». Эти строки Пас­халь­ного канона задают новое изме­ре­ние радо­сти и весе­лия. Воз­можна духов­ная радость и духов­ное весе­лье. Радость выра­жает себя в дей­ствии, в улыбке. От радо­сти можно пуститься в пляс. Не слу­чайно более эмо­ци­о­наль­ные народы Эфи­о­пии и Египта рит­мично при­пля­сы­вают во время литур­гии. Это не повод для под­ра­жа­ния, но один из аргу­мен­тов в пользу смеха. В екте­нье на освя­ще­ние воды в Бого­яв­ле­ние мы испра­ши­ваем: «О еже бытии воде сей ска­чу­щей в жизнь вечную…» Гос­подь вошел в иор­дан­ские воды при­нять кре­ще­ние – они отнюдь не рас­сту­пи­лись, но поска­кали в жизнь вечную, воз­ли­ко­вали, взыг­рали (как мла­де­нец во чреве), встре­пе­ну­лись со всей тварью, пред­чув­ствуя свер­ша­ю­ще­еся осво­бож­де­ние. – Вот послед­ний звонок на уроке перед лет­ними кани­ку­лами. Что будет со школь­ни­ками? Они поска­чут, заго­мо­нят, будут под­бра­сы­вать вверх порт­фели, поне­сутся по кори­до­рам. – Вот оно, состо­я­ние вод, состо­я­ние весе­лья и радо­сти! Пришел Иску­пи­тель, явился Бог в пол­ноте, глас был с небес…

Именно осме­я­нию дья­воль­ских козней посвя­щены рас­сказы первых мона­хов, собран­ные в «Древ­нем пате­рике», «Луге духов­ном» и «Лав­са­ике». Эти сбор­ники ценны тем, что состав­лены в IVVI веках, в эпоху зарож­де­ния мона­ше­ства, и вполне пере­дают его дух. Для при­мера обра­тимся к «Лугу духов­ному», к опи­са­нию подви­гов аввы Сте­фана, пре­сви­тера Или­от­ского:

«Рас­ска­зы­вали еще о нем, что он одна­жды сидел в своей келии и читал – и вот снова види­мым обра­зом явился ему демон и сказал:

- Уйди отсюда, старик, здесь тебе не будет пользы.

- Если, как я хорошо знаю, ты жела­ешь моего уда­ле­ния отсюда, то вот сделай так, чтобы стул, на кото­ром сижу, начал ходить.

А сидел он на пле­те­ном стуле.

Выслу­шав слова старца, диавол сделал так, что захо­дил не только стул, но и вся келия.

- Ловок же ты! – сказал старец, увидев хит­рость диа­вола, — а я все-таки отсюда не уйду.

Старец сотво­рил молитву, и нечи­стый дух исчез».

А осно­ва­тель мона­ше­ства, пре­по­доб­ный Анто­ний Вели­кий, сам стро­гий аскет и подвиж­ник, при­бе­гал к смеху в педа­го­ги­че­ских целях:

«Некто, ловя в пустыне диких зверей, увидал, что авва Анто­ний шут­ливо обра­ща­ется с бра­ти­ями, и соблаз­нился. Старец, желая уве­рить его, что иногда бывает нужно давать послаб­ле­ние бра­тиям, гово­рит ему: «Положи стрелу на лук свой и натяни его». Он сделал так. Старец опять гово­рит ему: «Еще натяни». Тат еще натя­нул. Старце опять гово­рит: «Еще натяни». Ловец отве­чает ему: «Если я сверх меры буду натя­ги­вать, то пере­ло­мится лук». Тогда авва Анто­ний гово­рит ему: «Так и в деле Божием – если мы сверх меры будем нале­гать на братий, то от при­ра­же­ния они скоро сокру­шатся. Посему необ­хо­димо иногда давать хотя неко­то­рое послаб­ле­ние братии». Выслу­шав это, ловец был сильно тронут и, полу­чив вели­кую пользу, ушел от старца. И братия, утвер­див­шись, воз­вра­ти­лись в свое место».

«Внут­рен­няя направ­лен­ность, – закон­чим нашу статью сло­вами уже цити­ро­ван­ного о. Миха­ила Пер­шина, – при­дает высший смысл каж­дому чело­ве­че­скому дей­ствию. Так что хри­сти­ан­ская куль­тура, скорее, при­вет­ствует смех, но добрый. Един­ствен­ное, что недо­пу­стимо, — это соли­дар­ность с силами зла. Осме­я­ние чужого горя, Божией кра­соты, добра пре­вра­щает смех – милость Божию – в путь к пустоте.
Бывает, что смех опу­сто­шает. Бывает, что окры­ляет. Есть время для плача, есть и для весе­лья. Есть «время сето­вать» и «время пля­сать» (Еккл.3:4).
Нужно лишь научиться раз­ли­чать».

О снах и сно­ви­де­ниях

Сон­ники язы­че­ской древ­но­сти

Сон – это пери­о­ди­че­ски насту­па­ю­щее физио­ло­ги­че­ское состо­я­ние, харак­те­ри­зу­ю­ще­еся почти полным отсут­ствием реак­ций на внеш­ние раз­дра­жи­тели. Кар­тины, види­мые в состо­я­нии сна, явля­ются резуль­та­том есте­ствен­ной работы мозга, и боль­шин­ство сно­ви­де­ний вполне можно объ­яс­нить физио­ло­ги­че­скими и пси­хи­че­скими при­чи­нами. Однако если отвлечься от сухого языка меди­цины и пси­хо­ло­гии, нужно при­знать, что сны явля­ются для чело­века чем-то более суще­ствен­ным, чем просто «физио­ло­ги­че­ское состо­я­ние». Треть нашей жизни мы про­во­дим во сне – спим и видим сны. Сны пред­став­ляют обрывки ничего не зна­ча­щих обра­зов, вос­по­ми­на­ний, обле­чен­ных в форму эмо­ци­о­наль­ных пере­жи­ва­ний, душев­ных стрем­ле­ний. Другие сны есть более слож­ные, раз­вер­ну­тые дей­ствия, свя­зан­ные между собой сюжеты. Иные сны извле­кают нечто зата­ен­ное из глубин сердца, из тай­ни­ков сове­сти, пред­став­ля­ются стра­да­нием, рас­пла­той за совер­шен­ные ошибки и злые поступки. Сны поз­во­ляют пере­жить и вспом­нить давно забы­тое, уви­деть живыми давно умер­ших и наобо­рот, пока­зы­вают в тре­вож­ном или бед­ствен­ном виде близ­ких нам живых и здрав­ству­ю­щих людей. Трудно себе пред­ста­вить чело­века, кото­рого бы не обес­по­ко­ило сно­ви­де­ние, где бы он увидел, что с его род­ными или детьми про­ис­хо­дит несча­стье или болезнь. И что являет собой подоб­ный сон – предо­сте­ре­же­ние, некий знак свыше или просто обла­чен­ную в образ под­со­зна­тель­ную вину за недо­ста­ток заботы и вни­ма­ния?

Область сно­ви­де­ний бес­ко­нечна и мно­го­об­разна, как сама жизнь, а порой досто­верна и реальна более, чем повсе­днев­ная дей­стви­тель­ность. Но она, эта область, сама по себе не жизнь и не смерть, а что-то про­ме­жу­точ­ное между первым и вторым. Образы сно­ви­де­ний издревле вос­при­ни­ма­лись как особый язык знаков и сим­во­лов. В древ­них язы­че­ских веро­ва­ниях снам отво­ди­лась роль образ­ных тек­стов, кото­рыми высшие силы и боже­ства обра­ща­ются со смерт­ными. В гре­че­ской мифо­ло­гии сон пер­со­ни­фи­ци­ро­вало (оли­це­тво­ряло) соот­вет­ству­ю­щее боже­ство – Гипнос, сын Ночи и брат Смерти. Латин­ский поэт Овидий (I в. н. э.) опи­сы­вает в «Мета­мор­фо­зах» оби­та­лище Гип­носа в Ким­ме­рий­ской земле: «… пещера есть, углуб­ле­нье в горе – непо­движ­ного Сна там покои… там смут­ные сумраки вечно… под­ра­жая обли­чиям разным, всё сно­ви­де­нья лежат, и столько их, сколько коло­сьев на поле, листьев в лесу иль песка, нане­сен­ного морем…»187

Первый из извест­ных систе­ма­ти­зи­ро­ван­ных сбор­ни­ков тол­ко­ва­ния снов – «Оней­ро­кри­тика», пред­ше­ствен­ник позд­ней­ших «Сон­ни­ков», при­над­ле­жит Арте­ми­дору Дал­ди­ан­скому (2я пол. II в.н.э.). Во вступ­ле­нии к своему труду автор ссы­ла­ется на «книги древ­них» и «древ­ние сочи­не­ния», а также на то, что, «во-первых, почи­тал делом чести добыть любую книгу о сно­ви­де­ниях, а во-вторых, …много лет, пре­не­бре­гая кле­ве­той, водился с теми обо­лган­ными рыноч­ными гада­те­лями, кото­рых люди важные и над­мен­ные обзы­вают нищими, обман­щи­ками и шутами» 188. Арте­ми­дор опи­сы­вает раз­ли­чие между обыч­ным сно­ви­де­нием и вещим сном. При­чина обыч­ных снов, по Арте­ми­дору, – вос­по­ми­на­ние о насто­я­щем, то есть отоб­ра­же­ние в сно­ви­де­нии жиз­нен­ных впе­чат­ле­ний. В свою оче­редь, вещие сны под­раз­де­ля­ются им на «пря­мо­со­зер­ца­тель­ные» и «алле­го­ри­че­ские». Пря­мо­со­зер­ца­тель­ные сны – это те, испол­не­ние кото­рых в реаль­но­сти схоже с тем, что при­ви­де­лось во сне. Алле­го­ри­че­ские же сны зна­ме­нуют одно через другое и делятся на пять видов.

Любо­пытно отме­тить, что люди, жившие две тысячи лет назад, во вре­мена Арте­ми­дора Дал­ди­ан­ского, и гораздо раньше, как пока­зы­вают тексты таб­ли­чек из биб­лио­теки царя Асси­рии Ашшур­ба­ни­пала (668–627 гг до н.э.), видели такие же сны, какие видим мы, – о вос­хож­де­нии на небеса и нис­хож­де­нии в под­зем­ное цар­ство, сны о поле­тах, выпа­де­нии зубов, ссорах с род­ствен­ни­ками, полу­че­нии подар­ков, о пере­ез­дах, тор­го­вых сдел­ках…

Люди, жившие в глу­бо­кой древ­но­сти, как и сего­дня, пыта­лись уга­дать за обра­зами и кар­ти­нами снов пре­ду­ка­за­ния своей будущ­но­сти, счаст­ли­вых или горест­ных собы­тий. Если кар­тина, при­ви­дев­ша­яся во сне, пред­став­ля­лась неяс­ной, в помощь при­вле­ка­лись про­фес­си­о­наль­ные гада­тели или посо­бия, подоб­ные «Оней­ро­кри­тике» Арте­ми­дора. Сомни­тель­ная наука часто зани­ма­ется услож­не­нием пустоты, когда отно­сится к своему пред­мету слиш­ком серьезно. О том, насколько раз­но­об­разны вари­а­ции тол­ко­ва­ний по отдель­ному пред­мету, суще­ство­вав­шие в древ­но­сти, под­твер­ждает, к при­меру, раздел, посвя­щен­ный снам о зубах, в книге Арте­ми­дора. И поныне в наших народ­ных суе­ве­риях сохра­ни­лись при­меты, свя­зан­ные со сно­ви­де­ни­ями о выпав­ших зубах, кото­рые одно­значно пони­ма­ются как «к худу», «выпав­шие зубы во сне – к смерти» и т.д. В «Оней­ро­кри­тике» (Книга 1:31) раз­ли­ча­ются сны о верх­них зубах и о нижних, правых и левых, причем «сред­ние зубы, назы­ва­е­мые рез­цами, ука­зы­вают на моло­дых, клыки – на людей сред­них лет, а корен­ные – на ста­ри­ков. Какой зуб кто теряет, такого чело­века и лишится». Одно­вре­менно, непо­нят­ным обра­зом, выпав­шие во сне зубы ука­зы­вают и на иму­ще­ство, причем «корен­ные озна­чают сокро­вища, клыки – не очень ценные вещи, а резцы – домаш­нюю утварь», также «долж­ни­кам любые выпав­шие зубы сулят уплату долгов», рабу – осво­бож­де­ние, тор­гов­цам – рас­про­дажу товара и т.д. Как видно из перечня древ­него автора, при­снив­ше­еся выпа­де­ние зуба можно под­ве­сти под какое угодно собы­тие, при­клю­чив­ше­еся в жизни, была бы соот­вет­ству­ю­щая при­мета.

При­мета сама по себе еще не есть суе­ве­рие – она может быть есте­ствен­ным след­ствием житей­ской наблю­да­тель­но­сти, напри­мер – при­меты погоды, урожая, внеш­ние при­меты харак­тера чело­века. В самом слове «при­мета» (от – при­ме­ты­вать, нажив­лять, наме­ты­вать что-либо на скорую руку) содер­жится частич­ное объ­яс­не­ние устой­чи­во­сти этого явле­ния. При­мета соеди­няет, «наме­ты­вает» собы­тия, при­да­вая им види­мость при­чинно-след­ствен­ной связи, и пре­тен­дует быть своего рода «тайным про­ро­че­ством», выра­жен­ным посред­ством знака, или соб­ственно знаком, ука­зы­ва­ю­щим на нечто, что должно слу­читься. Другое дело суе­вер­ное или язы­че­ское состо­я­ние при­мет­чи­во­сти – веры в при­меты, выве­де­ние из каких-либо слу­чай­ных пред­по­сы­лок таин­ствен­ных и мисти­че­ских связей, име­ю­щих отно­ше­ние к насто­я­щему или буду­щему. Все, что каса­ется веры, в том числе и вера в при­меты, – есть уже область духов­ного, то есть область вер­но­сти и упо­ва­ния. Хри­сти­ан­ская вера есть осво­бож­де­ние чело­века от низ­мен­ных веро­ва­ний в темные и маги­че­ские силы. Отно­ше­ние к при­ме­там, в том числе и во снах, в хри­сти­ан­стве очень осто­рож­ное и строго огра­ни­чен­ное опре­де­лен­ными усло­ви­ями, о кото­рых мы пого­во­рим ниже. Область сна, сно­ви­де­ний, – с точки зрения иссле­до­ва­ния, пра­виль­ное, не ложное и укло­ня­ю­ще­еся в соблазн отно­ше­ние в этой обла­сти, тща­тельно разъ­яс­ня­лось духов­ными подвиж­ни­ками и аске­тами: «При­меты есть пред­чув­ствия, и иногда пра­виль­ные, име­ю­щие сотво­риться собы­тий, если перед этими собы­ти­ями не попро­сить Бога, чтобы Он изба­вил нас от беды», — гово­рил пре­по­доб­ный старец Нек­та­рий Оптин­ский189

Отно­ше­ние к снам в Свя­щен­ном Писа­нии190

Отно­ше­ние Библии к снам и сно­ви­де­ниям дво­я­кое: с одной сто­роны, она срав­ни­вает сны с мяки­ной, а с другой, — гово­рит, что и Бог вра­зум­ляет людей сно­ви­де­ни­ями (Деян.2:17).

Библия свя­зы­вает спо­соб­ность чело­века видеть сны с дея­тель­но­стью нашего мозга как физи­че­ской основы ума: она пока­зы­вает, что сно­ви­де­ния бывают и есте­ствен­ными, и сверхъ­есте­ствен­ными.

Есте­ствен­ные сно­ви­де­ния вызы­ва­ются физио­ло­ги­че­ской и пси­хо­ло­ги­че­ской дея­тель­но­стью чело­века, а сверхъ­есте­ствен­ные при­хо­дят к людям из двух источ­ни­ков – от Бога и от сатаны.

Еккле­си­аст (5:2) гово­рит, что сны бывают при мно­же­стве забот, кото­рые так сильно отя­го­щают нашу пси­хику. «… Даже и ночью сердце его не знает покоя» (Еккл.2:23). Этот мудрый про­по­вед­ник учит не при­да­вать снам боль­шого зна­че­ния как сует­ным виде­ниям. «Ибо во мно­же­стве сно­ви­де­ний, как и во мно­же­стве слов, много суеты; но ты бойся Бога» (Еккл.5:6). С про­буж­де­нием и наступ­ле­нием тру­до­вого дня с его обя­зан­но­стями и неот­лож­ными зада­чами такие сно­ви­де­ния вместе с ночью исче­зают, как туман, ибо не имеют ника­кого зна­че­ния (Пс.72:20; Ис.29:7). Под наплы­вом новых забот и дум, под впе­чат­ле­нием свежей инфор­ма­ции чело­век быстро их забы­вает.

Ночи счи­та­ются бла­го­при­ят­ным вре­ме­нем для посе­ще­ния и откро­ве­ния воли Божией, и таких ссылок в Библии очень много (Быт.15:12; 20:3; 28:10–12; 37:5Мф.1:20 и др.).

Так, пат­ри­архи Исаак и Иаков полу­чали свои откро­ве­ния и настав­ле­ния в сно­ви­де­нии (Быт.26:2–4; 46:2). Гос­подь гово­рил с Иако­вом по-раз­ному, но в первый раз Он заго­во­рил с ним во сне, когда Иаков бежал от своего брата в Харран и по дороге заснул, поло­жив камень у изго­ло­вья. Во сне ему явился Гос­подь и под­твер­дит то бла­го­сло­ве­ние, кото­рое было дано Авра­аму и Исааку, а теперь пере­хо­дило на него. «Землю, на кото­рой ты лежишь, Я дам тебе и потом­ству твоему. И будет потом­ство твое, как песок земной… и бла­го­сло­вятся в тебе и в семени твоем все пле­мена земные. И вот, Я с тобою» (Быт.28:13–15).

Пра­вед­ники Божии всех времен исполь­зо­вали тишину ночи для обще­ния с Гос­по­дом. В псал­мах Дави­до­вых име­ются об этом сле­ду­ю­щие строки: «…Даже и ночью учит меня внут­рен­ность моя» (Пс.15:7); «…и ночью песть Ему у меня, молитва к Богу жизни моей» (Пс.41:9). Он раз­мыш­ляет о Боге «в ночные стражи»(Пс.62:7), находя в этом ответы на вопросы и нази­да­ние для себя. Пра­вед­ный Иов пре­да­ется раз­мыш­ле­ниям «о ночных виде­ниях, когда сон нахо­дит на людей»(Иов.4:13).

Согласно книге Иова (4:13; 7:14), сно­ви­де­ния в те древ­ние вре­мена, когда еще не было Библии, писан­ного слова Божия, явля­лись особой формой откро­ве­ния и настав­ле­ния Гос­подня. Вот как это объ­яс­няет Елиуй стра­да­ю­щему Иову: «Бог гово­рит одна­жды, и, если того не заме­тят, в другой раз: во сне, в ночном виде­нии, когда сон нахо­дит на людей, во время дре­моты на ложе. Тогда Он откры­вает у чело­века ухо и запе­чат­ле­вает Свое настав­ле­ние, чтобы отве­сти чело­века от какого-либо пред­при­я­тия и уда­лить от него гор­дость, чтобы отве­сти душу его пот про­па­сти и жизнь его от пора­же­ния мечом» (Иов.33:14–18).

Моисей гово­рил с Гос­по­дом устами к устам и «лицом к лицу, как бы говори кто с другом своим» (Исх.33:12–23). С дру­гими про­ро­ками Он раз­го­ва­ри­вал двумя путями: либо вкла­ды­вая весть в их уста, либо пока­зы­вая им виде­ния и сно­ви­де­ния. Пророк Иере­мия полу­чал свои откро­ве­ния через посред­ство Духа Свя­того, но судьбу еврей­ского народа Бог ему открыл через сно­ви­де­ние. «При этом я про­бу­дился и посмот­рел, – пишет он, – и сон мой был при­я­тен мне» (Иер.31:26).

Про­роки Божии, чьи речи и деяния запи­саны в Библии и чьи книги состав­ляют более чет­верти общего объема Вет­хого Завета, при­зы­ва­лись быть про­вод­ни­ками откро­ве­ний Божиих. Они состав­ляют лишь малую часть людей, кото­рые счи­та­ются истин­ными про­ро­ками. Бедой Изра­иля были лже­про­роки. Они готовы были идти на любой ком­про­мисс, даже идти против Истины и выска­зы­вать то, что было угодно их покро­ви­те­лям, т.е. царям. Пророк Иере­мия (14:14) запи­сал: «И сказал мне Гос­подь: про­роки про­ро­че­ствуют ложное именем Моим; Я не посы­лал их и не давал им пове­ле­ния, и не гово­рил им; они воз­ве­щают вам виде­ния ложные и зада­ния, и пустое и мечты сердца своего».

Ложных про­ро­ков было много (3Цар.18:19; 22:6). Они были очень активны, обо­льщая людей своими лож­ными снами: «Я не посы­лал этих про­ро­ков, а они сами побе­жали… Они гово­рили: «мне сни­лось, мне сни­лось»… Думают ли они дове­сти народ Мой до забве­ния имени Моего посред­ством снов своих, кото­рые они пере­ска­зы­вают друг другу?.. Пророк, кото­рый видел сон, пусть и рас­ска­зы­вает его как сон; а у кото­рого Мое слова, пусть гово­рит слово Мое верно. Что общего у мякины с чистым зерном?» — гово­рит Гос­подь…

«Вот, Я – на про­ро­ков ложных снов, – Гово­рит Гос­подь, — кото­рые рас­ска­зы­вают их и вводят народ Мой в  заблуж­де­ние своими обма­нами и обо­льще­нием, тогда как Я не посы­лал их и не пове­ле­вал им…» (Иер.23:21–22).

Этот боль­шой отры­вок из про­рока Иере­мии разъ­яс­няет нам корен­ное отли­чие одних снов, будто бы «вещих», в кото­рых что-то «при­ви­де­лось», – от тех снов, где Сам Гос­подь гово­рит с избран­ными, пра­вед­ни­ками и свя­тыми. Мнимые про­роки, как это про­ис­хо­дит и сего­дня, сму­щали своими виде­ни­ями и про­ро­че­ствами народ Изра­иля. Одни лице­ме­рили, другие лука­вили, тре­тьим каза­лось, что они дей­стви­тельно что-то видят и при­ни­мают в виде­ниях некие зна­ме­ния от Бога. Им, этим ложным про­ро­кам, что-то «каза­лось», «мни­лось» во снах, что давал им повод затем выхо­дить к людям и гово­рить: «мне сни­лось». То есть, таким обра­зом, воз­ве­щать свое виде­ние как волю Божью, так, как воз­ве­щали ее с вла­стью и силой истин­ные про­роки. И те и другие, насто­я­щие и ложные про­роки, утвер­ждали, что Бог являет им во снах Свою волю, дает им Свое слово к народу, настав­ле­ние, выбор. Но, как гово­рит пророк Заха­рия: «вещуны, то есть лже­про­роки, видят такие сны, кото­рые только мнятся быть вещими, но на самом деле они не от Бога исхо­дят, а от лука­вого. Уже Ветхий Завет затра­ги­вает эту раз­ницу в под­лин­ных и ложных откро­ве­ниях. В Новом Завете устами Самого Гос­пода под­во­дится опре­де­лен­ная черта: «Бере­ги­тесь лже­про­ро­ков, кото­рые при­хо­дят к вам в ове­чьей одежде» (Мф.7:15); «не всякий гово­ря­щий Мне: «Гос­поди! Гос­поди!» войдет в Цар­ство Небес­ное, но испол­ня­ю­щий волю Отца Моего Небес­ного» (Мф.7:24)

Вопрос о раз­ли­че­нии под­лин­ных и ложных виде­ний будет с новой силой поднят позд­нее, в свя­то­оте­че­ской, аске­ти­че­ской пись­мен­но­сти, когда это раз­ли­чие станет поис­тине вопро­сом жизни и смерти для мона­хов и подвиж­ни­ков.

В первые века води­тель­ства Божия наро­дом Изра­иля, когда Гос­подь тер­пе­ливо выпа­сал избран­ный народ, про­водя его  через страны и народы, явле­ние воли Божьей во снах было частым. В Писа­нии неод­но­кратно встре­ча­ется: «пришел Бог к Ави­ме­леху во сне» (Быт.20:3), «пришел Бог к Ливану во сне» (Быт.31:24), «явился Гос­подь Соло­мону во сне» (3Цар.3:5)… С завер­ше­нием эпохи Вет­хого Завета и наступ­ле­нием Нового явле­ние Божие во снах встре­ча­ется реже. Сын Божий, Второе Лицо Святой Троицы, при­хо­дит на землю – воче­ло­ве­чи­ва­ется,  и отпа­дает нужда в обра­ще­нии к отдель­ным, избран­ным из среды людей про­ро­кам, потому что Сам Гос­подь про­по­ве­дует благую весть спа­се­ния. Еще бла­го­че­сти­вому Иосифу, по веле­нию Божию, трижды во сне явился ангел Гос­по­день с откро­ве­нием, настав­ляя, чтобы он не боялся при­нять Деву Марию и что «родив­ше­еся в Ней есть от Духа Свя­того» (Мф.1:20); при­ка­зы­вая бежать в Египет ради сохра­не­ния жизни Богом­ла­денца (Мф.2:13), и, нако­нец, по про­ше­ствии вре­мени, вер­нуться обратно в землю Изра­и­леву (Мф.2:19).

Апо­стол Павел, во всем послуш­ный води­тель­ству Духа Свя­того, тоже полу­чал откро­ве­ния во сне. Ему в виде­нии «пред­стал некий муж» (Деян.16:9). Он слышит во сне настав­ле­ние от ангела Божия (Деян.27:23). В виде­нии Гос­подь укреп­ляет его (Деян.18:9) и затем при­ка­зы­вает отправ­ляться на про­по­ведь в Рим (Деян.23:11).

Нужно отме­тить, что в Новом Завете, по срав­не­нию с Ветхим, изме­ня­ется если не отно­ше­ние к сно­ви­де­ниям, то их роль в Про­мысле Божьем. В Новом Завете сно­ви­де­ния как сред­ство откро­ве­ния от Бога теряют свое пер­во­сте­пен­ное зна­че­ние. Если Бог исполь­зует сно­ви­де­ния, то исклю­чи­тельно в целях пре­ду­пре­жде­ния об опас­но­сти, угрозе; одним словом, в редких слу­чаях. Ни в одном из апо­столь­ских посла­ний мы не нахо­дим даже намека на исполь­зо­ва­ние снов в каче­стве духов­ной помощи или руко­вод­ства. Из важ­ней­шего сред­ства води­тель­ства и про­воз­ве­ще­ния воли Божьей сно­ви­де­ния ста­но­вятся чем-то част­ным, каса­ю­щимся судьбы одного чело­века, пусть и апо­стола. Дух Божий гово­рит и дей­ствует теперь через Цер­ковь, через апо­сто­лов и уче­ни­ков Хри­сто­вых.

О сно­ви­де­ниях в пра­во­слав­ной аске­тике

Клю­че­выми момен­тами, опре­де­ля­ю­щими всю духов­ную жизнь подвиж­ника, явля­ются состо­я­ние ума и сердца. Истин­ный монах име­ну­ется духов­ным воином, и его воин­ская доб­лесть заклю­ча­ется прежде всего в том, чтобы, пре­бы­вая непре­станно на посту, то есть бодр­ствуя в молитве, хра­нить в чистоте свои мысли и чув­ства, отра­жая все посто­рон­ние помыслы и при­логи. Ученик прп. Мака­рия Еги­пет­ского выда­ю­щийся подвиж­ник Ева­грий Пон­тий­ский (IV в.), в своих сочи­не­ниях неод­но­кратно обра­ща­ется к теме снов. При­ме­ча­тельно, сколь глу­бо­кая про­пасть раз­де­ляет «спе­ци­а­ли­ста по сно­ви­де­ниям», языч­ника Арте­ми­дора, и хри­сти­ан­ского подвиж­ника и настав­ника духов­ного веде­ния – аске­тики, аввы Ева­грия. Раз­ница не только в том, что первый по своему миро­воз­зре­нию – языч­ник, а второй – хри­сти­а­нин. Раз­ница, на кото­рую прежде всего хоте­лось бы ука­зать нашим чита­те­лям, – в духов­ном, в самом что ни на есть бук­валь­ном смысле Для язы­че­ского созна­ния сны – есть пред­зна­ме­но­вы­ва­ю­щие что-либо внеш­ние знаки и алле­го­рии, нис­по­сы­ла­е­мые свыше, и чело­веку ничего не оста­ется, как при­ни­мать их хоро­шую или плохую неиз­беж­ность. Иногда, при соот­вет­ству­ю­щем истол­ко­ва­нии, для языч­ника есть надежда пере­ме­нить свою участь уми­ло­стив­ля­ю­щей боже­ство жерт­вой. Языч­ник покорно отда­ется року, при­ни­мая все могу­щее с ним при­клю­читься впо­след­ствии как испол­не­ние зна­ме­ния сна. Языч­ник – суе­ве­рен, он цели­ком во власти вещих знаков и поэтому обу­слав­ли­вает вза­и­мо­свя­зями между пред­ме­тами и собы­ти­ями своей жизни. Он исклю­чи­тельно зави­сим, то есть не сво­бо­ден, – он игрушка темных непо­сти­жи­мых слу­чай­но­стей, кото­рые «испол­ня­ются» в нем, и кото­рые он «испол­няет» своей ложной верой в них.

Кар­ди­нально иное отно­ше­ние к обла­сти сно­ви­де­ний и обра­зам сна откры­вает хри­сти­ан­ский духов­ный опыт. Согласно авве Ева­грию, бесы, как суще­ства нема­те­ри­аль­ные, спо­соб­ствуют порож­де­нию нечи­стых обра­зов, при­во­дя­щих в дви­же­ние стра­сти (О помыс­лах, 25)191. Бесы есть духи, и как духи, име­ю­щие спо­соб­ность про­ни­кать в нема­те­ри­аль­ную сферу созна­ния, они кон­крет­ным обра­зом творцы многих наших снов. Во сне при­туп­ля­ется воля и утра­чи­ва­ется кон­троль над вни­ма­нием – обыч­ный чело­век, не аскет, пол­но­стью отда­ется во власть сна. Сны, кото­рые снятся чело­веку, порож­да­ются в его созна­нии, это фан­тазмы (термин Арте­ми­дора), могу­щие при­нять любое направ­ле­ние не только в силу есте­ствен­ных причин, напри­мер от болезни или пере­еда­ния, но и быть изме­ня­емы и созда­ва­емы под воз­дей­ствием злых духов – бесов. И тогда сно­ви­де­ния ста­но­вятся нау­ще­ни­ями, вну­ше­ни­ями, лука­выми соблаз­нами, кош­ма­рами, лож­ными вещими зна­ками и зна­ме­ни­ями. Суе­вер­ный чело­век вос­при­ни­мает уви­ден­ное в таком сно­ви­де­нии как дей­ствие знаков свыше, но веру­ю­щий чело­век должен при­ни­мать их как дей­ствие падших духов. И зача­стую сны есть не просто ложные кар­тины обра­зов, под­креп­лен­ных силой эмоций и чувств, но дей­ствия нечи­стых духов, овла­де­ва­ю­щих спящим созна­нием.

Согласно тер­ми­но­ло­гии аввы Ева­грия, душе при­суще некое ярост­ное начало, явля­ю­ще­еся состав­ной частью чело­ве­че­ского есте­ства, т.е. говоря при­выч­ным языком, – ей при­сущи стра­сти, ока­зы­ва­ю­щие воз­дей­ствие на нашу сво­бод­ную волю. Бесы изыс­ки­вают изощ­рен­ные спо­собы воз­дей­ствия на душу подвиж­ника, любым спо­со­бом ста­ра­ясь посе­ять в ней смя­те­ние и при­ве­сти в дей­ствие обуз­ды­ва­е­мые и умерщ­вля­е­мые стра­сти. Ева­грий пишет: «Когда бесы при­во­дят во сне в смя­те­ние ярост­ное начало души, то застав­ляют нас шество­вать труд­но­до­ступ­ными гор­ными путями, наво­дят на нас воору­жен­ных мужей, ядо­ви­тых змей и пло­то­яд­ных зверей». Когда же они видят, что подвиж­ники не стра­шатся, то  «тут же пре­вра­ща­ются в женщин, непри­стойно жеман­ству­ю­щих и жаж­ду­щих пре­даться постыд­ным игри­щам» (О помыс­лах, 27). Если душа при­хо­дит в смя­те­ние, то ста­но­вится подат­ли­вой на иску­ше­ния, отме­чает авва Ева­грий. И далее: «Когда бесы не могут ночью при­ве­сти в смя­те­ние ярост­ное и жела­тель­ное начала души, тогда они измыш­ляют сно­ви­де­ния, порож­да­е­мые тще­сла­вием, и низ­во­дят душу в тря­сину помыс­лов. В каче­стве при­мера этих бесов­ских сно­ви­де­ний можно при­ве­сти сле­ду­ю­щее: часто кто-нибудь видит себя во сне либо рас­пре­де­ля­ю­щим нака­за­ние бесам, либо исце­ля­ю­щим какие-либо телес­ные недуги, либо достойно нося­щим обла­че­ние пас­тыря и пасу­щим свое неболь­шое сло­вес­ное стадо. А проснув­шись, он сразу начи­нает меч­тать о том, как он будет руко­по­ло­жен в иереи… Или же он меч­тает о том, что ему будет дан дар исце­ле­ния… А часто бесы ввер­гают отшель­ни­ков в неудер­жи­мую печаль, являя им неко­то­рых их срод­ни­ков тяжко боль­ными и под­вер­га­ю­щи­мися опас­но­стям либо на земле, либо на море…»

Ева­грий раз­ли­чает бесов, про­буж­да­ю­щих тще­сла­вие, отме­чая, что им свой­ственно пред­ска­зы­вать нечто, но суть этих мнимых пред­ска­за­ний в том, что они пред­ска­зы­вают то, что всеми силами ста­ра­ются сами осу­ще­ствить, – соблазн и паде­ние подвиж­ника. Когда это не уда­ется, они вся­че­ски злоб­ствуют. Пожа­луй, одним из первых Ева­грий фор­му­ли­рует отлич­ные свой­ства ангель­ских и бесов­ских сно­ви­де­ний. Бесов­ское сно­ви­де­ние при­во­дит сердце в смя­те­ние; «ангель­ские же сны совсем не такие: они даруют душе ясный покой, неиз­ре­чен­ную радость, лишают ее в тече­ние дня страст­ных помыс­лов, при­но­сят чистую молитву, тихо обна­ру­жи­вают смыслы  твар­ных вещей, кото­рые явля­ются Самим Гос­по­дом, и откры­вают Пре­муд­рость Гос­подню» (О помыс­лах, 28). Опре­де­ле­ние, при­во­ди­мое подвиж­ни­ком, явля­ется ключом к раз­ли­че­нию снов для вся­кого хри­сти­а­нина.

Синай­ский подвиж­ник VII века пре­по­доб­ный игумен Иоанн, про­зван­ный Лествич­ни­ком в честь одно­имен­ной книги духов­ного вос­хож­де­ния, гово­рит о сно­ви­де­ниях как о дви­же­ниях ума при недвиж­но­сти тела; они есть меч­та­ние, обман очей в усып­ле­нии мысли (3, 25)192. Прп. Иоанн про­дол­жает мысль аввы Ева­грия, говоря, что «бесы тще­сла­вия – про­роки во снах». И откры­вает меха­низм многих так назы­ва­е­мых «вещих снов» – «будучи про­ныр­ли­выми, они (бесы) заклю­чают о буду­щем из обсто­я­тельств и воз­ве­щают нам оное. (…) Кто верит бесу, для тех он часто бывает про­ро­ком; а кто пре­зи­рает его, пред теми всегда ока­зы­ва­ется лжецом». Важно оста­но­вить вни­ма­ние на этом заме­ча­нии подвиж­ника – испол­не­ние тех или иных «вещих снов», сно­ви­де­ний, содер­жа­щих про­ро­че­ства не от Бога, мнимые зна­ме­ния и при­меты зави­сят напря­мую от веры в них! Если чело­век мало­душно вве­ряет свою волю этим знакам, при­ни­мая их за истин­ные, то тем самым заго­няет себя в ловушку, ибо падшие духи при­ло­жат все свои силы и воз­мож­но­сти, дабы вопло­тить их в дей­ствии. Еще одно свой­ство бесов, согласно Лествич­нику, – их вез­де­сущ­ность: «Как дух, он видит слу­ча­ю­ще­еся в воз­душ­ном про­стран­стве и, заме­тив, напри­мер, что кто-нибудь уми­рает, он пред­ска­зы­вает это лег­ко­вер­ным через сно­ви­де­ние. Бесы о буду­щем ничего не знают по пред­ви­де­нию; но известно, что и врачи могут пред­ска­зы­вать нам смерть» (3, 27). Еще один важный момент в раз­ли­че­нии снов находи мы у Лествич­ника: если сны при­во­дят в отча­я­ние, то они от бесов (3:28).

Пре­по­доб­ный Гри­го­рий Синаит, постри­жен­ный в мона­ше­ство на горе Синай и под­ви­зав­шийся на Афон­ской горе в XIV веке, каса­ясь причин воз­ник­но­ве­ния помыс­лов и меч­та­ний, име­ю­щих непо­сред­ствен­ное отно­ше­ние ко снам, под­чер­ки­вает: «Само по себе – неза­ви­симо от бесов – ничего не воз­ни­кает»193(Главы изло­жен­ные акро­сти­хами, 70). Демоны напол­няют обра­зами ум, при­ра­жа­ются в зави­си­мо­сти от наклон­но­сти души к дей­ству­ю­щей стра­сти. «Они во сне и в бодр­ствен­ном состо­я­нии пока­зы­вают на отно­ся­ще­еся к бога­той и мно­го­об­раз­ной фан­та­зии» (Главы… 71). Сама «ночь есть рож­да­ю­щая стра­сти область» (73). Посему, как гово­рит авва Исаак Сирин (VII в.), «когда при­бли­жа­ешься к постели своей, скажи ей: «в эту ночь, может быть, ты будешь мне гробом, постель; и не знаю, не придет ли на меня в эту ночь, вместо сна вре­мен­ного, вечный, буду­щий сон». <…> Кто один час провел, воз­ды­хая о душе своей, тот лучше достав­ля­ю­щего пользу целому миру своим лице­зре­нием. Кто спо­до­бился уви­деть самого себя, тот лучше спо­до­бив­ше­гося видеть анге­лов» (Слово 41)194.

О заблуж­де­ниях и суе­ве­риях, отно­ся­щихся к погре­баль­ному обряду

Тема, выне­сен­ная в заго­ло­вок нашего очерка, вряд ли тре­бует пояс­не­ния. Речь идет  о том, что и сего­дня погре­баль­ная обряд­ность, та, что оста­ется непо­сред­ственно за рам­ками пра­во­слав­ного чино­по­сле­до­ва­ния погре­бе­ния, пред­ва­ряя отпе­ва­ние и после­дуя ему, сохра­няет в себе мно­же­ство черт язы­че­ского и маги­че­ского отно­ше­ния к смерти.

Пра­во­слав­ная обряд­ность посред­ством свя­щен­но­дей­ствий, молит­вен­ных про­ше­ний, дог­ма­ти­че­ских истин, заклю­чен­ных в пес­но­пе­ниях и бого­вдох­но­вен­ных сло­ве­сах Св. Писа­ния, выра­жает цело­куп­ное учение Церкви о чело­веке: о его тво­ре­нии, гре­хо­па­де­нии, Искуп­ле­нии, о жизни и, конечно, о смерти. Нет ничего, каса­ю­ще­гося чело­века, что не было бы про­яс­нено и оста­лось неве­до­мым. Нет ничего в самом чело­веке, что не было бы искуп­лено Самим Спа­си­те­лем. Напро­тив, гово­рят святые отцы, – все вос­при­нято Хри­стом, кроме греха, и все спа­сено во Христе195. И сле­до­ва­тельно, смерть чело­ве­че­ская полу­чила во Христе совер­шенно новое изме­ре­ние. Как пишет епи­скоп-испо­вед­ник Афа­на­сий (Саха­ров), «для хри­сти­а­нина смерть сама по себе не страшна. «Страшна была смерть чело­веку прежде Чест­ного Креста. По слав­ной же стра­сти стра­шен чело­век смерти»196. «Хри­стос вос­кресе… дер­зайте вси мерт­вии: умерт­вися смерть, пленен бысть ад с нею и Хри­стос воца­рися… Той нам дарова нетле­ние плоти. Той воздви­зает нас и дарует вос­кре­се­ние нам и славы оныя с весе­лием спо­доб­ляет»197. Поэтому мы спо­койно испо­ве­дуем: «Несть убо, Гос­поди, рабом Твоим смерть, внегда исхо­дити от тела и к Тебе, Богу нашему, при­хо­дити, но пре­став­ле­ние от печаль­ней­ших на полез­ней­шая и на сла­дост­ней­шая, и упо­ко­е­ние и радость»198. Поэтому хри­сти­ане спо­койно думают о смерти, спо­койно гото­вятся к ней, спо­койно, даже с радо­стью встре­чают ее. С апо­сто­лом Павлом они гово­рят: «живем ли мы, для Гос­пода живем; уми­раем ли, для Гос­пода уми­раем, и потому – живем ли или уми­раем – всегда Гос­подни»199. «Для меня жизнь – Хри­стос, и смерть – при­об­ре­те­ние. Влечет меня и то и другое: имею жела­ние раз­ре­шиться и быть со Хри­стом, потому что это несрав­ненно лучше»200. Страшны только грехи, с кото­рыми мы должны будем пред­стать пред Гос­по­дом и кото­рые могут раз­лу­чить душу от Бога»201. Так звучит слово Церкви о смерти, откры­вая поис­тине вели­кую глу­бину откро­ве­ния о чело­веке. Все в чело­веке спа­сено Хри­стом, вклю­чая и саму смерть. Уди­ви­тельно гово­рят об этом бого­слу­жеб­ные пес­но­пе­ния, при­во­ди­мые у свя­ти­теля Афа­на­сия: сде­лался «стра­шен чело­век смерти» после Чест­ного Креста…

В чине и строе своих служб по отно­ше­нию к хри­сти­а­нину Цер­ковь не отво­ра­чи­ва­ется от чело­ве­че­ских грехов и несо­вер­шен­ства, она молит о их про­ще­нии и самого чело­века при­зы­вает про­ник­нуть пока­ян­ной мерой и сокру­ше­нием о грехах. Но, не отво­ра­чи­ва­ясь от чело­века во всем, что он собой пред­став­ляет, плача и раду­ясь вместе с ним, Цер­ковь Божья не допус­кает для тех, кто при­чис­ляет себя к ее чадам, невер­но­сти и неис­крен­но­сти, иначе говоря, «веры иным богам» (Втор.7:4; Исх.20:3), веры во что-то иное, чуждое учению святой Церкви. Сколь бы ни были незна­чи­тельны, на первый взгляд, и «не прин­ци­пи­альны» те или иные отступ­ле­ния, но «капля точит камень», а из мель­чай­шего зерна гор­чич­ного вырас­тает рас­ки­ди­стое дерево (Мк.4:31–32). – Так же обстоит дело и с теми, каза­лось бы, «про­сти­тель­ными» или «мало­важ­ными» мело­чами, кото­рые при­вно­сятся людьми в то или иное цер­ков­ное дей­ство от соб­ствен­ного разу­ме­ния, в силу уко­ре­нив­шихся пред­рас­суд­ков или по мало­гра­мот­но­сти. Послед­нее осо­бенно каса­ется погре­баль­ных обря­дов. Здесь можно наблю­дать пора­зи­тель­ное сме­ше­ние и соче­та­ние пред­рас­суд­ков, суе­ве­рий, темных стра­хов и маги­че­ских пред­став­ле­ний, и все это наряду или в соче­та­нии с цер­ков­ными чино­по­сле­до­ва­ни­ями. Люди стре­мятся выпол­нить круг обя­за­тель­ных цер­ков­ных дей­ствий и в тоже время не упу­стить ничего из того, что пола­га­ется на их взгляд, совер­шить согласно народ­ным тра­ди­циям и пове­рьям, идущим из глу­бины веков и име­ю­щим свое начало в пер­во­быт­ной магии и язы­че­стве. И сего­дня, нисколько не в мень­шей сте­пени, чем в доре­во­лю­ци­он­ную пору в мало­гра­мот­ной кре­стьян­ской среде, во всех слоях обще­ства, можно наблю­дать уди­ви­тель­ное «раз­дво­е­ние» обряд­но­сти на цер­ков­ную и язы­че­скую. Подоб­ное состо­я­ние созна­ния в пси­хо­ло­гии назы­ва­ется – шизо­фре­ни­че­ским. «Для шизо­фре­ни­че­ского созна­ния харак­терна утрата пси­хи­че­ского един­ства, рас­щеп­ле­ние и нару­ше­ние цель­но­сти пси­хи­че­ской дея­тель­но­сти»202. Говоря о духов­ных вещах, мы не слу­чайно пришли к пси­хи­че­ским послед­ствиям. В осно­ва­нии всей сово­куп­но­сти народ­ных обря­дово-маги­че­ских дей­ствий вокруг смерти, примет, веро­ва­ний, отно­ше­ния к покой­нику – лежит страх. В страхе, в его мно­го­об­раз­ных реци­ди­вах нахо­дит свое осно­ва­ние нехри­сти­ан­ская (язы­че­ская) обряд­ность и риту­а­ли­стика. Страх не по Богу имеет темную при­роду, коре­ня­щу­юся в сти­хиях бес­со­зна­тель­ного; он подо­бен страху демо­нов (Иак.2:19) и пита­ется неве­де­нием, непо­ни­ма­нием и, в конеч­ном счете, мало­ве­рием, или не под­лин­но­стью веры. Нали­чие пред­рас­суд­ков и суе­ве­рий в боль­шой части людей, при­чис­ля­ю­щих себя к пра­во­слав­ным хри­сти­а­нам, гово­рит, прежде всего, о состо­я­нии самой веры. Вера, по словам св. Диа­доха Фоти­кий­ского, есть мысль о Боге, лишен­ная идо­ло­по­клон­ства203. Святой име­нует здесь «идо­ло­по­клон­ством» все неистин­ное, непод­лин­ное, что про­ни­кает в состав нашей веры и делает ее мутной, непро­зрач­ной. Но часто посто­рон­ний душев­ный сор, достав­шийся нам в наслед­ство от про­шлой, нецер­ков­ной жизни, душев­ная непро­све­щен­ность светом Хри­сто­вым, наши страхи, вся жесто­ко­вый­ная чело­ве­че­ская самость – бук­вально при­ме­ши­ва­ются к вере и пре­вра­щают ее в нечто нечи­стое и чуждое свя­то­сти Бога. Именнно к этой раз­но­вид­но­сти «сора», нехри­сти­ан­ской засо­рен­но­сти ума и души сле­дует отне­сти суе­ве­рия, веру в при­меты, в обе­реги и охра­ни­тель­ные маги­че­ские дей­ства.

Оче­видно будет полез­ным попы­таться рас­смот­реть наи­бо­лее рас­про­стра­нен­ные заблуж­де­ния, отно­ся­щи­еся к погре­баль­ной обряд­но­сти. С тем, чтобы, во-первых, ука­зать на их язы­че­скую или маги­че­скую при­роду; а во-вторых, посред­ством пони­ма­ния, помочь изба­виться от раб­ской зави­си­мо­сти от пред­рас­суд­ков (см. Евр.2:14–15).

Пред­смерт­ные при­меты

Все­воз­мож­ные пред­смерт­ные при­меты необы­чайно рас­про­стра­нены в народе.

Смерть порож­дает есте­ствен­ный страх, мало­вер­ных смерть пугает, неве­ру­ю­щим – вну­шает ужас. Рас­про­стра­нен мотив смерти, как выжи­да­ю­щей, под­ка­ра­у­ли­ва­ю­щей, «ждущей своего часа». Смерть оку­тана заве­сой тайны, но будто бы про­яв­ляет свое близ­кое при­сут­ствие посред­ством наме­ков: «дятел мох долбит в избе – к покой­нику»204,  «сад поздно зацве­тает – к смерти хозя­ина», «ворон кар­кает на церкви – к покой­нику на селе; кар­кает на избе – к покой­нику на дворе»… Чело­век, нестой­кий в вере и неглу­боко воцер­ко­в­лен­ный, подобно языч­нику, живет в обла­сти темных стра­хо­ва­ний. Он и хри­сти­а­нин – по кре­ще­нию, и языч­ник – по миро­по­ни­ма­нию. Он живет на погра­ни­чье между цер­ков­ным уче­нием и пер­во­быт­ной сти­хией мифо­ло­ги­че­ских пред­став­ле­ний, заим­ствуя и здесь и тем; покло­ня­ясь святым и боясь домо­вого или лешего: «если домо­вой душит, то спра­ши­вай: к добру или к худу»… Стоит посмот­реть на пере­чень пред­смерт­ных примет: «собака воет книзу (к земле) – к покой­нику», «мыши изгры­зут одежду – к смерти», «мухи зимой в избе – к покой­нику», «крошки из рту валятся – к смерти», «соло­мина к хвосту курицы при­стала – покой­ник будет»… В какой тяжкой, пси­хи­че­ски нездо­ро­вой среде должны быто­вать подоб­ные при­меты, окру­жая на каждом шагу, любой мело­чью, пугая, как из-за угла, предо­сте­ре­же­нием смерти: «обо­знаться в чело­веке – к сва­дьбе или к покой­нику», «икона упадет – к покой­нику»… Могут най­тись люди, кото­рые скажут, что слы­шали, как выла собака, а потом побли­зо­сти умер чело­век, или зимой летела в жилище муха, где вскоре слу­чи­лась чья-то смерть. То есть они будут утвер­ждать, что между соло­мин­кой на хвосте курицы или одеж­дой, испор­чен­ной мышами, – и собы­тием смерти, срок кото­рой ведом одному Богу, есть неиз­вест­ная вза­и­мо­связь. Воз­можно допу­стить, что в отдель­ных слу­чаях при смерти кого-то из людей выла собака или летала муха. – А если летал комар, почему-то дожив­ший в теплом поме­ще­нии до зимы, будет ли верно утвер­жде­ние «комар зимой – к покой­нику»? И если в тыся­чах других слу­чаев при кон­чине людей не наблю­да­лось ничего подоб­ного и люди просто уми­рали без болезни, от ста­ро­сти, или по иным при­чи­нам – без соба­чьего воя или соло­минки, при­став­шей к кури­ному хвосту, как быть тогда с дан­ными при­ме­тами? Чем их объ­яс­нить? Воз­можно, когда-то, в дохри­сти­ан­ские вре­мена, те или иные при­меты вхо­дили состав­ной частью в язы­че­ское пони­ма­ние мира, были своего рода попыт­кой вза­и­мо­связи труд­но­объ­яс­ни­мых явле­ний, фраг­мен­тами каких-то охра­ни­тель­ных заго­во­ров? Кре­стьян­ская куль­тура доре­во­лю­ци­он­ной России, при всей своей цер­ков­но­сти, нико­гда не была пол­но­стью сво­бодна от аграр­ных, язы­че­ских обря­дов и тра­ди­ций. Пра­во­сла­вие впи­ты­ва­лось своей обря­до­вой сто­ро­ной, а дог­ма­ти­че­ское и бого­слов­ское содер­жа­ние оста­ва­лось невос­тре­бо­ван­ным. Пра­во­сла­вие высту­пало, как и сего­дня, неотъ­ем­ле­мой частью тра­ди­ции, а «тра­ди­ция» в народ­ной среде, где «обычай заме­няет само веро­ва­ние»205, ближе все-таки к суе­ве­рию, чем к бого­сло­вию. Хри­сти­ан­ская обряд­ность на народ­ной рели­ги­оз­но­сти и вчера, и сего­дня сосед­ствует с иными, язы­че­скими и маги­че­скими фор­мами. За при­ме­рами далеко ходить не надо: в случае болезни чело­век зайдет в цер­ковь поста­вить свечу, но может наве­даться и к «бабушке» или цели­телю; увидит черную кошку – сплю­нет через плечо или посту­чит по дереву; он может молиться по пра­во­слав­ному молит­во­слову и сле­дить за аст­ро­ло­ги­че­скими про­гно­зами – подоб­ных при­ме­ров «двое­ве­рия» можно при­ве­сти мно­же­ство. Даже соб­ственно цер­ков­ные дей­ства под­вер­га­ются в народ­ном вос­при­я­тии суе­вер­ному опри­мет­чи­ва­нию: при вступ­ле­нии в дом свя­щен­ника для напут­ствия боль­ного суе­вер­ные ста­ра­ются заме­тить, какой ногой пере­сту­пает свя­щен­ник порог дома; если правой, то боль­ной выздо­ро­веет, если же левой, то умрет206; «уголек из кадила выпал при каж­де­нии около покой­ника, скоро другой будет»; «если при собо­ро­ва­нии и свечи упадут комлем к порогу, то боль­ной умрет», «если ожи­дают к уми­ра­ю­щему свя­щен­ника со Св. Дарами, то кладут нож на стол для острастки смерти»…

При­мета была бы только уделом соби­ра­те­лей народ­ного фольк­лора, если бы она не была пусть мелким и иногда ущерб­ным камеш­ком лавы из жерла того вул­кана, откуда дышит жар веры: сердца чело­ве­че­ского. При­мета сама есть –при­мета – веры, ее свой­ства и каче­ства. Если чистый огонь веры заво­ла­ки­ва­ется дымом и чадом суе­ве­рия, он может задох­нуться и погас­нуть. Вера в при­меты озна­чает болезнь самой веры, про­яв­ле­ние ее нездо­ро­вья, симп­томы того, что Бог засло­нен какими-то душев­ными стра­хами, а страхи, эти порож­де­ния демо­ни­че­ских энер­гий, всегда стре­мятся закрыть от нас бли­зость Бога. Они стре­мятся нас обма­нуть, напу­гать, увести с прямых и ясных путей в потемки стра­хо­ва­ний, пред­чув­ствий, мни­мо­стей – того, что назы­ва­ется ложной верой. Они воз­му­щают область пси­хи­че­ского, и тогда мы ходим не по Духу, а по душе, пуг­ливо ози­ра­ясь, мало­душно при­бе­гая к суе­вер­ным «охра­ни­тель­ным мерам», при­ме­чая и отга­ды­вая загадки, под­бра­сы­ва­е­мые лука­выми духами. При­мета в таком случае может под­вер­нуться или даже испол­ниться – во иску­ше­ние, в соблазн. Когда чело­век готов верить в при­меты, а не в Бога; вернее ска­зать, не тверд в упо­ва­нии и легко колеб­лется, отпа­дая Хри­сто­вой веры, – он ста­но­вится мише­нью примет  и ложных зна­ме­ний.

При наступ­ле­нии смерти

При­го­тов­ле­ние покой­ника

Когда чело­век уми­рает, он ста­но­вится участ­ни­ком вели­кого таин­ства пере­хода из этой жизни, огра­ни­чен­ной вре­ме­нем, про­стран­ством, мате­рией, — к жизни другой, нам, живу­щим, почти неве­до­мой, за исклю­че­нием неко­то­рых несо­мнен­ных сви­де­тельств. Смерть есть – миг пере­хода. Для души жизнь не пре­се­ка­ется ни на мгно­ве­ние, а тело оста­ется в этом мире как залог вос­кре­се­ния.

«Кто я? – вос­про­шает свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов. – Откуда пришел в жизнь? И после того, как земля примет меня в свои недра, каким явля­юсь из вос­став­шего праха? Где поста­вит меня вели­кий Бог?.. – И про­дол­жает: – смерт­ным все трудно; все здеш­нее – смех, пух, тень, при­зрак, роса, дуно­ве­ние, перо, пар, сон, волна, поток, след корабля, ветер, прах, круг, вечно кру­жа­щийся, воз­об­нов­ля­ю­щий все подобно преж­нем и непо­движ­ный»207 Св. Гри­го­рий Бого­слов нани­зы­вает образы здеш­ней земной жизни – как непо­сто­ян­ные (смех, тень), пере­мен­чи­вые (волна), легко исче­за­ю­щие (след корабля), неуло­ви­мые (ветер), но совсем не с той целью, чтобы погру­зить своих чита­те­лей в пес­си­мизм и мелан­хо­лию, а чтобы, увлекши собе­сед­ни­ков ритмом срав­не­ний, вдруг со всей стро­го­стью завер­шить: «Одно только пре­красно и прочно для чело­века: взяв крест, пре­се­литься отселе». В этом, в этом вся тайна и бого­сло­вие хри­сти­ан­ского пере­хода от зем­ного сна к бодр­ство­ва­нию в Веч­но­сти. «Смерть ближе к нам, чем мы пред­по­ла­гаем. Смерть глу­боко  про­ти­во­есте­ственна, про­тивна боже­ствен­ному замыслу, но тем не менее, и она – дар Божий. Смерть есть раз­лука, кото­рая не раз­лу­чает <…> Все живое пред­став­ляет собой ту или иную форму уми­ра­ния, все время мы уми­раем. Но в этом повсе­днев­ном опыте смерти за каждой смер­тью сле­дует новое рож­де­ние: всякая смерть – это форма жизни. Жизнь и смерть не про­ти­во­по­ложны, не исклю­чают одна другую, а пере­пле­та­ются. Все чело­ве­че­ское суще­ство­ва­ние – это смесь уми­ра­ния и вос­кре­се­ния. «Нас почи­тают умер­шими, но вот, мы живы» (2Кор.6:9). Стран­ствие наше по земле есть непре­стан­ная пасха, непре­стан­ный пере­ход через смерть к новой жизни»208.

Хри­сти­ан­ство отно­сится к смерти чело­века с бла­го­го­ве­нием, отно­ше­ние к смерти – тор­же­ственно, можно ска­зать, что смерть вос­при­ни­ма­ется как свя­щен­ный акт, как испол­не­ние Про­мысла Божья о чело­веке: «побе­ди­те­лем мя смерти, Спасе, вос­кре­се­нием пока­зал еси»209. И печаль, скорбь, и слезы (даже рыда­ния) не чужды хри­сти­ан­скому отно­ше­нию к смерти: «плачу и рыдаю, егда помыш­ляю смерть»210; и в словах сти­хиры чина погре­бе­ния211 мы нахо­дим те же образы зем­ного бытия, что и у св. Гри­го­рия: «весь живот наш, яко цвет есть, дым же и прах, и яко роса утре­няя…» Все обстав­лено в хри­сти­ан­ской кон­чине с подо­ба­ю­щим вни­ма­нием и ничто не упу­щено. Уми­ра­ю­щий ни на миг не оста­ется бро­шен­ным на про­из­вол судьбы, лишен­ным цер­ков­ной заботы. Цер­ковь, своими напут­ство­ва­ни­ями, молит­вами, дей­стви­ями свя­щен­ника, от таин­ства собо­ро­ва­ния, до пре­по­да­ния Св. Таин и чтения канона на исход души, обсту­пает попе­че­нием и стра­жей ложе при­ни­ма­ю­щего кон­чину, укреп­ляя его, не давая духам злобы поко­ле­бать его дух. Цер­ковь посту­пает ясно и просто, с любо­вью и кро­то­стью по отно­ше­нию к чело­веку.

Но всегда ли люди поз­во­ляют Церкви всту­пить в их жилища в тот момент, когда там уми­рает кто-то из близ­ких? Когда люди, напри­мер, справ­ляют сва­дьбу, то при­ла­гают неимо­вер­ные усилия, изыс­ки­вают огром­ные сред­ства и вле­зают в долги, чтобы сде­лать «все как поло­жено, не хуже, чем у других». Но когда уми­рает  в семье близ­кий чело­век, и уми­рает порой долго, в болезни и муче­ниях, то это самое «как поло­жено» огра­ни­чи­ва­ется покуп­кой гроба и обиль­ными помин­ками, причем все сопро­вож­да­ется неве­ро­ят­ным коли­че­ством маги­че­ских, суе­вер­ных и охра­ни­тель­ных дей­ствий, направ­лен­ных не столько для блага покой­ника, сколько для пре­вратно пони­ма­е­мого блага живых.

«Что каса­ется пред­смерт­ного напут­ствия, то самая боль­шая беда в том, что  о нем чаще всего просто забы­вают или не знают вообще. На сотни людей, жела­ю­щих зака­зать в церкви отпе­ва­ние, едва ли хотя бы двое или трое знают о том, что глав­ное для почив­шего они уже не успели сде­лать и не попра­вят этого своего греха (или ошибки) уже нико­гда. Каза­лось бы, чего проще до той же церкви дойти на два-три дня раньше, – и все могло бы быть совсем по-дру­гому. Но увы, мы больше забо­тимся о том, как тело погреб­сти и обряды соблю­сти, а душа и ее соб­ствен­ные потреб­но­сти к рас­смот­ре­нию просто не берутся. В чино­по­сле­до­ва­нии о дол­го­ст­раж­ду­щем умрети есть между прочим такие слова: «Кая бо мне польза душе моей в страш­ныя муки ввер­жене бытии, телу же пету бытии от вас…» (песнь 6). Просто уди­ви­тельно, как при таком рас­про­стра­нен­ном знании о суще­ство­ва­нии чина цер­ков­ного отпе­ва­ния может быть такое глу­бо­кое неве­де­ние о пред­смерт­ных напут­ствиях»212.

Не поле­нимся повто­рить, что смерт­ный час тре­бует при­го­тов­ле­ния: пока­я­ния, еле­освя­ще­ния (таин­ства собо­ро­ва­ния), при­ча­стия Св. Таин. При уми­ра­нии, если нет воз­мож­но­сти при­гла­сить свя­щен­ника, то кем-то из близ­ких чита­ется канон на исход души. Хри­сти­ан­ская душа должна в этот пра­вед­ный момент быть обле­чена бла­го­да­тью молитвы. Свя­ти­тель Афа­на­сий (Саха­ров) отме­чает: «Цер­ковь, имев­шая попе­че­ние о каждом пра­во­слав­ном с момента его рож­де­ния, не может оста­вить его и в этот послед­ний страш­ный час. В лице духов­ника уми­ра­ю­щего она спешит к его одру и прежде всего при­ла­гает ста­ра­ние о том, чтобы у уми­ра­ю­щего не оста­лось на сове­сти какого-либо неис­по­ве­дан­ного греха, в осо­бен­но­сти злобы к кому-либо из братии. А затем духов­ник от лица чело­века, с душою раз­лу­ча­ю­ще­гося и не могу­щего гла­го­лати, гла­го­лет Канон молеб­ный ко Гос­поду Богу нашему Иисусу Христу и Пре­чи­стой Бого­ро­дице, Матери Гос­под­ней. Уста уми­ра­ю­щего молчат и язык не гла­го­лет, но сердце вещает: Огнь бо сокру­ше­ния внутрь воз­го­ра­ется и гласи немолч­ными при­зы­вают прежде всего Матерь Гос­подню. Канон на исход души пре­ис­пол­нен этими веща­ни­ями от сердца уми­ра­ю­щего, кото­рый хорош сознает, что нощь смерт­ная постиже его него­то­ваго, мрач­ная и без­лун­ная, не при­го­тов­лена к дол­гому оному пути стран­ному. По 6й песни канона – кондак Вели­кого канона, побуж­да­ю­щий душу уми­ра­ю­щего вос­пря­нуть, пока еще не поздно, как раз­бой­ник бла­го­ра­зум­ный, в послед­ний момент воз­дох­нуть о своих грехах и воз­звать ко Гос­поду, да поща­дит Хри­стос Бог. За конда­ком сле­дует и икос того же Вели­кого канона, уте­ша­ю­щий тре­пе­щу­щую душу тем, что Хри­стова вра­чеб­ница всем открыта, всем дана воз­мож­ность очи­щать душу свою испо­ве­да­нием грехов своих и таин­ством пока­я­ния, что и сам диавол, видя этувра­чеб­ницу… постра­дав уяз­вися, и в созна­нии своего бес­си­лия при­зна­ется:уби­вает мя Виф­ле­ем­ля­нин, везде сый и вся испол­няяй. Все после­до­ва­ние закан­чи­ва­ется молит­вою от иерея, гла­го­ле­мой на исход души, о раз­ре­ше­нии ее от всяких уз, осво­бож­де­нии от всякой клятвы, о про­ще­нии грехов и упо­ко­е­нии в оби­те­лях святых»213.

Но на прак­тике, к сожа­ле­нию, все выгля­дит иначе. Чело­век испус­кает дух: ни о какой молитве нет и речи  – в квар­тире или в доме, где это слу­чи­лось, одно­вре­менно  с пер­выми воз­гла­сами утраты начи­на­ется спеш­ное заве­ши­ва­ние зеркал. «По мнению неко­то­рых, – пишет С.В. Бул­га­ков, – это дела­ется в пре­ду­пре­жде­ние воз­мож­но­сти появ­ле­ния в зер­ка­лах страшны и зло­ве­щих при­зра­ков. Но для при­зра­ков всякое место удобно; при­зраки – наши созда­ния; мы творца их, а не зер­кало; бояться зеркал – значит ждать стра­хов с той сто­роны, откуда они сами собою придти не могут»214. Из несколь­ких сотен отпе­ва­ний, кото­рые мне при­хо­ди­лось слу­жить, не при­помню случая, чтобы не были заве­шаны зер­кала и стек­лян­ные поверх­но­сти в квар­тире. Гово­рят – таков обычай. Но за этим обы­чаем скры­ва­ется не что иное, как суе­вер­ное пред­став­ле­ние – что, если покой­ник посмот­рит в зер­кало, душа его «очнется» и не сможет попасть «на тот свет». Смерть, согласно тому же ком­плексу пер­во­быт­ных стра­хов, – не должна ни от чего отра­жаться, иначе при­не­сет несча­стье другим.

В смерти, если про­ве­сти неболь­шое рас­сле­до­ва­ние этого вопроса, суе­вер­ные люди видят своего рода само­сто­я­тель­ную силу, пер­со­ни­фи­ци­ро­ван­ное суще­ство по имени «Смерть», наде­лен­ную правом заби­рать жизнь, пере­ре­зать нить суще­ство­ва­ния и т.д. Образ Смерти оли­це­тво­ря­ется в мифо­ло­гии ста­ру­хой или ске­ле­том с косой. Непо­ни­ма­ние смерти порож­дает пуга­ю­щие образы и соот­вет­ствен­ные охран­ные дей­ствия. Чтобы душа не задер­жа­лась – откры­вают фор­точку, печные трубы (гул в трубе – душа умер­шего ушла) или выве­ши­вают на окно поло­тенце. Послед­ний обычай тол­ку­ется наро­дом по-раз­ному: душа должна выте­реться этим поло­тен­цем после умы­ва­ния, она ути­рает им свои слезы или же отды­хает на нем215. Прак­ти­че­ски всегда при­нято ста­вить рядом с умер­шим чело­ве­ком воду, «чтобы душа омы­лась». Но если душа не омы­ва­лась при жизни чело­века пока­я­нием, испо­ве­дью, молит­вами еле­освя­ще­ния – вряд ли ей помо­жет стакан с водо­про­вод­ной водой. Уди­ви­тель­ные бывают при­меры: на вопрос свя­щен­ника, почему свое­вре­менно не посо­бо­ро­вали усоп­шего или не при­гла­сили для испо­веди? – отве­чают: да он (она) и так веру­ю­щий был… Другие гово­рят: что проку в этих молит­вах, разве за пол­часа все грехи очи­стишь? – И тем не менее, когда уже дей­стви­тельно поздно что-то делать с гре­хами, люди исправно ставят рядом с умер­шим стакан воды: для умы­ва­ния души. Причем иные утвер­ждают, будто они видели, как вода в сосуде колы­шется как будто от купа­ния только что отле­тев­шей души216. Этот сосуд с водой 40 дней после смерти стоит на столе или рядом с фото­гра­фией умер­шего.

Повсе­местно также при­нято закры­вать глаза покой­нику, обычно для этого на веки пола­гают монеты. Согласно суще­ству­ю­щим и поныне пред­рас­суд­кам, глаза покой­ного должны быть закрыты, чтобы покой­ник не взгля­нул на кого-либо из членов семьи, так как тот может после этого уме­реть217: «покой­ник еще кого-то выгля­ды­вает (умер с откры­тыми гла­зами)» «покой­ник глядит одним глазом –высмат­ри­вает дру­гого»218

Чело­век только испу­стил дух, и не успело остыть его тело, как его близ­кие при­ни­мают меры, чтобы «предо­хра­ниться от покой­ника». К нему уже отно­сятся со стра­хом  и подо­зре­нием, не как к род­ному, но под иным углом зрения, – как к чужому,  чуж­дому, к тому, кто отошел в темную область смерти и в силу этого сам ста­но­вится источ­ни­ком опас­но­сти.

Пре­бы­ва­ние покой­ника в доме

Еще и поныне в сель­ской мест­но­сти и неболь­ших горо­дах смерть чело­века вовле­кает в погре­баль­ные дей­ствия боль­шую часть мест­ного обще­ства. В ком­нате умер­шего закры­вают окна, зажи­гают свечи или лам­пады, при­но­сят святую воду. Дом напол­ня­ется сосе­дями, род­ствен­ни­ками, дру­зьями… Смерть одного чело­века затра­ги­вает целую соци­аль­ную группу, и она реа­ги­рует кол­лек­тивно, начи­ная с бли­жай­шей родни и до более широ­кого круга зна­ко­мых, сотруд­ни­ков и коллег219. Сего­дня, по мнению Ф. Арьеса, все более опре­де­ленно про­смат­ри­ва­ется еще одна тен­ден­ция: «обще­ство изго­няет смерть, если только речь не идет о выда­ю­щихся дея­те­лях госу­дар­ства. Ничто не опо­ве­щает в городе про­хо­жих о том, что что-то про­изо­шло. Ста­рин­ный черный с сереб­ром ката­фалк пре­вра­тился в самый обыч­ный лиму­зин, неза­мет­ный в потоке улич­ного дви­же­ния. Смерть больше не вносит в ритм обще­ства паузы. Чело­век исче­зает мгно­венно. В горо­дах все отныне про­ис­хо­дит так, словно никто больше не уми­рает»220.

Сего­дня люди все более неохотно впус­кают в свое жилище смерть в образе близ­кого покой­ника. После кон­чины чело­века увозят в морг, на вскры­тие, а оттуда родные транс­пор­ти­руют тело сразу на клад­бище или в кре­ма­то­рий. «Для пом­ня­щих и дума­ю­щих только о земное всякое напо­ми­на­ние о смерти непри­ятно. Конечно, надо похо­ро­нить мерт­вого, иногда по офи­ци­аль­ному  поло­же­нию при­хо­дится испол­нять непри­ят­ный долг – про­во­дить чужого чело­века или быть на пани­хиде о нем. Отсюда: если нужно совер­шить какие-либо молитвы – делайте что там пола­га­ется, да только, пожа­луй, поско­рее…»221. Все более пред­по­чти­тельны такие вари­анты, когда чело­век уми­рает не на глазах родных, а при посто­рон­них людях, кото­рые обя­заны при­сут­ство­вать при смерти согласно про­фес­си­о­наль­ному долгу, – врачах, сидел­ках, свя­щен­ни­ках… Близ­кие не желают трав­ми­ро­вать себя видом послед­них минут или пред­смерт­ной агонии – им и так тяжело, поэтому лучше изба­вить себя от этого тягост­ного зре­лища. «Смерть пере­стала вос­при­ни­маться как фено­мен есте­ствен­ный и необ­хо­ди­мый. Смерть – это провал, несчаст­ный случай… Смерть – это знак бес­си­лия, бес­по­мощ­но­сти, ошибки или неуме­ло­сти, кото­рый сле­дует поско­рее забыть. Смерть в боль­нице не должна нару­шать обыч­ного хода вещей и потому должна быть скром­ной, неза­мет­ной, «на цыпоч­ках». Какая жалость, что М … умерла не в боль­нице! Она там счи­та­лась бы образ­цо­вой уми­ра­ю­щей, кото­рую врачи и мед­сестры бало­вали бы и о кото­рой они сохра­нили бы пре­крас­ную память. Конечно, жела­тельно уми­рать, не чув­ствуя этого, но над­ле­жит также, чтобы и другие этого не чув­ство­вали и не заме­чали»222. На моей памяти встре­ча­лись при­меры, когда умер­ших отво­зили на день-другой посто­ять до похо­рон в нежи­лые поме­ще­ния, где не име­лось даже стола, чтобы раз­ло­жить необ­хо­ди­мые при­над­леж­но­сти при отпе­ва­нии. Но подоб­ные при­меры, к сча­стью, можно отне­сти к раз­ряду исклю­че­ний. Обычно родные ста­ра­ются про­явить тро­га­тель­ную заботу о усоп­ших и стре­мятся сде­лать все необ­хо­ди­мое, как они это пони­мают. Правда, это пони­ма­ние, как уже отме­ча­лось, носит мир­ской харак­тера, дале­кий от цер­ков­ных норм. Но смерть хри­сти­а­нина, эти несколько дней его послед­него пре­бы­ва­ния на должны быть «свет­скими», если он был хри­сти­а­ни­ном. «Остав­ше­еся до погре­бе­ния время, — отме­ча­ется в «Пани­хид­нике», – сле­дует по воз­мож­но­сти посвя­тить молитве за упокой души усоп­шего. Древним и обще­при­ня­тым обы­чаем явля­ется чтение над гробом Псал­тири. В первые века хри­сти­ан­ства у гроба с телом усоп­шего пели хором избран­ные псалмы, как об этом сви­де­тель­ствует св. Иоанн Зла­то­уст, блж. Авгу­стин и другие свв. Отцы. Впо­след­ствии обыч­ным стало непре­рыв­ное чтение всей Псал­тири по осо­бому заупо­кой­ному чину. <…> Псалмы чита­ются над гробом с дво­я­кой целью. Во-первых, как уже было ска­зано, необ­хо­димо уси­ленно молиться за душу, кото­рую в это время ангелы-хра­ни­тели несут пред лице Божие через стаи напа­да­ю­щих на нее духов. Во-вторых, чтение псал­мов заме­нило язы­че­ский обычай при­чи­та­ния и душе­раз­ди­ра­ю­щего плача над покой­ни­ком. Убеж­дая хри­стиан своего вре­мени пол­но­стью оста­вить этот обычай, св. Иоанн Зла­то­уст ссы­ла­ется на псалмы и сове­тует искать уте­ше­ния в молитве и слове Божием: «Скажи мне, поду­мал ли ты, что содер­жат в себе эти пес­но­пе­ния и какой смысл заклю­ча­ется в них? Не сла­во­сло­вим ли и не бла­го­да­рим ли мы в них Гос­пода за то, что Он нако­нец увен­чал отшед­шего, что изба­вил его от трудов, что, осво­бо­див от страха, водво­рил его у Себя? Не для этого ли пес­но­пе­ния? Не для этого ли псалмы? Поду­май о том, что поешь ты в это время: «Ты еси при­бе­жище мое, от скорби одер­жа­щия мя» (Пс.31:7). «Воз­вра­тися, душе моя, в покой твой, яко Госопдь благо сотвори тебе» (Пс.114:7): «Не убоюся зла, яко Ты со мною еси» (Пс.22:4). Поду­май, что озна­чают эти псалмы? Если ты дей­стви­тельно веришь тому, что про­из­но­сишь, то напрасно пла­чешь и сету­ешь»»223.

Умер­ший таин­ствен­ным фактом смерти отчуж­да­ется от живых. Выше мы отме­чали, что умер­ший ста­но­вится для близ­ких в неко­то­ром роде «чужим». Помимо горя, где-то на пери­фе­рии созна­ния и не вполне отчет­ливо, люди испы­ты­вают пер­во­быт­ный страх перед покой­ни­ком, слож­ное чув­ство оттор­же­ния и нечи­стоты, при­вне­сен­ной в их жизнь смер­тью кого-то из близ­ких. И сего­дня, в обыч­ных чело­ве­че­ских реак­циях на смерть, на тело умер­шего можно уло­вить следы раз­дво­ен­но­сти созна­ния, древ­них арха­ич­ных пред­став­ле­ний, суе­вер­ных запре­тов и охра­ни­тель­ных мер.

В хри­сти­ан­стве нет пони­ма­ния риту­аль­ной нечи­стоты мерт­вого тела, подоб­ного той, что быто­вала у многих наро­дов древ­но­сти, в част­но­сти иудеев, и тре­бо­вала риту­аль­ного очи­ще­ния. В смерти, в прахе и раз­ло­же­нии – нет ничего нечи­стого в духов­ном смысле; в бли­зо­сти смерти нет осквер­не­ния для живых. Клад­бища (пого­сты) в ста­рину соору­жа­лись вокруг цер­ков­ных стен; наи­бо­лее видные обще­ствен­ные дея­тели, кти­торы и знат­ные люди погре­ба­лись внутри цер­ков­ных стен. Цер­ковь не сто­ро­нится мерт­вого тела, а напро­тив,  при­зы­вает вно­сить усоп­шего, как верное свое чадо, в свои святые стены для послед­него молит­вен­ного напут­ствия – отпе­ва­ния. Для цер­ков­ного пони­ма­ния, умер­ший – не сквер­нен, не ужасен, не нечист. Нечи­сты и ужасны только грехи, сквер­ня­щие душу, и осо­бенно, если они не омыты посиль­ным искрен­ним рас­ка­я­нием.

На отпе­ва­ниях при­хо­дится быть сви­де­те­лем, как неко­то­рые род­ствен­ники избе­гают касаться гроба или мерт­вого тела. И вовсе не из брезг­ли­во­сти, как может пока­заться с пер­вого взгляда, а «чтобы не при­бли­зить смерти». Бере­мен­ных женщин из суе­ве­рия уда­ляют из дома, где нахо­дится покой­ник, потому что счи­та­ется, что их буду­щий ребе­нок умрет224. Смот­рят, чтобы гроб не был велик не в меру, иначе быть еще покой­нику в доме. И пуще всего осте­ре­га­ются делать какую-либо уборку в жилище с покой­ни­ком, осо­бенно мести пол согласно пове­рью: «сор при покой­нике месте – всех из дома выно­сить». Нельзя также пода­вать что-либо через гроб, что тоже счи­та­ется недоб­рой при­ме­той.

Непре­менно на всех без исклю­че­ния отпе­ва­ниях, кото­рые мне при­хо­ди­лось слу­жить при гробе, в руках покой­ника нахо­дился сло­жен­ный в несколько раз платок. Необ­хо­ди­мость платка нигде не ого­ва­ри­ва­ется в чине отпе­ва­ния, и это тоже эле­мент народ­ной тра­ди­ции. – Платок, согласно народ­ным воз­зре­ниям, нужен для того, чтобы душа ути­рала свои слезы, а также, чтобы было чем сте­реть пот с лица во время Страш­ного Суда.

В сель­ской среде и доныне сохра­ни­лись отго­лоски фольк­лорно-мифо­ло­ги­че­ских пред­став­ле­ний о рев­но­сти и мсти­тель­но­сти мерт­веца, напри­мер, вызван­ной тем, что живые про­дол­жают поль­зо­ваться его вещами225. Из суе­вер­ного страха личные вещи умер­шего спешат раз­дать или выбро­сить. Другие пред­меты, при­над­ле­жа­щие покой­нику, поме­щают вместе с телом в гроб – про­тезы, костыли, щетку для волос и сами волосы, напри­мер, отре­зан­ные когда-то от косы. Вместе с покой­ни­ком иногда пола­гают и обрезки ногтей. Такой  обычай суще­ство­вал в кре­стьян­ской среде в про­шлые века, но мне слу­ча­лось встре­чать его и сего­дня. Не знаю, чем объ­яс­ня­ется этот обычай в наше время (и объ­яс­ня­ется ли чем-нибудь?), но согласно кре­стьян­ским пред­став­ле­ниям XIX го в., сре­зан­ные ногти соби­ра­лись и хра­ни­лись при себе, а со смер­тью чело­века поме­ща­лись в гроб, чтобы «было чем влезть в Цар­ство Небес­ное» (другой вари­ант «на святую гору»)226.

Вме­сти­лище гроба пони­ма­ется как при­ват­ное про­стран­ство умер­шего, как дом и в то же время алле­го­рия дома (жилища). Мерт­вец – хозяин того места, куда его про­пи­сала смерть, соот­вет­ственно гроб – про­стран­ство его иного суще­ство­ва­ния и зона отчуж­де­ния для живых. Живые «пере­дают» умер­шему его личные вещи, так же как и в ста­рину – пред­меты ремесла, какой-нибудь инстру­мент, люби­мую трубку, мунд­штук, порт­си­гар, – чтобы покой­нику не нужно было воз­вра­щаться в дом за нуж­ными вещами227. Очень часто покой­нику кладут в гроб сига­реты (если курил), бутылку водки, рас­ческу в нагруд­ный карман, детям – неболь­шие игрушки…

Еще одна харак­тер­ная осо­бен­ность, рас­про­стра­нен­ная и сего­дня, – бро­са­ние денег в гроб. Выгля­дит это про­тивно духу и строю хри­сти­ан­ского про­ща­ния и лично у меня всякий раз остав­ляет непри­ят­ный осадок. – Во время отпе­ва­ния, пока свя­щен­ник поет или читает поло­жен­ные молитвы, вхо­дя­щие в поме­ще­ние люди под­хо­дят к гробу с умер­шим и в бук­валь­ном смысле кидают поверх савана деньги, скру­чен­ные бумажки или монеты. Неко­то­рые, вручив покой­нику деньги, считаю про­ща­ние испол­нен­ным и не оста­ются на отпе­ва­ние. Согласно суще­ству­ю­щим мне­ниям, деньги пред­на­зна­чены «для платы за место на клад­бище» – веро­ятно, их сле­дует отдать тем, кто был похо­ро­нен раньше? Рус­ские кре­стьяне в про­шлом веке давали деньги покой­нику  в каче­стве «откупа» – «чтобы ско­тина не ушла за хозя­и­ном». Как отме­чает Д.К. Зеле­нин, по совре­мен­ным тол­ко­ва­ниям – это деньги для оплаты пере­езда через огнен­ную реку или для выплаты долгов, кото­рые не были выпла­чены при жизни228.

На отпе­ва­ниях непре­менно объ­яв­ля­ются само­де­я­тель­ные рас­по­ря­ди­тели, обычно жен­щины, порой и не старые (в церкви на служ­бах их не уви­дишь), осу­ществ­ля­ю­щие вроде как «риту­аль­ный надзор»,  чтобы неча­янно не забыли поло­жить с покой­ни­ком нужные вещи или чтобы родные не взяли что-то непо­ло­жен­ное, чтобы пла­то­чек был в нужной руке и т.п.

Все выше­пе­ре­чис­лен­ные моменты домаш­него про­ща­ния с покой­ни­ком: суе­вер­ные предот­вра­ще­ния воз­мож­ных обид, «задаб­ри­ва­ния дарами», день­гами, пере­дача «весто­чек» умер­шим род­ствен­ни­кам, с кото­рыми покой­ник должен будет встре­титься на том свете, предо­хра­ни­тель­ные меры к его воз­вра­ще­нию и прочее, гово­рит о глу­бин­ной уко­ре­нен­но­сти вуль­гар­ных язы­че­ских и маги­че­ских пред­став­ле­ний в совре­мен­ном обще­стве. Суть не только в «непро­све­щен­но­сти» людей, отне­сен­ных в повсе­днев­ной реаль­но­сти далеко в сто­рону от Церкви до той поры, пока не воз­ник­нет житей­ская необ­хо­ди­мость пере­се­че­ния двух плос­ко­стей: цер­ков­ной и житей­ской. Как мне кажется, совре­мен­ная дей­стви­тель­ность, вписав Цер­ковь в куль­турно-мифо­ло­ги­че­ский ланд­шафт «хра­ни­тель­ницы тра­ди­ци­он­ных цен­но­стей», тем самым лока­ли­зо­вала Цер­ковь в особой и спе­ци­фи­че­ской резер­ва­ции (не знаю, – соци­ально, пси­хо­ло­ги­че­ской?), про­ти­вясь уже всякой попытке с сто­роны Церкви вырваться из навя­зан­ных ей тре­бо­ис­пра­ви­тель­ных границ. Обще­ство как бы гово­рит Церкви: «не лезьте к нам без при­гла­ше­ния; мы сами знаем, что нам нужно; не надо нас учить…» Когда воз­ни­кает необ­хо­ди­мость, Цер­ковь, в лице свя­щен­ника, при­гла­шают, «чтобы сде­лать все, что сле­дует, как надо», – освя­тить квар­тиру, отпеть покой­ника и т.д. Цер­ков­ное дей­ство зака­зы­вают «на дом», как товар, за кото­рый платят поло­жен­ные по рас­цен­кам деньги.  И зака­зан­ный «обряд», без вни­ка­ния в его содер­жа­ние, без пости­же­ния его сути, даже порой без долж­ного ува­же­ния и необ­хо­ди­мого бла­го­го­ве­ния, впи­сы­ва­ется состав­ной частью в общее северно-охра­ни­тель­ное поле «про­во­дов покой­ника».

Вынос. Про­воды на клад­бище. Могила

Поскольку, как мы уже отме­чали, круг дей­ствий, свя­зан­ный с покой­ни­ком, под­вер­га­ется явно или неявно риту­а­ли­за­ции маги­че­ски-охра­ни­тель­ного свой­ства, он дуб­ли­рует или само­де­я­тельно допол­няет тра­ди­ци­он­ную цер­ков­ную обряд­ность. Как бы ни про­ти­вился этому свя­щен­ник, воз­мож­но­сти его огра­ни­чены. Он может попро­сить осво­бо­дить гроб от посто­рон­них пред­ме­тов, ука­зы­вая на неумест­ность при­сут­ствия, скажем, бутылки водки или папи­рос, во время чино­по­сле­до­ва­ния отпе­ва­ния. Но за всем свя­щен­нику не усле­дить, тем более, что силы не равны. Свя­щен­ник может ука­зать, что такие-то и такие-то дей­ствия про­ти­во­ре­чат харак­теру истин­ного погре­бе­ния. Но ему напе­ре­бой отве­чают, что так делали всегда, таков обычай! И если самые близ­кие родные слиш­ком подав­лены горем, чтобы забо­титься о долж­ном соблю­де­нии маги­че­ски-охра­ни­тель­ного риту­ала, то всегда нахо­дятся его доб­ро­воль­ные блю­сти­тели, какие-нибудь бабушки, над­зи­ра­ю­щие за всеми его част­но­стями и счи­та­ю­щие своей свя­щен­ной обя­зан­но­стью не упу­стить ни одну мелочь.

«Старые люди, глав­ным обра­зом, пожи­лые жен­щины – хра­ни­тель­ницы обря­дов, под­вер­гали сам обряд сугу­бой риту­а­ли­за­ции. Прежде совер­ше­ние того или иного цер­ков­ного чина уза­ко­ни­ва­лось дей­стви­ями свя­щен­ника, ему деле­ги­ро­ва­лась ответ­ствен­ность за бла­го­по­луч­ные «про­воды», «упо­ко­е­ние», «кре­ще­ние» и т.д. В отсут­ствие же лица, несу­щего свя­щен­ную ответ­ствен­ность перед Богом и наде­лен­ного таким правом, при­об­ре­тает особое зна­че­ние вни­ма­ние к част­но­стям и мело­чам. Когда воз­ни­кает опас­ность упу­ще­ния какого-то суще­ствен­ного эле­мента, изме­ня­ется пони­ма­ние «суще­ствен­ного», ибо тако­вым ста­но­вятся все мар­ги­наль­ные моменты обряда или те, что вовсе нахо­дятся за его рам­ками. В конеч­ном счете, воз­ни­кает пара­док­саль­ная ситу­а­ция, кото­рую мне уда­лось наблю­дать, – чин при­об­ре­тает отвле­чен­ное и абстракт­ное зна­че­ние. <…> В народ­ном пони­ма­нии гораздо важнее пра­вильно обря­дить покой­ника, выне­сти, про­во­дить, выпол­нить все те дей­ствия, кото­рые вклю­чают в себя «бла­го­по­луч­ный»  пере­ход к загроб­ной жизни, предот­вра­ще­ние «обиды» покой­ника, его воз­вра­ще­ния, блуж­да­ния, а также непре­мен­ные поминки и поми­наль­ные дары. Разъ­яс­не­ния свя­щен­ника, что мест­ные обычаи, обрам­ля­ю­щие обряд или после­ду­ю­щие ему, не столь важны, как зна­че­ние, кото­рое заклю­чает обря­до­вое цер­ков­ное дей­ствие само по себе или в связи с иными молит­вен­ными после­до­ва­ни­ями, вос­при­ни­ма­ются как отвле­чен­ные»229.

При выносе покой­ника из дома или из церкви после отпе­ва­ния родным строго запре­ща­ется при­ка­саться к гробу. Согласно пове­рью – родным нельзя нести покой­ника, по одному из объ­яс­не­ний, чтоб не поду­мали, что они рады смерти. Но дума­ется, есть и другие при­чины: запреты для родных бра­тьев за гроб, даже в случае, если тре­бу­ется их помощь, — под­дер­жать тяже­лую домо­вину при спуске с лест­ницы или под­нять гроб в кузов машины, – не эти­че­ского свой­ства, а именно охра­ни­тельно-маги­че­ского. Прямые род­ствен­ники умер­шего в период похо­рон нахо­дятся как бы в каран­тине: кров­ная род­ствен­ная связь в жизни пред­по­ла­гает такую же связь в смерти. Отсюда, им запре­ща­ется нести покой­ника, чтобы не уйти вслед за ним. По этой же при­чине, воз­вра­ща­ясь с похо­рон, близ­кими пред­при­ни­ма­ются раз­лич­ные охра­ни­тель­ные меры, чтобы не зане­сти домой смерть и огра­дить себя от покой­ника, напри­мер, греют руки, каса­ются печи, или дере­вян­ной поверх­но­сти. При выносе гроба садятся на место, где лежал покой­ный, а стулья или лавки пере­во­ра­чи­вают верх нож­ками. В ста­рину по лавке  на кото­рой лежал покой­ник, уда­ряли топо­ром или ножом «чтобы отсечь смерть»230. Но сейчас подоб­ные дей­ствия мне лично не при­хо­ди­лось наблю­дать.

Дом, в кото­ром кто-либо умер, счи­та­ется нечи­стым. После покой­ника в доме моют пол. Эта уборка, как отме­чает Д.К. Зеле­нин, пре­сле­дует не гиги­е­ни­че­ские, а маги­че­ские цели: на пол льют воду, «чтобы смыть следы покой­ника». Подоб­ное дей­ствие затруд­няет покой­нику воз­вра­ще­ние домой: для души пере­ход через воду, согласно язы­че­ским пред­став­ле­ниям, затруд­нен. Пока тело умер­шего нахо­дится в доме, пол, как уже гово­ри­лось, не метут, «чтобы не выме­сти заодно и живых», но после того, как гроб выне­сен, мусор на дворе заме­тают к дому, чтобы все его оби­та­тели оста­лись в нем231.

На пути к клад­бищу по дороге «путают следы». С  этой целью у цен­траль­ных обла­стях России при­нято рас­ки­ды­вать еловые ветви или сыпать овес или ячмень. Это пра­вило соблю­да­ется неукос­ни­тельно в сель­ской мест­но­сти, но в горо­дах, по объ­ек­тив­ным при­чи­нам, зна­чи­тельно реже. На сель­ских отпе­ва­ниях бро­са­ние зерна или веток стало неотъ­ем­ле­мой при­над­леж­но­стью про­во­дов покой­ника. Авто­бус или гру­зо­вая машина с гробом дви­жется по дороге к клад­бищу, а спе­ци­ально при­став­лен­ный чело­век, сидя в кузове, кидает ветки под ноги похо­рон­ной про­цес­сии. В боль­шин­стве слу­чаев люди уже и не знают, что значит этот арха­ич­ный обычай, – так при­нято, и все! При­ме­ча­тельно, что в свое время, при похо­ро­нах мест­ных пар­тий­ных дея­те­лей, кото­рые, как поло­жено ком­му­ни­стам, хоро­ни­лись без отпе­ва­ния (родные позд­нее отпе­вали их тайком заочно в других горо­дах), неукос­ни­тельно соблю­дался обычай бро­са­ния веток.

Сле­до­ва­ние тра­ур­ной про­цес­сии к клад­бищу и меро­при­я­тия про­ща­ния у могилы сего­дня в боль­шей сте­пени сле­дуют граж­дан­скому сце­на­рию. В зави­си­мо­сти от соци­аль­ного поло­же­ния усоп­шего, как отме­чает С.Б. Адо­ньева, « про­во­жа­ю­щие в послед­ний путь счи­тают необ­хо­ди­мым отдать «послед­ний долг» усоп­шему, адре­су­ясь своим пове­де­нием к живым. Акци­о­нально (т.е. под­чер­ки­вая, делая уда­ре­ние – Ред.) эта идея пред­став­лена в похо­рон­ной про­цес­сии вен­ками с «послед­ними сло­вами» тра­ур­ных над­пи­сей, госу­дар­ствен­ными награ­дами на бар­хат­ных поду­шеч­ках, «скорб­ными» теле­грам­мами, оформ­лен­ными цве­тами и лен­тами фото­гра­фи­ями»232.

На клад­бище поверх опу­щен­ного в могилу гроба при­нято бро­сать горсть земли. Когда-то подоб­ное бро­са­ние земли было охра­ни­тель­ной мерой, чтобы не бояться покой­ника, но сейчас повсе­местно стало состав­ной частью граж­дан­ского риту­ала про­ща­ния. После того как про­ща­ние завер­шено, поверх могиль­ного холма остав­ля­ется стопка с водкой, несколько кусков хлеба и горсть конфет, иногда еще рас­сы­пают несколько сига­рет.

«Как поло­жены при погре­бе­нии венки и цветы, так же – думают – поло­жены и «земелька с подо­рож­ной», — отме­чает одни из свя­щен­ни­ков: – неко­то­рые выра­жа­ются прямо: «Нам надо отпеть земельку» или даже так: «Надо отпеть деньги, собран­ные на похо­ро­нах». Эти неук­лю­жие фразы очень точно выра­жают тор­же­ство прак­ти­че­ского мате­ри­а­лизма, среди кото­рого мы живем»233. Исходя из эклек­ти­че­ского сме­ше­ния в совре­мен­ной погре­баль­ной обряд­но­сти цер­ков­ных, язы­че­ских и граж­дан­ских тра­ди­ций, я бы отме­тил не столько тор­же­ство «прак­ти­че­ского мате­ри­а­лизма», а скорее быто­вого прак­ти­че­ского магизма, объ­ем­лю­щего все сто­роны жизни от рож­де­ния и до смерти.

По обря­дам, не име­ю­щим осно­ва­ния в тра­ди­ци­он­ной прак­тике пра­во­слав­ного погре­бе­ния, сле­дует отне­сти и так назы­ва­е­мое «печа­та­ние могилы». В цен­траль­ных обла­стях России этот полу­цер­ков­ный обычай совер­шенно вышел из упо­треб­ле­ния, но, по словам свя­щен­ни­ков, еще встре­ча­ется в Сибири, на Алтае и осо­бенно на Укра­ине, откуда он, соб­ственно, и пришел234. Как отме­чает С.В. Бул­га­ков в своей извест­ной «Настоль­ной книге свя­щенно-цер­ковно-слу­жи­теля»: «печа­та­ние умер­шего свя­щен­ники совер­шают на могиле… погре­бен­ного без отпе­ва­ния, а иногда и как допол­не­ние к чино­по­чи­та­нию погре­бе­ния. Печа­та­ние умер­шего состоит в сле­ду­ю­щем: совер­ша­ется сна­чала лития.., потом свя­щен­ник каса­ется кре­сто­об­разно четы­рех сторон могиль­ной насыпи, про­из­нося слова: «печа­та­ется гроб сей (иные – «раб сей» или «раба сия») до буду­щего суда и все­об­щего вос­кре­се­ния, во имя Отца и Сына,  и Свя­таго Духа, аминь». <…>  Печа­та­ние умер­ших воз­никло на почве поло­жен­ного в чине погре­бе­ния обряда кре­сто­об­раз­ного мета­ния свя­щен­ни­ком земли на опу­щен­ный в могилу гроб. По воз­зре­нию про­стого народа, обряд этот и есть самый важный во всем чине погре­бе­ния. Только под усло­вием его совер­ше­ния усоп­ший по-насто­я­щему, если можно так выра­зиться, предан земле и будет лежать в могиле; если же обряд этот не совер­шен – «покой­ник не запе­ча­тан», он не будет лежать во гробе: «будет ходить», нару­шая ночной покой всего села, пре­иму­ще­ственно же покой своей семьи. Право совер­шить это печа­та­ние, по мнению про­стого народа, при­над­ле­жит исклю­чи­тельно свя­щен­нику, тогда как отпе­ва­ние усоп­шего и его про­воды до могилы может, по нужде, совер­шить диакон и даже пса­лом­щик. Считая доз­во­ли­тель­ным пре­да­ние усоп­шего земле без иерей­ского отпе­ва­ния и обя­за­тельно необ­хо­ди­мым непре­менно свя­щен­ни­кам печа­та­ние умер­шего, про­стой народ вместе с тем сво­бодно при­знает воз­мож­ным совер­ше­ние печа­та­ния усоп­ших после их погре­бе­ния, когда свя­щен­ник найдет это для себя удоб­ным. Но так как совер­шать печа­та­ние (после погре­бе­ния) в том виде, какой указан в Треб­нике для обряда кре­сто­об­раз­ного мета­ния иереем земли на гроб, невоз­можно, ибо гроб уже опущен в могилу, и про­из­но­сить слова: «Гос­подня земля», уже несвое­вре­менно, то вместо кре­сто­об­раз­ного мета­ния иереем земли яви­лось нечто подоб­ное ему, а вместо слов «Гос­подня земля», состав­лена была особая фор­мула. Таким обра­зом, создался обычай печа­та­ния усоп­ших. Явился он в ста­рину и, пере­ходя от дедов к внукам, сохра­нился в прак­тике в неко­то­рых местах и до насто­я­щего вре­мени»235

Поминки

В обы­ден­ной дей­стви­тель­но­сти, дале­кой от сле­до­ва­ния цер­ков­ным нормам, поминки, начи­на­ясь с про­из­не­се­ния речей, где о мерт­вом «или хорошо, или ничего», довольно быстро пере­те­кают в обыч­ную пьянку. При самой край­ней бед­но­сти и отсут­ствии денег для оплаты отпе­ва­ния все равно нахо­дятся спо­собы заго­то­вить на помин какое-то безум­ное коли­че­ство водки, нередко самого низ­кого каче­ства. В моей прак­тике был случай, когда после похо­рон одного чело­века, отра­вив­ше­гося нека­че­ствен­ной водкой, на его помин­ках, в свою оче­редь отра­ви­лись еще два чело­века, один из кото­рых скон­чался. В нецер­ков­ных семьях не соблю­да­ются ника­кие посто­вые огра­ни­че­ния, наобо­рот обиль­ная и жирная пища счи­та­ется при­зна­ком хоро­шего тона – выра­же­нием ува­же­ния и любви к усоп­шему. На помин­ках для умер­шего ставят отдель­ный прибор либо на общем столе, либо в сто­роне. Прежде за умер­шего на поми­наль­ной тризне выли­вали на угол стола первую ложку еды и первый стакан воды236, сейчас обычно выплес­ки­вают немного водки после первой речи в память о нем.

Свя­щен­ник Тимо­фей, к чьей статье мы уже обра­ща­лись, спра­вед­ливо отме­чает: «Самое тягост­ное и ужас­ное для покой­ника совер­ша­ется уже после его погре­бе­ния. Это вели­чай­шее зло чисто язы­че­ского про­ис­хож­де­ния – поминки, с непре­мен­ным упо­треб­ле­нием самых креп­ких напит­ков прак­ти­че­ски в неогра­ни­чен­ном коли­че­стве. Здесь даже веру­ю­щие, те, от кого можно было бы ожи­дать покой­ному помощи, даже они пово­ра­чи­ва­ются к нему спиной. Вместо того чтобы помо­литься о покой­ном до погре­бе­ния, ходят по мага­зи­нам, вместо того чтобы раз­дать от его имени мило­стыню, запа­са­ются отвра­ти­тель­ным зельем, а вместо молитвы после погре­бе­ния едят и пьют все при­го­тов­лен­ное, подобно древним идо­ло­по­клон­ни­кам. В чем при­чина, только ли в нашем чре­во­уго­дии? Пожа­луй, более важное зна­че­ние имеет упор­ное неже­ла­ние думать о смерти. Поско­рее и подальше от нее, только бы не вспо­ми­нать о ней, заглу­шить всякую мысль о посмерт­ном состо­я­нии души водкою и празд­ными раз­го­во­рами или, в лучшем случае, – доб­рыми вос­по­ми­на­ни­ями о сов­местно про­жи­тых годах и о доб­ро­де­те­лях усоп­шего. О покой­нике гово­рим хорошо или ничего, а Цер­ковь между тем молится о про­ще­нии грехов. Это не слу­чайно. Бла­го­душ­ными вос­по­ми­на­ни­ями мы также стре­мимся убе­жать подальше в область нере­аль­ного, вместо того чтобы ока­зать реаль­ную помощь чело­веку в реаль­ной его беде. О ужас­ное нера­зу­мие! Как горько было бы нам, если бы и наши родные отнес­лись бы к нам так же, как и мы к ним…»237.

Поми­наль­ная тра­пеза, – как ска­зано в одном из попу­ляр­ных изло­же­ний «Пра­во­слав­ного обряда погре­бе­ния», — имеет целью объ­еди­нить брат­ской хри­сти­ан­ской любо­вью всех живых с умер­шим, и вместе с тем это мило­стыня всем, кто на ней при­сут­ствует, ибо молитву об усоп­ших необ­хо­димо соеди­нять с делами мило­сер­дия: накор­мить слу­жи­те­лей Церкви, неиму­щих, друзей и срод­ни­ков почив­шего. На поми­наль­ной тра­пезе все должно быть бла­го­чинно, с соблю­де­нием Устава цер­ков­ного о пост­ных днях – чтобы она была дей­стви­тельно выра­же­нием нашего бла­го­че­стия и любви»238. Цер­ков­ные пра­вила, в том числе отно­ся­щи­еся и к поми­наль­ной тра­пезе, пре­по­дают иде­аль­ную модель: как должно. Если модель не реа­ли­зу­ется на прак­тике и даже опро­вер­га­ется самой прак­ти­кой, это отнюдь не значит, что суще­ству­ю­щие нормы «уста­рели», или поте­ряли всякий смысл. – «Ну, теперь у нас так дела­ется» или «у нас теперь так не заве­дено», — гово­рят люди в ответ, когда, напри­мер, обра­ща­ешься к ним со скром­ной прось­бой при­го­то­вить вместо при­горшни конфет для помина немного кутьи.  – И разве так уж много усилий тре­бует нехит­рый рецепт поми­наль­ной кутьи? А между тем, сколько умест­ного и соот­вет­ству­ю­щего собы­тию зна­че­ния содер­жит в себе обыч­ная кутья! Цер­ков­ная норма не тре­бует от людей чего-то сверхъ­есте­ствен­ного, пре­вы­ша­ю­щего их слабые силы. Напро­тив, пред­пи­са­ния и пра­вила Церкви отно­ся­щи­еся к той или иной сто­роне мир­ской жизни там, где она близко смы­ка­ется с пра­во­слав­ной обряд­но­стью, пре­сле­дуют сохра­не­ние цели – той глав­ной идеи, ради кото­рой пред­при­ни­ма­ются все усилия, хло­поты, заботы людей. Если тре­бу­ется соблю­де­ние бла­го­че­стия на помин­ках, то именно затем, чтобы за воз­ли­я­ни­ями и поми­наль­ными речами не забы­лось то, ради чего все собра­лись: помина усоп­шей души, ее уди­ви­тель­ной пере­мены состо­я­ния, тре­бу­ю­щей от всех ува­же­ния, почте­ния, внут­рен­него сопря­же­ния духов­ного, кото­рое по-насто­я­щему можно выра­зить только в молитве. «Молитву о собра­тиях живых и усоп­ших святая Цер­ковь счи­тает необ­хо­ди­мой, неот­де­ли­мой частью как обще­ствен­ного бого­слу­же­ния, так и келей­ного, домаш­него пра­вила. Она сама дает соот­вет­ству­ю­щие молит­во­сло­вия и уста­нав­ли­вает чины их. В част­но­сти, она осо­бенно побуж­дает молиться об усоп­ших, когда при послед­нем про­ща­нии с ними, а день погре­бе­ния, вла­гает в уста отхо­дя­щего в иной мир тро­га­тель­ные про­щаль­ные обра­ще­ния к живым: «прошу всех и молю: непре­станно о мне моли­теся Христу Богу»239. «Помя­ните мя пред Гос­по­дом»240. «Молю всех зна­е­мых и другов моих: братие мои воз­люб­лен­нии, не забы­вайте мя, егда поете Гос­пода, но поми­найте брат­ство и молите Бога, да упо­коит мя с пра­вед­ными Гос­подь»241. «Вос­по­ми­наю вам, братие мои, и чада и друзи мои, не забы­вайте мя, егда моли­теся ко Гос­поду, молю, прошу и мил ся дею»242, «навы­кайте сим в память и пла­чите мене день и нощь»243»244.

После­до­ва­ние погре­бе­ния отно­сится к так назы­ва­е­мым неса­кра­мен­таль­ным служ­бам (в отли­чие от таинств) и тем не менее носит уни­вер­саль­ный и литур­ги­че­ский харак­тер245. От лица Церкви, не услоно и как бы «пона­рошку», а со всей пол­но­той и силой упо­ва­ния испра­ши­ва­ется «остав­ле­ние согре­ше­ний» ново­пре­став­лен­ного (имярек), деся­ти­ле­ти­ями или вообще нико­гда не пере­сту­пав­шего цер­ков­ный порог, при жизни так  и не жив­шего в Церкви, – жив­шего не в Церкви, а уми­ра­ю­щего под цер­ков­ным сава­ном и с цер­ков­ной молит­вой. И в этом, дума­ется, поверх всех личных чело­ве­че­ских немо­щей и недо­сто­инств, откры­ва­ется уди­ви­тель­ная и воис­тину хри­сто­под­ра­жа­тель­ная любовь Церкви ко всякой без исклю­че­ния хри­сти­ан­ской душе.

Как соот­но­сится с пра­во­слав­ной обряд­но­стью кре­ми­ро­ва­ние усоп­ших?

До рево­лю­ции цер­ков­ное мнение отно­си­тельно воз­мож­но­сти сжи­га­ния тел умер­ших было скорее отри­ца­тель­ным, хотя ника­кие поста­нов­ле­ния по этому вопросу спе­ци­ально не выно­си­лись, в силу отсут­ствия кре­ма­то­риев. Как отме­чает С.В. Бул­га­ков, «в наших свя­щен­ных книгах нет запре­ще­ния сжи­гать трупы, но зато име­ются извест­ные поло­жи­тель­ные и пове­ли­тель­ные ука­за­ния хри­сти­ан­ского веро­уче­ния на иной и един­ственно допу­сти­мый способ погре­бе­ния тел – это пре­да­ние их земле (Быт.3:19; Ин.5:28; Мф.27:59–60246. «Землю пре­даем земле, – пишет автор «Новой Скри­жали», – дабы то, что взято от земли, паки обра­ти­лось в землю. Это долг чело­ве­ко­лю­бия, ибо что может быть чело­ве­ко­лю­би­вее того, как пре­дать чело­ве­че­ское тело в срод­ную ему стихию, то есть в землю?»247

Хри­сти­ан­ское погре­бе­ние обя­за­тельно пред­по­ла­гает нали­чие тела и земли (могилы, гроб­ницы, сар­ко­фага), куда поме­ща­ется тело умер­шего, – да «воз­вра­тится прах в землю» (Еккл.12:7). В чине отпе­ва­ния, пра­во­слав­ном после­до­ва­нии погре­бе­ния поется: «земля еси и в землю оты­деши». Тело чело­ве­че­ское, создан­ное из «персти», из состава земных эле­мен­тов, подпав после гре­хо­па­де­ния Адама тлению и смерти, – по смерти воз­вра­ща­ется в мате­рию и рас­па­да­ется на эле­менты. В этом при­сут­ствует про­ви­ден­ци­аль­ный смысл – создан­ные бук­вально из «ничего» волей и мыслью Бога, в слож­ном составе души и тела, объ­еди­нен­ных в ипо­стаси непо­вто­ри­мой лич­но­сти, мы по смерти утра­чи­ваем посю­сто­рон­нюю часть себя – тело – до вре­мени, чтобы по вос­кре­се­нии, в новом вос­со­зда­нии обре­сти его вновь уже не при­част­ное смерти.

Кре­ма­ция, или уско­рен­ное неесте­ствен­ное или про­ти­во­есте­ствен­ное, уни­что­же­ние тела умер­шего посред­ством сжи­га­ния, конечно чуждо хри­сти­ан­ской куль­туре, хри­сти­ан­скому духу. В кре­ми­ро­ва­нии, как совре­мен­ном погре­баль­ном дей­ствии, может быть, наи­бо­лее выра­зи­тельно про­яв­ля­ется ужа­са­ю­щий разрыв между секу­ляр­ной, т.е. отде­лен­ной от Церкви циви­ли­за­цией, – и верой, кото­рая тыся­че­ле­тия пре­об­ра­жала этот падший и жесто­кий чело­ве­че­ский мир. Когда вера изго­ня­ется на пери­фе­рию обще­ствен­ных цен­но­стей – обна­жа­ется без­об­раз­ная и без­душ­ная сущ­ность этих самых «сво­бод­ных цен­но­стей» как не име­ю­щих осно­ва­ния в свя­то­сти Бога. И, навер­ное, не слу­чайно первый проект кре­ма­то­рия появ­ля­ется во время фран­цуз­ской рево­лю­ции, а кре­ма­ция, как про­мыш­лен­ное уни­что­же­ние чело­ве­че­ских остан­ков, раз­ви­ва­ется в Европе в XIX веке, в эпоху тор­же­ства эво­лю­ци­он­ной теории Дар­вина.

Кре­ма­ция не отве­чает хри­сти­ан­ской этике и не может быть вклю­чена в пере­чень пра­во­слав­ных обы­чаев погре­бе­ния. Но кре­ма­ция – это лишь один, только, может, более выра­зи­тель­ный, пример мно­же­ства иных нехри­сти­ан­ских норм обще­ствен­ных отно­ше­ний (куль­туры потреб­ле­ния, досуга, инди­ви­ду­а­лизма), кото­рые мы уже не заме­чаем в силу их повсе­мест­но­сти.

Видеть в кре­ма­ции какой-либо мисти­че­ский духов­ный смысл или даже про­об­раз «геен­ского огня» не сле­дует. Скорее, как раз духов­ного зна­че­ния – именно воцер­ков­ля­ю­щей силы хри­сти­ан­ской обряд­но­сти, при­да­ю­щей обы­ден­ным вещам небес­ное изме­ре­ние, и лишена кре­ма­ция. Она пуста, без­душна, рав­но­душна и без­жа­лостна к чело­веку, как иные ланд­шафты совре­мен­ных мега­по­ли­сов.

Если есть воз­мож­ность похо­ро­нить умер­шего близ­кого, доро­гого чело­века в могиле, в земле, пусть и сопря­жен­ная с труд­но­стями и рас­хо­дами, – лучше при­ло­жить все силы это сде­лать. Если тако­вой воз­мож­но­сти нет, – и знаю таких слу­чаев мно­же­ство, — при­хо­дится кре­ми­ро­вать.  Это не грех, а вынуж­ден­ная мера, обу­слов­лен­ная внеш­ними обсто­я­тель­ствами, кото­рым мы ничего не можем про­ти­во­по­ста­вить. Если при этом в чем и сле­дует каяться, так в том, что не при­ло­жили забла­го­вре­мен­ных усилий, чтобы тело близ­кого чело­века избе­жало кре­ми­ро­ва­ния.

Усоп­ший хри­сти­а­нин – при­няв­ший святое кре­ще­ние и по смерти спо­до­бив­шийся отпе­ва­ния согласно чину Пра­во­слав­ной Церкви, вместо могиль­ного погре­бе­ния кре­ми­ро­ван­ный, – может и должен быть поми­наем на литур­гиях и пани­хи­дах, как и прочие усоп­шие, в мире с Цер­ко­вью живот свой скон­чав­шие. Мне неиз­вестны каноны или пра­вила, утвер­жда­ю­щие обрат­ное.

К праху кре­ми­ро­ван­ного чело­века сле­дует отно­ситься, как ко вся­кому праху, – пре­дать земле, создать подо­бие могилы и, если поз­во­ляет место, поста­вить крест.

При­хо­ди­лось слы­шать оши­боч­ное мнение, что кре­ма­ция, а не обыч­ное истле­ва­ние тела в могиле, каким-то обра­зом затруд­нит телес­ное вос­кре­ше­ние из мерт­вых. Это заблуж­де­ние. Свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов обра­ща­ется к сомне­ва­ю­ще­муся в воз­мож­но­сти вос­кре­ше­ния в соб­ствен­ном теле – если ты, держа в своей руке горсть семян, без труда отли­ча­ешь один овощ от дру­гого, неужели у Гос­пода, Кото­рый держит в Своей горсти весь мир, что-то может исчез­нуть или зате­ряться? А согласно дру­гому, св. Гри­го­рию Нис­скому, душа сооб­щает телу опре­де­лен­ную форму (идею), она запе­чат­ле­ва­ется в плоти особым оттис­ком, или печа­тью, постав­лен­ной не сна­ружи, а изнутри. Для тож­де­ствен­но­сти вос­крес­шего тела с земным вовсе не обя­за­тельно, чтобы соеди­ни­лись те же самые мате­ри­аль­ные эле­менты: доста­точно той самой печати248.

О бес­но­ва­нии и одер­жи­мо­сти

Св. Писа­ние учит о суще­ство­ва­нии не только дья­вола, но и боль­шого числа его слу­жи­те­лей-демо­нов, бесов, или злых духов. Изна­чально эти демоны были святы, но вместе со своим вождем сата­ной они отпали от Бога. Их концом будет вечное осуж­де­ние, когда Бог осудит сатану и его воин­ство на суде у вели­кого белого пре­стола (Откр.20:10–15). Вот неко­то­рые харак­тер­ные свой­ства демо­нов, ука­зан­ные в Библии:

  1. Демоны – бес­те­лес­ные духи. «Потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против вла­стей, против миро­пра­ви­те­лей тьмы века сего, против духов злобы под­не­бес­ных» (Еф.6:12)
  2. Пер­во­на­чально демоны нахо­ди­лись в согла­сии с Богом.  «И анге­лов, не сохра­нив­ших своего досто­ин­ства, но оста­вив­ших свое жилище, соблю­дает в вечных узах, под мраком, на суд вели­кого дня» (Иуд.6)
  3. Демоны мно­го­чис­ленны. «Ибо Иисус сказал ему: выйди, дух нечи­стый, из сего чело­века, и спро­сил его: как тебе имя? И он сказал в ответ: легион имя мне, потому что нас много» (Мк.5:8–9)
  4. Демоны орга­ни­зо­ваны. «…Он изго­няет бесов не иначе, как силою веель­зе­вула, князя бесов­ского» (Мф.12:24)
  5. Демоны обла­дают сверхъ­есте­ствен­ной силой. «Это бесов­ские духи, тво­ря­щие зна­ме­ния: они выхо­дят к царям земли всей все­лен­ной, чтобы собрать их на брань в оный вели­кий день Бога Все­дер­жи­теля» (Откр.16:14).
  6. Демоны знают о Боге. «И вот, они закри­чали: что Тебе до нас, Иисус, Сын Божий, пришел Ты сюда прежде вре­мени мучить нас» (Мф.8:29).
  7. Демо­нам поз­во­лено ски­таться по земле и мучить неве­ру­ю­щих. «Когда нечи­стый дух выйдет из чело­века, то ходит по без­вод­ным местам, ища покоя, и не нахо­дит, тогда гово­рит: воз­вра­щусь в дом мой, откуда я вышел. И пришед нахо­дит его неза­ня­тым, выме­тен­ным и убран­ным, тогда идет и берет с собою семь других духов, злей­ших себя, и вошедши живут там: и бывает для чело­века того послед­нее хуже пер­вого» (Мф.12:43–45).
  8. Нередко демоны вызы­вают болезни и физи­че­ские пора­же­ния. «Когда же те выхо­дили, то при­вели к Нему чело­века немого бес­но­ва­того, и когда бес был изгнан, немой стал гово­рить…» (Мф.9:32–33)
  9. Демоны могут обла­дать и управ­лять живот­ными. «Иисус тотчас поз­во­лил им. И нечи­стые духи, вышедши, вошли в свиней: и устре­ми­лось стадо с кру­тизны в море, а их было около двух тысяч: и пото­нули в море» (Мк.5:13).
  10. Демоны могут обла­дать и управ­лять людьми. «…И неко­то­рые жен­щины, кото­рых он исце­лил от злых духов и болез­ней: Мария, назы­ва­е­мая Маг­да­ли­ною, из кото­рой вышли семь бесов» (Лк.8: 2).
  11. Демоны могут вызы­вать безу­мие. «И когда вышел Он из лодки, тотчас встре­тил Его вышед­ший из гробов чело­век, одер­жи­мый нечи­стым духом: он имел жилище в гробах, и никто не мог его свя­зать даже цепями… Всегда, ночью и днем, в горах и гробах, кричал он и бился о камни» (Мк.5:2–5).
  12. Демоны знают, что Иисус Хри­стос – Бог. «В сина­гоге их был чело­век, одер­жи­мый духом нечи­стым, и вскри­чал: «Оставь, что Тебе до нас, Иисус Наза­ря­нин! Ты пришел погу­бить нас! Знаю Тебя, кто Ты, Святый Божий» (Мк.1:23–24).
  13. Демоны тре­пе­щут перед Богом. «Ты веру­ешь, что Бог един: хорошо дела­ешь: и бесы веруют, и тре­пе­щут» (Иак.2:19)
  14. Демоны рас­про­стра­няют лже­уче­ние. «Дух же ясно гово­рит, что в послед­ние вре­мена отсту­пят неко­то­рые от веры, внимая духам обо­льсти­те­лям и уче­ниям бесов­ским» (1Тим.4:1).
  15. Демоны про­ти­во­стоят народу Божьему. «Потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против вла­стей, против миро­пра­ви­те­лей тьмы века сего, против духов злобы под­не­бес­ных» (Еф.6:12).
  16. Демоны пыта­ются раз­ру­шить Цар­ство Христа. «Трез­ви­тесь, бодр­ствуйте, потому что про­тив­ник ваш диавол ходит, как рыка­ю­щий лев, ища кого погло­тить» (1Пет.5:8).
  17. Бог будет судить демо­нов на Страш­ном суде. «Ибо, если Бог анге­лов согре­шив­ших не поща­дил, но, связав узами адского мрака, предал блюсти на суд для нака­за­ния…» (2Пет.2:4)249.

Свя­щен­ное Писа­ние отли­чает бес­но­ва­ние как от одер­жи­мо­сти, так и от есте­ствен­ных пси­хи­че­ских забо­ле­ва­ний (Мф.4:24; 9:32–34; Мк.1:34; Лк.7:21; 8:2). Ввиду чрез­вы­чай­ной слож­но­сти чело­ве­че­ской при­роды трудно точно объ­яс­нить суть бес­но­ва­ния. Ясно однако, что оно отлично от про­стого бесов­ского вли­я­ния, при кото­ром темный дух пыта­ется скло­нить к греху волю чело­века. Здесь чело­век сохра­няет власть над своими поступ­ками и нашед­шее иску­ше­ние может ото­гнать молит­вой. Бес­но­ва­ние отлично и от той одер­жи­мо­сти, при кото­рой дьявол овла­де­вает разу­мом и волей чело­века.

По-види­мому, при бес­но­ва­нии злой дух завла­де­вает нервно-дви­га­тель­ной систе­мой орга­низма – как бы внед­ря­ясь между телом его и душой, так что чело­век теряет кон­троль над своими дви­же­ни­ями и поступ­ками. Сле­дует думать однако, что при бес­но­ва­нии злой дух не имеет пол­ного кон­троля над силами души бес­но­ва­того: они лишь ока­зы­ва­ются неспо­соб­ными себя про­яв­лять. Душа оста­ется в извест­ной мере спо­соб­ной само­сто­я­тельно мыс­лить и чув­ство­вать, но совер­шенно бес­сильна управ­лять орга­нами тела.

Бес­но­ва­ние может при­ни­мать разные внеш­ние формы. Иногда бес­но­ва­тые бушуют и крушат все вокруг себя, наводя ужас на окру­жа­ю­щих. При этом они нередко обна­ру­жи­вают нече­ло­ве­че­скую силу, как, напри­мер, гада­рин­ский бес­но­ва­тый, кото­рый раз­ры­вал любые цепи, кото­рыми пыта­лись его ско­вать (Мк.5:4). При этом бес­но­ва­тые при­чи­няют себе всякие увечья, как, напри­мер, бес­но­ва­тый отрок, кото­рый в ново­лу­ния бро­сался то в огонь, то в воду (Мф.17:15). Но нередко бес­но­ва­ние выра­жа­ется и в более тихой форме, когда люди на время утра­чи­вают свои есте­ствен­ные спо­соб­но­сти. Так, напри­мер, Еван­ге­лия повест­вуют о бес­но­ва­том-немом, кото­рый, как только Гос­подь осво­бо­дил его от беса, начал снова нор­мально раз­го­ва­ри­вать; или, напри­мер, скор­чен­ная жен­щина, кото­рая смогла выпря­миться после того, как Гос­подь осво­бо­дил ее от дья­вола. Несчаст­ная нахо­ди­лась в согну­том поло­же­нии в тече­ние 18 лет (Лк.13:11).

В неко­то­рых слу­чаях бес­но­ва­тые про­яв­ляют спо­соб­ность ясно­ви­де­ния и про­ри­ца­ния. Так, напри­мер, из книги Деяний святых апо­сто­лов изве­стен случай о девушке-про­ри­ца­тель­нице, кото­рая при­но­сила нема­лый доход своим хозя­е­вам тем, что пред­ска­зы­вала людям буду­щее. Когда апо­стол Павел изгнал из нее беса, она поте­ряла эту спо­соб­ность (Деян.16:16–19). Хотя с рас­про­стра­не­нием хри­сти­ан­ской веры бес­но­ва­ние начало было исче­зать, тем не менее оно суще­ствует и сейчас250.

Что при­во­дит к бес­но­ва­нию и кто дает право злому духу овла­де­вать чело­ве­ком и мучить его? По мнению про­фес­сора Курта Коха, немец­кого пас­тора, кото­рый более 40 лет своей жизни посвя­тил про­блеме бес­но­ва­ния и напи­сал на эту тему ряд круп­ных иссле­до­ва­ний, во всех извест­ных ему слу­чаях при­чи­ной бес­но­ва­ния было увле­че­ние оккуль­тиз­мом: или сам чело­век в какой-то период своей жизни зани­мался оккуль­тиз­мом, или он обра­щался за услу­гами к оккуль­ти­стам, или прежде в его семье кто-то зани­мался этим. Под оккуль­тиз­мом мы имеем в виду такие заня­тие, как вызы­ва­ние духов, спи­ри­тизм, гада­ние и обра­ще­ние к гадал­кам, йога, экс­тра­сен­ское лече­ние, белая и черная магия, и вообще заня­тия, в кото­рых чело­век обра­ща­ется к услу­гам падших духов (хотя бы и не созна­тельно). Таким обра­зом, люди, зани­ма­ю­щи­еся оккуль­тиз­мом, под­вер­гают опас­но­сти не только себя, но и своих детей и внуков.

В наше время, время отступ­ле­ния от хри­сти­ан­ства и все уси­ли­ва­ю­ще­гося увле­че­ния оккуль­тиз­мом, все боль­шее и боль­шее коли­че­ство людей начи­нает под­па­дать под наси­лие злых духов. Правда, пси­хи­атры стес­ня­ются при­зна­вать суще­ство­ва­ние бесов и, как пра­вило, бес­но­ва­ние отно­сят к кате­го­рии есте­ствен­ных пси­хи­че­ских забо­ле­ва­ний. Но веру­ю­щему чело­веку надо пони­мать, что ника­кие лекар­ства и пси­хо­те­ра­пев­ти­че­ские сред­ства не могут про­гнать злых духов. Здесь необ­хо­дима сила Божия.

Вот отли­чи­тель­ные при­знаки бес­но­ва­ния, кото­рые отли­чают его от есте­ствен­ных пси­хи­че­ских забо­ле­ва­ний251.

Отвра­ще­ние ко всему свя­тому и име­ю­щему отно­ше­ние к Богу: Свя­тому При­ча­стию, кресту, Библии, святой воде, иконе, просфоре, ладану, молитве и т.д. Причем бес­но­ва­тые чув­ствуют при­сут­ствие свя­щен­ного пред­мета даже тогда, когда он скрыт от их взора: он раз­дра­жает их, делает боль­ными и даже при­во­дит в состо­я­ние буй­ства.

Изме­не­ние голоса. Этот симп­том не наблю­да­ется при обыч­ных нерв­ных забо­ле­ва­ниях. Так как речь кон­тро­ли­ру­ется мозгом, над кото­рым демоны не имеют пол­ного кон­троля, а лишь над голо­со­выми связ­ками, то и слова, кото­рые исхо­дят из уст бес­но­ва­того, звучат неесте­ственно.

Ясно­ви­де­ние. Демоны не знают буду­щего, как и ангелы не знают его: оно известно лишь Гос­поду Богу. Однако демоны знают про­шлое и видят насто­я­щее в боль­шей мере, чем обыч­ные люди. Будучи духами, они могут почти мгно­венно сооб­щить ясно­ви­дя­щему то, что про­ис­хо­дит где-то далеко, даже в другой части света, так что слу­ша­те­лям может пока­заться, будто ясно­ви­дя­щий знает буду­щее. Когда ясно­ви­дя­щий пред­ска­зы­вает буду­щее, это всегда лишь догадки. Демоны, имея боль­шой житей­ский опыт и зная гораздо больше людей, иногда спо­собны довольно удачно пред­ви­деть, что слу­чится. Конечно, часто они оши­ба­ются. Кроме того, иногда их пред­ска­за­ния испол­ня­ются не потому, что именно так суж­дено было слу­читься, а потому, что сам чело­век, внушив себе что-то, отно­ся­ще­еся к его буду­щему, начи­нает сам под­со­зна­тельно к этому стре­миться и этим содей­ствует осу­ществ­ле­нию пред­ска­зан­ного.

Вне­зап­ное изле­че­ние. Пси­хи­атру может потре­бо­ваться несколько лет, чтобы выле­чить своего душев­но­боль­ного паци­ента. Осво­бож­де­ние же от беса про­ис­хо­дит мгно­венно, после чего все при­знаки бес­но­ва­ния исче­зают и чело­век ста­но­вится нор­маль­ным.

Вне­зап­ное пере­се­ле­ние. Есть опас­ность, что злой дух, оби­та­ю­щий в бес­но­ва­том, может вне­запно пере­се­литься или в того, кто пыта­ется его изгнать, или в членов его семьи. Этот симп­том отли­чен от опас­но­сти «зара­же­ния», кото­рому под­вер­га­ются док­тора и пси­хи­атры. Известно, что люди, име­ю­щие посто­ян­ное дело с душев­но­боль­ными, могут сами начать обна­ру­жи­вать разные пси­хи­че­ские ненор­маль­но­сти. При этом сам боль­ной не полу­чает ника­кого облег­че­ния от того, что его врач «зара­зился». В слу­чаях же бесов­ского пере­се­ле­ния бывший бес­но­ва­тый пол­но­стью осво­бож­да­ется от бес­но­ва­ния, а другой чело­век так же вне­запно под­па­дает под дей­ствие этого духа252.

Как отме­чает спе­ци­а­лист по пато­пси­хо­ло­ги­че­ским нару­ше­ниям Борис Демьян­ченко, в послед­ние годы наблю­да­ется уве­ли­че­ние коли­че­ства лиц с одер­жи­мо­стью и оккульт­ной обре­ме­нен­но­стью.

При­чины здесь, по его мнению, сле­ду­ю­щие:

  1. Духов­ный вакуум, воз­ник­ший в пост­то­та­ли­тар­ной стране, запол­ня­ется сейчас экс­тра­сен­сами, кол­ду­нами, био­энер­го­те­ра­пев­тами, аст­ро­ло­гами, валео­ло­гами и дру­гими эзо­те­ри­че­скими слу­жи­те­лями.
  2. Кино и теле­ви­зи­он­ная про­дук­ция, пери­о­ди­че­ские изда­ния, насы­ще­ние садиз­мом, аст­ро­ло­гией, пор­но­гра­фией.
  3. Боль­шое увле­че­ние моло­дежи рок-музы­кой и сата­нин­ским роком, агрес­сив­ными ком­пью­тер­ными играми.
  4. Рас­ши­ре­ние вли­я­ния дви­же­ния «Новый век» (или  «Нью Эйдж», «Новая эра» или «Эра Водо­лея» см. «Сек­то­ве­де­ние» Двор­кин А.Л.  http://golden-ship.boom.ru/sekta/sektoved.rar), в част­но­сти, внед­ре­ние уроков валео­ло­гии в школах.
  5. Уве­ли­че­ние коли­че­ства сата­нин­ских сект.
  6. Зна­чи­тель­ное уве­ли­че­ние чис­лен­но­сти паци­ен­тов с алко­голь­ной и нар­ко­ти­че­ской зави­си­мо­стью.
  7. Увле­че­ние раз­лич­ными меди­та­тив­ными прак­ти­ками, вво­дя­щими в тран­со­вое состо­я­ние253.

 «Одер­жи­мость, — пишет епи­скоп Алек­сандр (Миле­ант), – отли­ча­ется от бес­но­ва­ния тем, что при одер­жи­мо­сти дьявол овла­де­вает самим разу­мом и волей чело­века. При бес­но­ва­нии дьявол пора­бо­щает тело чело­века, но его разум и воля оста­ются отно­си­тельно сво­бод­ными, хотя и бес­силь­ными. Конечно, дьявол не может пора­бо­тить наш разум и волю насильно. Он доби­ва­ется этого посте­пенно, по мере того как сам чело­век своим отвра­ще­нием от Бога или гре­хов­ной жизнью под­па­дает под его вли­я­ние. Пример дья­воль­ской одер­жи­мо­сти мы видим в Иуде-пре­да­теле. Слова Еван­ге­лия: «Сатана вошел в Иуду» (Лк.22:3) – гово­рят не о бес­но­ва­нии, а о пора­бо­ще­нии воли уче­ника-пре­да­теля. Пона­чалу Иуда при­мкнул к апо­сто­лам по доб­рому и бес­ко­рыст­ному побуж­де­нию. Но в скором вре­мени он охла­дел ко Христу и усо­мнился в целе­со­об­раз­но­сти своей миссии. Чтобы труды не совсем про­пали даром, он стал тайно воз­на­граж­дать себя из общей кассы, в кото­рую добрые люди жерт­во­вали на нужды апо­сто­лов и на помощь бедным. Он сам не заме­тил, как посте­пенно дьявол помра­чил его созна­ние и стал руко­во­дить его волей. Нако­нец, на Тайной Вечери дьявол пол­но­стью овла­дел несчаст­ным уче­ни­ком и повлек его сна­чала на гнус­ное пре­да­тель­ство, а потом на само­убий­ство»254.

Основ­ные симп­томы одер­жи­мо­сти сле­ду­ю­щие255:

1. Соб­ственно духов­ные. Одер­жи­мые ока­зы­вают сопро­тив­ле­ние боже­ствен­ному. Часто они не могут войти в цер­ковь, бого­хуль­ствуют, про­кли­нают, выра­жают нена­висть ко всему хри­сти­ан­скому, могут про­явить него­до­ва­ние, когда про­ис­хо­дят рели­ги­оз­ные обряды и цере­мо­нии. Еван­ге­лие от Марка 1:23–26 опи­сы­вает такой случай: «В сина­гоге их был чело­век одер­жи­мый духом нечи­стым и вскри­чал: «Оставь! Что Тебе до нас, Иисус Наза­ря­нин? Ты пришел погу­бить нас! Знаю Тебя, Кто Ты – Святой Божий». Но Иисус запре­тил ему, говоря: «Замолчи и выйди из него». Тогда дух нечи­стый, сотрясши его и вскри­чав гром­ким голо­сом, вышел из него». Отме­ча­ется бес­по­кой­ство при слы­ша­нии слова Божьего.

2. Духовно-душев­ные.256 Сатана исполь­зует душу и тело чело­века, чтобы выра­зить себя. Лич­ность одер­жи­мого ста­но­вится в под­чи­не­ние чуждой ему лич­но­сти. Окру­жа­ю­щие могут уви­деть иска­же­ние злоб­ной гри­ма­сой лицо одер­жи­мого, услы­шать изме­нен­ный голос или голоса. Жен­щины гово­рят муж­ским голо­сом, а муж­чины – жен­ским. Мыш­ле­ние и речь одер­жи­мого, как пра­вило, логи­че­ские. Одер­жи­мые могут устра­и­вать дис­кус­сии с веру­ю­щими людьми, про­яв­ляя при этом хоро­шее знание слова Божьего.

При нали­чии каких-либо пси­хо­па­то­ло­ги­че­ских нару­ше­ний (эмо­ци­о­наль­ное рас­строй­ство, пси­хо­мо­тор­ное воз­буж­де­ние) обя­за­те­лен при­знак насиль­ствен­но­сти, кото­рый про­яв­ля­ется в воз­ник­но­ве­нии чуждых чело­веку мыслей. В пси­хи­ат­рии это носит назва­ние син­дром пси­хи­че­ского авто­ма­тизма. Бесов­ское доку­чи­тель­ство сопро­вож­да­ется нару­ше­нием сна. Во время сна чело­век ощу­щает темный пред­мет, кото­рый при­дав­ли­вает, душит. Иногда такие люди видят гно­ми­ков, чер­ти­ков. Пове­де­ние при выходе злой силы: судо­роги, крик, ката­ние по полу, потеря созна­ния. При выходе злых духов испы­ты­вают облег­че­ние. (Марк. 1:26)

3. Духовно-экс­тра­сен­сор­ные. 257 Как пра­вило, одер­жи­мые обла­дают сверхъ­есте­ствен­ными зна­ни­ями о про­шлых или буду­щих собы­тиях. Яркий пример – про­ри­ца­тель­ница Ванга из Бол­га­рии, кото­рая, без вся­кого сомне­ния, была одер­жима. Нередко одер­жи­мость сопро­вож­да­ется такими явле­ни­ями, как теле­ки­нез и пол­тер­гейст.

К допол­ни­тель­ным симп­то­мам отно­сятся сома­ти­че­ские (телес­ные) при­знаки. Одер­жи­мость может сопро­вож­даться глу­хо­той, немо­той, зло­во­нием изо рта. У одер­жи­мых лич­но­стей часто отме­ча­ется нали­чие раз­лич­ных опу­хо­лей, они могут обла­дать боль­шой силой и вынос­ли­во­стью.

Одер­жи­мость и оккульт­ную обре­ме­нен­ность чаще всего путают с шизо­фре­нией, эпи­леп­сией, исте­рией, так как при этих забо­ле­ва­ниях наблю­да­ются пси­хо­мо­тор­ные воз­буж­де­ния, нару­ше­ние вос­при­я­тия, эмо­ци­о­наль­ной и воле­вой сферы. Кар­ди­наль­ным отли­чием этих забо­ле­ва­ний от одер­жи­мо­сти явля­ется отсут­ствие духов­ных симп­то­мов при этих состо­я­ниях. При пси­хи­че­ских забо­ле­ва­ниях отме­ча­ются спе­ци­фи­че­ские изме­не­ния лич­но­сти, харак­тер­ные для каждой из форм пси­хи­че­ской пато­ло­гии. Без вся­кого сомне­ния, диф­фе­рен­ци­аль­ная диа­гно­стика пси­хи­че­ских и духов­ных забо­ле­ва­ний, бывает не такой про­стой. Воз­ни­кает необ­хо­ди­мость созда­ния цен­тров духов­ной и меди­цин­ской помощи. Опыт сов­мест­ной работы пас­ты­рей, душе­по­пе­чи­те­лей, хри­сти­ан­ских пси­хи­ат­ров и пси­хо­ло­гов пока­зы­вает зна­чи­тель­ную эффек­тив­ность такого сов­мест­ного слу­же­ния, осо­бенно для паци­ен­тов, име­ю­щих оккульт­ную зави­си­мость.

В каче­стве иллю­стра­ции Б. Демья­ненко при­во­дит сле­ду­ю­щий пример одер­жи­мо­сти: в киев­ский Центр меди­цин­ской духов­ной и соци­аль­ной помощи обра­ти­лась паци­ентка 54 лет, житель­ница Киев­ской обла­сти. В тече­ние года на фоне кли­макса появи­лись нев­ро­ти­че­ские явле­ния. Она обра­ти­лась к пси­хо­те­ра­певту-гип­но­ти­зеру. После несколь­ких сеан­сов гип­ноза стало легче, однако через несколько меся­цев состо­я­ние ухуд­ши­лось. Она решила обра­титься к бабке-кол­ду­нье, кото­рая облег­чила ее состо­я­ние, но через несколько дней появи­лось подав­лен­ное настро­е­ние, сме­нив­ше­еся мани­а­каль­ным. При этом отме­ча­лось явле­ние насиль­ствен­ного смеха. Одно­вре­менно заме­тила, что в окно ее квар­тиры вле­тело непо­нят­ное черное суще­ство, кото­рое оста­вило след на стене. Затем появился стук по бата­реям, стенам. Дви­га­лась мебель. Ложась на кро­вать, чув­ство­вала, что кро­вать дви­жется, что-то под­бра­сы­вает жен­щину вверх. Появился про­тив­ный гну­са­вый муж­ской голос, кото­рый гово­рил с ней из живота. Начала видеть два чер­нень­ких суще­ства, типа чер­ти­ков. Ночью эти чер­тики с ней сожи­тель­ство­вали. Один держал за ноги, а другой наси­ло­вал. Поняла, что про­ис­хо­дит что-то сверхъ­есте­ствен­ное, и решила пойти в пра­во­слав­ную цер­ковь. Однако не могла под­няться с постели несколько дней. Когда пошла в цер­ковь, долго не могла ее найти. Нашла, и во время молитвы свя­щен­ника ее начало выги­бать дугой, осо­бенно, когда под­но­сили крест, из живота доно­сился чужой хрип­лый голос. Несколько раз она при­хо­дила в цер­ковь, но не помо­гало. Сверхъ­есте­ствен­ные явле­ния не остав­ляли ее. Одна­жды дома она почув­ство­вала, что какая-то сила начала кру­жить ее по квар­тире. Несколько часов она кру­жи­лась, как юла. Потом заце­пи­лась за твер­дый пред­мет и поло­мала ногу. Паци­ентка про­дол­жала обра­щаться к бабкам, кото­рые на время облег­чали ее состо­я­ние, но все воз­вра­ща­лось вновь через неко­то­рое время258.

Как пока­зы­вает опыт совре­мен­ных свя­щен­но­слу­жи­те­лей, не одна­жды стал­ки­вав­шихся в своей прак­тике с при­ме­рами бес­но­ва­ния и одер­жи­мо­сти, при­чина подоб­ных явле­ний зача­стую скры­ва­ется в настрое ума, воли и душев­ной пред­рас­по­ло­жен­но­сти самих одер­жи­мых и стра­да­ю­щих неду­гом бес­но­ва­ния. О послед­ствиях увле­че­ния оккульт­ными прак­ти­ками, от «невин­ного» гада­ния до более глу­бо­ких (и пороч­ных) погру­же­ний в маги­че­ские обряды, писали и древ­ние, и совре­мен­ные авторы. Многие авторы опи­сы­вают невер­ные раз­ли­чия между одер­жи­мо­стью и бес­но­ва­нием. Одер­жи­мость – это, мол, под­вер­жен­ность чело­века какой-либо стра­сти, а бес­но­ва­ние – это когда духи злобы все­ля­ются в чело­века, по попу­ще­нию Божию, за кос­не­ние в этих стра­стях.

Хоте­лось бы при­ве­сти несколько при­ме­ров. Первый из них, почти хре­сто­ма­тий­ный, – широко извест­ный случай все­ле­ния беса в Н.А. Мото­ви­лова: «Я заду­мался, — пишет Мото­ви­лов, – как это может слу­читься, что пра­во­слав­ная хри­сти­анка, при­об­ща­ю­ща­яся Пре­чи­стых и Живо­тво­ря­щих Таин Гос­под­них, и вдруг одер­жима бесом, и притом такое про­дол­жи­тель­ное время, как трид­цать с лишним лет. И поду­мал я: вздор! Этого быть не может! Посмот­рел бы я, как бы посмел в меня все­литься бес, раз я часто при­бе­гаю к Таин­ству Свя­того При­ча­ще­ния!» И в это самое мгно­ве­ние страш­ное, холод­ное, зло­вон­ное облако окру­жило его и стало вхо­дить в его судо­рожно стис­ну­тые уста.

Как ни бился несчаст­ный Мото­ви­лов, как ни ста­рался защи­тить себя от льда и смрада впол­за­ю­щего в него облака, оно вошло в него все, несмотря на все его нече­ло­ве­че­ские усилия. Руки были точно пара­ли­зо­ваны и не могли сотво­рить крест­ного зна­ме­ния, застыв­шая от ужаса мысль не могла вспом­нить спа­си­тель­ного имени Иису­сова. Отвра­ти­тельно-ужас­ное совер­ши­лось, и для Нико­лая Алек­сан­дро­вича насту­пил период тяг­чай­ших муче­ний»259.

Подоб­ный случай при­во­дится в исто­рии об «Исце­ле­нии пре­по­доб­ным Симео­ном Столп­ни­ком пре­сви­тера, нака­зан­ного бес­но­ва­нием»:

«Одна­жды некий пре­сви­тер сидел в цер­ков­ном при­творе и читал святое Еван­ге­лие. Во время чтения он вдруг почув­ство­вал, что как будто бы какое-то темное и мрач­ное облако окру­жило его, и вместе с этим свет померк в его очах, и разум его помра­чился, и во всех членах он почув­ство­вал рас­слаб­ле­ние и стал нем. Он пробыл в такой ужас­ной болезни девять лет и стра­дал так, что, лежа на одре, не мог повер­нуться без посто­рон­ней помощи. Между тем слу­чи­лось, нако­нец, так, что его родные, услы­хав о чуде­сах, кото­рые тво­рили пре­по­доб­ный Симеон Столп­ник, взяли пре­сви­тера и понесли к пре­по­доб­ному. Когда же они, не дойдя немного до мона­стыря, в кото­ром жил пре­по­доб­ный Симеон, легли отдох­нуть, сто­яв­шему на молитве свя­тому Симеону было открыто о болезни пре­сви­тера и о его при­бли­же­нии. Тогда пре­по­доб­ный при­звал одного из своих уче­ни­ков, дал ему святой воды и сказал: «Возьми эту воду и поспеши скорее из мона­стыря. Около него ты уви­дишь несо­мого на одре боль­ного пре­сви­тера, окропи его святой водой и скажи ему сле­ду­ю­щее: «Во имя Гос­пода нашего Иисуса Христа встань, и оставь одр твой, и приди к Симеону сам». Ученик пошел и посту­пил так, как указал ему пре­по­доб­ный Симеон. Пре­сви­тер тотчас же стал здо­ро­вым, пришел к свя­тому и пал к его ногам. Святой Симеон сказал ему: «Встань и не бойся. Хотя диавол и нанес тебе девя­ти­лет­нюю скорбь, чело­ве­ко­лю­бие Божие не забыло тебя и не дало тебе погиб­нуть до конца. Знай, что диа­волу попу­щено овла­деть тобой за то, что ты бес­страшно и небла­го­го­вейно стоял в святом алтаре, слушал кле­вет­ни­ков и лишал Свя­того При­ча­стия окле­ве­тан­ных ими, не доис­кав­шись до истины. Этим ты опе­ча­ли­вал Бога и весьма радо­вал диа­вола, под темную власть кото­рого и подпал. Но вот теперь, видя, что чело­ве­ко­лю­бие и щед­роты Божии умно­жи­лись на тебе, тех, кото­рых ты опе­ча­лил отлу­че­нием, раз­реши, и как Гос­подь сотво­рил милость с тобой, так и ты сотвори с ними». После этих слов пре­сви­тер с вели­кой радо­стью вышел от пре­по­доб­ного Симеона и испол­нил все пове­лен­ное ему»260.

Епи­скоп Ила­рион (Алфеев) делится своим опытом встречи с подоб­ным явле­нием: «Ко мне обра­ти­лась немо­ло­дая жен­щина, учи­тель­ница лите­ра­туры. В какой-то газете она прочла, что с помо­щью иголки, листа бумаги и особых закли­на­ний можно вызы­вать духов умер­ших и бесе­до­вать с ними. Она решила вызвать дух Чехова. И, пред­ставьте, «Чехов» ей явился. Пона­чалу все было очень занятно, она даже при­гла­шала гостей и устра­и­вала у себя на квар­тире «лите­ра­тур­ные вечера». Но потом «Чехов» начал появ­ляться уже без при­гла­ше­ния, пор­тить мебель, бить посуду; воз­вра­ща­ясь домой, жен­щина обна­ру­жи­вала, что все пере­вер­нуто вверх дном, обои порваны и т.д. Вся семья была в панике. Муж и дети боя­лись воз­вра­щаться в свою квар­тиру. Жизнь пре­вра­ти­лась в ад, они были на грани само­убий­ства. К сча­стью, жен­щина вовремя поняла, что сама впу­стила в свою квар­тиру нечи­стого духа и теперь не может от него изба­виться. Вся семья пришла в цер­ковь. Первое, что я сказал им: «Вы должны пере­стать бояться». При­е­хав к ним, я освя­тил квар­тиру, потом они испо­ве­до­ва­лись и при­ча­сти­лись. «Чехова» как ветром сдуло»261.

Другой свя­щен­ник при­во­дит рас­сказ одной из сель­ских при­хо­жа­нок: «Мне посо­ве­то­вали обра­титься к одному деду, кото­рый заго­ва­ри­вал и «помо­гал», как мне объ­яс­нили. А болел у меня кишеч­ник, но врачи ничего не нахо­дили, кроме боль­шого коли­че­ства слизи в нем. При­хо­дила я к деду один раз в неделю, при­но­сила бутылку водки и пачку масла, над кото­рым дедушка что-то шептал и нали­вал грамм сто пять­де­сят, кото­рые я выпи­вала и ложкой масла заку­сы­вала. После чего ложи­лась на топ­чан­чик и отды­хала, т.к. пья­нела. Дед же с бабкой допи­вали осталь­ное. Одна­жды бабки не было и дед остав­шу­юся водку выпил один. Бабка, придя домой, ока­за­лась обде­лен­ной и поэтому очень зли­лась. Налив воды в стакан, она долго шеп­тала над ней, потом подо­шла ко мне, лежа­щей на топ­чане, и, про­тя­нув стакан, при­ка­зала выпить, что я и сде­лала. Зло­рад­ная улыбка иска­зила лицо ста­рушки: «Ну, ты меня теперь долго будешь пом­нить». Зачем она это сде­лала, почему так посту­пила – я не знаю. Придя домой, я очень плохо себя почув­ство­вала, болел желу­док, что-то там шеве­ли­лось, и вдруг я начала лаять, и довольно громко. Все про­ис­хо­дило помимо моей воли. Соседи позво­нили и веж­ливо поин­те­ре­со­ва­лись: «Вы собачку купили?» – видно, лай им был хорошо слышен и мешал. Я просто не пони­мала, что со мною, была в ужасе. Кто-то под­ска­зал, что можно поехать в Печоры к о. Андри­ану. Только там я поняла, что со мною про­изо­шло».

Жен­щина при­вела в храм ребенка, у кото­рого нача­лись при­падки дома, когда папа заста­вил его тан­це­вать под хэви-металл. Этот случай инте­ре­сен тем, что совре­мен­ная моло­дежь, увле­ка­ясь роком и метал­лом в той или иной сте­пени, ста­но­вится одер­жима, а роди­тели недо­уме­вают: «Почему дети болеют?»

Чаще всего боля­щие и не знают, когда и почему в них вошел бес, и только на молеб­нах или тща­тельно раз­би­рая свою жизнь на испо­веди, пони­мают при­чину одер­жи­мо­сти – за какой именно грех это про­изо­шло.

«В одной из дере­вень N‑го р‑на, – пишет отец П., – я испо­ве­до­вал и при­ча­щал на дому муж­чину со страш­ной раной на лице: вся левая щека у него отсут­ство­вала, из зия­ю­щей раны тор­чала десна с зубами. Все это было у него заткнуто ватой и обвя­зано повяз­кой. На мой вопрос, что с ним и как нача­лась болезнь, он мне рас­ска­зал: «Несколько меся­цев тому назад  у меня на щеке вско­чил малень­кий прыщик, я его выда­вил и не обра­щал вни­ма­ния. Через день или два после этого зашел в наш сель­ский мага­зин, раз­го­ва­ри­ваю со ста­ру­хами: ждем хлеба. Вошла пожи­лая баба из села N., подо­шла к при­лавку, взяла со сто­яв­шего там под­носа селедку за голову и вдруг уда­рила меня этой селед­кой по щеке, потом бро­сила ее опять на поднос и выбе­жала из мага­зина. Я  мужик смир­ный, не буян, не гру­биян, пожал пле­чами, думаю: «Что с ней такое слу­чи­лось?» – да вскоре и забыл. Только после этого стала гнить у меня щека, врачи понять ничего не могут, и лекар­ства не помо­гают». Надо ска­зать, что как только я вошел в дом, то сразу увидел боль­шую маску беса на стене, выпол­нен­ную как вешалка.

– Что это у вас? – спра­ши­ваю.

– Вешалка, батюшка, – отве­чает.

Снял я эту маску, пошел и выбро­сил в туалет. Воз­вра­ща­юсь в ком­нату, а хозяин меня спра­ши­вает: «А вы куда его выбро­сили?» Объ­яс­нил, а он в ответ: «Так как же я теперь туда ходить по нужде буду?» Так понятно стало, что в боль­ном бес, это под­твер­ди­лось на испо­веди, т.к. его коре­жило во время молитв к ней  и во время нее»262.

Еще более пора­зи­тель­ная исто­рия при­ве­дена на стра­ни­цах одного из попу­ляр­ных пра­во­слав­ных изда­ний под назва­нием «Рас­сказ одер­жи­мой»:

«Я всю жизнь про­жила в ста­рин­ном городе Яро­славле. У меня был очень хоро­ший и забот­ли­вый муж. Он очень любил меня, любил мою дочь. Шесть лет назад, когда я вер­ну­лась вместе с доче­рью из отпуска, заме­тила пере­мену в супруге – в него как бес злости все­лился. Спустя три года, когда мне испол­ни­лось 46 лет, забо­лела и сама. Все нача­лось с того, что я стала худеть, поте­ряв за корот­кое время 32 кило­грамма. Я не могла нор­мально спать, и бес­сон­ница про­дол­жа­лась меся­цами. Сно­твор­ное не помо­гало. Вре­ме­нами отка­зы­вали ноги, голова не дер­жа­лась, про­пало всякое жела­ние питаться.

(…) Появи­лись исхо­дя­щие от меня зло­во­ния, и муж уже не мог нахо­диться рядом. Он стелил себе на полу. Сама я запаха еще не чув­ство­вала, а когда спра­ши­вала муже, почему он так себя ведет, в ответ полу­чала мол­ча­ние.

В доме заве­лись мыши, немыс­ли­мые для нор­маль­ной, бла­го­устро­ен­ной город­ской квар­тиры в мно­го­этажке. Откуда они могли взяться на чет­вер­том этаже? По ночам мыши бегали так громко, что своим шумом мешали даже спать. Муж ставил мыше­ловки, в кото­рые наби­ва­лось по десятку мышей, однако ночные шур­ша­ния ста­но­ви­лись все более силь­ными.

Мне стало еще хуже – отка­зали почки. При­шлось ложиться в боль­ницу. Под­ня­лась тем­пе­ра­тура. Ночью она пони­жа­лась до нор­маль­ной, а днем опять под­пры­ги­вала. Ника­кие лекар­ства не помо­гали, врачи не могли поста­вить диа­гноз.

Каждый день муж наве­щал меня вместе с доче­рью. Как-то в моем при­сут­ствии они сильно раз­ру­га­лись. Меня эта сцена очень уди­вила и рас­стро­ила, поскольку такого вообще нико­гда не бывало.

Через месяц, кое-как под­ле­чив, меня выпи­сали. При­е­хала домой, а муж мне сказал, что больше жить со мной не будет и уходит навсе­гда. Конечно, я полу­чали серьез­ный мораль­ный удар. Вдо­ба­вок, полу­чив на работе деньги, поте­ряла их. Оста­лась без копейки, и при­шлось зани­мать у зна­ко­мых.

(…) Муж ушел из дома, а у меня выросла опу­холь в груди. Я запи­са­лась на прием к про­фес­сору. Он назна­чил при­ни­мать доро­гие таб­летки, пре­ду­пре­див, что, если улуч­ше­ние не насту­пит, через пол­года необ­хо­дима будет опе­ра­ция. Испу­гав­шись, я решила лечиться народ­ными сред­ствами. Сна­чала медную монетку при­кла­ды­вала к опу­холи,  а потом про­чи­тала книгу укра­ин­ского писа­теля Алек­сандра Аксе­нова «Я не колдун, я зна­харь» и уве­ро­вала в Бога. Аксе­нов пишет, что порчу изле­чи­вает только молитва, при­ча­стие, посе­ще­ние свя­тынь, испо­ведь, вода из святых источ­ни­ков. Я напи­сала ему о своих бедах, и он отве­тил: «Вы под­верг­лись порче, и вам помо­жет только молитва и посе­ще­ние церкви. Пере­бе­рите все пухо­вые изде­лия в доме, поскольку там можно найти кости, землю, свя­зан­ные вен­цами перья». В одеяле дочери уда­лось найти нитки с пуч­ками перьев.

Первый раз я закри­чала не своим голо­сом, когда посе­тила того самого зна­харя-писа­теля. Помню, как он среди толпы боль­ных людей шепо­том молится на улице. Слова молитвы не запом­ни­лись. Также не помню, перед какими ико­нами совер­ша­лась молитва. Скорее их вообще не было. В сере­дине молитвы мои глаза стала засти­лать пелена, уши зало­жило, и я закри­чала против своей воли.

Вер­нув­шись с Укра­ины, я начала ходить  в храм. Мне было ска­зано, что хорошо помо­гает коло­коль­ный звон. Дого­во­ри­лась с поно­ма­рем, чтобы каждый день в назна­чен­ное время под­ни­маться на коло­кольню и слу­шать звон. После службы подо­шла к свя­щен­нику и попро­сила совета. Свя­щен­ник сказал: «При­хо­дите завтра вместе с доче­рью на моле­бен».

На сле­ду­ю­щий день, во время молитвы, мне сде­ла­лось так плохо, что хоте­лось бро­сить все и бежать вон из храма. Когда свя­щен­ник закон­чил молиться, у него даже пот на лбу высту­пил. Напо­сле­док он мне сказал: «У вас очень тяже­лая болезнь. Молиться за вас очень трудно. Только Гос­подь может исце­лить вас. Ходите в храм и при­ча­щай­тесь, даже через силу». И я стала регу­лярно ходить в храм.

В Церкви сна­чала просто посе­щало непри­яз­нен­ное состо­я­ние, но на время службы телес­ные боли отсту­пали. При­ча­ща­лась, но бла­го­дати не ощу­щала. Потом вообще к При­ча­стию сама не смогла под­хо­дить. Тогда меня стали брать за руки и силой под­во­дить к Чаше… Зна­ко­мые и кол­леги по работе пере­стали меня узна­вать, потому как все мои кости дефор­ми­ро­ва­лись, изме­ни­лось лицо.

Видя мое состо­я­ние, дирек­тор дет­ского дома выде­лил мне несколько дней, чтобы я смогла посе­тить Троице-Сер­ги­еву лавру. Поехала туда само­чинно, без бла­го­сло­ве­ния, потому что нужно было срочно что-то пред­при­ни­мать. В лавре я попала на отчитку к о. Гер­ману и после нее и на собо­ро­ва­ние.

На собо­ро­ва­нии опять слу­чи­лось страш­ное – я стала кидаться из сто­роны в сто­рону, кри­чать муж­скими и жен­скими голо­сами, валяться на полу. Руки и ноги отня­лись, ока­ме­нели. После таин­ства, когда я немного успо­ко­и­лась, ко мне подо­шел свя­щен­ник и сказал: «Бог силь­нее, чем дьявол. Не отсту­пайте». Я у него спро­сила: «А мне можно завтра еще раз идти на отчитку и собо­ро­ваться?» Он отве­тил: «Идти необ­хо­димо». Три дня подряд я собо­ро­ва­лась и посе­щала отчитки.

Посе­щала я Диве­ево и Толг­ский мона­стырь. Там закла­ды­вало уши, только в Диве­еве я не кри­чала. Но к При­ча­стию все равно под­хо­дить не могла. Только после того, как батюшка вста­нет перед алта­рем и помо­лится, могу подойти к Чаше. А без молитвы и рта рас­крыть для при­ня­тия Святых Даров не могу. В Толге, когда откры­вали мощи свя­ти­теля Игна­тия Брян­ча­ни­нова, мне было очень плохо – я кри­чала чужими голо­сами. А посте того, как накри­ча­лась, из меня начали выле­тать лепешки слизи.

Бывала в Радо­неже у о. Нек­та­рия. Там на службе, когда пели «Верую», трижды крик­нула: «Нет, нет, нет…» В моменты бес­но­ва­ния я нахо­жусь в полном созна­нии, все пони­маю, но не могу оста­но­вить себя. Рот откры­ва­ется, язык каме­неет, а голос исхо­дит откуда-то изнутри – то ли из гор­тани, то ли из позво­ноч­ника.

(…) В Москве я посе­щала могилу бла­жен­ной Мат­роны. Там мне тоже ста­но­ви­лось плохо, коре­жило и ломало. Домой при­везла свечи от Мат­ро­нушки. Если я зажи­гала в при­сут­ствии дочери, она начи­нала бес­но­ваться и вытал­ки­вала меня из дома. Я думаю, что дочь тоже больна.

Когда батюшка накла­ды­вает на меня крест, бес оттал­ки­вает его от головы. Я совер­шенно точно знаю, что за мной ходят кол­дуны и экс­тра­сенсы.

Всегда ношу с собой икону муче­ника Три­фона. Когда Гос­подь привел меня к его мощам, я не смогла подойти к ним сама. Меня под­тас­ки­вали, а я выры­ва­лась и страшно кри­чала. Потом при­ло­жи­лась, и из мен ямного слизи изошло. По совету свя­щен­ника, я ношу с собой святую воду. Если мне ста­но­вится плохо, я нали­ваю в таз воду из-под крана и добав­ляю туда капельку святой воды, потом ока­ты­ваю себя. Ста­но­вится легче. Но на работе нико­гда не падаю и не кричу. Такое со мной про­ис­хо­дит только в храме.

Я знаю, что Гос­подь привел меня к вере через бес­но­ва­ние. Думаю, что через меня откры­вает другим про­мысл Божий. Я верю, что исце­ле­ние придет, но придет посте­пенно. Посто­янно ощущаю, как очи­ща­ются мои внут­рен­ние органы. Раньше от сердца до сонной арте­рии был как будто воткнут желез­ный штырь, при­чи­няв­ший нестер­пи­мые стра­да­ния. Теперь боли почти нет. Исце­ли­лись печень, почки, под­же­лу­доч­ная».

Пра­виль­ное пони­ма­ние собы­тий, опи­сан­ных в этом рас­сказе, того, что бес­но­ва­ние воз­ни­кает не всегда по вине чело­века, а по неко­ему попу­ще­нию Божию дает письмо свт. Иоанна Зла­то­уста к стра­да­ю­щему от бесов  подвиж­нику. Его близ­кий зна­ко­мый, по имени Ста­ги­рий, про­ис­хо­див­ший из знат­ного и бога­того дома и вос­пи­тан­ный в пра­ви­лах хри­сти­ан­ской веры, по бла­го­че­сти­вому настро­е­нию своему отка­зав­шись от богат­ства и мир­ских заня­тий в Антио­хии, посвя­тил себя подвиж­ни­че­ской жизни отшель­ни­ков, в кото­рой вскоре, по попу­ще­нию Божию, под­вергся дей­ствию демона (беса, или злого духа), стра­дал при­пад­ками бес­но­ва­ния, при­чи­няв­шими ему такие муче­ния и такое душев­ное уныние, что он поку­шался даже лишить себя жизни. Св. Иоанн Зла­то­уст, узнав о бед­ствен­ном состо­я­нии Ста­ги­рия, с кото­рым нахо­дился в дру­же­ских отно­ше­ниях, желал доста­вить ему духов­ное уте­ше­ние посред­ством пись­мен­ных уве­ща­ний.

«Мой и твой друг Феофил ефе­ся­нин, при­шедши, подробно рас­ска­зал мне обо всем: о корчах в руках, об искрив­ле­нии глаз, о пене на устах, о страш­ном и невнят­ном голосе, тря­се­нии тела, про­дол­жи­тель­ном обмо­роке и сно­ви­де­нии, бывшем у тебя в ту ночь: тебе пред­ста­ви­лось, – гово­рил он, – будто дикая свинья, испач­кан­ная грязью, посто­янно бро­са­лась на тебя и боро­лась с тобою; и когда спав­ший подле тебя, встре­во­жен­ный этим виде­нием, проснулся, то увидел, что тебя опять мучит демон».

Заме­тим, что свя­ти­тель не счи­тает бес­но­ва­ние чем-либо зазор­ным, или пороч­ным, тем, чего сле­дует сты­диться. И также не спешит обви­нять боля­щего Ста­ги­рия в том, что тот сам винов­ник испы­ты­ва­е­мого недуга. Речь свя­того, обра­ща­е­мая к бес­но­ва­тому, пред­став­ляет собой тера­пев­ти­че­ское сред­ство, при­зван­ное при­не­сти уте­ше­ние, укре­пить дух боля­щего. Он пишет: «Ты знаешь и пом­нишь свою преж­нюю жизнь, т.е. жизнь до иску­ше­ния; рас­смотри же ее вни­ма­тельно и сравни с насто­я­щею жизнию после иску­ше­ния, и ты уви­дишь, какая польза про­изо­шла для тебя от этого бед­ствия. Теперь у тебя вели­кое усер­дие к постам, и к нощным бде­ниям, и к заня­тию чте­нием, и к упраж­не­нию в молит­вах; также и тер­пе­ние и сми­ре­ние достигли у тебя высшей сте­пени; а прежде ты вовсе и не думал о книгах и все свои заботы и труды упо­треб­лял на уход за садо­выми дере­вьями. Многие, как я слышал, упре­кали тебя даже в гор­до­сти и объ­яс­няли ее знат­но­стию рода, славою отца и твоим вос­пи­та­нием в боль­шом богат­стве. Насколько ты был ленив в ночных бде­ниях, это сам хорошо знаешь. Часто, когда другие в глу­бо­кую ночь поспешно вста­вали, ты оста­вался погру­жен­ным в глу­бо­кий сон и сер­дился на тех, кто будил тебя. А теперь, с тех пор как ты всту­пил в эту борьбу и рато­бор­ство, все это пре­кра­ти­лось и пере­ме­ни­лось на лучшее. Если же спро­сишь меня, почему Бог не попу­стил демону напасть на тебя, когда ты жил в рос­коши и был при­вя­зан к делам мир­ским, то я скажу в ответ, что это было делом про­мыш­ле­ния Его; Он знал, что тогда враг скоро погу­бил бы тебя, нашедши легко побе­ди­мым. Посему Бог вызвал тебя на эту борьбу не тотчас, как только ты всту­пил в мона­ше­скую жизнь, но предо­ста­вил тебе упраж­няться в тече­ние дол­гого вре­мени, и потом, когда ты укре­пился, вывел тебя на это труд­ное поприще».

Мы явля­емся здесь сви­де­те­лями уди­ви­тель­ного приема, исполь­зу­е­мого святым отцом. Утешая боль­ного Ста­ги­рия (а для свя­ти­теля Иоанна бес­но­ва­ние – есть именно болезнь, отлич­ная от иных тем, что имеет духовно-душев­ную при­роду), Зла­то­уст стре­мится не только при­дать тому бод­ро­сти, но глав­ное – вло­жить ему в руки оружие для борьбы, а именно: аргу­менты, или, иначе смысл пони­ма­ния болезни. И суть его: бес­но­ва­ние попу­щено как сред­ство спа­се­ния – «Бог вызвал тебя на эту борьбу», «вывел на это труд­ное поприще». Прежде монах Ста­ги­рий был теп­лохла­ден, если не ленив, в духов­ных упраж­не­ниях и молитве. Он был само­до­ста­то­чен, воз­можно – само­до­во­лен. И вот итог: бес­но­ва­ние попу­щено ему, монаху, как сред­ство и способ – быть мона­хом, т.е. – бороться, под­ви­заться, бодр­ство­вать, ски­нуть с себя преж­него вет­хого, сла­бого чело­века, стать силь­ным, стать под­лин­ным духов­ным воином… И вот уже первые види­мые плоды этой брани духов­ной: «Если бы ты не оказал боль­шего усер­дия и не совер­шил дале­ких путе­ше­ствий для собе­се­до­ва­ния с мужами свя­тыми и име­ю­щими силу раз­ре­шать эти узы, то иной из обык­но­вен­ных людей мог бы придти в недо­уме­ние, так как не очень ясна была бы при­чина, почему Бог попу­стил (тебе стра­дать) столько вре­мени. Но так как ты посе­тил места муче­ни­ков, где полу­чили исце­ле­ние многие даже из тех, кото­рые (в бесновании)кусали людей, долгое время прожил с мужами див­ными, доб­лест­ными и всегда успе­вав­шими (исце­лять боль­ных), и не опу­стил реши­тельно ничего, что могло бы осво­бо­дить тебя от стра­да­ния, и однако воз­вра­тился опять с тем же врагом; то ты принес ясное и вра­зу­ми­тель­ное даже для весьма невни­ма­тель­ных людей дока­за­тель­ство Божия про­мыш­ле­ния  о тебе. Бог, конечно, не лишил бы тебя Своей бла­го­дати и не допу­стил бы посрам­ле­ния рабов Своих, если бы не видел от этого вели­кой славы и боль­шей пользы для тебя. Таким обра­зом то, что, по-види­мому, служит знаком остав­ле­ния тебя Богом, есть знак вели­кой Его любви и бла­го­во­ле­ния к тебе».

В слове втором к подвиж­нику Ста­ги­рию св. Иоанн Зла­то­уст раз­ви­вает свои мысли: «Скажи мне, какая польза не быть бес­но­ва­тым, если при этом жизнь будет остав­лена в пре­не­бре­же­нии? И какой вред от бес­но­ва­ния, если при этом образ жизни будет строи и бла­го­устроен? Но ты, может быть, сты­дишься и крас­не­ешь, когда демон низ­вер­гает тебя в чьем-либо при­сут­ствии? Это про­ис­хо­дит по той при­чине, что ты судишь о деле по мнению толпы, а не по бла­го­ра­зу­мию. Нис­па­де­ние не в том состоит, что, по твоим словам, слу­ча­ется с тобою, но в под­па­де­нии греху; при таком паде­нии сле­дует сты­диться и сето­вать. (…) Если бы твои при­падки про­ис­хо­дили от пьян­ства, тебе сле­до­вало бы сты­диться и уны­вать; тогда вина была бы про­из­воль­ная, но если они про­ис­хо­дят он наси­лия дру­гого, то сты­диться должно не тому, кто терпит, но тому, кто делает обиду и наси­лие».

Нужно знать, отме­чает епи­скоп Ила­рион (Алфеев), «что, с одной сто­роны, бес­но­ва­тые – это реаль­ность, с кото­рой Цер­ковь стал­ки­ва­ется в повсе­днев­ной жизни. Дей­стви­тельно, есть люди, в кото­рых живет бес, про­ник­ший в них, как пра­вило, по их вине – потому что они тем или иным спо­со­бом открыли для него доступ внутрь себя. И есть люди, кото­рые молит­вой и спе­ци­аль­ными закли­на­ни­ями, подоб­ными тем, что свя­щен­ник читает перед совер­ше­нием таин­ства Кре­ще­ния, изго­няют бесов. Но на почве «отчи­ты­ва­ния» суще­ствует мно­же­ство зло­упо­треб­ле­ний. Я, напри­мер, видел двух моло­дых иеро­мо­на­хов, кото­рые по соб­ствен­ному почину зани­ма­лись изгна­нием бесов из одер­жи­мых. Иногда они ока­зы­вали эту услугу друг другу – один отчи­ты­вал дру­гого в тече­ние двух часов. Ника­кой види­мой пользы от этого не было.

Известны случаи, когда свя­щен­ники само­вольно берут на себя роль экзор­ци­стов, начи­нают при­вле­кать бес­но­ва­тых и создают вокруг себя целые общины. Не сомне­ва­юсь в том, что есть свя­щен­но­слу­жи­тели, вла­де­ю­щие боже­ствен­ной исце­ля­ю­щей силой и дей­стви­тельно спо­соб­ные изго­нять из людей бесов. Но у таких свя­щен­но­слу­жи­те­лей должна быть на это офи­ци­аль­ная санк­ция Церкви. Если чело­век воз­ла­гает на себя такую миссию по соб­ствен­ной ини­ци­а­тиве, это чре­вато боль­шими опас­но­стями».

Хотя Гос­подь Иисус Хри­стос дал Своим уче­ни­кам мощные сред­ства для изгна­ния бесов, однако не каж­дому чело­веку сле­дует браться за это дело. Из Ново­за­вет­ного Писа­ния явствует один рази­тель­ный факт в отно­ше­нии нечи­стых духов, а именно, что они совер­шенно не могут усто­ять перед именем Хри­сто­вым: Гос­подь Иисус Хри­стос имеет над ними абсо­лют­ную и неот­вра­ти­мую власть. Еще при земной жизни Спа­си­теля апо­столы обра­тили вни­ма­ние на то, что какой-то чело­век изго­нял бесов именем Хри­сто­вым. Сму­щен­ные, они рас­ска­зали об этом Христу и про­сили раз­ре­ше­ния запре­тить незна­комцу поль­зо­ваться Его именем. Но Гос­подь отве­тил им: «Не запре­щайте, ибо кто не против вас, тот за вас» (Лк.9:50). Оче­видно, этот незна­ко­мец искренне верил во Христа, хотя и дер­жался обособ­ленно.

Опасно обыч­ному чело­веку всту­пать в борьбу с нечи­стыми духами, даже имея оружие имени Хри­стова. Книга Деяний повест­вует о том огром­ном впе­чат­ле­нии, кото­рое про­из­во­дило на всех совер­ше­ние апо­сто­лами чудес именем Хри­сто­вым, и в част­но­сти, изгна­ние бесов. И вот, сыно­вья неко­его иудей­ского свя­щен­ника Скевы, сами не хри­сти­ане, а зани­мав­ши­еся закли­на­ни­ями ради дохода, захо­тели попро­бо­вать новый метод, кото­рым поль­зо­ва­лись апо­столы. И вот они стали при­зы­вать имя Хри­стово, чтобы изгнать злого духа из какого-то бес­но­ва­того. Вдруг бес­но­ва­тый сказал им: «Иисуса знаю, и Павел мне изве­стен, а вы кто?» И тут же бро­сился на закли­на­те­лей и, одолев их, взял над ними такую силу, что они нагие и изби­тые выбе­жали из того дома (Деян.19:14–17).

Из этого случая сле­дует заклю­чить, что имя Хри­стово надо при­зы­вать с боль­шой верой и бла­го­го­ве­нием – ради спа­се­ния чело­века, а не для прак­ти­че­ских целей или из тще­сла­вия. При этом чрез­вы­чайно важно самому быть защи­щен­ным силой Хри­сто­вой, кото­рая при­хо­дит от хри­сти­ан­ского образа жизни. Вообще дело изгна­ния бесов лучше всего предо­ста­вить людям, упол­но­мо­чен­ным на это Цер­ко­вью, – свя­щен­ни­кам, епи­ско­пам, духов­ным стар­цам. Здесь всякий личный энту­зи­азм и дерз­но­ве­ние чрез­вы­чайно опасны. Дьявол очень опас­ный и ковар­ный враг. Чело­век, само­на­де­янно всту­па­ю­щей с ним в откры­тую борьбу, может очень дорого попла­титься за свое лег­ко­мыс­лие263.

Важно и сле­ду­ю­щее, как отме­чает совре­мен­ный бого­слов А.И. Осипов: «По мысли отцов, бес­но­ва­ние попус­ка­ется Богом тем людям, для кото­рых этот путь ока­зы­ва­ется наи­луч­шим в при­об­ре­те­нии сми­ре­ния и спа­се­ния. Поэтому святые моли­лись об исце­ле­нии не всех подряд, а лишь тех, на кото­рых ука­зы­вал им Сам Гос­подь и кото­рым исце­ле­ние послу­жит во благо. Ибо осво­бож­де­ние тела от власти злого духа, без соот­вет­ству­ю­щего осво­бож­де­ния души, может иметь самые отри­ца­тель­ные послед­ствия для чело­века. «Осво­бо­див­ши­еся от бесов, – по мысли бла­жен­ного Фео­фи­лакта Бол­гар­ского, – еще хуже ста­но­вятся впо­след­ствии, если не исправ­ля­ются». Свя­ти­тель Игна­тий (Брян­ча­ни­нов) писал в одном из писем: «Поми­найте в молит­вах Ваших боля­щую Д., кото­рая пре­дана судь­бами Божи­ими сатане, да дух ее спа­сется… В духов­ном отно­ше­нии такое нака­за­ние Божие отнюдь не служит худым сви­де­тель­ством о чело­веке: такому пре­да­нию сатане под­вер­га­лись многие вели­кие угод­ники Божии… Гораздо мало­важ­нее бес­но­ва­ние, нежели при­ня­тие какого-либо вра­же­ского помысла, могу­щего навеки погу­бить душу». Св. Иоанн Зла­то­уст гово­рил: «Между тем обре­ме­не­ние демо­ном нисколько не жестоко, потому что демон совер­шенно не может вверг­нуть в геенну, но если мы бодр­ствуем, то это иску­ше­ние при­не­сет нам бле­стя­щие и слав­ные венцы, когда мы будем с бла­го­дар­но­стью пере­но­сить такие напа­де­ния».

Очень нази­да­тель­ным в этом отно­ше­нии явля­ется раз­го­вор одного послуш­ника со стар­цем про­то­и­е­реем Алек­сием Зарай­ским о бес­но­ва­той девушке. «Спра­ши­вал  о. Алек­сия, почему он не выго­нит из нее беса, и он мне отве­чал: почему он может знать, что на то есть воля Божия? Она при­ча­ща­ется св. Таин, и если это нужно, то Хри­стос ею при­ни­ма­е­мый, Сам силен изгнать его; а если ей это служит кре­стом очи­сти­тель­ным, то для его же изго­нять его?»»264

О живот­ных

С нача­лом хри­сти­ан­ской эры изме­ня­ется и отно­ше­ние к твар­ному миру, окру­жа­ю­щей при­роде. При­не­се­ние боже­ствен­ного покло­не­ния живот­ным в основ­ном меня­ется в русле хри­сти­ан­ского учения – чело­век как вла­дыка при­роды при­зван забо­титься обо всем тво­ре­нии Божием, в том числе и о живот­ных. Дости­гая своей высшей цели – упо­доб­ле­ния Богу и обо­же­ния, – чело­век спо­со­бен обно­вить и усо­вер­шен­ство­вать окру­жа­ю­щий мир, поте­ряв­ший гар­мо­нию и бла­го­устрой­ство вслед­ствие Ада­мова гре­хо­па­де­ния. Это отно­ше­ние выра­жено сло­вами апо­стола Павла: «Ибо тварь с надеж­дою ожи­дает откро­ве­ния сынов Божиих, потому что тварь поко­ри­лась суете не доб­ро­вольно, но по воле поко­рив­шего ее, в надежде, что и сама тварь осво­бож­дена будет от раб­ства тлению в сво­боду славы детей Божиих. Ибо знаем, что вся тварь сово­купно сте­нает и муча­ется доныне» (Рим.8:19–22).

И св. Гри­го­рий Нис­ский раз­де­ляет эту мысль и гово­рит («О сотво­ре­нии чело­века»), что чело­век – в центре мира, что он – его хозяин. Бог неда­ром при­го­то­вил кра­си­вый космос, а затем уже создал чело­века: солнце, воздух, звезды должны слу­жить чело­веку. И Бог дал ему в помощь живот­ных. При этом устроил так, что чело­век и живот­ные под­хо­дят друг к другу, обра­зуют один «мик­ро­мир». Чело­век доста­точно высок, чтобы поль­зо­ваться конем, он гол, но может брать шерсть у овцы и т.д. В основе эко­ло­ги­че­ского мыш­ле­ния св. Гри­го­рия Нис­ского – свое­об­раз­ный антро­по­цен­тризм: чело­век – центр мира, но смысле его цар­ствен­но­сти – в его несо­вер­шен­стве. Значит, чело­век должен сми­рять себя, потому что он уже смирен Самим Богом.

«Когда пал Адам, – гово­рит св. Мака­рий Вели­кий, – и умер для Бога, сожа­лел о нем Творец. Ангелы, все силы, небеса, земля, все твари опла­ки­вали смерть и паде­ние его. Ибо твари видели, что данный им в царя – стал рабом сопро­тив­ной лука­вой тьмы» (Доб­ро­то­лю­бие, т.1). «Пред­ставь себе царя, у кото­рого есть досто­я­ние и под­власт­ные ему слу­жи­тели готовы к услу­гам: и слу­чи­лось, что взяли и отвели его в плен враги. Как скоро он взять и отве­ден, необ­хо­димо слу­жи­те­лям и при­спеш­ни­кам его сле­до­вать за ним же… А таким обра­зом по его пле­не­нии пле­нена уже с ним вместе слу­жа­щая и покор­ству­ю­щая ему тварь: потому что через него воца­ри­лась смерть над всякою душою. И так изгла­дила весь Адамов образ, что люди изме­ни­лись и дошли до покло­не­ния демо­нам» (Доб­ро­то­лю­бие, т.1)

В книге Бытия (1:29–30) рас­ска­зы­ва­ется о пище, кото­рую Бог изна­чально заве­щал людям и живот­ным. Можно заме­тить, что как чело­веку не заве­ща­ется вку­шать мясо, так и среди живот­ных нет еще раз­де­ле­ния на хищных и нехищ­ных. И лишь с гре­хо­па­де­нием чело­века появ­ля­ется, веро­ятно, это раз­де­ле­ние.

В про­ро­че­стве Исайи, где гово­рится о гря­ду­щем Цар­стве, это раз­де­ле­ние снова сни­ма­ется: «Тогда волк будет жить вместе с ягнен­ком, и барс будет лежать вместе с коз­лен­ком; и теле­нок, и моло­дой лев, и вол будет пастись с мед­ве­ди­цею, и дете­ныши их будут лежать вместе; и лев, как вол, будет есть солому». В том же про­ро­че­стве гово­рится об исчез­но­ве­нии недо­ве­рия чело­века к живому и живого к чело­веку: «И мла­де­нец будет играть над норою аспида, и дитя про­тя­нет руку свою на гнездо змеи. Не будут делать зла и вреда на святой горе Моей…» (Ис.11:6)

Англий­ский хри­сти­ан­ский фило­соф К.Льюис писал: «Чело­века можно понять лишь в его отно­ше­нии к Богу. Живот­ных же сле­дует пони­мать лишь в их отно­ше­нии к чело­веку и, через чело­века, к Богу. Здесь нам сле­дует при­нять меры предо­сто­рож­но­сти против оного из непе­ре­ва­рен­ных комков ате­и­сти­че­ского миро­воз­зре­ния, кото­рое часто сохра­ня­ется в созна­нии совре­мен­ных веру­ю­щих. Ате­и­сты, конечно же, счи­тают сосу­ще­ство­ва­ние чело­века и других живот­ных всего лишь побоч­ным резуль­та­том вза­и­мо­дей­ствия био­ло­ги­че­ских фак­то­ров, а укро­ще­ние живот­ного чело­ве­ком – чисто про­из­воль­ным вме­ша­тель­ством одно вида в дела дру­гого. «Реаль­ное», или «есте­ствен­ное», живот­ное дня них – дикое, а ручное живот­ное – нечто искус­ствен­ное, про­ти­во­есте­ствен­ное. Но хри­сти­а­нину не сле­дует так думать. Чело­веку был назна­чено Богом иметь власть над живот­ными, и все, что чело­век делает по отно­ше­нию к живот­ному, есть либо закон­ное поль­зо­ва­ние вла­стью, даро­ван­ной свыше, либо свя­то­тат­ствен­ное зло­упо­треб­ле­ние ею. Поэтому ручное живот­ное – это, в самом глу­бо­ком смысле, един­ственно «есте­ствен­ное» живот­ное – един­ствен­ное, кото­рое зани­мает подо­ба­ю­щее ему место, и именно на ручном живот­ном мы должны осно­вы­вать наше учение о живот­ных. Легко уви­деть, что в той сте­пени, в какой ручное живот­ное обла­дает реаль­ным само­со­зна­нием или лич­ност­ными каче­ствами, оно почти цели­ком обя­зано ими своему хозя­ину. Если хоро­шая пас­ту­шья овчарка обла­дает «почти чело­ве­че­скими» свой­ствами харак­тера, то это потому, что такой ее сделал хоро­ший пастух».

Известно, что живот­ные при­хо­дили к святым, ибо, по словам Исаака Сирина, «обо­няли запах рая».

Мед­веди посе­щали пре­по­доб­ного Сера­фима Саров­ского. Да и не его одного. Вот рас­сказ о пре­по­доб­ном Сергии Радо­неж­ском: «Посе­щали его и мед­веди. Один мед­ведь целый год при­хо­дил к нему, и пустын­ник делился  с ним послед­ним куском хлеба, когда же у него бывал лишь один кусок он отда­вал его мед­ведю, а сам оста­вался голод­ным, потому что зверь нера­зу­мен и не пони­мает необ­хо­ди­мо­сти тер­пе­ния и воз­дер­жа­ния».

А вот о пре­по­доб­ном Гер­мане Аляс­кин­ском: «Около его келий жили гор­но­стаи. Эти зверьки отли­ча­ются своей пуг­ли­во­стью. Но они при­бе­гали к пре­по­доб­ному Гер­ману и ели из его рук. Видели, как пре­по­доб­ный Герман кормил мед­ведя».

В житиях святых можно найти бес­чис­лен­ное мно­же­ство рас­ска­зов о том, как святым помо­гали и слу­жили львы, как их спа­сали своим моло­ком оле­нихи, как вороны при­но­сили им хлеб. Воз­вра­ща­лись рай­ские вза­и­мо­за­ви­си­мо­сти, когда цар­ствен­ное поло­же­ние чело­века соде­лы­вало его свя­щен­ни­ком для всей твари.

Живот­ные не только «сте­нают и мучатся» вместе с чело­ве­ком. Но только ждут усы­нов­ле­ния и искуп­ле­ния (Рим.8:20–23), они уже спо­собны вслед за свя­тыми и муче­ни­ками про­ник­нуть в новый эон, войти в цер­ковь, дерз­нем ска­зать – обо­житься.

В житии св. вели­ко­му­че­ника и цели­теля Пан­те­ле­и­мона рас­ска­зы­ва­ется, что дикие звери не хотели напа­дать на юношу. Тогда были убиты и они. Их трупы были бро­шены на съе­де­ние птицам. Но птицы до них не дотро­ну­лись265.

«Вместе с тем, – отме­чает Н. Козын­цева, – в народ­ном созна­нии, фольк­лоре сохра­ни­лись многие пред­став­ле­ния о живот­ных, име­ю­щие опре­де­лен­ную рели­ги­оз­ную окраску, – в основ­ном живот­ные вос­при­ни­ма­ются теперь в роли посред­ника, напри­мер между миром людей и миром духов­ным, при этом чаще всего «нечи­стой силой». Осо­бенно ярко это стало про­яв­ляться в эпоху сред­не­ве­ко­вья. Веро­ятно, это было свя­зано с тем, что многие из преж­них веро­ва­ний уже утра­тили свое пер­во­на­чаль­ное зна­че­ние, стали мало­по­нят­ными, однако, будучи неко­гда частью куль­туры, сохра­ни­лись. Как пра­вило, такие пред­став­ле­ния шли враз­рез с хри­сти­ан­ским уче­нием, и потому глав­ные пер­со­нажи и образы могли вос­при­ни­маться в народе как отри­ца­тель­ные или име­ю­щие прямую связь с миром «нечи­стой силы». Так, напри­мер, в Европе в 15–17 вв. раз­вер­ну­лась так назы­ва­е­мая «охота на ведьм», в связи с чем широ­кий размах при­об­рело гоне­ние на кошек, кото­рые вос­при­ни­ма­лись едва ли не как само исча­дие ада. Бедных живот­ных счи­тали атри­бу­том ведьм и их пособ­ни­ками в кол­дов­ском деле. Поскольку само кол­дов­ство и неве­рие в ведьм было объ­яв­лено ересью, доста­ва­лось и кошкам, в осо­бен­но­сти черным. Им при­пи­сы­вали отри­ца­тель­ные каче­ства, при­су­щие чело­веку, – ковар­ство, хит­рость, кро­во­жад­ность, любовь к удо­воль­ствиям. Черный кот стал сим­во­лом посрам­лен­ного сатаны в неко­то­рых ико­но­гра­фи­че­ских тра­ди­циях, ему при­пи­сы­ва­лись черты вам­пи­ризма. Разу­ме­ется, при­част­ность этих живот­ных к миру темных сил наду­мана. И тем не менее, в сред­не­ве­ко­вой Европе ужас, порож­ден­ный суе­вер­ными пред­став­ле­ни­ями о том, что живот­ные спо­собны при­чи­нить вред чело­веку (к тому же уси­ли­ва­е­мый дей­ствием инкви­зи­ции), при­во­дил к тому, что стра­дали и несчаст­ные жертвы, обви­нен­ные в кол­дов­стве, и невин­ные живот­ные».

На Руси тра­ди­ци­он­ным было береж­ное отно­ше­ние к живот­ному миру, как к дикой при­роде, так и к домаш­ней жив­но­сти. Напри­мер, регла­мен­ти­ру­ю­щая многие сто­роны жизни книга «Домо­строй» пред­ла­гала с любо­вью забо­титься о домаш­них живот­ных как о помощ­ни­ках чело­века в его повсе­днев­ных трудах, однако при этом не «бало­вать» их и уде­лять лишь столько вни­ма­ния, сколько было необ­хо­димо, и не более. Кроме того, напри­мер, лоша­дей было при­нято осве­щать на празд­ники Про­ис­хож­де­ния Чест­ных Древ Живо­тво­ря­щего Креста Гос­подня, день свв.Флора и Лавра и др. Весь домаш­ний скот – зверей и птиц, кро­пили святой водой на празд­ник Бого­яв­ле­ния, что отра­жает стрем­ле­ние чело­века очи­стить о свя­тить всякую тварь, любое тво­ре­ние Божие. Отно­ше­ние к живот­ным как к твари Божие, достой­ной доброй заботы, было харак­терно и для дикой при­роды – убить зверя или птицу можно было лишь по необ­хо­ди­мо­сти, бес­смыс­лен­ная травля счи­та­лась предо­су­ди­тель­ной. Такое отно­ше­ние к окру­жа­ю­щей при­роде было сфор­ми­ро­вано хри­сти­ан­ским поло­же­нием о пер­во­на­чаль­ной обя­зан­но­сти чело­века воз­де­лы­вать сад Эдем­ский. Хри­сти­ан­ское созна­ние рас­про­стра­няет эту обя­зан­ность и на про­кля­тый за чело­ве­че­ское гре­хо­па­де­ние мир, спа­се­ние кото­рого заклю­ча­ется в спа­се­нии и пре­об­ра­же­нии чело­века.

Пра­во­слав­ное осмыс­ле­ние при­роды как тво­ре­ния Божия было доми­ни­ру­ю­щим и явля­лось свое­об­раз­ной нормой этики. Тем не менее сохра­ни­лись и пере­житки древ­ней­ших язы­че­ских  сла­вян­ских куль­тов, кото­рые про­яв­ля­лись в форме раз­ного рода заго­во­ров, гада­ний и примет, при­во­ро­тов; в народ­ной среде отча­сти сохра­ни­лась вера в суще­ство­ва­ние раз­лич­ных существ, покро­ви­тель­ство­вав­ших опре­де­лен­ным мест­но­стям или роду заня­тий: леших, руса­лок, водя­ных, бан­ни­ков, домо­вых, упырей и прочее «нече­сти». В основе этих веро­ва­ний лежало покло­не­ние твари, вера в маги­че­скую силу явле­ний при­роды, пред­ме­тов и т.д. Живот­ным при этом отво­ди­лась одна из глав­ных ролей. Они упо­ми­на­лись в текстах закли­на­ний, и в их образе пред­ста­вали многие мифи­че­ские «пер­со­нажи» или счи­та­лись их атри­бу­тами (кот и сова как спод­руч­ники Бабы Яги, русалки – жен­щины с рыбьим хво­стом и пр.) Нетрудно дога­даться, что хра­ни­те­лями таких веро­ва­ний были в основ­ном зна­хари, кол­дуны, люди, испо­ве­ду­ю­щие язы­че­ство. Пра­во­слав­ная Цер­ковь ста­ра­лась про­све­щать своих чад, иско­ре­няя эле­менты этих куль­тов, либо, если это не про­ти­во­ре­чило самой сути Пра­во­сла­вия, исполь­зо­вало их для про­по­веди Еван­ге­лия по апо­столь­скому при­меру (см. Деян.17:22–23). Необ­хо­димо лишь заме­тить, что исте­рия, свя­зан­ная с верой в ведьм и «дья­воль­ских тварей» (кошек, свиней, колов, лету­чих мышей и мн. др.), такого раз­маха, как в Европе, не полу­чила.

В наши дни, каза­лось бы столь дале­кие от времен пер­во­быт­но­сти и сред­не­ве­ко­вья, при­хо­дится с сожа­ле­нием гово­рить о том, что и сего­дня живы заро­див­ши­еся еще в ту пору суе­ве­рия (т.е. напрас­ная вера, всуе). Бес­смыс­лен­ная вера в спо­соб­но­сти живот­ных влиять на жизнь и созна­ние чело­века вызы­вает недо­уме­ние. Тем не менее покло­не­ние живот­ным как богам и сего­дня прак­ти­ку­ется во многих рели­гиях и стра­нах мира, в том числе неко­то­рые из этих веро­ва­ний пыта­ются уко­ре­ниться (или воз­ро­диться) в совре­мен­ной России. Разу­ме­ется, такое отно­ше­ние к твар­ному миру непри­ем­лемо для хри­сти­а­нина, как непри­ем­лемо и жесто­кое обра­ще­ние с живот­ными. Дер­жась золо­той сере­дины, не впадая ни в ложное идо­ло­по­клон­ство, ни в неоправ­дан­ную жесто­кость к тво­ре­нию Божию – окру­жа­ю­щему миру, хри­сти­а­нин про­явит одну из вели­чай­ших доб­ро­де­те­лей – трез­во­мыс­лие: «Мы же, будучи сынами дня, да трез­вимся, облек­шись в броню веры и любви и в шлем надежды спа­се­ния» (1Сол.5:8)266

Можно ли содер­жать собаку в освя­щен­ной квар­тире

Один из самых рас­про­стра­нен­ных вопро­сов зада­ва­е­мых свя­щен­нику, – можно ли дер­жать в доме, или квар­тире, собаку? Люди, зада­ю­щие этот вопрос, обычно от кого-то что-то слы­шали о том, что содер­жа­ние собаки в жилом поме­ще­нии не соот­вет­ствует тра­ди­циям хри­сти­ан­ского бла­го­че­стия или даже под­па­дает под цер­ков­ные запреты.

Итак, можно или нельзя дер­жать собаку в доме? Это вопрос, воз­можно, потому и воз­ни­кает столь часто, что на него отсут­ствует прямой ответ, как поло­жи­тель­ный, так и отри­ца­тель­ный. Слу­ча­ется, что неко­то­рые свя­щен­ники вме­няют при­хо­жа­нам во грех содер­жа­ние в семье этого «домаш­него мле­ко­пи­та­ю­щего семей­ства вол­чьих» или мнение «отцов»… Другие свя­щен­ники, напро­тив, не видят в этом ничего пло­хого, на том осно­ва­нии, что име­ю­щи­еся в нашем рас­по­ря­же­нии дог­ма­ти­че­ские и сим­во­ли­че­ские тексты, выра­жа­ю­щие веру и учение Пра­во­слав­ной Церкви, не выно­сят ника­кого запре­ти­тель­ного суж­де­ния о соба­ках, а равно кошках или иной домаш­ней жив­но­сти.

«Каждый пра­во­слав­ный хри­сти­а­нин знает о суще­ство­ва­нии в нашей Церкви Свя­щен­ного Пре­да­ния – пишет свя­щен­ник Дмит­рий Мои­сеев, – зани­мает в ней долж­ное место и цер­ков­ное пре­да­ние. Но, к сожа­ле­нию, почти каж­дому из нас при­хо­ди­лось стал­ки­ваться с так назы­ва­е­мым «око­ло­цер­ков­ным» пре­да­нием, кото­рое к Пра­во­слав­ной Церкви не имеет реши­тельно ника­кого отно­ше­ния, но, тем не менее, живет возле нее. Увы, далеко не все веру­ю­щие имеют доста­точно знаний, чтобы отли­чить дей­стви­тельно цер­ков­ное учение от псев­до­цер­ков­ного, и,  вместо того, чтобы реши­тельно отверг­нуть послед­нее, невольно ста­но­вятся его рас­про­стра­ни­те­лями.

К числу подоб­ных «око­ло­цер­ков­ных» пре­да­ний отно­сится и мнение о недо­пу­сти­мо­сти нахож­де­ния собак в квар­ти­рах и иных поме­ще­ниях, где есть иконы и другие свя­тыни. Гово­рят, что якобы нельзя освя­щать те квар­тиры, где живут собаки, а если собака войдет в освя­щен­ное поме­ще­ние, то его необ­хо­димо заново освя­тить. Воз­ни­кает вполне резон­ный вопрос: а в чем же вино­вата собака и каким обра­зом она может поме­шать бла­го­дати Божией? Обычно отме­чают, что поскольку в Свя­щен­ном Писа­нии Вет­хого Завета собака названа нечи­стым живот­ным, то, сле­до­ва­тельно, она своим при­сут­ствием осквер­няет свя­тыню.

Если для людей, при­дер­жи­ва­ю­щихся такого мнения, недо­ста­точно Гос­под­них слов, ска­зан­ных апо­столу Петру, а именно: «Что Бог очи­стил, не почи­тай нечи­стым» (Деян.10:9–15), поста­нов­ле­ния Апо­столь­ского собора, отме­нив­шего необ­хо­ди­мость соблю­де­ния хри­сти­а­нами вет­хо­за­вет­ного закона (Деян.15:24–29), и иных сви­де­тельств Нового Завета, то им нелишне будет узнать, что гово­рят святые отцы о при­чине раз­де­ле­ния в Ветхом Завете живот­ных на чистых и нечи­стых, а также в чем именно заклю­ча­ется эта нечи­стота. Вели­кий визан­тий­ский бого­слов IX века свя­ти­тель Фотий, пат­ри­арх Кон­стан­ти­но­поль­ский (память 6 фев­раля ст.ст.), пишет об этом сле­ду­ю­щее: «Многое по при­роде очень хорошо, но для поль­зу­ю­щихся ста­но­вится боль­шим злом, не из-за соб­ствен­ной при­роды, но из-за пороч­но­сти поль­зу­ю­щихся… Чистое стало оте­ляться от нечи­стого не с начала миро­зда­ния, но полу­чило это раз­де­ле­ние из-за неко­то­рых обсто­я­тельств. Ибо поскольку егип­тяне, у кото­рых изра­иль­ское племя было в услу­же­нии, многим живот­ным воз­да­вали боже­ские поче­сти и дурно поль­зо­ва­лись ими, кото­рые были весьма хороши. Моисей, чтобы и народ изра­иль­ский не был увле­чен к этому сквер­ному упо­треб­ле­нию и не при­пи­сал бес­сло­вес­ным боже­ское почи­та­ние, в зако­но­да­тель­стве спра­вед­ливо назвал их нечи­стыми…»267

В книге Корал­лай Пар­сонза «Живот­ные. Звери и птицы, упо­ми­на­е­мые в Библии» читаем: «Собака у древ­них евреев вовсе не была таким другом чело­века, как у нас. Да, бывало, их дер­жали в каче­стве сто­ро­же­вых псов, исполь­зо­вали для охраны стад от волков и шака­лов. Щенкам раз­ре­шали вхо­дить в дом и под­карм­ли­вали их остат­ками пищи (Мк.7:27). Но в целом отно­ше­ние к псам было отри­ца­тель­ное. По иудей­скому закону, они счи­та­лись нечи­стыми. Срав­нить кого-либо с «мерт­вым псом» счи­та­лось тяже­лей­шим оскорб­ле­нием, и даже деньги, полу­чен­ные за про­дажу столь пре­зрен­ного живот­ного, нельзя было при­но­сить в дом Гос­пода (Втор.23:18). Соло­мон и апо­стол Петр срав­ни­вают греш­ни­ков с псами (Притч.26:11; 2Пет.2:22). В Египте собаки, напро­тив, поль­зо­ва­лись боль­шой любо­вью и ува­же­нием». Надо пом­нить, что поня­тия Вет­хого Завета отно­си­лись к опре­де­лен­ной рели­ги­озно-эти­че­ской среде. Можно очень подробно гово­рить о том, какой это имело смысл: про­об­ра­зо­ва­тель­ный, алле­го­ри­че­ский, сим­во­ли­че­ский. Есть и при­меры, кото­рые гово­рят о том, что «нечи­стые» – это не всегда именно – плохие, негод­ные. Многие отцы Церкви в каче­стве такого при­мера при­во­дили слона. По клас­си­фи­ка­ции Вет­хого Завета он отно­сился к «нечи­стым» тварям, но укра­ше­ния из «тяже­стей сло­но­вых» – сло­но­вой кости и бивней – счи­та­лись самыми доро­гими и бла­го­род­ными укра­ше­ни­ями вет­хо­за­вет­ной эпохи.

Исто­ри­че­ская тра­ди­ция, или норма бла­го­че­стия, пони­ма­ю­щая собак как живот­ных «нечи­стых», кото­рым запре­щено пере­сту­пать порог дома, име­ется, и было бы неверно отмах­нуться от нее, не попы­тав­шись пред­ва­ри­тельно рас­смот­реть ее истоки. Есть осно­ва­ния пред­по­ла­гать, что на Руси она заро­ди­лась не ранее XV и не позд­нее XVII вв., в тот про­ме­жу­ток, когда скла­ды­ва­лись и полу­чали широ­кое хож­де­ние такие нра­во­учи­тель­ные памят­ники рус­ской духов­ной мысли, как «Домо­строй» Силь­ве­стра или «Сын цер­ков­ный» Иоанна Шеве­лева-Наседки. В двух пред­ло­же­ниях можно ска­зать, что это было время, когда сред­не­ве­ко­вая кар­тина мира необ­ра­тимо рас­па­да­лась, а кризис этого рас­пада пере­жи­вался наи­бо­лее кон­сер­ва­тив­ными совре­мен­ни­ками как наступ­ле­ние «послед­них времен». Сред­ство спа­се­ния виде­лось, прежде всего, в сле­до­ва­нии тем или иным неукос­ни­тель­ным нормам, пра­ви­лам, устав­ным пред­пи­са­ниям, сиречь – «букве». При отсут­ствии, в отдель­ных слу­чаях, объ­яс­не­ний, напри­мер о соба­ках, их выис­ки­вали по ана­ло­гии или по кон­тек­сту во всем кор­пусе Свя­щен­ного Писа­ния, осо­бенно в части Вет­хого Завета.

В Библии слова «собака», «псы» и их про­из­вод­ные встре­ча­ются не менее 25 раз. Для Древ­него Востока, для стра­ниц Библии собака это, прежде всего, — образ, мета­фора, под­чер­ки­ва­ю­щая обез­до­лен­ность, нищету, стра­да­ние (Пс.21:17; 58:7;Лк.16:21; Мф.15:27 и др.). В двух слу­чаях – во Вто­ро­за­ко­нии (23:18) («не вноси цены пса в дом Гос­пода») и в Еван­ге­лии от Матфея (7:6) («не давайте свя­тыни псам») – можно усмот­реть нега­тив­ное отно­ше­ние к собаке, в аспекте нечи­стоты этого живот­ного. Однако анализ кон­тек­ста не дает осно­ва­ний для одно­знач­ных выво­дов. Во Вто­ро­за­ко­нии иудеям запо­ве­ду­ется не вно­сить в храм в каче­стве жертвы деньги, полу­чен­ные от заня­тий про­сти­ту­цией и от про­дажи собаки. В Еван­ге­лии от Матфея о собаке при­во­дится изре­че­ние: «не давайте свя­тыни псам»; постав­лен­ное в ряд с дру­гими «не мечите жемчуг перед сви­ньями», т.е. – не делайте бес­смыс­лен­ных поступ­ков или, проще, – не делайте глу­по­сти.

В сред­не­ве­ко­вых собор­ных доку­мен­тах Рус­ской Церкви, как отме­чает о. Дмит­рий Мои­сеев, есть поста­нов­ле­ние, запре­ща­ю­щее вво­дить собак в храм, поскольку пре­бы­ва­ние собаки в нем не явля­ется умест­ным в силу при­су­щей ей осо­бен­но­сти (запах, бес­по­кой­ное пове­де­ние, нару­ша­ю­щее бла­го­го­вей­ный поря­док и тишину храма, и т.д.). Однако это запре­ще­ние каса­ется только храма и моти­ви­ру­ется отнюдь не тем, что собака осквер­няет свя­тыню и пре­пят­ствует бла­го­дати Божией пре­бы­вать в храме. Соот­вет­ственно, и нали­чие собаки в доме никоим обра­зом не может поме­шать бла­го­дати. Отго­няет от нас эту бла­го­дать не собака, а наша гре­хов­ная жизнь, осво­бо­диться от кото­рой гораздо слож­нее, нежели от собаки. Поэтому ника­кого пре­пят­ствия для освя­ще­ния квар­тиры нали­чие в ней собаки не пред­став­ляет, хотя с точки зрения здра­вого смысла дер­жать собаку в квар­тире не всегда оправ­дано. Но это уже вопрос целе­со­об­раз­но­сти, а отнюдь не цер­ков­ной дис­ци­плины.

Пред­пи­са­ния «нечи­стоты» иуда­изма, Вет­хого Завета не были под­твер­ждены в Новом Завете, более того – они были во многом упразд­нены. Смеем счи­тать, что это каса­ется и наших чет­ве­ро­но­гих друзей – собак, и прочих живот­ных. Святая Цер­ковь за всю свою двух­ты­ся­че­лет­нюю исто­рию не посчи­тала нужным внести прямым обра­зом такой запрет. А что не запре­щено, то, как известно, раз­ре­шено.

Англий­скому писа­телю и фило­софу Клайву Льюису одна­жды после завер­ше­ния его лекции задали каверз­ный вопрос: может ли собака (даже не важно, собака ли, кошка или другое домаш­нее живот­ное) попасть в рай? Ведь если нет, то полу­ча­ется, что высшее мило­сер­дие рас­про­стра­ня­ется только на людей? А если может, то какой смысл в вере, ведь вряд ли у собак суще­ствуют рели­ги­оз­ные чув­ства? Льюис отве­тил: «Сама по себе не может. Но вместе с хозя­и­ном – без­условно». «Но, как напи­сано: не видел того глаз, не слы­шало ухо, и не при­хо­дило то на сердце чело­веку, что при­го­то­вил Бог любя­щим Его» (1Кор.2:9)

О сквер­но­сло­вии

Что такое мат, рус­скому чело­веку объ­яс­нять не надо. Это поня­тие как ника­кое другое харак­те­ри­зует вопи­ю­щую нрав­ствен­ную дегра­да­цию нашего народа. Если раньше матер­шина была, глав­ным обра­зом, спе­ци­фи­че­ским языком пре­ступ­ни­ков, пьяниц, про­сти­ту­ток, опу­стив­шихся людей, то теперь все в корне изме­ни­лось. Моло­дые люди сво­бодно мате­рятся в при­сут­ствии деву­шек, и тех это нисколько не оскорб­ляет. Да и в чисто деви­чьих ком­па­ниях упо­треб­ле­ние непе­чат­ных слов стало обыч­ным  делом. Малые дети, слыша брань роди­те­лей, засо­ряют свой язык, даже не пони­мая смысла про­из­но­си­мых слов. Сего­дня мат проник в лите­ра­туру, кино и на теле­ви­де­ние, что, кажется, нисколько не вол­нует чинов­ни­ков, зани­ма­ю­щихся вопро­сами куль­туры, во всяком случае, их голо­сов про­те­ста не слышно. Более того, одно высо­кое лицо мини­стер­ства куль­туры как-то заявило в теле­ви­зи­он­ном эфире, что рус­ский язык невоз­мо­жен без мата.

Да, рас­хо­жей стала фило­со­фия, что мы, рус­ские люди, не можем жить без мата, что он-де у нас в крови. Пло­хого в нем ничего нет. Напро­тив, он поз­во­ляет изба­виться от нако­пив­ше­гося раз­дра­же­ния, что назы­ва­ется, выпу­стить пар. Тем, кто так думает, нужно знать сле­ду­ю­щее. Сквер­но­сло­вие имеет прямое отно­ше­ние к духов­ному миру тьмы. Оно коре­нится в язы­че­ских фал­ли­че­ских куль­тах древ­него Востока: покло­не­нии Ваалу, Астарте, Хамосу – идолам, свя­зан­ным с раз­вра­том и куль­то­вой про­сти­ту­цией. На Руси сквер­но­сло­вие в форме матер­щины суще­ствует с дохри­сти­ан­ского вре­мени, имея начало в древ­них маги­че­ских риту­а­лах. Сквер­но­сло­вие нано­сил вред всем, кто его слышит, но больше всего самому матер­щин­нику. Здесь мы имеем дело с таин­ством слова. Кого зовешь, тот и при­хо­дит. Назы­ва­ешь чело­века по имени – он отзы­ва­ется. При­зы­ва­ешь имя Божье в молитве – Гос­подь отве­тит, если будет Его воля. Когда про­из­но­сятся имена чертей, дья­вола, демо­ни­че­ских сил, откли­ка­ются бесы, кото­рые и сопро­вож­дают чер­ты­ха­ю­ще­гося чело­века. Не слу­чайно люди, кото­рых бесы свя­зали грехом, слы­ша­щие «голоса», сви­де­тель­ствуют, что в их созна­нии против их воли звучит поток бран­ных и бого­хуль­ных слов. Язык чело­века не явля­ется чем-то слу­чай­ным, это его выбор (созна­тель­ный или бес­со­зна­тель­ный), отра­жа­ю­щий состо­я­ние души. И каков чело­век, таковы и его слова. Если чело­век цини­чен, то циничны его слова, поступки и вся жизнь. И конец его будет соот­вет­ству­ю­щим. Не зря сказал Гос­подь Иисус Хри­стос: «Говорю же вам, что за всякое празд­ное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда: ибо от слов своих оправ­да­ешься, и от слов своих осу­дишься» (Мф.12:36–37).

«Сквер­но­сло­вие» совсем не напрасно про­ис­хо­дит от слова «скверна»: матер­щина – это явное и откры­тое про­яв­ле­ние зла в чело­веке. В сло­варе В. Даля ска­зано: «Скверна – мер­зость, гадость, пакость, все гнус­ное, про­тив­ное, отвра­ти­тель­ное, непо­треб­ное, что мерзит плот­ски и духовно; нечи­стота, грязь и гниль, тление, мерт­ве­чина, извер­же­ния, кал; смрад, вонь; непо­треб­ство, раз­врат, нрав­ствен­ное рас­тле­ние; все бого­про­тив­ное».

Это опре­де­ле­ние – резуль­тат глу­бо­чай­шего изу­че­ния Вла­ди­ми­ром Далем прежде всего народ­ной речи. Те, кто пола­гает, что на Руси мате­ри­лись, осо­бенно в дерев­нях, чуть ли не во все вре­мена, глу­боко заблуж­да­ются и не знают соб­ствен­ной исто­рии. Как раз в преж­ние вре­мена люди куда более ясно отда­вали себе отчет в том, что сквер­но­сло­вие – тяжкий грех перед Богом и перед дру­гими людьми, за при­стра­стие к мату нака­зы­вали, причем по-насто­я­щему строго. При царях Миха­иле Федо­ро­виче и Алек­сее Михай­ло­виче, напри­мер, за сквер­но­сло­вие пола­га­лось телес­ное нака­за­ние: на рынках и по улицам ходили пере­оде­тые чинов­ники со стрель­цами, хва­тали мате­ря­щихся и тут же, на месте пре­ступ­ле­ния, при всем чест­ном народе секли роз­гами для все­об­щего нази­да­ния.

Грех сквер­но­сло­вия был осуж­ден и на Кар­фа­ген­ском соборе (пра­вило 71): «Непо­треб­ными сло­вами оскорб­ляют честь мате­рей семейств и цело­муд­рие других…» Что же гово­рить, если сквер­но­сло­вит, да еще в адрес соб­ствен­ного ребенка или просто так, из чистого кокет­ства, желая выгля­деть «рас­ко­ван­ной» и «совре­мен­ной», сама мать?.. Но, воз­можно, все это – дей­стви­тельно не более чем пред­рас­судки, не име­ю­щие под собой осно­ва­ний? Попро­буем выяс­нить, есть ли у брани мисти­че­ский источ­ник и каков он. Ведь далеко не каж­дому совре­мен­ному чело­веку воз­можно понять, какая на самом деле беда кро­ется за бран­ными сло­вами.

Мат явля­ется тяжким грехом, поскольку всякое матер­ное слово – это вызов, бро­шен­ный Богу. И он не оста­нется без послед­ствий, каждый упо­треб­ля­ю­щий «креп­кие» слова должен это знать. «Также сквер­но­сло­вие и пусто­сло­вие и сме­хо­твор­ство не при­личны вам, а, напро­тив, бла­го­да­ре­ние; ибо знайте, что ника­кой блуд­ник, или нечи­стый, или любо­с­тя­жа­тель, кото­рый есть идо­ло­слу­жи­тель, не имеет насле­дия в Цар­стве Христа и Бога» (Еф.5:4–5). Итак, сквер­но­сло­вие явля­ется смерт­ным грехом.

Мат упо­треб­ля­ется с целью выра­зить откро­вен­ное зло, в кото­ром есть гнев и осквер­не­ние. Он и выпол­няет свое пред­на­зна­че­ние, уни­что­жая ум, здо­ро­вье как самих матер­щин­ни­ков, так и людей, услы­шав­ших их руга­тель­ства. Как в види­мом мире есть про­дукты ско­ро­пор­тя­щи­еся, так и память чело­века от сквер­но­сло­вия пор­тится. Отсюда болезни: скле­роз, общая атро­фия, сер­деч­ная недо­ста­точ­ность и др.

Матер­щина имеет отчет­ливо выра­жен­ную куль­то­вую функ­цию и в сла­вян­ском язы­че­стве, она широко пред­став­лена в обря­дах и носит риту­аль­ный харак­тер. Об этом мы пого­во­рим ниже. Одно­вре­менно с этим матер­щина имеет явно выра­жен­ный анти­хри­сти­ан­ский харак­тер. В древ­не­рус­ских руко­пи­сях мат рас­смат­ри­ва­ется как черта бесов­ского пове­де­ния. Матер­щина явля­ется язы­че­ским закли­на­нием. Она несла у древ­них славян функ­цию про­кля­тия. Напри­мер, одно из матер­ных слов, кото­рое имеет сла­вян­ское про­ис­хож­де­ние, пере­во­дится как «про­кли­нать». Другое – в древ­не­рус­ском языке обо­зна­чало волхва, а также его дей­ствия, свя­зан­ные с вызы­ва­нием духов пред­ков. Т.е. именно этим воз­гла­сом в язы­че­ских риту­а­лах вызы­вали души умер­ших. Осталь­ные матер­ные слова – это имена язы­че­ских богов, то есть бесов. И чело­век, про­из­но­ся­щий эти слова, авто­ма­ти­че­ски при­зы­вает этих бесов на себя, своих детей и свой род268.

Суще­ствует мно­же­ство гипо­тез исто­рии воз­ник­но­ве­ния и про­ис­хож­де­ния такого явле­ния как рус­ский мат. Одни счи­тают, что корни мата сле­дует искать в дохри­сти­ан­ском язы­че­стве сла­вян­ских наро­дов, другие обна­ру­жи­вают в матер­ной брани язы­ко­вые заим­ство­ва­ния с тюр­ского языка, делая выводы о татаро-мон­голь­ском про­ис­хож­де­нии многих бран­ных выра­же­ний. Но боль­шин­ство спе­ци­а­ли­стов схо­дится в одном: мат, или, выра­жа­ясь науч­ным языком, «обсцес­ная лек­сика», в изна­чаль­ном своем про­ис­хож­де­нии и упо­треб­ле­нии носила маги­че­ский харак­тер! Любо­пытны наблю­де­ния, выне­сен­ные из изу­че­ния рус­ской бран­ной лек­сики линг­ви­стом В. Мок­и­енко. В при­выч­ной и вос­при­ни­ма­е­мой порой как «шут­ли­вая», «доб­ро­душ­ная» повсе­днев­ной брани можно обна­ру­жить сле­ду­ю­щие пласты:

  1. Посулы к какому-либо демо­ни­че­скому пер­со­нажу, оли­це­тво­ря­ю­щему зло.
  2. Поже­ла­ние зла и неудачи.
  3. Выра­же­ния, прямо име­ну­ю­щие «способ» нака­за­ния того чело­века, к кото­рому обра­щено закля­тие.

Глу­бин­ное иссле­до­ва­ние одного наи­бо­лее рас­про­стра­нен­ного и оскор­би­тель­ного руга­тель­ства (не зря же в нашем языке сохра­ни­лась кор­не­вая бли­зость слов «мат» и «мать», про­яв­ля­ю­ща­яся в про­сто­на­род­ном выра­же­нии «ругаться по матери», т.е. по «матер­ному») поз­во­ляет про­сле­дить его язы­че­ское про­ис­хож­де­ние. В иссле­до­ва­нии Б.А. Успен­ского, направ­лен­ном на поиск мифо­ло­ги­че­ских и риту­аль­ных корней мата, уста­нав­ли­ва­ются риту­аль­ные функ­ции матер­ной брани, ее связь с куль­том земли, опо­сре­до­ван­ная через Мать-Землю с Бого­ро­ди­цей и родной мате­рью, чем и объ­яс­ня­ется запрет­ность этих выра­же­ний.

В сред­не­ве­ко­вье язы­че­ское напол­не­ние матер­ной брани изме­ня­ется на «анти­хри­сти­ан­ское», бого­хуль­ное. Из маги­че­ской фор­мулы матер­ная брань пре­вра­ща­ется в «язык дья­вола», «бесий язык», посред­ством кото­рого изъ­яс­ня­ются одер­жи­мые, невме­ня­е­мые. Это другой язык, где слово «логос», пере­вер­нуто, извра­щено. Здесь, в отли­чие от Еван­ге­лия, где «в начале было Слово», — мат, это слово «в конце» – в смерти, гре­хо­па­де­нии, отре­че­нии, во всем ком­плексе мыс­ли­мых и немыс­ли­мых грехов, нару­ша­ю­щих все чело­ве­че­ские пред­став­ле­ния и запреты.

«Матер­ная брань, согласно дан­ному ком­плексу пред­став­ле­ний (кото­рые отра­жа­ются как в лите­ра­тур­ных текстах, так и в язы­ко­вых фактах), – это «песья брань»; это, так ска­зать, язык псов или, точнее, их рече­вое пове­де­ние, т.е. лай псов, соб­ственно, и выра­жает соот­вет­ству­ю­щее содер­жа­ние. (Заме­тим, что лай – это одно из про­яв­ле­ний бес­но­ва­ния и одер­жи­мо­сти. – Ред.). Иначе говоря, когда псы лают, они, в сущ­но­сти, бра­нятся матерно – на своем языке; матер­щина и пред­став­ляет собой, если угодно, пере­вод песьего лая (песьей речи) на чело­ве­че­ский язык. Но – только как мета­фора. Потому что псы не «бра­нятся», или, по край­ней мере, бра­нятся не всегда. Они просто так «раз­го­ва­ри­вают». Другое дело, что в пре­де­лах соб­ственно «чело­ве­че­ской» тер­ри­то­рии их речь, как и прочие формы свой­ствен­ного им пове­де­ния, не может вос­при­ни­маться иначе как брань. И матер­щина не есть пере­вод песьей речи на чело­ве­че­ский язык. Она сама и есть – песья речь. Еще одни тому сви­де­тель­ством явля­ется под­ме­чен­ная боль­шин­ством иссле­до­ва­те­лей, но никем, по моим све­де­ниям, до сей поры удо­вле­тво­ри­тельно не объ­яс­нен­ная осо­бен­ность матер­ной речи- склон­ность боль­шин­ства гово­ря­щих «на мате» встав­лять едва ли не после каж­дого «смыс­ло­вого», «чело­ве­че­ского» слова матер­ное слово или целую матер­ную кон­струк­цию.

На совер­шенно «соба­чий» манер, напри­мер, в уго­ловно-кри­ми­наль­ной среде, орга­ни­зо­вана и система выра­же­ния нена­ви­сти к глав­ному про­тив­нику – пра­во­охра­ни­тель­ным орга­нам, вос­при­ни­ма­е­мым в бук­валь­ном смысле слова как «чужая стая». Самый устой­чи­вый термин – ляга­вые – сви­де­тель­ствует об это со всей оче­вид­но­стью. При при­выч­ной под­со­зна­тель­ной (а зача­стую и осо­знан­ное) ассо­ци­а­ции себя с волком-оди­ноч­кой (или себя и «своих» – с вол­чьей стаей), добы­ва­ю­щим «живую» пищу и под­вер­жен­ным гоне­ниям и обла­вам со сто­роны обще­ства, исход­ный образ вполне оче­ви­ден. При этом «братва» и «менты» отно­сятся друг к другу как нега­тив к пози­тиву, при сохра­не­нии проч­ной вза­им­ной связи и общего «струк­тур­ного» един­ства (мили­ция – волки, но волки позор­ные)269.

«Когда мы гово­рим: N (смачно) выру­гался», – отме­чает фило­лог Ю. Левин, – мы имеем в виду не только то, что N про­из­нес опре­де­лен­ные слова, …но и то, что он совер­шил неко­то­рое опре­де­лен­ное дей­ствие. Неда­ром в про­сто­ре­чии (в анек­до­тах) слово «выра­жаться» при­об­рело само­сто­я­тель­ный статус, подобно слову «нару­шать» (кото­рое уже заве­домо выра­жает неко­то­рое дей­ствие)270. А. Плуцер-Сарно, автор сло­варя рус­ского мата в десяти томах, при­знает в интер­вью: «более что брань по про­ис­хож­де­нию тоже свя­зана с «божбой», точнее с клят­вой, то есть тоже имеет сакраль­ные под­тек­сты»271.

Руга­тель­ства, свя­зан­ные с гла­го­лами дви­же­ния: «иди..», «пошел…», «катись на…» в про­сто­ре­чии обо­зна­чают дей­ствие, выра­жа­е­мое сло­во­со­че­та­нием «послать матом».  Если пере­не­сти оценку этого дей­ствия из фило­ло­ги­че­ской плос­ко­сти в рели­ги­оз­ную, то «послать матом» будет ничем другим, как выра­же­нием акта закля­тия. «Иди» или «пошел», как гла­голь­ные формы, есть обыч­ное вступ­ле­ние маги­че­ских заго­вор­ных формул: «я хочу чтобы ты пошел туда-то», «чтобы с тобой сде­ла­лось то-то». Иначе говоря – руга­тель­ство это про­кля­тие. Такое же зна­че­ние имеет и так назы­ва­е­мая «божба» (от «божиться» – обе­щаться, клясться именем Бога) как дей­ствие, направ­лен­ное не на дру­гого, а на себя. При божбе Имя Божие не просто упо­треб­ля­ется всуе, а свя­то­тат­ству­ется, поскольку под­вер­га­ется раз­лич­ной смыс­ло­вой хуле. Часто, осо­бенно в пьяном и невме­ня­е­мом состо­я­нии, божба и ругань, – являют собой акты бого­от­ре­че­ния. Чело­век, утра­чи­ва­ю­щий над собой кон­троль в ругани и божбе, нико­гда не утра­чи­вает его абстрактно. Утрата кон­троля озна­чает овла­де­ние волей чело­века кем-то другим, в данном случае бесами. Утрата воли есть одер­жи­мость, и нередко в пьяной брани опу­стив­ше­гося чело­века мы слышим жуткие гимны бого­от­ступ­ни­че­ства, древ­ние фор­мулы про­кля­тия в адрес Созда­теля, мно­го­ты­ся­че­лет­нюю нена­висть падших духов.

В древ­не­рус­ском обще­стве и позд­нее матер­ная брань, осо­бенно в отно­ше­нии к свя­ты­ням, святым пред­ме­там и именам, при­рав­ни­ва­лась к бого­хуль­ству и кощун­ству и кара­лась с особой жесто­ко­стью. Собор­ное Уложение1649 г. откры­вает статья: «Буде кто ино­верцы какия ни буди веры, или рус­ский чело­век воз­ло­жит хулу на Гос­пода Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, или на рож­дь­шую Его Бого­ро­дицу и присно Деву Марию, или на чест­ный крест, или на святых Его угод­ни­ков – и про то  сыс­ки­вати вся­кими сыски накрепко. Да будет сыщется про то допряма, и того бого­хуль­ника обли­чив, каз­нити, зжечь».

Зако­но­да­тель­ные памят­ники пет­ров­ского вре­мени – Воин­ский, а затем, с незна­чи­тель­ным допол­не­ни­ями, и Мор­ской уставы – уточ­няли пред­меты хри­сти­ан­ского покло­не­ния, брань кото­рых рас­це­ни­ва­лась как бого­хуль­ство, и раз­гра­ни­чили «умыш­лен­ное» и «лег­ко­мыс­ленно» бого­хуль­ство, сохра­нив в целом самые тяже­лые формы нака­за­ния за подоб­ные пре­ступ­ле­ния: «Кто имени Божие хуле­ние при­но­сит и оное взи­рает, и службу Божию поно­сит, и руга­ется слову Божию и Святым Таин­ствам, а весьма в том он обли­чен будет, хотя сие в пьяном или трез­вом уме учи­нится: тогда ему язык рас­ка­лен­ным желе­зом про­жжен и отсе­чена глава будет» (Мор­ской устав, кн. 4, гл.1, п. 2)272.

По словам иссле­до­вав­шей данную тему Е. Сми­лян­ской, на осно­ва­нии 133 дел о бого­хуль­стве и кощун­стве в России XVIII в. можно заклю­чить, что боль­шин­ство пре­ступ­ле­ний «бого­хуль­ни­ков» состо­яло в пьяной брани или руга­тель­стве в состо­я­нии аффекта, когда в бран­ную речь вклю­ча­лись упо­ми­на­ния святых, Церкви, креста, Все­выш­него, Бого­ро­дицы273.

Известны при­меры, когда смерт­ной казни за матер­ную брань и кощун­ство под­вер­га­лись даже духов­ные лица. Так, про­то­поп Ека­те­рин­бурга Иван Федо­сьев в 1738 году на Святой неделе пришел с обра­зами в дом ека­те­рин­бург­ского сек­ре­таря Куз­не­цова и там на свою беду повстре­чался с люте­ра­ни­ном рек­то­ром Штер­ма­ном. Возник спор. Поп Иван спро­сил: «Ты бусур­ма­нин и …(непе­чат­ное слово – Ред.)?» Штер­ман отве­тил: «Не подо­бает пья­ному с ико­нами по улице ходить!» Поп Иван: «Кото­рое-де лучше, пья­ни­цей быть или блуд­ни­ком?» Штер­ман: «Пьян­ство более грех от того, что от пьян­ства многие зло­де­я­ния про­ис­хо­дят, и над­ле­жал тебе быть зер­ца­лом народу (при­ме­ром пове­де­ния –Ред.), а ты хуже скота… Смотри, Бого­ро­дица пред тобой стоит (икона – Ред.), а ты сквер­ные и непри­стой­ные слова гово­ришь». Тут разъ­ярен­ный про­то­поп про­из­нес: «Что мне Бого­ро­дица…» (и выбра­нился). Сек­ре­тарь Куз­не­цов донес, и дело рас­смат­ри­ва­лось Тайной кан­це­ля­рией. В ходе след­ствия про­то­поп Иван Федо­сьев ссы­лался на мелан­хо­ли­че­скую болезнь, что был пьян и ничего не помнит, но казнен 21 сен­тября 1738 года274.

«При­ме­ча­тельно, что в XVIII в. обви­не­ние в бого­хуль­стве выдви­га­лось даже в случае кри­ти­че­ского выска­зы­ва­ния о плохом пении и чтении в церкви. Напри­мер, пра­во­слав­ных Иван Липа, вер­нув­шись из церкви пожа­ло­вался соседке на несо­глас­ное пение: «в церкви пели, аки собаки лаяли». Такие слова доно­си­тель­ница назвала «бого­хуль­ными». Купец Федор Чут­чуев обви­нялся в том, что, вспо­ми­ная о посе­ще­нии Вос­кре­сен­ского мона­стыря в Москве, сказал, что Херу­вим­скую там пели «по-бесов­ски». За эти слова, про­из­не­сен­ные «в состо­я­нии мелан­хо­лии», купец был нака­зан плетьми»275.

Кан­ди­дат фило­соф­ских наук С. Вино­гра­дов пишет, что поваль­ное сквер­но­сло­вие – спут­ник кри­зис­ных времен. В каче­стве при­мера он при­води слова исто­рика и мыс­ли­теля XVII в. дьяка Ивана Тимо­фе­ева, кото­рый среди поро­ков и грехов, кото­рые при­вели к едва не погу­бив­шей Россию Смуте, упо­ми­нал не только льжь, лице­ме­рие, дер­зость клят­во­пре­ступ­ле­ний, потерю любов­ного союза, нена­сыт­ное среб­ро­лю­бие, без­мер­ное упо­треб­ле­ние вина и обжор­ство, но и «зло­вон­ное про­из­но­ше­ние языком и устами матер­ных сквер­ных слов»…

Сего­дня матер­ный язык пере­стал быть непе­чат­ным, а сквер­но­сло­вие стало при­рав­ни­ваться к просто пло­хому пове­де­нию детей. Уже этого было бы доста­точно, чтобы гово­рить о соци­аль­ной эво­лю­ции, кото­рую на наших глазах пре­тер­пе­вает мат. Но есть и еще более зна­чи­тель­ные симп­томы, кото­рые вызы­вают инте­рес у фило­ло­гов и соци­аль­ных пси­хо­ло­гов.

Первый – это исчез­но­ве­ние границ между груп­пами, гово­ря­щими между собой на тайном, запрет­ном для других языке. Неко­гда мат был тайным языком мужчин, кото­рый не упо­треб­лялся при жен­щи­нах и детях. Сами муж­чины  неодоб­ри­тельно отно­си­лись к нару­ше­нию этого запрета. А жен­щины дели­лись на тех, при ком можно и при ком нельзя. Послед­ние счи­та­лись поря­доч­ными. Ныне фило­логи отме­чают сле­ду­ю­щий при­ме­ча­тель­ный факт – гра­ницы запре­тов (табу­и­ро­ва­ния) исче­зают. Муж­чины больше не обе­ре­гают женщин, жен­щины не стес­ня­ются упо­треб­лять мат при муж­чи­нах и, что еще суще­ствен­нее, – при детях. Можно ска­зать, что мы имеем дело с опре­де­лен­ной эво­лю­цией обще­ства: мат пере­стал быть тайным языком посвя­щен­ных, даже для тех, кто на нем не гово­рит. Все равно счи­та­ется, что все (кроме малых детей) знают зна­че­ния слов этого языка. Утра­тил ли он при этом свою оскор­би­тель­ность и выра­жен­ное в нем наси­лие? Дей­стви­тельно ли можно теперь