- Вместо предисловия
- Повелитель дождя
- Новый Никодим
- Конфуз
- Денька два — три
- Цветы для плащаницы
- Монах Леонид
- Другие источники
- Как я сражалась с цыганками
- Некомсомольские пряники
- У блаженной Ксении
- Голодарь
- «Досточка»
- Цыганка
- Трифон — мученик
- Крест — накрест
- Подвески королевы
- Объятье
- Про любовь
- «Не знаете, чего просите»
- Исполнение желаний
- С избытком, или Ничего лишнего
- Иди и смотри
- Вернуть мужа
- Зеница ока
- Экстремал
- Эксперимент
- Баш на баш
- Соблазн
- Исповедь вертухаю
- Волна за волной
- Во гласе трубнем
- «Наши» и «немцы»
- Пять месяцев любви
- Тайны загробного мира
- Августин
- Бог дал — Бог взял
- Халва
- Лукавая луковка
- Как у меня пропал голос
- Деньги для Саваофа
- Каллопись
- Сюжет для сериала
- Контрабанда по благословению
- Возмездие
- Прельщенный
- Как Ватикан обул наших архиереев
- Облачко
- Сократис
- Покойный муж игуменьи Серафимы
- Ангел
- Небесный огонь
- Корфу
- Об авторе
Лукавая луковка
Я замечала, что порой люди пытаются слукавить на исповеди: грехи, в которых особенно стыдно признаться, умаляют, а другие, порой незначительные, крайне преувеличивают и останавливают внимание священника именно на них… Из-за этого бывают всякие недоразумения между иереем Божьим и исповедником, вследствие которых священник может превратно понять ситуацию и даже дать ложное благословение. Конечно, собственно тайны чужой исповеди мне, по понятным причинам, знать не дано. С достоверностью я могу говорить только о себе. Но кое — какие косвенные свидетельства того, что это происходит сплошь да рядом, у меня есть. А кроме того — я задавала этот вопрос моим знакомым священникам и получала подтверждение.
Ну, например, одна моя добрая знакомая, у которой была любовная связь с женатым мужчиной, в течение нескольких лет, исповедуясь старенькому иерею, между прочим очень строгому, получала у него благословение причаститься. И причащалась… Казус здесь был в том, что она среди прочих рехов каждый раз в придаточном предложении упоминала, что у нее есть бойфренд. А он, очевидно, считал, что это нечто невинное, вроде бультерьера, и снисходительно покачивал головой.
Примерно то же происходит порой и с иерейскими благословениями. Тут многое зависит от того, насколько адекватно, в какой форме и какими словами описывают ситуацию, на которую хотят получить благословение священника, и получают его.
Вот такая история, например. Сижу я как-то осенью одна на даче — муж в командировке, дети в Москве, соседей нет. Пустынно и тихо. Раскочегарила я компьютер, разложила листочки — работаю, никто мне не мешает, сумерки, природа, красота! И вдруг захрустели под моим окном чьи-то тяжелые шаги — собаки, что ли бездомные понабежали? — и мимо моего окна проплыла мужская голова, направляющаяся прямехонько к входной двери. Я, зная, что порой забываю ее запирать, туда. Но — поздно: прямо передо мной на пороге стоит здоровенный парень с огромным рюкзаком.
— Вы к кому? — не своим голосом спросила я с трусливой надеждой, что, быть может, он просто ошибся адресом.
— Я? К вам, Олеся Александровна!
— Да? А вы кто?
— Я у вас на семинаре в Литературном институте вчера был, стихи вам свои показывал.
Я вспомнила. Действительно, подходил он ко мне в институте. Стихи свои давал. Очень плохие. Спрашивал, нельзя ли снять дачу там, где я живу. Я ответила, что не знаю. Никто у нас ничего не сдает…
— И что?
— Вот, решил у вас остановиться, пока чего — нибудь здесь не сниму, — отвечает он. А сам уже рюкзак спустил на пол, силится его в дом втащить.
— Подождите, — преградила я ему путь в дом и указала на стул на веранде, — Я же вам сказала — здесь ничего не сдается. А кроме того — я, кажется, не давала вам согласия на то, чтобы вы останавливались у меня.
— Так меня батюшка благословил! — поставил он меня на место. — Эх, телефон у меня разрядился. Дайте, что ли, зарядное устройство. И что это вы меня все в сенях держите!
Я подумала — может, правда, это мой муж его пригласил пожить у нас, а мне забыл об этом сказать… А он не может позвонить моему мужу за подтверждением, поскольку у него разряжен телефон.
— А какой батюшка? — на всякий случай спросила я.
— Так из храма.
— Из какого храма?
— Да тут, у вас. Я шел мимо храма, дай, думаю, зайду. А там священник. Я у него и спросил, можно ли мне пока суд да дело перекантоваться у Олеси Александровны и у ее мужа, священника. Я у нее стихи писать учусь. Он и благословил.
— А вы сказали ему, что мы с вами не знакомы и что мы вообще вас не приглашаем? Что мужа моего дома нет, и это вообще будет выглядеть как-то двусмысленно, если вы в его отсутствие заночуете у меня?
— Да он торопился. Служба начиналась. Ему некогда было в такие подробности вдаваться. Да и какая разница? Благословил — значит, благословил. Так дадите мне зарядное устройство или так просто будете сидеть? Вы благословение священника выполнять собираетесь? — в его голосе послышались уже командные нотки.
Я опешила, но тут же взяла себя в руки.
Ох, не был бы он такой нахальный, я бы еще подумала, как быть. Может быть, даже договорилась бы с соседями, которые в тот вечер были в Москве, но хранили у меня ключ от своей дачи… Но тут страх и удивление мгновенно переродились у меня в решимость, и я спросила:
— Как вас зовут и сами вы откуда?
— Я — Гриша. А сам — из Калуги.
— В общем, так, Гриша. Берите рюкзак и идите прямиком на станцию. Там возьмите билет до Калуги и — с Богом! Часа через два уже дома будете.
— А благословение? — нахмурился он. — Где же ваше христианское послушание? Где ваше смирение? Где милость? Может, это Сам Христос пришел к вам в моем обличье, а вы — гоните!
Честно говоря, внутри у меня что-то дрогнуло. Я чуть было не спасовала. И тут он, воспользовавшись паузой, совершил роковую ошибку. Полез в карман рюкзака и достал оттуда пачку листков:
— Вот, вы же не все мои стихи еще прочитали!
И сунул мне в руки свои бездарные сочиненья.
И тут я поняла, кто передо мной. Я все поняла. То был, конечно, собственной персоной лукавый. Ангел сатанин. Искуситель. Бездарность. Попытался принять образ Ангела света, обольститель: «Был бездомен, и вы приютили Меня»! Не может Господь являться в образе наглого графомана!
Я засунула его листки обратно в карман рюкзака и сказала:
— Чужие стихи я читаю только в свое рабочее время в Литературном институте. Вам пора.
— Так мне и вправду идти? Рюкзак вам оставить?
— Зачем мне ваш рюкзак?
— Чтобы мне его сейчас не тащить! Ну, я как-нибудь потом за ним заеду.
— Нет, — отрезала я. — Не надо заезжать. Не надо брать для меня благословений. Не надо приходить без разрешения.
И я с облегчением заперла за ним калитку.
Но бывали случаи и моего собственного трусливого лукавства… Стыдный грех — произнести скороговоркой, мелкий грешок — раздуть и помусолить. Конечно, это происходит почти бессознательно, и понимание этого механизма приходит задним числом.
Итак, был Великий пост. У меня было благословение моего духовника причащаться каждую литургию. Но — готовиться. То есть бывать на вечерних богослужениях по вторникам, четвергам, пятницам и субботам, каждый раз читать правило к Причастию, исповедоваться и получать разрешение священника. Без соблюдения этих условий причащаться мне было запрещено.
Мой духовник считал, что такой опыт в течение одного Великого поста мне будет чрезвычайно полезен. И благословение это он мне давал под свою личную ответственность — в те времена было не принято причащаться чаще, чем единожды в три недели, а то и в месяц.
Поэтому исповедоваться мне нужно было каждый раз у разных священников. Но поскольку я теперь подходила к исповеди практически через день, а все остальное время проводила в храме или в келейной молитве, то и круг грехов моих, повторяясь, был достаточно узок. На этом-то я себя и поймала. Самооправдание! Лукавое преуменьшение тяжких прегрешений моих! Вот, пожалуйста: беру же я дома у своей невестки, жены моего брата, с которой мы живем вместе, то несколько картошек, то морковку, то луковицу — ТАЙКОМ. И НЕ ТОЛЬКО НЕ СПРАШИВАЮ РАЗРЕШЕНИЯ, НО И ПОТОМ НИЧЕГО ЕЙ ОБ ЭТОМ НЕ ГОВОРЮ. Хорошо, что батюшке я призналась, покаялась уже, что БРАЛА БЕЗ СПРОСА. А почему не сказала об этом так, как это называется? «ВОРОВАЛА!»
И с тяжким сердцем я отправилась в храм. Встретила в церковном дворе священника, говорю ему:
— Батюшка, дорогой, простите меня! Воровала я!
Он аж пошатнулся.
— И что же вы воруете? — сурово спросил он.
— Луковку воровала, — малодушно поскромничала я. И тут же отринула всякое самооправдание и, еле живая от стыда, выдохнула: — Продукты!
— После службы подойдите ко мне, — только и сказал он.
Я простояла всенощную и с замиранием души стала дожидаться батюшку — сейчас он мне еще и какую-нибудь епитимью даст. И поделом! А ты не воруй, воровка!
Через некоторое время батюшка вышел из алтаря и направился прямиком ко мне. Я инстинктивно сжалась…
Меж тем его взор утратил былую суровость и теперь излучал сплошную благожелательность.
Я протянула ему руки для благословения.
— А вы случайно не в торговле работаете? — спросил он, участливо заглядывая мне в лицо.
— Нет, — ответила я.
— Очень жаль, — разочарованно вздохнул он.
Бедный батюшка! Это были такие полуголодные времена, когда ничего купить в магазинах было невозможно — можно было только достать. Вот он и подумал: почему бы этой раскаявшейся грешнице, воровавшей продукты, теперь не помочь батюшке достать в своей торговой сети да хотя бы дефицитной гречки, да хоть бы и длинненького риса, ну и сырку голландского — на разговленье. Не все ж у православных — пост да пост.
…Эх, плакала бы так лучше о подлинных грехах своих! О лукавстве своей луковки, о лицемерии своих морковок и фарисействе картофелин, начавших уже прорастать!
Комментировать