- Вместо предисловия
- Повелитель дождя
- Новый Никодим
- Конфуз
- Денька два — три
- Цветы для плащаницы
- Монах Леонид
- Другие источники
- Как я сражалась с цыганками
- Некомсомольские пряники
- У блаженной Ксении
- Голодарь
- «Досточка»
- Цыганка
- Трифон — мученик
- Крест — накрест
- Подвески королевы
- Объятье
- Про любовь
- «Не знаете, чего просите»
- Исполнение желаний
- С избытком, или Ничего лишнего
- Иди и смотри
- Вернуть мужа
- Зеница ока
- Экстремал
- Эксперимент
- Баш на баш
- Соблазн
- Исповедь вертухаю
- Волна за волной
- Во гласе трубнем
- «Наши» и «немцы»
- Пять месяцев любви
- Тайны загробного мира
- Августин
- Бог дал — Бог взял
- Халва
- Лукавая луковка
- Как у меня пропал голос
- Деньги для Саваофа
- Каллопись
- Сюжет для сериала
- Контрабанда по благословению
- Возмездие
- Прельщенный
- Как Ватикан обул наших архиереев
- Облачко
- Сократис
- Покойный муж игуменьи Серафимы
- Ангел
- Небесный огонь
- Корфу
- Об авторе
Во гласе трубнем
Был в Свято — Троицком монастыре иеродиакон Потапий, могучего телосложения и высоченного роста. Но особенно впечатлял он всех своим недюжинным голосом, который он очень берег, холил и лелеял.
Часто можно было его видеть на Афонской горке, по которой он прохаживался перед службой, упражнял горло и потихонечку распевался. Но ветер разносил его дивные басистые переливы: а — а-а! а — у-а! и — у-э — о-а — ы-е — ю! Они были не только слышны, эти «в бархат ушедшие звуки», но даже и осязаемы, почти вещественны.
Вскоре он был замечен и отмечен самим правящим архиереем Варнавой, который сделал его протодиаконом, забрал к себе в епархиальный Эмск и поселил в маленьком монастырьке, находящемся прямо в городской черте. Они часто вместе ездили по епархии, и отец Потапий неизменно поднимал дух молящихся сразу же, с первого же возгласа, когда его бас так торжественно, грозно и целокупно выводил это: «Вос — станите!»
Но в перерывах между богослужениями и поездками, когда он сидел в своей келье, большому отцу Потапию было нестерпимо тесно и томительно в стенах того маленького монастыря, куда его определил владыка. К тому же этот монастырек вовсе не принадлежал монастырским насельникам, поскольку там располагался еще и музей, который чувствовал себя хозяином и храмов, и монастырского корпуса. Музейщики были очень враждебно и даже агрессивно настроены против малой братии, робко жавшейся по своим углам. Потапию некуда было даже и уединиться в монастырском саду, чтобы как следует попробовать голос, чтобы, начиная с глухого ворчанья: «Благослови, владыко» или — ниже некуда — глухого баса: «Бра — а-а — ти — и-е — е!», далее раскатывая его и вширь и ввысь, кончить на высоком завое: «С Го — о-о — с-подом бу — у-у — дем!»
Тут же выскакивали эти вездесущие музейщики и, демонстративно затыкая уши, прогоняли его в домик, переданный монастырю. «У меня кровь в жилах стынет от вашего воя!» — обиженно высказывалась директриса. «А у меня молоко вон свернулось. Простокваша теперь», — поджав губки, добавляла кассирша.
Словом, Потапию там было худо. Он — тосковал. Говорят, он даже не брезговал беседами с «зеленым змием».
Время от времени он звонил в Свято — Троицкий монастырь иконописцу иеродиакону Дионисию и предлагал тому купить у него мощи. Кусочки мощей можно было вставить в специально сделанный ковчежец, встроенный в икону, и тогда она становилась куда более духоносной.
То это были мощи святителя Спиридона, то Целителя Пантелеймона, то святой мученицы Татианы, а то и святого Николая Угодника.
— Откуда он их берет? — удивлялся Дионисий, — Вроде бы никуда особенно далеко не уезжает… С себя, что ли, срезает?
Это оставалось тайной.
Но Дионисий всегда охотно покупал святые частицы и специально писал для каждой из них соответствующую икону, а потом щедро раздаривал их знакомым священникам и мирянам, но в случае нужды — и продавал. Потапий же приезжал к нему в монастырь и забирал за доставку мощей либо деньги, либо магнитофон, либо рефлектор, либо мобильный телефон, либо просто — бутылку хорошего коньяка: все, на что у него падал глаз.
Но вот прошел слух, что с отцом Потапием не все благополучно: он якобы «злоупотребил», «переступил черту», «подцепил пассажира» и теперь лечится не где-нибудь, а в психбольнице.
Поскольку «пассажирами» монахи Свято — Троицкого монастыря называли бесов, то это смутное известие вызвало среди братии, любившей Потапия, большое беспокойство.
— Психушка от пассажиров не избавит, — комментировали монахи. — Там только чужих пассажиров нахватаешься!
Вот Дионисий и отправился в Эмск, чтобы навестить больного друга.
Пришел, сокрушенный, в эту больницу, обнесенную высокой стеной, спросил:
— Где тут у вас протодиакон Потапий лечится?
И — удивительно — суровое лицо медсестры смягчилось, она что-то заворковала, зачирикала:
— Пойдемте, пойдемте, я вас провожу! Только не забирайте от нас нашу радость!
Удивился Дионисий, засомневался даже: Потапия ли она имеет в виду? Но покорно проследовал за ней.
Они миновали несколько мрачных типовых блочных корпусов, прошли через парк, взошли на холм и оказались возле опрятного двухэтажного коттеджа.
— Проходите, проходите, — приветливо пригласила Дионисия медсестра, придерживая дверь, — Тут у нас для особо важных гостей. Можно сказать — для вип — персон. Санаторного типа.
Дионисий оказался то ли в охотничьем домике, то ли в этнографическом уголке. С одной стены смотрела цветная фотография косули, с другой — фотография ежика, на иголках которого красовался подосиновик. На третьей стене висела картина, написанная маслом, и на ней вовсю колосилась рожь. На комоде возле телевизора разевал рот сушеный крокодильчик, над мягким диваном палевого цвета был приделан гобелен, напоминающий рисованый очаг в доме у папы Карло, а на столе, подоконнике и телевизоре лежали украинские вышитые рушнички.
Из боковой двери, шаркая по полу белыми мягкими шлепанцами и в белом же велюровом халате, вышел отец Потапий. Медсестричка засмущалась и оставила их одних.
— Да, — сказал Потапий, — да, да! Вот такое золотое место, Дионисий! Сумасшедший дом санаторного типа. Здесь я и укрылся. Тапочки, халат. Питание три раза в день. Покой. Общение. Уважение. Почет. Ты только в нашем монастыре никому не говори, а то завтра же вся братия сюда рванет. Хлынет, понабьется, не протолкнешься потом!
— За что тебя сюда? Я никогда не думал, чтобы в сумасшедшем доме…
— Так это владыка за меня походатайствовал. Сказал — это мой протодиакон, берегите его как зеницу ока. Я им тут иногда пою. Они романсы уважают. Ну я им — романсы. «Ночь тиха, пустыня внемлет Богу»… А иногда — пророчествую.
— А ты умеешь? — хмыкнул Дионисий.
— Дело нехитрое. Петь сложнее. Попросит меня какая-нибудь медсестра или нянечка, а мне что — жалко, что ли? Я ей и говорю: «у вас на сердце печаль», «вы часто думаете о том, что вас недооценивают», «вы способны на гораздо большее». А потом сразу — про будущее.
— А про будущее что?
— «Вы сейчас перед поворотом вашего пути». «Вскоре вы встретите человека, который повлияет на вашу жизнь». «Вы на пороге нового периода жизни». И они довольны! Это ведь так и есть! Попробуй возрази!
— А что с тобой произошло? — Дионисий окинул взором стены с косулей и очагом, — Что, пассажир?
— Да нет, — поморщился он, — Там, в музее, пропажу заметили: из запасников у них что-то пропало. Сущая мелочь для них. Прихватили сторожа — хороший такой паренек. Да он мне клялся, что там, в этих музейных кладовых, веками это все лежит невостребованное! В пыли! Собаки на сене! Спрятали от народа и радуются! Сторожа — в тюрьму, а я — сюда, от греха подальше!
— Понятно, — помрачнел Дионисий, что-то соображая. Посидел с Потапием и заторопился к себе.
В келье у себя взял, что осталось, — кусочки мощей святого великомученика Пантелеймона и поехал в музей, где располагался монастырек Потапия.
Пришел к директрисе и, развернув, бережно положил все на стол — темненькие такие мелкие — мелкие щепочки.
— Вот, я вам возвращаю!
— Что это? — с брезгливым недоумением воззрилась она на него, — Труха какая-то…
— Мощи святого великомученика Пантелеймона, — ответил он.
— Не берем! — твердо ответила она.
— Так ведь это украдено было у вас! — воскликнул он.
— Молодой человек, — она с достоинством покачала головой, — вы нам предлагаете какой-то, извините, сор. А у нас были украдены, если хотите знать, музейные ценности — кортик времен адмирала Ушакова, перстень с печаткой императора Павла I, статуэтка «Пастушки», принадлежавшая роду графа Шереметева…
Дионисий снова завернул мощи, положил их в нагрудный карман подрясника и вышел в монастырский двор.
Почти сразу следом за ним вышла и она. Села к водителю, который включил мотор. Дионисий, проходя мимо, вдруг решил похулиганить: очень уж он был оскорблен за «труху» и за «сор».
Он нагнулся к ее открытому окну и спросил:
— А вы тут единственный пассажир или есть еще?
Прежде чем машина тронулась с места, она успела ответить, величаво откинувшись на спинку сиденья:
— Пассажир тут только я, — и взмахнула рукой, подала сигнал водителю: вперед.
…Отец Потапий вскоре вышел из больницы, написал владыке прошение о том, чтобы ему вернуться в родной Свято — Троицкий монастырь. При этом он обещал по — прежнему сослужить владыке, где бы и когда бы это ни потребовалось.
И через весьма малое время его можно было снова наблюдать расхаживающим по Афонской горке и пробующим голос.
— А! а! а! — поначалу звучало на низах, с благородной хрипотцой, потом раздавалось басовитое ворчание и можно было разобрать: «Прободи, владыко», «Пожри, владыко», а потом уже шел широкий раскат, заканчивающийся настоящим грозным завоем на «Господи, помилуй».
Ветер разносил это по монастырю, и звук словно задерживался в низинах, как запах доброго афонского ладана, изготовленного без добавления парфюмерных отдушек.
Дионисий же — написал икону Целителя Пантелеймона, сделал в ней ковчежец, положил туда мощи и подарил эту икону мне. Она и сейчас сияет у меня, как окно в Небесное Царство.
А мощи у отца Потапия — иссякли. Сколько раз Дионисий просил его, завидев на Афонской горке:
— Ну, поскреби по сусекам! Дай ну хоть чьи, хоть кого…
Но тот только трогал себя бережно пальцами за горло и выдавал во гласе трубнем:
— О! о! о! Во — о-о — он — мем! Прэ — му — у-дрость!..
Комментировать