Мы бере­жем золот­ник, а теряем пуд

Очерк исто­рии рус­ского бого­слу­жеб­ного языка

Виктор Котт

Гос­подь наш Иисус Хри­стос, про­по­ве­дуя Цар­ство Небес­ное, пре­ду­пре­ждает: «Ко вся­кому, кто слышит слово о Цар­стве и не разу­меет, при­хо­дит лука­вый и похи­щает посе­ян­ное в сердце его». «Слу­шайте и разу­мейте», – так гово­рит Гос­подь Своим уче­ни­кам. Вот прямая воля Христа Спа­си­теля. В испол­не­нии этой воли, этой запо­веди и состоит пере­вод­че­ская дея­тель­ность церкви.

Новый пере­вод бого­слу­жеб­ных книг неот­ложно необ­хо­дим.
Ныне-завтра надобно же к нему при­сту­пить, если не хотим
нести укора за эту неис­прав­ность и быть при­чи­ною вреда,
кото­рый от сего про­ис­хо­дит.

cвт. Феофан Затвор­ник (прест. в 1894 г.)

Исправ­ле­ние цер­ков­ных книг – неот­лож­ное дело… И я думаю,
что и в насто­я­щей цер­ков­ной раз­рухе в зна­чи­тель­ной доле

повинны мы тем, что не при­бли­жали наше дивное бого­слу­же­ние,
наши чудные пес­но­пе­ния к уму рус­ского народа…
cвт. Афа­на­сий (Саха­ров) (прест. в 1962 г.)

В послед­нее время дис­кус­сия о бого­слу­жеб­ном языке, начав­ша­яся в Рус­ской церкви в первой поло­вине 1990‑х годов, всту­пила в новую фазу своего раз­ви­тия, что выра­зи­лось, напри­мер, в изда­нии Сре­тен­ским мона­сты­рем сбор­ника «Бого­слу­жеб­ный язык Рус­ской церкви». Это неуди­ви­тельно: впе­реди Архи­ерей­ский собор, от кото­рого все не только ждут каких-то реше­ний в этом отно­ше­нии, но и хотят на эти реше­ния повли­ять…

Соста­ви­тели сбор­ника выра­жают весьма рас­про­стра­нен­ную точку зрения, кото­рую они хотели бы счи­тать обще­цер­ков­ной и тра­ди­ци­он­ной. Дей­стви­тельно, многим кажется, что пози­ции сторон уже опре­де­лены. Счи­та­ется, что с одной сто­роны, есть сто­рон­ники сохра­не­ния цер­ковно- сла­вян­ского языка, кото­рые опи­ра­ются на мно­го­ве­ко­вую устой­чи­вую тра­ди­цию, желая сохра­нить вели­кое досто­я­ние нашей церкви. При этом счи­та­ется также, что, бла­го­даря своим уни­каль­ным свой­ствам, цер­ковно-сла­вян­ский язык иде­ально под­хо­дит для пере­дачи гре­че­ского ори­ги­нала и что мы, таким обра­зом, имеем иде­аль­ный пере­вод, кото­рый посте­пенно, по мере вхож­де­ния в цер­ков­ную жизнь, сам собой ста­но­вится поня­тен веру­ю­щему чело­веку. Если это и не совсем так, то про­блему можно решить за счет кате­хи­за­ции. Усилия оку­пятся сто­ри­цей: совре­мен­ная рус­ская куль­тура сохра­нит связь с тем «необо­зри­мым живо­нос­ным пла­стом», коим явля­ется цер­ковно- сла­вян­ский язык. Если же в начале этого века и были какие-то незна­чи­тель­ные попытки пере­во­дов бого­слу­же­ния на рус­ский язык, то это лишь вли­я­ние общего либе­раль­ного духа вре­мени, кото­рый известно к чему привел. Неда­ром плодом этих идей цер­ков­ного обнов­ле­ния стал обнов­лен­че­ский раскол. Про­блема бого­слу­жеб­ного языка ста­ви­лась на Помест­ном соборе 1917–1918 гг., но ника­кого реше­ния не было при­нято.

С другой сто­роны, есть сто­рон­ники пере­хода на рус­ско­языч­ное бого­слу­же­ние. Счи­та­ется, что это рево­лю­ци­о­неры и рефор­ма­торы, упро­ща­ю­щие и раци­о­на­ли­зи­ру­ю­щие то, что такой опе­ра­ции не под­да­ется, рев­ни­тели понят­но­сти буквы и гаси­тели неуло­ви­мого духа пра­во­слав­ного бого­слу­же­ния, пре­не­бре­га­ю­щие насле­дием тра­ди­ции и куль­туры, ста­ра­ю­щи­еся, по при­меру всех рево­лю­ци­о­не­ров, «воз­жечь из искры пламя», не пред­став­ляя себе, к чему это может при­ве­сти…

Так ли это? Уже сам харак­тер спора наво­дит на раз­мыш­ле­ния: против доми­ни­ру­ю­щей роли цер­ковно-сла­вян­ского зыка в жизни нашей церкви почти никто не высту­пает. Никто не тре­бует и обя­за­тель­ного повсе­мест­ного вве­де­ния бого­слу­же­ния на рус­ском языке. Таким обра­зом, в споре речь о цер­ковно-сла­вян­ском языке как бы и вообще не идет. Речь идет только о рус­ском языке, и спор идет между его сто­рон­ни­ками и его про­тив­ни­ками.

Насколько такая ситу­а­ция тра­ди­ци­онна для Рус­ской церкви? Как в исто­рии реша­лась про­блема цер­ковно-сла­вян­ского и рус­ского языков в бого­слу­же­нии? Ответ на этот вопрос помо­жет нам лучше понять про­ис­хо­дя­щее с нами сего­дня.

Рав­ноап­о­столь­ный свя­ти­тель Нико­лай Япон­ский на слова про­стых рус­ских моря­ков о бого­слу­же­нии на япон­ском языке «Гос­подь Бог не поло­жил раз­ли­чие в языке для молитвы» вос­клик­нул: «Да награ­дит Гос­подь Своею бла­го­да­тию такое истинно пра­во­слав­ное суж­де­ние!»

Учение о необ­хо­ди­мо­сти и равной воз­мож­но­сти для всех наро­дов иметь бого­слу­же­ние на родном языке было непо­ко­ле­бимо утвер­ждено в пра­во­слав­ном пре­да­нии тру­дами рав­ноап­о­столь­ных про­све­ти­те­лей сла­вян­ства Кирилла и Мефо­дия, отверг­ших трехъ­языч­ную ересь; сле­до­ва­тельно, прямая дог­ма­ти­че­ская борьба против этого учения невоз­можна. Тем не менее, со времен Киев­ской Руси и до нашего вре­мени в бого­слу­же­нии в основ­ном исполь­зу­ются книги на цер­ковно-сла­вян­ском языке, мало­по­нят­ном народу, как по языку, так и по содер­жа­нию. Как заме­тил извест­ный линг­вист Борис Успен­ский, «в про­цессе исто­ри­че­ского раз­ви­тия на разных этапах эво­лю­ции оба поня­тия – «цер­ковно-сла­вян­ское» и «рус­ское» – суще­ственно меняли свое содер­жа­ние. Тем не менее, сама оппо­зи­ция цер­ковно-сла­вян­ского и рус­ского оста­ва­лась и на каждом этапе она отчет­ливо осо­зна­ва­лась кол­лек­тив­ным язы­ко­вым созна­нием». Почему же не были сразу пере­ве­дены нами бого­слу­жеб­ные книги на наш соб­ствен­ный рус­ский язык?

Выда­ю­щийся исто­рик Евге­ний Голу­бин­ский был уверен, что при­чина этого – «прежде всего, наша кос­ность; затем, другою и дей­стви­тель­ной при­чи­ной должно быть счи­та­емо то, что наш язык, дотоле весьма мало пись­мен­ный, не был обра­бо­тан и при­го­тов­лен для пись­мени и что таким обра­зом пере­ло­же­ние на него пред­став­ляло бы боль­шой труд, тре­бо­вав­ший борьбы с ним и его орга­ни­за­ции».

Можно назвать и еще одну при­чину – отсут­ствие в Киев­ской Руси клас­си­че­ского гума­ни­тар­ного обра­зо­ва­ния в систе­ма­ти­че­ских формах, делав­шее невоз­мож­ными ни адек­ват­ный пере­вод, ни пони­ма­ние гре­че­ских бого­слу­жеб­ных и дог­ма­ти­че­ских тек­стов. Эти необ­хо­ди­мые усло­вия начи­нают появ­ляться только в начале ХVI в. – с 1518 г., когда на Мос­ков­скую Русь при­ез­жает Максим Грек, с него и берет начало книж­ная справа, осно­ван­ная на грам­ма­тике. Но окон­ча­тельно о нали­чии этих усло­вий на Руси можно гово­рить лишь со второй поло­вины ХVIII в.

Чтобы соста­вить впе­чат­ле­ние о глу­бине про­блемы, кото­рая осо­зна­ва­лась рус­ской литур­ги­че­ской мыслью, ухо­дя­щей в первые века фор­ми­ро­ва­ния самой бого­слу­жеб­ной тра­ди­ции, доста­точно озна­ко­миться со ста­тьей проф. СПбДА В.В. Боло­това (1853–1900) «Заметки по поводу текста литур­гии св. Васи­лия Вели­кого«. Зна­ме­ни­тый ученый пишет, что и древ­ней­шие сохра­нив­ши­еся литур­ги­че­ские после­до­ва­ния стра­дают иногда без­гра­мот­но­стью, и не только грам­ма­ти­че­ской, – «Оле визан­тий­ского убо­же­ства!..», – и ругает визан­тий­ских редак­то­ров, назы­вая неко­то­рые их вставки тупо­ум­ными и «кле­ве­той на Васи­лия Вели­кого и его афин­ское обра­зо­ва­ние»!

Но, может быть, наше цер­ков­ное пра­ви­тель­ство и вовсе не под­ни­мало вопрос о пере­воде бого­слу­жеб­ных книг с цер­ковно-сла­вян­ского (бол­гар­ского) языка на рус­ский, поскольку киев­скими мит­ро­по­ли­тами были почти исклю­чи­тельно греки? Этот вопрос тоже поднял ака­де­мик Голу­бин­ский, хотя и отме­тил, что «част­ные попытки в этом роде, несо­мненно, бывали. Тако­вую част­ную попытку пере­вода на чистый рус­ский язык, напри­мер, пред­став­ляет собою так назы­ва­е­мое Галич­ское, или Кры­лос­ское, еван­ге­лие 1144 г.»

Суще­ство­вало и пара­фра­зи­ро­ва­ние, напри­мер изве­стен канон на Рож­де­ство Хри­стово в Минее рубежа XIIXIII вв. и пара­фраз миней­ной службы, сде­лан­ный справ­щи­ком и пере­вод­чи­ком, чудов­ским иноком Евфи­мием в конце XVII в. Пре­ла­га­тели исполь­зуют сла­вян­ский язык и для облег­че­ния пони­ма­ния пере­ска­зы­вают текст своими сло­вами, не при­дер­жи­ва­ясь буквы гре­че­ского текста.

И все же для нашей церкви, изна­чала в гото­вом виде вос­при­няв­шей Свя­щен­ное писа­ние, бого­слу­жеб­ные и свя­то­оте­че­ские тексты в бол­гар­ских (цер­ковно-сла­вян­ских) пере­во­дах, более при­вычны были правка и понов­ле­ние, замена непо­нят­ных слов и рече­ний, нежели пара­фра­зи­ро­ва­ние или пере­вод. И надо отме­тить, что такая работа велась цер­ко­вью всегда. Пере­во­дили и свя­ти­тели Алек­сий Мос­ков­ский (о трудах кото­рого cвт. Фила­рет Мос­ков­ский писал, что они были сохра­нены про­мыс­лом Божиим, чтобы нико­гда в Рус­ской церкви не было раз­го­во­ров о том, что пере­вод цер­ков­ных книг не согла­сен с волей Божией), и Стефан Перм­ский, и пре­по­доб­ные, стра­дав­шие за эти труды, – Максим Грек и Дио­ни­сий Радо­неж­ский (Тро­иц­кий).

Ко вре­мени начала кни­го­пе­ча­та­ния Киев­ская и Мос­ков­ская Русь были разъ­еди­нены и госу­дар­ственно (первая была под вла­стью Поль­ско-Литов­ского госу­дар­ства), и цер­ковно-адми­ни­стра­тивно (в Киеве и Москве были свои само­сто­я­тель­ные мит­ро­по­литы), и до неко­то­рой сте­пени куль­турно. Все это ска­за­лось и на книж­но­сти, и на пере­вод­че­ской дея­тель­но­сти, кото­рая нача­лась раньше на Юго-Запад­ной Руси.

С XVI в. там появ­ля­ются пере­воды Писа­ния, причем неко­то­рые из них сде­ланы непо­сред­ственно с цер­ковно-сла­вян­ского текста; так, напри­мер, Пере­соп­ниц­кое еван­ге­лие было пере­ве­дено в 1556–1561 гг. «из языка бол­гар­ского на мову рус­скую», т.е. с цер­ковно-сла­вян­ского на «про­стую мову» – книж­ный язык, воз­ник­ший на основе госу­дар­ственно-кан­це­ляр­ского языка Юго-Запад­ной Руси во второй поло­вине XVI в. Тогда же там стали изда­вать парал­лель­ные тексты на цер­ковно-сла­вян­ском и на «про­стой мове», а в первой поло­вине XVII в. «про­стой» язык вытес­няет цер­ковно-сла­вян­ский из книж­но­сти и серьезно кон­ку­ри­рует с ним и в бого­слу­же­нии.

Вдох­но­ви­те­лем дела пере­во­дов стал Киев­ский мит­ро­по­лит Петр Могила, именем кото­рого обо­зна­чают целую эпоху в исто­рии Западно-рус­ской церкви и куль­туры, со своими спо­движ­ни­ками.

Так, в Киево-Печер­ской лавре в то время пере­водя для исполь­зо­ва­ния в бого­слу­же­нии неко­то­рые цер­ков­ные молитвы и опре­де­лен­ные части бого­слу­жеб­ных книг. В Пост­ной триоди 1627 г. синак­сари пере­ве­дены иг. Тара­сием Земкой на «рос­сий­скую беседу общую» («сотво­рися се рев­но­стью и жела­нием рода нашего, Малой России бла­го­род­ных, граж­дан­ских и про­чиих раз­лич­ного причта людей, не учив­ших сло­вен­ского языка»); в Треб­нике 1646 г. есть целые такие раз­делы, там даются даже особые ука­за­ния об исполь­зо­ва­нии про­стой мовы в неко­то­рых частях бого­слу­же­ния.

Тогда же начи­на­ется дис­кус­сия о языке бого­слу­же­ния. Извест­ный уни­ат­ский архи­епи­скоп Иоса­фат (Кун­це­вич) при­зы­вал свое духо­вен­ство не слу­жить на про­стой мове (молитвы, екте­ньи), допус­кая лишь чтение поуче­ний за бого­слу­же­нием на этом языке.

Книги юго-запад­ной печати с исполь­зо­ва­нием «рус­ской мовы» хра­ни­лись и исполь­зо­ва­лись, как дони­ко­нов­ские, и у ста­ро­об­ряд­цев.

Во второй поло­вине XVII в. начи­на­ется мас­со­вое про­ник­но­ве­ние юго­за­пад­но­рус­ской куль­туры, в том числе и книж­но­сти, и на вели­ко­рус­ские земли. Непо­сред­ствен­ным образ­цом для Сла­вяно-греко-латин­ской ака­де­мии ста­но­вится Киево-Моги­лян­ская ака­де­мия. Но не забу­дем, что еще в 1630‑х годах в чело­бит­ной пат­ри­арху Иоасафу I ниже­го­род­ское духо­вен­ство тре­бо­вало устра­нить неис­прав­ность бого­слу­же­ния (как одну из причин нрав­ствен­ного упадка в народе), а в конце XVII в. уже входит в упо­треб­ле­ние т.н. «гибрид­ный» цер­ковно-сла­вян­ский язык с близ­кими к совре­мен­ным син­так­си­сом и лек­си­кой: в 1683 г. Авра­амием Фир­со­вым на него была пере­ве­дена Псал­тырь.

Цер­ков­ная тра­ди­ция пере­во­дов свя­щен­ных, в том числе бого­слу­жеб­ных, книг на рус­ский язык воз­никла во второй поло­вине XVIII в., в кон­тек­сте резко изме­нив­шейся с прав­ле­нием Петра язы­ко­вой ситу­а­ции. Рож­да­ется граж­дан­ская азбука, а потом и новый язык, как синтез цер­ковно-сла­вян­ского и живого рус­ского, – «сла­ве­но­рос­сий­ский», рус­ский лите­ра­тур­ный язык. Именно тогда язык Свя­щен­ного писа­ния, бого­слу­же­ния и про­по­веди, свя­то­оте­че­ских и душе­по­лез­ных книг, бого­сло­вия и бого­слов­ского обра­зо­ва­ния окон­ча­тельно пере­стал удо­вле­тво­рять цер­ков­ным нуждам, и в первую оче­редь – пас­тыр­ской заботе о про­све­ще­нии народа. Не слу­чайно все про­слав­лен­ные цер­ко­вью архи­ереи XVIIIXIX вв. зани­ма­лись пере­во­дами. Петр же провел и уни­фи­ка­цию книг: киев­ские книги должны были быть при­ве­дены в соот­вет­ствие с кни­гами мос­ков­ской печати.

Во второй поло­вине XYIII в. пере­ход с цер­ковно-сла­вян­ского на рус­ский посте­пенно рас­про­стра­ня­ется на все жанры духов­ной лите­ра­туры, начи­ная с про­по­веди. Начали пере­хо­дить на рус­ский в про­по­веди еп. Псков­ский Гедеон (Кри­нов­ский) (прест. в 1763) и про­дол­жа­тели его дела мит­ро­по­литы Мос­ков­ский Платон (Левшин) (прест. в 1812) и Нов­го­род­ский и Санкт-Петер­бург­ский Гав­риил (Петров) (прест. в 1801). В то же время свт. Тихон Задон­ский (прест. в 1783) издает душе­по­лез­ную лите­ра­туру на рус­ском языке. Он же считал необ­хо­ди­мым «пере­ве­сти Новый завет с гре­че­ского языка на нынеш­ний стиль, дабы про­сто­лю­ди­нам было внятно, и чтобы для полез­ного чтения многих выпе­ча­тано было на одной сто­роне, как ныне есть, сла­вян­ски, а на другой – внят­ным пере­во­дом».

Митр. Платон, более всех потру­див­шийся в ста­нов­ле­нии рус­ского цер­ков­ного языка, пишет и издает в 1765 г. «Пра­во­слав­ное учение» на рус­ском языке, в 1766 г. – пере­вод бесед Иоанна Зла­то­уста на книгу Бытия. «В пере­воде не упо­тре­били мы совсем сла­вен­ский язык, дабы пере­вод наш не пока­зался многим темен и невра­зу­ми­те­лен…» Язык пере­вода сле­дует образцу, утвер­жден­ному в свет­ской лите­ра­туре Тре­ди­а­ков­ским и Ломо­но­со­вым. В пре­ди­сло­вии выска­зы­ва­ется поже­ла­ние, чтобы беседы чита­лись в храмах Вели­ким постом… В 1775 г. выхо­дит «Собра­ние разных поуче­ний на все вос­крес­ные и празд­нич­ные дни», зна­чи­тель­ная часть кото­рых при­над­ле­жит самому митр. Пла­тону. Эти поуче­ния должны были читаться во всех храмах. В пре­ди­сло­вии к изда­нию, напи­сан­ном от лица Синода, объ­яс­ня­ется недо­ста­точ­ность старых изда­ний, потому что они «…в неко­то­рых местах темны, пере­во­дом не зело добрым затруд­нены, кото­рую тем­ноту умно­жает и слог сла­вен­ского языка: и потому не токмо про­стому народу, но иногда и ученым невра­зу­ми­тельны, или когда несколько и понятны, но по слогу древ­нему и неяс­но­сти …не зело усла­ди­тельны и побу­ди­тельны…» В 1782 г. появ­ля­ется и агио­гра­фи­че­ская лите­ра­тура на рус­ском языке: митр. Платон состав­ляет и издает житие прп. Сергия.

В ста­нов­ле­нии рус­ского бого­слу­жеб­ного языка было две струи – сти­хо­твор­ные пере­воды и пере­ло­же­ния псал­мов и молитв (что имело свои корни еще в вир­ше­вом твор­че­стве XVII в.) и пере­воды бого­слу­жеб­ных тек­стов для цер­ков­ного и домаш­него упо­треб­ле­ния. Первый пере­вод (из-за «невра­зу­ми­тель­но­сти») на рус­ский лите­ра­тур­ный язык бого­слу­жеб­ных тек­стов (ирмосы и сте­пенны) был опуб­ли­ко­ван в 1776 г. в «Цер­ков­ном сло­варе» (первом цер­ков­но­сла­вян­ско-рус­ском сло­варе) кате­хи­за­тора Мос­ков­ского уни­вер­си­тета, ака­де­мика, про­то­пре­сви­тера Архан­гель­ского собора Петра Алек­се­ева.

Ректор МДА архим. Мефо­дий (Смир­нов), впо­след­ствии архи­епи­скоп Псков­ский (прест. в 1815), в 1794 г. опуб­ли­ко­вал свой пере­вод: первую ново­за­вет­ную книгу на рус­ском языке – Посла­ние к рим­ля­нам апо­стола Павла.

В это же время про­те­кала очень важная для церкви пере­вод­че­ская и тек­сто­ло­ги­че­ская работа прп. Паисия (Велич­ков­ского) и его уче­ни­ков, заново открыв­ших жиз­нен­ную необ­хо­ди­мость руко­во­диться Еван­ге­лием и Пре­да­нием, для чего посто­янно необ­хо­димы новые и лучшие пере­воды. Оптин­ские старцы, свя­ти­тели Игна­тий и Феофан, явля­ясь уче­ни­ками его уче­ни­ков, про­дол­жали пере­вод­че­ские труды. Твор­че­ская вер­ность своему авве также при­вела их к необ­хо­ди­мо­сти пере­во­дов на рус­ский язык. Всего через несколько десят­ков лет после смерти свя­того Паисия оптинцы пере­во­дят его тво­ре­ния на рус­ский язык. Прп. Амвро­сий рас­сы­лал своим духов­ным чадам и изъ­яс­ня­ю­щие пере­воды многих неяс­ных мест бого­слу­же­ния: «Пред­ло­жил вам аз греш­ный объ­яс­не­ние сих пес­но­пе­ний, побуж­да­е­мый к сему пса­лом­скими сло­вами: «Пойте Богу нашему, пойте разумно».

Свт. Игна­тий (Брян­ча­ни­нов), пас­тырь и пере­вод­чик, ясно зрев­ший цер­ков­ную жизнь своего вре­мени с ее бедами и про­бле­мами, пути их пре­одо­ле­ния видел в обра­ще­нии к под­лин­ному, апо­столь­скому и свя­то­оте­че­скому, пре­да­нию церкви. Поэтому он желал, чтобы цер­ковно-пере­вод­че­ская дея­тель­ность углуб­ля­лась: «Есте­ственно, что по мере пере­вода на рус­ский язык отцов Восточ­ной церкви, пре­да­ние этой церкви обо­зна­ча­ется отчет­ли­вее» (4 мая 1864 г.). А вот как он при­вет­ство­вал новое изда­ние пере­вода Еван­ге­лия: «Сер­дечно раду­юсь, что слово Божие будет в общем упо­треб­ле­нии на рус­ском языке. Сего же дня полу­чил я из Петер­бурга письмо от одного зна­ко­мого, кото­рый пишет, что высы­лает мне вновь издан­ное Еван­ге­лие. Слава Богу! Кажется, Дух Святой, сооб­щив апо­сто­лам в день Пяти­де­сят­ницы знание языков, со всей ясно­стью указал волю Божию, состо­я­щую в том, чтобы слово Божие име­лось и про­воз­гла­ша­лось на всех языках». Свя­ти­тель и молитвы состав­лял на совре­мен­ном ему рус­ском языке.

Стар­че­ство, мис­си­о­нер­ство, ака­де­ми­че­ская наука стали источ­ни­ками вдох­но­ве­ния для появ­ле­ния рус­ских пере­во­дов.

Глав­ным же осно­во­по­лож­ни­ком и веду­щим стро­и­те­лем рус­ской цер­ковно-пере­вод­че­ской дея­тель­но­сти в опи­сы­ва­е­мый период, добив­шимся их при­зна­ния цер­ков­ным наро­дом и под­го­то­вив­шим и саму реформу цер­ков­ного языка, и цер­ков­ное созна­ние к ней, стал выда­ю­щийся ученик митр. Пла­тона cвт. Фила­рет Мос­ков­ский. Наша цер­ковь не просто бла­го­дарна ему более всех за пере­вод Свя­щен­ного писа­ния на рус­ский язык. Он был рев­ност­ным сто­рон­ни­ком все­об­щего цер­ков­ного про­све­ще­ния: «Надо, чтобы вы не оста­ва­лись при скуд­ных дет­ских начат­ках учения Хри­стова, но посте­пенно при­об­ре­тали в оном новые, более обиль­ные успехи: чтобы ника­кую, даже в тайне сокро­вен­ную пре­муд­рость не почи­тали для вас чуждой и до вас не при­над­ле­жа­щею, но со сми­ре­нием устро­яли ум ваш к боже­ствен­ному созер­ца­нию и сердце ваше к небес­ным ощу­ще­ниям».

Если нет про­по­веди, cвт. Фила­рет считал, что свя­щен­ник или дьякон должен читать поуче­ния свя­ти­те­лей Иоанна Зла­то­уста, Васи­лия Вели­кого или Тихона Задон­ского на рус­ском языке.

В 1840 году по поводу греко-бол­гар­ской распри cвт. Фила­рет писал пат­ри­арху Кон­стан­ти­но­поль­скому, ушед­шему на покой: «Достойно молитв ваших, чтобы народ… был уми­ро­тво­рен и охра­нен в пра­во­сла­вии предо­став­ле­нием ему доволь­ной сво­боды иметь пас­ты­рей и учи­те­лей удобно пони­ма­е­мых, слу­шать бого­слу­же­ние на понят­ном языке и обу­чать детей на при­род­ном языке».

Вот еще несколько харак­тер­ных выска­зы­ва­ний свт. Фила­рета: «Святой апо­стол Павел учит, что не в словах Цар­ство Божие, но в силе (1Кор.4:20); не станем без нужды воз­буж­дать раз­де­ля­ю­щие пре­ко­сло­вия о раз­но­стях слов, когда они ведут к единой силе Цар­ства Божия». «Вели­чие Свя­щен­ного писа­ния состоит в силе, а не в блеске слов, из сего сле­дует, что не должно слиш­ком при­вя­зы­ваться к сла­вян­ским словам и выра­же­ниям ради мнимой их важ­но­сти». «Текст псалма при­во­дится на рус­ском; на что драз­нить без нужды людей, когда сего не хотят? Разве не довольно, что Мос­ков­ская духов­ная ака­де­мия была окле­ве­тана в ново­вве­де­нии сего рода? Разве надобно давать оружие кле­вете?»

А вот харак­тер­ное мнение тех, кто боролся с начи­на­ни­ями свя­ти­теля. В письме к гене­ралу А.А. Арак­че­еву А.С. Шишков писал: «Если цер­ков­ные (sic!) книги для того, чтобы уро­нить важ­ность их, будут с высо­кого языка, сде­лав­ше­гося для нас свя­щен­ным, пере­во­диться неве­домо кем и как на про­сто­на­род­ный язык, каким мы гово­рим между собою на театре, если при рас­про­стра­не­нии таких пере­во­дов (разве для того только нужных, чтобы со вре­ме­нем не разу­меть цер­ков­ной службы или чтобы и обедни слу­жить на том языке, на каком пишутся коме­дии) еще, сверх того, с ино­стран­ных языков вместо наших молитв и еван­гель­ских нра­во­уче­ний пере­во­дить будут так назы­ва­е­мые духовно-фило­со­фи­че­ские… книги, если… все это будет про­дол­жаться по-преж­нему, то я мини­стром про­све­ще­ния быть не гожусь».

Свт. Фила­рет раз­мыш­лял об этом: «Вос­ста­ние против… пере­вода свя­щен­ных книг обра­зо­вали люди. води­мые лич­ными видами, кото­рые чтобы увлечь за собою других бла­го­на­ме­рен­ных, упо­треб­ляли не только изыс­кан­ные и пре­уве­ли­чен­ные подо­зре­ния, но и выдумки и кле­веты». «Дым ест глаза, а они гово­рят так: так едок сол­неч­ный свет. Зады­ха­ются от дыма, и с трудом выго­ва­ри­вают: как вредна вода от источ­ника жизни», – гово­рил он же; воис­тину: «Мы играли вам на сви­рели, и вы не пля­сали, мы пели вам печаль­ные песни, и вы не рыдали» (Мф.11:17).

Свт. Фила­рет, как и многие другие рус­ские архи­ереи, при­зна­вал небре­же­ние к про­блеме пере­во­дов цер­ков­ных книг гро­зя­щим скор­бями и очень опас­ным для церкви. Он знал гроз­ные про­ро­че­ства св. архи­манд­рита Мака­рия (Глу­ха­рева), пре­ду­пре­жда­ю­щие о гневе Божием из-за небре­же­ния о воле Божией в деле пере­вода. «Помо­лимся, да не будем нака­заны за небре­же­ние о нем», – при­зы­вал свя­ти­тель, вспо­ми­ная это про­ро­че­ство. Как нам здесь не вспом­нить древ­нее про­ро­че­ство Иере­мии: «Про­клят, кто дело Гос­подне делает небрежно» (Иер.48:10).

После трудов митр. Фила­рета никто уже не мог и не может прин­ци­пи­ально отста­и­вать пози­цию невоз­мож­но­сти исполь­зо­ва­ния рус­ского языка для нужд церкви, – это каса­ется и языка Свя­щен­ного писа­ния, и языка бого­слу­же­ния и цер­ков­ной про­по­веди, и языка бого­сло­вия и бого­слов­ского обра­зо­ва­ния, и языка свя­то­оте­че­ских книг и душе­по­лез­ной лите­ра­туры. А так как вопрос реформы бого­слу­жеб­ного языка остро стоял перед цер­ко­вью, то прак­ти­че­ское ее осу­ществ­ле­ние ста­но­ви­лось теперь делом вре­мени…

Сам свт. Фила­рет мудро и после­до­ва­тельно, тща­тельно и осто­рожно тру­дился над этим. Мос­ков­скому свя­ти­телю при­хо­ди­лось дей­ство­вать скрытно, соби­рая силы в под­ве­дом­ствен­ной ему епар­хии и ака­де­мии, избе­гая споров и кон­флик­тов. Когда невоз­можно было напе­ча­тать рус­ской пере­вод каких-либо частей Свя­щен­ного писа­ния, пуб­ли­ко­вали в ученых запис­ках духов­ных ака­де­мий их разбор, а в при­ло­же­нии давали сами тексты. Когда трудно было издать отдель­ный пере­вод бого­слу­жеб­ных тек­стов, свя­ти­тель печа­тал их, напри­мер, в «Тво­ре­ниях святых отцов в рус­ском пере­воде» – жур­нале при МДА. В пре­ди­сло­вии к своему пере­воду Ака­фи­ста Божьей Матери он писал: «Неко­то­рые цер­ков­ные пес­но­пе­ния, пре­вос­ход­ные глу­би­ною и пол­но­тою духов­ного разума, заклю­чен­ного в крат­ких изре­че­ниях, по сему самому не для всех удо­бо­вра­зу­ми­тельны, а также по древ­но­сти языка. Посему деланы уже были опыты пере­ло­же­ния тако­вых пес­но­пе­ний на рус­ское наре­чие. Так вели­кий канон св. Андрея Крит­ского в рус­ском пре­ло­же­нии (прот. М.И. Бого­слов­ского – В.К.) напе­ча­тан был в «Хри­сти­ан­ском чтении». Неко­то­рые изъ­яв­ляли жела­ние иметь рус­ское пре­ло­же­ние Ака­фи­ста Пре­свя­той Бого­ро­дице как посо­бие для удоб­ней­шего разу­ме­ния оного. Такое пре­ло­же­ние здесь пред­ла­га­ется».

Кроме того, свя­ти­тель исправ­лял бого­слу­жеб­ные книги: «В службе мне хоте­лось соеди­нить сла­вян­ский род речи с ясно­стью. Поэтому я иногда пере­ме­нял поря­док слов и неко­то­рые слова упо­треб­лял несколько новые, вместо более древ­них, темных или обо­юд­ных для нашего поня­тия», – писал он своему духов­нику, намест­нику Троице-Сер­ги­е­вой лавры архи­манд­риту Анто­нию (Мед­ве­деву), ныне про­слав­лен­ному в в лике Радо­неж­ских святых.

Свт. Фила­рет при­дер­жи­вался этого прин­ципа и в соб­ствен­ном литур­ги­че­ском твор­че­стве. Вот при­меры: начало тро­паря своему небес­ному покро­ви­телю св. пра­вед­ному Фила­рету Мило­сти­вому (из напи­сан­ной им службы, упо­треб­ляв­шейся в Троице-Сер­ги­е­вой лавре и в Опти­ной пустыни) и начало сти­хо­твор­ного пере­ло­же­ния кондака Пре­об­ра­же­нию:

Авра­аму в вере под­ра­жая,
Иову же в тер­пе­нии после­дуя…

и:

Пре­об­ра­зился Ты днесь на горе, Христе,
И славу там Твои уче­ники узрели…

Когда же речь шла о вещах для церкви прин­ци­пи­аль­ных, свя­ти­тель дей­ство­вал быстро и реши­тельно. Когда граф Н.А. Про­та­сов, обер-про­ку­рор Синода с 1836 г., решил зако­но­да­тельно утвер­дить как един­ственно кано­ни­че­ский в Рос­сий­ской церкви цер­ков­но­сла­вян­ский текст Свя­щен­ного писа­ния, мит­ро­по­лит Фила­рет, увидев тут прямой вред для церкви, энер­гично про­ти­во­стал этому, несмотря на неиз­беж­ные репрес­сии, и внес в Синод записку «О дог­ма­ти­че­ском досто­ин­стве и охра­ни­тель­ном упо­треб­ле­нии гре­че­ского сед­ми­де­сяти тол­ков­ни­ков и сла­вен­ского пере­во­дов Свя­щен­ного писа­ния» (1845 г.), кото­рая и была при­нята в руко­вод­ство, когда был воз­об­нов­лен пере­вод Вет­хого завета…

Актив­ная дея­тель­ность по пере­воду Свя­щен­ного писа­ния на рус­ский язык в 10–20‑х годах XIX века (а затем в 60–70‑е годы) немед­ленно при­вела к обсуж­де­нию про­блемы бого­слу­жеб­ного языка и к трудам по пере­воду бого­слу­жеб­ных тек­стов на рус­ский язык.

Одним из первых цер­ков­ных пере­вод­чи­ков бого­слу­жеб­ных тек­стов на рус­ский язык был слепой свя­щен­ник Кон­стан­тино-Еле­нин­ской церкви при град­ских бога­дель­нях в Санкт-Петер­бурге Гав­риил Пакат­ский (или Пакост­ский), близ­кий к Дер­жа­вину. К тому вре­мени уже нача­лись пере­воды тех литур­ги­че­ских тек­стов, кото­рые народ любил более всего.

О. Гав­риил пере­вел сти­хами всю Псал­тирь, через 10 лет после этого опуб­ли­ко­вал в 1829 г. первую бого­слу­жеб­ную книгу на рус­ском языке – Вели­кий пока­ян­ный канон св. Андрея Крит­ского в сти­хо­твор­ном пере­воде (всего же за непол­ный век были изданы, обычно на рус­ском, иногда на «новом» сла­вян­ском языке, кажется, не менее, чем 15–20 пере­во­дов канона).

Ини­ци­а­тива систе­ма­ти­че­ского пере­вода бого­слу­жеб­ных тек­стов на рус­ский язык при­над­ле­жала Инно­кен­тию Хер­сон­скому, свя­ти­телю, глу­боко и далеко зрев­шему цер­ков­ные пути и нужды. Надо ска­зать, что вторая поло­вина 1820‑х годов, когда свя­ти­тель начи­нал свое слу­же­ние, была очень небла­го­при­ятна для пере­вод­че­ской дея­тель­но­сти: именно тогда состо­ялся извест­ный погром дела цер­ков­ных пере­во­дов (свя­ти­тель Инно­кен­тий считал его делом «кле­вет­ни­ков на это истинно хри­сти­ан­ское учре­жде­ние… след­ствием не убеж­де­ния, хотя бы оши­боч­ного, а лич­но­стей и интриги»). И тем не менее, в конце 1820‑х годов он, в то время архи­манд­рит, инспек­тор Санкт-Петер­бург­ской духов­ной ака­де­мии, зная отри­ца­тель­ное отно­ше­ние вла­стей к цер­ковно-пере­вод­че­ской дея­тель­но­сти, вдох­но­вил пре­по­да­ва­те­лей гре­че­ского языка Миха­ила Бого­слов­ского и Иоанна Коло­ко­лова начать пере­воды.

В 1830‑е годы была опуб­ли­ко­вана их зна­чи­тель­ная часть, причем начи­нали с пере­вода наи­бо­лее неудо­бо­по­ни­ма­е­мого – кано­нов празд­нич­ных служб (именно каноны пере­во­дил и прп. Паисий за пол­века до этого).

Можно ска­зать, что с этого вре­мени литур­ги­че­ские пере­воды ста­но­вятся обще­цер­ков­ным делом – сотни пере­вод­чи­ков вносят свой вклад в нашу тра­ди­цию. Для при­мера отме­тим хотя бы основ­ную часть того, что сделал один пере­вод­чик – буду­щий про­то­пре­сви­тер Михаил Измай­ло­вич Бого­слов­ский, насто­я­тель мос­ков­ского крем­лев­ского Успен­ского собора, доктор бого­сло­вия. Он также пере­вел канон Андрея Крит­ского – опуб­ли­ко­ван в 1836 г., были пере­из­да­ния; каноны свя­того Космы Маюм­ского на Воз­дви­же­ние – 1831 г., на Рож­де­ство Хри­стово – 1831 г., на Бого­яв­ле­ние – 1832 г., на Сре­те­ние – 1837 г., в Неделю цве­то­нос­ную – 1834 г.; в Вели­кий чет­верг – 1835 г.; три­пес­нец утрени Вели­кого пятка – 1836 г., бого­слу­же­ние Вели­кой суб­боты – 1836 г.; каноныИоанна Дамас­кина на Рож­де­ство Хри­стово – 1831 г.; на Бого­яв­ле­ние – 1832 г.; на Пяти­де­сят­ницу – 1831 г.; на Успе­ние – 1836 г.; каноны пре­по­доб­ного Фео­фана, мит­ро­по­лита Никей­ского на Бла­го­ве­ще­ние – 1833 г.; анти­фоны сте­пенны всех восьми гласов – 1837 г. и т.д.

Труды свт. Инно­кен­тия и его уче­ни­ков поло­жили начало рус­ской ака­де­ми­че­ской тра­ди­ции пере­вода литур­ги­че­ских тек­стов на рус­ский язык. Можно пере­чис­лить сотни ее пред­ста­ви­те­лей, но укажем здесь тех, кто более других послу­жил ста­нов­ле­нию тра­ди­ции.

В 1855–1856 гг. про­фес­сор гре­че­ского языка СПбДА Евграф Ива­но­вич Ловя­гин при под­держке и на сред­ства Санкт-Петер­бург­ского мит­ро­по­лита Ника­нора (Кле­мен­тьев­ского) (прест. в 1856), издал в трех книгах «Бого­слу­жеб­ные каноны на гре­че­ском, сла­вян­ском и рус­ском языках». Потре­бо­ва­лись пере­из­да­ния, кото­рые быстро разо­шлись, что пока­зало «край­нюю потреб­ность в подоб­ного рода книгах» у духо­вен­ства и мирян.

Мит­ро­по­лит Ника­нор защи­щал смелое для того вре­мени дело (до него рус­ские пере­воды бого­слу­жеб­ных тек­стов почти не выхо­дили отдель­ными изда­ни­ями и такими тира­жами), и его обви­нили в нова­тор­стве. Пред­став­ляя эти книги, он писал свт. Фила­рету: «Многие из про­све­щен­ных рев­ни­те­лей и люби­те­лей цер­ков­ных пес­но­пе­ний… весьма многое не могут пони­мать в наших бого­слу­жеб­ных книгах по древ­но­сти сла­вян­ского языка и полу­чать удо­вле­тво­ри­тель­ное изъ­яс­не­ние на неудо­бо­вра­зу­ми­тель­ные места от своих свя­щен­ни­ков, даже обу­чав­шихся в ака­де­миях». Митр. Ника­нор защи­щал и цер­ковно-пере­вод­че­ские труды Опти­ной пустыни, также под­вер­гав­ши­еся наре­ка­ниям.

В 1874–1878 гг. Ловя­гин вместе с кол­ле­гами по ака­де­мии – спе­ци­а­ли­стом по латин­скому языку Никан­дром Ива­но­ви­чем Гло­ри­ан­то­вым и спе­ци­а­ли­стом по хри­сти­ан­скому Востоку Иваном Его­ро­ви­чем Тро­иц­ким – пуб­ли­кует пяти­том­ное «Собра­ние древ­них литур­гий, восточ­ных и запад­ных, в пере­воде на рус­ский язык», вклю­ча­ю­щее и все ныне исполь­зу­е­мые в Пра­во­слав­ной церкви литур­гии (свтт. Иоанна Зла­то­уста и Васи­лия Вели­кого, Пре­ждео­свя­щен­ных Даров, апо­стола Иакова).

Много сделал для укреп­ле­ния и защиты цер­ковно-пере­вод­че­ской дея­тель­но­сти исто­рик и литур­гист архиеп. Чер­ни­гов­ский Фила­рет (Гуми­лев­ский). Он и сам пере­во­дил на рус­ский язык бого­слу­жеб­ные и свя­то­оте­че­ские тексты, кото­рые поме­щал в своих мно­го­чис­лен­ных книгах (см., напри­мер, его «Исто­ри­че­ский обзор пес­но­пев­цев и пес­но­пе­ний гре­че­ской церкви») и ста­тьях, в том числе и в осно­ван­ном им в быт­ность рек­то­ром МДА жур­нале «Тво­ре­ния святых отцов в рус­ском пере­воде». Не менее важным вкла­дом в реше­ние про­блемы были труды свя­ти­теля как цер­ков­ного исто­рика и литур­ги­ста. Про­све­щая цер­ков­ное обще­ство и борясь с духом неве­же­ства, он этим гото­вил про­ве­де­ние в жизнь необ­хо­ди­мых церкви литур­ги­че­ских пре­об­ра­зо­ва­ний.

Для свя­ти­теля Инно­кен­тия Мос­ков­ского, опыт­ней­шего мис­си­о­нера, пас­тыря и пере­вод­чика, было ясно, что и в России име­ется такая же нужда в про­по­веди веры и в бого­слу­же­нии на родном понят­ном языке, как и на Аляске. А 1869 г., всту­пив на мос­ков­скую кафедру, он, побуж­да­е­мый видением неот­лож­ных нужд церкви, не только осно­вы­вает Мис­си­о­нер­ское обще­ство, не только вводит выбор­ные при­ход­ские советы для воз­рож­де­ния мест­ной собор­но­сти и само­управ­ле­ния, но и учре­ждает Коми­тет для исправ­ле­ния текста бого­слу­жеб­ных книг «по поводу усмот­рен­ных в них грубых опе­ча­ток и неудо­бо­по­нят­ных рече­ний».

В состав создан­ного свя­ти­те­лем Коми­тета из ученых пред­ста­ви­те­лей белого духо­вен­ства вхо­дили пред­се­да­тель его прот. Нико­лай Надеж­дин, насто­я­тель Покров­ского (Васи­лия Бла­жен­ного) собора, а также прот. Нико­лай Све­то­ви­дов-Пла­то­нов, впо­след­ствии про­то­пре­сви­тер крем­лев­ского Успен­ского собора и прот. Сергий Моде­стов, насто­я­тель Ермо­ла­ев­ской церкви. Инте­ресно, что в этом деле (исправ­ле­ния Треб­ника и Слу­жеб­ника) не участ­во­вала ака­де­ми­че­ская про­фес­сура, может быть потому, что ини­ци­а­тива исхо­дила из среды при­ход­ского уче­ного духо­вен­ства, наи­бо­лее остро ощу­щав­шего эту пас­тыр­скую нужду.

Труды Коми­тета свт. Инно­кен­тия были пере­даны Сино­дом для рас­смот­ре­ния Особой комис­сии, учре­жден­ной в 1881 г. под пред­се­да­тель­ством архи­епи­скопа Киши­нев­ского Сергия (Ляпи­дев­ского). Осенью 1883 г. ее пред­се­да­те­лем был назна­чен архи­епи­скоп Твер­ской Савва (Тихо­ми­ров) – бли­жай­ший ученик свт. Фила­рета. В свою оче­редь эта комис­сия пред­вос­хи­тила труды преосв. Фин­лянд­ского Сергия (Стар­го­род­ского) и его Комис­сии по исправ­ле­нию бого­слу­жеб­ных книг, орга­ни­зо­ван­ной в 1907 г.

Свя­ти­теля Инно­кен­тия очень бес­по­ко­ила невнят­ность бого­слу­же­ния, как и вообще несо­от­вет­ствие при­ня­того мона­ше­ского бого­слу­жеб­ного устава пас­тыр­ским нуждам церкви. Е.Е. Голу­бин­ский писал, что свя­ти­тель, «обла­дав­ший твер­дым, ясным и прямым здра­вым смыс­лом, созна­вал нашу несо­об­раз­ность, гово­рил о ней и для ее устро­е­ния мечтал о Все­лен­ском соборе. Но тут вовсе не нужно созы­вать Все­лен­ского собора. Право начер­ты­вать чин обще­ствен­ных служб со вклю­че­нием и литур­гии в древ­нее время при­над­ле­жало не только каждой част­ной церкви, но и каж­дому епи­скопу, и права этого никто потом не огра­ни­чи­вал; мона­стыр­ский устав вошел у нас в при­ход­ские церкви не путем все­лен­ского или част­ного зако­но­да­тель­ства, а просто путем обычая».

Под­го­то­вить цер­ков­ное созна­ние к пони­ма­нию неот­лож­ной необ­хо­ди­мо­сти нового пере­вода бого­слу­жеб­ных книг сумел свт. Феофан Затвор­ник, кото­рый писал: «Мрак в книгах, и это не почему дру­гому, как по при­чине отжив­шего век пере­вода». Про­блема каза­лась ему оче­вид­ной, он считал, что для начала ее раз­ре­ше­ния тре­бу­ется самая малость: «Для начала опре­де­ле­ния пере­во­дить бого­слу­жеб­ные книги доста­точно одного напо­ми­на­ния о необ­хо­ди­мо­сти сего; потому что все знают и чув­ствуют сию необ­хо­ди­мость. Недо­стает только толчка. Записки состав­лять о сем, как ни рас­пи­сать,.. будет ниже того, что чув­ству­ется… Все в один голос выра­зили живое жела­ние сего… Так и всюду будет».

Вряд ли кто-то из рус­ских архи­ереев потру­дился больше в про­по­веди этого, чем сам свт. Феофан. Он посто­янно поль­зо­вался воз­мож­но­стью убе­дить в необ­хо­ди­мо­сти пере­во­дов и цер­ков­ное и свет­ское обще­ство, пытался даже орга­ни­зо­вать кам­па­нию в верхах, зная, где реша­лись в его время цер­ков­ные про­блемы. Впо­след­ствии почти все его еди­но­мыш­лен­ники в деле пере­вода в дис­кус­сиях стали ссы­латься на него как на важ­ней­шего и авто­ри­тет­ного своего сто­рон­ника.

Он думал, что необ­хо­ди­мый пере­вод, кото­рый должен быть ясен для про­стого чело­века, появится на новом, упро­щен­ном сла­вян­ском языке: «Опыты пере­вода уже деланы были. В «Душе­по­лез­ном чтении» несколько служб так пере­ве­ден­ных уже напе­ча­тано. И бла­го­го­вейно, и понятно. Так пусть и всю книгу какую-либо пере­ве­дут».

И дей­стви­тельно, в мос­ков­ском жур­нале «Душе­по­лез­ное чтение» в 1860‑е годы печа­тал свои пере­воды бого­слу­жеб­ных тек­стов на рус­ский язык его осно­ва­тель и изда­тель про­то­и­е­рей Васи­лий Нечаев, впо­след­ствии епи­скоп Костром­ской Вис­са­рион (прест. в 1905). Им же в 1882–1889 гг. были напе­ча­таны пере­воды еп. Ека­те­ри­но­слав­ского Авгу­стина (Гуля­ниц­кого) (прест. в 1892), кото­рые свя­ти­тель Феофан и имел в виду.

Еп. Авгу­стин, наи­бо­лее пло­до­ви­тый среди рус­ских архи­ереев пере­вод­чик бого­слу­жеб­ных тек­стов, писал о себе: «Будучи с моло­дых лет хорошо озна­ком­лен с цер­ков­ными кни­гами, автор насто­я­щей заметки давно уже начал скор­беть и теперь глу­боко скор­бит серд­цем, когда ему при­хо­дится слы­шать или же и самому читать в церкви такие выра­же­ния, в кото­рых никак нельзя открыть не только логи­че­ского, но часто и про­стого грам­ма­ти­че­ского смысла. Не говорю о псал­мах, не говорю о пари­миях: чтобы тут все было ясно и для слу­ша­теля понятно, для этого нужно слиш­ком многое, чего, быть может, еще и не в силах сде­лать наше цер­ков­ное пра­ви­тель­ство – Я имею в виду неяс­ные, неточ­ные, без­гра­мот­ные выра­же­ния в наших молит­вах, кано­нах и сти­хи­рах разных наиме­но­ва­ний. Кто, напри­мер, сразу откроет под­лин­ный смысл в пре­сло­ву­той песне: «Любити убо нам, яко без­бед­ное стра­хом» или в этом зага­доч­ном: «Брашен львов, сотрен­ных чле­нов­ными… имже к нам насла­жда­ется даро­ва­ний (ирм. 3 песни кан. на Бого­яв­ле­ние)? Кто сразу поймет, что значит «вос­шедша слова от Слова научив­шеся», или: «Сушу глу­бо­ро­ди­тель­ную землю солнце наше­ствова иногда»? Кто может читать легко и с полным пони­ма­нием второй канон на Рож­де­ство Хри­стово, на Бого­яв­ле­ние, на Пяти­де­сят­ницу?»

Поныне важное зна­че­ние могут иметь прин­ципы пере­вода еп. Авгу­стина. Он пишет и о необ­хо­ди­мо­сти замены непо­нят­ных слов, и что «в тех слу­чаях, когда для выра­же­ния извест­ного поня­тия нет вполне под­хо­дя­щего слова в ста­ро­сла­вян­ском языке, сле­дует брать нужное слово, без вся­кого сомне­ния, из позд­ней­шей сла­вяно-рус­ской речи. Знаем, что есть и всегда могут най­тись неуме­рен­ные рев­ни­тели чистоты цер­ков­ного языка, кото­рые возо­пиют против вве­де­ния в бого­слу­жеб­ные книги новых рус­ских слов, но таким рев­ни­те­лям вни­мать не нужно: они рев­нуют не о чистоте, а о тем­ноте цер­ков­ного языка, быть может, конечно, сами того не созна­вая и не желая. Если мы допус­каем в своем бого­слу­жеб­ном языке даже чисто ино­стран­ные слова,.. то не странно ли, в самом деле, что мы боимся ввести в него вновь какое-либо свое родное слово?.. Что же, разве во всех этих новых рус­ских словах заклю­ча­ется что-либо оскор­би­тель­ное для рели­ги­оз­ного или нрав­ствен­ного чув­ства веру­ю­щих? И на каком разум­ном осно­ва­нии стал бы кто-нибудь про­ти­виться упо­треб­ле­нию этих слов в цер­ков­ном языке?!»

Велась также дис­кус­сия в печати и устра­и­ва­лись спе­ци­аль­ные собра­ния для уяс­не­ния неудо­бо­по­нят­ных рече­ний. Так, авто­ри­тет­ное мос­ков­ское Обще­ство люби­те­лей духов­ного про­све­ще­ния про­вело в 1879 г. ряд засе­да­ний для уяс­не­ния смысла выра­же­ний: «от очес при­зора» и «прилог силы хва­ле­ния три­свя­таго не прияша». Известны споры на тему, что значит «сыну света Твоего соде­лай слу­жи­теля» или «воз­шедша слова от Слова научив­шеся» (были разные мнения даже у таких выда­ю­щихся цер­ков­ных пере­вод­чи­ков, как свт. Фила­рет Мос­ков­ский, епи­скоп Авгу­сти (Гуля­ниц­кий), проф. СПбДА Е.И. Ловя­гин, прот. М.И. Бого­слов­ский и т.д.).

Что же каса­ется уче­но­сти пере­вод­чи­ков того вре­мени, то про­фес­сор МДА М.Д. Муре­тов отме­чал с горе­чью: «Обида чув­ству­ется за ака­де­ми­че­скую науку при мысли, что еще в 70–80‑х годах про­шлого сто­ле­тия (т.е. сразу после окон­ча­ния пере­вода Библии! – В.К.) дело (исправ­ле­ния) могло быть сде­лано уже и притом не какими-нибудь слу­чай­ными и к науке мало при­кос­но­вен­ными людьми, а лицами с высо­ким науч­ным цензом и спе­ци­а­ли­стами по биб­лей­скому, оте­че­скому и бого­слу­жеб­ному языку».

Неуди­ви­тельно, что еще в 1870–1880‑е годы мысль о необ­хо­ди­мо­сти выне­се­ния этой про­блемы цер­ков­ной жизни на собор­ное обсуж­де­ние утвер­ди­лась в цер­ков­ном созна­нии. «На все­рос­сий­ском соборе архи­пас­ты­рей и учи­те­лей цер­ков­ных лежит обя­зан­ность обно­сить и ожи­вить язык Божия слова и бого­слу­же­ния цер­ков­ного с непри­кос­но­вен­ным сохра­не­нием от веков при­су­щего ему свя­щен­но­леп­ного вели­чия и силы, но обно­вить и ожи­вить до такой сте­пени, чтобы он мог стать живым (хотя и не раз­го­вор­ным) языком всего цер­ков­ного рус­ского народа» (напе­ча­тано в изда­вав­шейся И.С. Акса­ко­вым газете «Русь», 1882 г., № 47).

Про­блема бого­слу­жеб­ного языка заклю­чала в себе два вопроса: вопрос о каче­стве цер­ков­но­сла­вян­ского пере­вода упо­треб­ля­е­мых бого­слу­жеб­ных книг (и их исправ­ле­нии) и вопрос о рус­ском языке бого­слу­жеб­ных книг, а впо­след­ствии – и бого­слу­же­ния.

На первый вопрос рус­ские архи­ереи дали вполне ясный ответ. Самые осто­рож­ные и кон­сер­ва­тив­ные из них (напри­мер, архиеп. Воло­год­ский Никон (Рож­де­ствен­ский)), даже отри­ца­тельно настро­ен­ные к воз­мож­ным в этой обла­сти изме­не­ниям, при­зна­вали, что суще­ству­ю­щий пере­вод содер­жит ряд ошибок и неяс­но­стей, а для части веру­ю­щих и совсем непо­ня­тен.

«Глав­ным печаль­ным недо­стат­ком… бого­слу­жеб­ных книг явля­ется не всегда удо­вле­тво­ри­тель­ный пере­вод гре­че­ских тек­стов, иногда оши­боч­ный, иногда весьма темный, неудо­бо­по­ни­ма­е­мый», – писал круп­ней­ший исто­рик рус­ской книж­ной справы и литур­ги­че­ской науки Б.И. Струве. «Эти ошибки и погреш­но­сти про­изо­шли или от непра­виль­ного пере­вода гре­че­ских гла­голь­ных, имен­ных и вообще грам­ма­ти­че­ских форм, или от неис­кус­ного под­бора непод­хо­дя­щих зна­че­ний гре­че­ских слов, в част­но­сти, от сме­ше­ния одних слов с дру­гими, сход­ными в орфо­гра­фии и про­из­но­ше­нии, но отлич­ными по зна­че­нию, частью от непра­виль­ного, оши­боч­ного чтения гре­че­ских слов и, нако­нец, от опе­ча­ток. Кроме того… встре­ча­ется немало уста­рев­ших сла­вян­ских слов и рече­ний, или непо­нят­ных в насто­я­щее время, или име­ю­щих совер­шенно другое зна­че­ние. Все эти и подоб­ные недо­статки озна­чен­ных книг не только затруд­няют поль­зо­ва­ние ими, но при неопыт­но­сти упо­треб­ле­ния этого мате­ри­ала могут при­ве­сти к несо­глас­ным с пра­во­слав­ным уче­нием выво­дам», – гово­рится в офи­ци­аль­ной доклад­ной записке «Об изда­тель­ском Совете при Св. Синоде» (1913 г.)

В «Отзы­вах епар­хи­аль­ных архи­ереев по вопросу о цер­ков­ной реформе» (1905 г.) дан обшир­ный свод мнений по вопросу бого­слу­жеб­ного языка. Вопроса о бого­слу­жеб­ном языке среди задан­ных прео­свя­щен­ным не было, но архи­ереи сами, по соб­ствен­ной ини­ци­а­тиве, заявили о необ­хо­ди­мо­сти пере­смотра и исправ­ле­ния бого­слу­жеб­ных книг со сто­роны языка и изло­же­ния как пер­во­оче­ред­ной потреб­но­сти цер­ков­ной жизни. На необ­хо­ди­мость этого ука­зы­ва­ется в 32‑х отзы­вах (поло­вина всех отзы­вов).

Не нашлось ни одного отзыва, при­зна­ю­щего поло­же­ние с бого­слу­жеб­ным языком нор­маль­ным. Более того, еди­но­ду­шие в этом вопросе ока­за­лось даже боль­шим, чем в вопро­сах о вос­ста­нов­ле­нии пат­ри­ар­ше­ства (один архи­ерей был против) и о созыве собора, где три архи­ерея все же выска­за­лись против.

При­ве­дем харак­тер­ные мнения о бого­слу­жеб­ном языке наи­бо­лее авто­ри­тет­ных архи­ереев. Буду­щий пат­ри­арх Тихон считал, что «пере­вод бого­слу­жеб­ных книг… тепе­реш­ний уста­рел и во многих местах непра­виль­ный». А вот отзыв архи­епи­скопа Риж­ского Ага­фан­гела (Пре­об­ра­жен­ского): «Язык наших бого­слу­жеб­ных книг тре­бует самого тща­тель­ного исправ­ле­ния. Уже со вре­мени пере­вода Библии на рус­ский язык стал с неот­лож­но­стью вопрос о пере­воде бого­слу­жеб­ных книг на язык, доступ­ный пони­ма­нию. Но любовь рус­ского народа к сла­вян­скому языку и зна­че­ние его для соеди­не­ния всех сла­вян­ских племен в родной пра­во­слав­ной вере застав­ляют желать, чтобы бого­слу­жеб­ным языком для пра­во­слав­ного народа оста­вался сла­вян­ский язык. Но в таком случае необ­хо­димо немедля при­сту­пить к исправ­ле­нию бого­слу­жеб­ных книг. Язык их, сохра­нив гре­че­ское постро­е­ние речи и сло­во­про­из­вод­ство, совер­шенно скры­вает и весьма часто иска­жает смысл и содер­жа­ние многих бого­слу­жеб­ных чтений и пес­но­пе­ний. Только немед­лен­ным исправ­ле­нием этого до воз­мож­но­сти пони­ма­ния его и не учив­шимся сла­вян­ской гра­моте воз­можно сохра­нить любовь и пре­дан­ность нынеш­него поко­ле­ния к цер­ков­ному языку». Архи­епи­скоп Яро­слав­ский Иаков (Пят­ниц­кий) пишет, что «воз­вы­шен­ное бого­слу­же­ние наше из-за при­стра­стия к умер­шему языку пре­вра­ща­ется в непо­нят­ное сло­во­из­вер­же­ние для поющих, чита­ю­щих и слу­ша­ю­щих… Муд­рено ли, что кре­стья­нин иной пред­по­чи­тает цер­ков­ной, воз­вы­шен­ной, но непо­нят­ной песне неум­ную, но понят­ную сек­тант­скую песню, кото­рую он может сам и петь, а обра­зо­ван­ный по той же при­чине идет в театр или удо­вле­тво­ря­ется домаш­ним пением пошлых, но понят­ных роман­сов». В связи с этим он пред­ла­гает «…обсу­дить вопрос об исправ­ле­нии суще­ству­ю­щих пере­во­дов или при­сту­пить немед­ленно к новому пере­воду на ново­сла­вян­ский язык, всем понят­ный и вра­зу­ми­тель­ный». («Одна из причин, скло­нив­ших пра­во­слав­ных к штунде,.. есть именно непо­нят­ность цер­ков­ных пес­но­пе­ний», – думал об этом еще свт. Феофан Затвор­ник, а выда­ю­щийся алтай­ский мис­си­о­нер, цер­ков­ный пере­вод­чик и весьма кон­сер­ва­тив­ный иерарх мит­ро­по­лит Мос­ков­ский Мака­рий (Нев­ский) (прест. в 1926) пре­ду­пре­ждал, что в случае ниче­го­не­де­ла­ния и про­дол­же­ния цер­ков­ной жизни тем же поряд­ком мы вообще придем к тому, что вскоре пра­во­слав­ных в России будет меньше, чем отступ­ни­ков.)

В основ­ном прео­свя­щен­ные сочли необ­хо­ди­мым исправ­ле­ние и пере­вод бого­слу­же­ния на «новый», упро­щен­ный сла­вян­ский язык (тер­ми­но­ло­гия не была устой­чи­вой – иско­мый язык назы­вали и сла­вяно-рус­ским и т.д.), пред­ла­га­лось, впро­чем, вве­де­ние бого­слу­же­ния и на рус­ском языке.

«Мнение епи­ско­пата о необ­хо­ди­мо­сти исправ­ле­ния бого­слу­жеб­ных книг, выска­зан­ное в «Отзы­вах», раз­де­ля­лось боль­шею частью духо­вен­ства, как это видно из резо­лю­ций епар­хи­аль­ных и других цер­ков­ных съез­дов», – писал Борис Сове.

Это можно под­твер­дить мно­гими при­ме­рами. Выда­ю­щи­еся и пра­вед­ные пас­тыри про­то­и­е­реи Иоанн Крон­штадт­ский (считал необ­хо­ди­мым читать псалмы на общей испо­веди сна­чала по-сла­вян­ски, потом по-русски), Вален­тин Амфи­те­ат­ров и Алек­сий Мечев начали исполь­зо­вать рус­ский язык в бого­слу­же­нии или при чтении Писа­ния. В 1911 г. еп. Самар­ский Кон­стан­тин (Булы­чев) бла­го­сло­вил сель­ского свя­щен­ника Нико­лая Поно­ма­рева на совер­ше­ние бого­слу­же­ния по-русски. Даже на самом охра­ни­тель­ном в пред­ре­во­лю­ци­он­ное время IY Все­рос­сий­ском мис­си­о­нер­ском съезде в Киеве, про­хо­див­шем под пред­се­да­тель­ством одного из наи­бо­лее кон­сер­ва­тив­ных иерар­хов того вре­мени архиеп. Волын­ского Анто­ния (Хра­по­виц­кого) (прест. в 1936), 25 июля 1908 года была при­нята резо­лю­ция по докладу орга­ни­за­ци­он­ной комис­сии «о неот­лож­ной нужде исправ­ле­ний в цер­ков­ном бого­слу­же­нии» , о жела­тель­но­сти «нового пере­вода цер­ковно-бого­слу­жеб­ных книг на упро­щен­ный, более близ­кий к рус­ской речи, сла­вян­ский язык». (На Соборе 1917–1918 гг. вл. Анто­ний пред­ло­жил пере­во­дить литур­ги­че­ские тексты для про­по­веди за бого­слу­же­нием: «Возьми Слу­жеб­ник и пере­води его по-русски»).

Таким обра­зом, епи­ско­пат, в согла­сии с пол­но­той Рос­сий­ской пра­во­слав­ной церкви, еди­но­душно выра­зил мнение о необ­хо­ди­мо­сти ско­рей­шего раз­ре­ше­ния про­блемы бого­слу­жеб­ного языка. Так нача­лась под­го­товка соот­вет­ству­ю­щего реше­ния Собора.

Как по вопросу о пат­ри­ар­ше­стве на Соборе многое решила пла­мен­ная речь св. архим. Ила­ри­она (Тро­иц­кого), так по вопросу о рус­ском языке в бого­слу­же­нии важ­ней­шим стало выступ­ле­ние клю­чаря храма Христа Спа­си­теля прот. Алек­сандра Хото­виц­кого. Дея­тель­ный сто­рон­ник при­ня­того реше­ния, близ­кий и мно­го­лет­ний сотруд­ник буду­щих пат­ри­ар­хов Тихона и Сергия, свя­щен­но­му­че­ник (прест. в 1937), он гово­рил: «Пере­вод без­условно необ­хо­дим, ибо изго­нять веру­ю­щих из церкви из-за непо­ни­ма­ния сла­вян­ского языка пре­ступно. Даже мы, свя­щен­ники, зна­ко­мые со сла­вян­ским языком, часто встре­ча­емся с такими местами сла­вян­ского текста, кото­рые нам совер­шенно непо­нятны… Закры­вать двери Пра­во­сла­вия отка­зом вве­де­ния рус­ского языка в бого­слу­же­ние из-за кра­соты формы сла­вян­ского языка неце­ле­со­об­разно. При­меры пере­вода неко­то­рых книг за гра­ни­цей дали бле­стя­щие резуль­таты. Из досто­ин­ства сла­вян­ской речи еще не сле­дует отри­ца­ние пере­вода книг, а равно и бого­слу­же­ния и молитв на рус­ский язык, ибо таким обра­зом мы бере­жем золот­ник, а теряем пуд».

Ито­го­вый доку­мент (Доклад отдела), под­пи­сан­ный заме­ща­ю­щим пред­се­да­теля отдела еп. Охтен­ским Симо­ном (Шле­е­вым) – первым у еди­но­вер­цев! – был заслу­шан Собор­ным сове­том и пере­дан на 163‑е общее засе­да­ние Собора, состо­яв­ше­еся 30-го авгу­ста (12 сен­тября) 1918 г. Вот при­ня­тый на нем текст:

  1. Сла­вян­ский язык в бого­слу­же­нии есть вели­кое свя­щен­ное досто­я­ние нашей родной цер­ков­ной ста­рины, и потому он должен сохра­няться и под­дер­жи­ваться как основ­ной язык нашего бого­слу­же­ния.
  2. В целях при­бли­же­ния нашего цер­ков­ного бого­слу­же­ния к пони­ма­нию про­стого народа при­зна­ются права обще­рус­ского и мало­рос­сий­ского языков для бого­слу­жеб­ного упо­треб­ле­ния.
  3. Немед­лен­ная и повсе­мест­ная замена цер­ков­но­сла­вян­ского языка в бого­слу­же­нии обще­рус­ским или мало­рос­сий­ским неже­ла­тельна и неосу­ще­ствима.
  4. Частич­ное при­ме­не­ние обще­рус­ского или мало­рос­сий­ского языка в бого­слу­же­нии (чтение Слова Божия, отдель­ные пес­но­пе­ния, молитвы, замена отдель­ных слов и рече­ний и т.п.) для дости­же­ния более вра­зу­ми­тель­ного пони­ма­ния бого­слу­же­ния при одоб­ре­нии сего цер­ков­ной вла­стью жела­тельно и в насто­я­щее время.
  5. Заяв­ле­ние какого-либо при­хода о жела­нии слу­шать бого­слу­же­ние на обще­рус­ском или мало­рос­сий­ском языке в меру воз­мож­но­сти под­ле­жит удо­вле­тво­ре­нию по одоб­ре­нии пере­вода цер­ков­ной вла­стью.
  6. Святое Еван­ге­лие в таких слу­чаях чита­ется на двух языках: сла­вян­ском и рус­ском или мало­рос­сий­ском.
  7. Необ­хо­димо немед­ленно обра­зо­вать при Высшем Цер­ков­ном Управ­ле­нии особую комис­сию как для упро­ще­ния и исправ­ле­ния цер­ков­но­сла­вян­ского текста бого­слу­жеб­ных книг, так и для пере­вода бого­слу­же­ний на обще­рус­ский или мало­рос­сий­ский и на иные упо­треб­ля­е­мые в Рус­ской Церкви языки, причем комис­сия должна при­ни­мать на рас­смот­ре­ние как уже суще­ству­ю­щие опыты подоб­ных пере­во­дов, так и вновь появ­ля­ю­щи­еся.
  8. Высшее Цер­ков­ное Управ­ле­ние неот­ла­га­тельно должно оза­бо­титься изда­нием бого­слу­жеб­ных книг на парал­лель­ных сла­вян­ском, обще­рус­ском или мало­рос­сий­ском, упо­треб­ля­е­мых в Пра­во­слав­ной Рус­ской Церкви, языках, а также изда­нием тако­вых же отдель­ных книжек с избран­ными цер­ков­но­сла­вян­скими бого­слу­жеб­ными молит­во­сло­ви­ями и пес­но­пе­ни­ями.
  9. Необ­хо­димо при­нять меры к широ­кому озна­ком­ле­нию с цер­ков­но­сла­вян­ским языком бого­слу­же­ния как через изу­че­ние его в школах, так и путем разу­чи­ва­ния цер­ков­ных пес­но­пе­ний при­хо­жа­нами для обще­цер­ков­ного пения.
  10. Упо­треб­ле­ние цер­ковно-народ­ных стихов, гимнов на рус­ском и иных языках на вне­бо­го­слу­жеб­ных собе­се­до­ва­ниях по одоб­рен­ным цер­ков­ной вла­стью сбор­ни­кам при­зна­ется полез­ным и жела­тель­ным.

Собор поста­но­вил (163‑е Деяние Собора) пере­дать этот доклад на утвер­жде­ние Сове­ща­нием епи­ско­пов. Сове­ща­ние епи­ско­пов – орган Собора, обсуж­да­ю­щий «каждое, при­ня­тое общим собра­нием Членов Собора, пра­ви­ло­да­тель­ное или осно­во­по­лож­ное поста­нов­ле­ние с точки зрения соот­вет­ствия его Слову Божию, дог­ма­там, кано­нам и пре­да­нию Церкви» (Устав собора, п. 64), – про­шед­шее (9) 22 сен­тября 1918 года под пред­се­да­тель­ством пат­ри­арха Тихона, рас­смот­рело доклад и в резуль­тате поста­но­вило его «пере­дать Выс­шему Цер­ков­ному Управ­ле­нию». Пере­дача Собо­ром при­ня­того им доклада на рас­по­ря­же­ние ВЦУ озна­чала предо­став­ле­ние права вво­дить данный доклад в жизнь пол­но­стью или в частях, по бла­го­усмот­ре­нию, т.е. что ВЦУ (прежде всего, пат­ри­арх и синод) в этом вопросе должно им руко­вод­ство­ваться в опре­де­лен­ном смысле как доку­мен­том, пере­дан­ным зако­но­да­тель­ной вла­стью власти испол­ни­тель­ной.

Св. пат­ри­арх Тихон, таким обра­зом, имел полное право дать подоб­ное бла­го­сло­ве­ние, что и сделал, – напри­мер, дал его мос­ков­ским свя­щен­ни­кам Иоанну Бори­сову и Вла­ди­миру Быкову и извест­ному сибир­скому мис­си­о­неру киев­скому архи­манд­риту Спи­ри­дону (Кис­ля­кову). (Тут напом­ним, что еще в быт­ность архи­ереем в Север­ной Аме­рике (1898–1907) свя­ти­тель Тихон бла­го­сло­вил пере­вод и изда­ние на англий­ском языке «Слу­жеб­ника св. Пра­во­слав­ной Кафо­ли­че­ской Апо­столь­ской Церкви»).

«При­ме­ром покой­ного Свя­тей­шего Пат­ри­арха Тихона» руко­вод­ство­вался и буду­щий пат­ри­арх Сергий, на про­тя­же­нии своего 45-лет­него архи­ерей­ского слу­же­ния боров­шийся за мест­ную собор­ность в этом вопросе и до рево­лю­ции 10 лет бывший пред­се­да­те­лем и душой сино­даль­ной Комис­сии по исправ­ле­нию бого­слу­жеб­ных книг.

В 1905 г. он писал, что «необ­хо­димо на пред­сто­я­щем Соборе обсу­дить вопрос об упро­ще­нии бого­слу­жеб­ного сла­вян­ского языка и о предо­став­ле­нии права, где того поже­лает приход, совер­шать бого­слу­же­ние на рус­ском языке». Тот же вопрос поста­вил он перед Пред­со­бор­ным сове­ща­нием, воз­гла­вив его после смерти в ноябре 1912 г. преж­него пред­се­да­теля и в этом вопросе своего еди­но­мыш­лен­ника митр. Санкт-Петер­бург­ского Анто­ния (Вад­ков­ского).

В июле 1917 г. архиеп. Сергий, пред­се­да­тель Пред­со­бор­ного Совета, высту­пил на его засе­да­нии, посвя­щен­ном воз­мож­но­сти допу­ще­ния рус­ского и других языков в бого­слу­же­ние. Это повли­яло на при­ня­тие окон­ча­тель­ных тези­сов, в том числе тезиса самого вла­дыки Сергия, став­шего осно­вой собор­ного реше­ния: «Заяв­ле­ние какого-либо при­хода о жела­нии слу­шать бого­слу­же­ние на рус­ском или укра­ин­ском языках в меру воз­мож­но­сти под­ле­жит удо­вле­тво­ре­нию».

После рево­лю­ции митр. Сергий тоже осу­ществ­лял его в жизни, напри­мер, бла­го­слов­ляя и под­дер­жи­вая в ниже­го­род­ской Ильин­ской общине, руко­во­ди­мой о. Васи­лием Ада­менко (в мона­ше­стве Фео­фа­ном, свя­щен­но­му­че­ни­ком (прест. в 1937)), слу­же­ние Богу на «рус­ском языке…, отвер­стие цар­ских врат, чтение Св. Писа­ния лицом к народу…, чтение тайных молитв во все­услы­ша­ние». «Руко­вод­ству­ясь при­ме­ром покой­ного Свя­тей­шего Пат­ри­арха, я не нахожу пре­пят­ствий к тому, чтобы Прео­свя­щен­ные Епар­хи­аль­ные Архи­ереи, если найдут полез­ным, раз­ре­шали иеро­мо­наху Фео­фану (или другим) то же самое и каждый в своей епар­хии».

Очень важно Поста­нов­ле­ние заме­сти­теля пат­ри­ар­шего место­блю­сти­теля и вре­мен­ного при нем пат­ри­ар­шего Свя­щен­ного синода «О при­ня­тии в обще­ние со Св. Цер­ко­вью и о допу­ще­нии рус­ского языка в цер­ков­ном Бого­слу­же­нии» от 10 апреля 1930 года за № 69, где в п.3 напи­сано, «что допу­ще­ние рус­ского языка в Бого­слу­же­нии (в виду бывших при покой­ном Св. Пат­ри­архе при­ме­ров) не встре­чает непре­одо­ли­мых пре­пят­ствий» («Журнал Мос­ков­ской Пат­ри­ар­хии» № 5 за 1931 г.)

Свя­ти­тель под­дер­жи­вал о. Фео­фана, потому что ясно видел сло­жив­шу­юся цер­ков­ную ситу­а­цию и считал, что в новой ситу­а­ции необ­хо­димо искать новые пути жизни церкви, что нужны поэтому и новые пас­тыр­ские поиски и под­ходы. По его мнению, нельзя при­ни­мать пози­цию тех, кто отка­зы­ва­ясь при­знать изме­нив­ши­еся обсто­я­тель­ства, пред­по­чи­тает ждать вос­ста­нов­ле­ния святой Руси – готов бороться, даже уме­реть за это, – но не хочет учиться жить в новых усло­виях и не хочет ничего менять в своих дей­ствиях.

Митр. Сергий писал: «Не хочу оста­ваться с ними при «святой Руси», хочу устра­и­вать для Церкви воз­мож­ность жизни при новых усло­виях, пожа­луй, еще не повто­ряв­шихся в исто­рии… Стра­ница со святой Русью уже пере­вер­нута, и будет безу­мием и с нашей сто­роны отри­цать это и убеж­дать себя и других, что мы можем про­дол­жать ее читать и теперь, это было бы отри­ца­нием факта, т.е. неже­ла­нием под­чи­ниться свер­шив­шейся воле Божией… Сам Свя­тей­ший Пат­ри­арх Тихон… понял всю бес­цель­ность ста­вить Цер­ковь попе­рек тече­ния исто­рии и нам указал этот путь… Млад­шие неиз­бежно вовле­чены будут в новую жизнь, неужели же вместе с этим при­дется ухо­дить из церкви. Это было бы вели­чай­шим грехом с нашей сто­роны». Мит­ро­по­лит Сергий считал, что «через деся­ток-другой лет вырас­тет поко­ле­ние, для кото­рого Пра­во­слав­ная цер­ковь с ее цер­ков­но­сла­вян­ским языком, древним бого­слу­же­нием будет выгля­деть музей­ной релик­вией».

Когда же о. Феофан был аре­сто­ван, то свя­ти­тель пред­при­ни­мал попытки выз­во­лить его из застен­ков. Послед­ний раз пат­ри­арх Сергий пытался это сде­лать уже в послед­ние дни своей жизни, подав 27 октября 1943 г. заяв­ле­ние вла­стям с прось­бой об амни­стии лицам, кото­рых он «желал бы при­влечь к цер­ков­ной работе под моим веде­нием». К заяв­ле­нию был при­ло­жен список – 24 архи­ерея, архи­манд­рит Афа­на­сий (Егоров) – видимо, келей­ник пат­ри­арха, и о. Феофан Ада­менко. Пат­ри­арх не знал, что 25 из них были уже рас­стре­ляны.

Ныне в лике ново­му­че­ни­ков Рос­сий­ских есть свя­щен­но­му­че­ники Ниже­го­род­ские Феофан и Васи­лий – о. Васи­лий (Феофан) Ада­менко (прест. в 1937) и его помощ­ник и пре­ем­ник по руко­вод­ству общи­ной о Васи­лий Або­и­мов.

В борьбе против церкви ее враги избрали (и доныне изби­рают!) прежде всего методы «раз­де­ляй и власт­вуй» и дис­кре­ди­та­ции самых насущ­ных для церкви дел. Так возник обнов­лен­че­ский раскол, пол­но­стью, от начала до конца орга­ни­зо­ван­ный боль­ше­вист­скими Полит­бюро и ЧК. Есте­ственно, для обнов­лен­цев было важно дока­зать свою связь с дви­же­нием цер­ков­ного обнов­ле­ния начала века. Так и возник быту­ю­щий по сию пору миф о связи обнов­лен­цев с доре­во­лю­ци­он­ным дви­же­нием цер­ков­ного обнов­ле­ния. Но ни одного члена зна­ме­ни­того кружка 32‑х петер­бург­ских свя­щен­ни­ков среди руко­во­ди­те­лей живо­цер­ков­ной и обнов­лен­че­ской смуты не было! Напри­мер, такой видный член кружка 32‑х, как прот. Михаил Чель­цов, автор его про­граммы («Сущ­ность цер­ков­ного обнов­ле­ния»), выбран­ный в 1917 г. пред­се­да­те­лем Епар­хи­аль­ного совета (тогда же избрали и митр. Пет­ро­град­ского Вени­а­мина), первый раз при­го­во­рен­ный к смерти вместе с ним в 1922 г., был до своего рас­стрела в 1931 г. опло­том пат­ри­ар­шей церкви в Ленин­граде, еще с того вре­мени, когда вер­ными пат­ри­арху Тихону там оста­ва­лись два-три при­хода.

Еще один миф – о якобы пред­при­ни­мав­шихся обнов­лен­цами рефор­мах в бого­слу­же­нии, в част­но­сти, исполь­зо­ва­нии ими рус­ского языка в нем. Исто­рик Алек­сандр Кра­вец­кий пишет: «Счи­та­ется, что обнов­ленцы были сто­рон­ни­ками пере­вода бого­слу­же­ния на рус­ский язык и ради­каль­ных литур­ги­че­ских реформ. Однако зна­ком­ство с офи­ци­аль­ными доку­мен­тами обнов­лен­цев пока­зы­вает, что это миф».

Самар­ский ново­му­че­ник прот. Сергий Саму­и­лов, рас­стре­лян­ный в 1931 г., до рево­лю­ции в своем бла­го­чи­нии в оди­ночку при­зы­вав­ший гото­вить народ к бого­слу­же­нию на рус­ском языке, в 1923 г. ока­зался также един­ствен­ным в своем бла­го­чи­нии свя­щен­ни­ком, открыто высту­пив­шим против обнов­лен­че­ства. Но нет ни одного извест­ного случая бла­го­сло­ве­ния обнов­лен­че­ским руко­вод­ством слу­же­ния на рус­ском языке, как и вообще каких-либо литур­ги­че­ских реформ, – напро­тив, хорошо известно, что оно гнало рус­ский язык в бого­слу­же­нии! Доку­менты их собо­ров и сви­де­тель­ства совре­мен­ни­ков, союз­ни­ков и про­тив­ни­ков, опре­де­ленно это пока­зы­вают. Один из уче­ни­ков обнов­лен­че­ского мит­ро­по­лита Алек­сандра Вве­ден­ского рас­ска­зы­вал мне, что тот не при­зна­вал рус­ский бого­слу­жеб­ный язык и гнал о Фео­фана (Ада­менко), так как к цер­ков­ной жизни часто под­хо­дил с эсте­ти­че­ских пози­ций, именно поэтому он любил сла­вян­ский язык, а рус­ского не любил. К тому же трудно, почти абсурдно пред­по­ло­жить, что бого­бор­че­ское госу­дар­ство, кото­рое, как мы теперь хорошо знаем по доку­мен­там, под­го­то­вило и спро­во­ци­ро­вало обнов­лен­че­ский раскол, было заин­те­ре­со­вано в понят­ном бого­слу­же­нии, кото­рое при­бли­жало бы народ к Богу и Церкви!

В чем же тогда заклю­ча­лась «новизна» обнов­лен­цев? В двух вещах:

  1. офи­ци­ально – в при­зна­нии соци­аль­ных иде­а­лов пра­вя­щей идео­ло­гии своими (в этом их отли­чие от пат­ри­ар­шей церкви мит­ро­по­лита Сергия);
  2. неофи­ци­ально (но реально) – в их инспи­ри­ро­ван­но­сти вла­стями и пре­да­тель­стве бра­тьев по вере. Вер­ность пат­ри­арху Тихону была очень опас­ной и с цер­ков­ной и с госу­дар­ствен­ной точки зрения. Те, кто в любой ситу­а­ции ста­но­вился на сто­роне силь­ных, его не выбрал.

Есте­ственно, что ни пат­ри­арх Тихон, ни другие цер­ков­ные дея­тели не могли по обсто­я­тель­ствам своего вре­мени открыто гово­рить, что суть и роди­мое пятно обнов­лен­че­ства 0 в борьбе за власть, постро­ен­ной на крови и на пре­да­тель­стве своих по вере, поэтому в своей борьбе с обнов­лен­цами они вынуж­дены были ссы­латься лишь на какие-то внеш­ние вещи, в том числе на букву кано­нов и т.п.

Однако суще­ствует важное сви­де­тель­ство пат­ри­арха Алек­сия 1, отно­ся­ще­еся к 1940‑м годам. Как только у него появи­лась воз­мож­ность (а он очень хорошо знал ситу­а­цию, так как был актив­ным участ­ни­ком цер­ков­ной жизни 20–30‑х годов, когда нахо­дился в ссылке; он и сам очень крат­кое время шел навстречу ВЦУ), он сразу сказал правду об этом рас­коле: обнов­лен­че­ство – это ника­кие не реформы, а пре­да­тель­ство своих бра­тьев по вере… В наши дни мы должны это очень хорошо знать и пони­мать.

Почему же тогда возник миф о литур­ги­че­ских рефор­мах обнов­лен­цев? Без­бож­ная власть пони­мала, что нельзя допу­стить под­лин­ного обнов­ле­ния и воз­рож­де­ния церкви, и поэтому ею была осу­ществ­лена поис­тине дья­воль­ская под­мена: непри­я­тие цер­ков­ным наро­дом пре­да­тель­ского пове­де­ния само­зван­ных «обнов­лен­цев» под­ме­нили враж­дой ко всякой реформе в церкви. (Правда, неко­то­рую роль здесь сыг­рали и поле­ми­че­ские усилия со сто­роны про­тив­ни­ков «обнов­лен­че­ства», играв­ших на не лучших сто­ро­нах народ­ного созна­ния и допус­кав­ших поле­ми­че­ские упро­ще­ния, а исполь­зо­ва­ние упро­щен­ных аргу­мен­тов тоже всегда при­но­сит лишь горь­кие плоды.)

Ново­му­че­ники и испо­вед­ники Рос­сий­ские, напро­тив, пере­во­дили бого­слу­жеб­ные книги и исполь­зо­вали рус­ский язык в бого­слу­же­нии. Можно назвать и поми­на­ю­щих, и не поми­на­ю­щих митр. Сергия архи­ереев, сто­рон­ни­ков рус­ского языка: напри­мер, Алек­сия (Симан­ского), Иоанна (Пояр­кова) и Сера­фима (Алек­сан­дрова) среди поми­на­ю­щих и Гурия (Сте­па­нова), Сте­фана (Зна­ми­ров­ского), Нико­лая (Моги­лев­ского), Афа­на­сия (Саха­рова) и Мак­сима (Жижи­ленко) – среди бывших непо­ми­на­ю­щими.

Известна точка зрения про­шед­ших лагеря архи­ереев, одно время непо­ми­нав­ших мит­ро­по­лита Сергия или до этого близ­ких к «дани­лов­ской оппо­зи­ции». Это архи­епи­скопы Гурий (Сте­па­нов) и Стефан (Зна­ми­ров­ский), епи­скоп Афа­на­сий (Саха­ров).

Архи­епи­скоп Иркут­ский Гурий (Сте­па­нов), извест­ный мис­си­о­нер, в 1930‑е годы нахо­дился в ссылке в Чер­дыни вместе с иером. Фео­фа­ном (Ада­менко) и пере­во­дил с ним бого­слу­жеб­ные тексты на рус­ский язык для прак­ти­че­ского исполь­зо­ва­ния. Рас­стре­лян в 1938 г.

Архи­епи­скоп Воло­год­ский Стефан (Зна­ми­ров­ский), до Собора 1917–1918 гг. – инспек­тор Перм­ской семи­на­рии, был актив­ным участ­ни­ком работы под­от­дела о бого­слу­жеб­ном языке и одним из авто­ров текста окон­ча­тель­ного вари­анта этого собор­ного доку­мента. Он «при­зна­вал необ­хо­ди­мым взяться за вели­кое дело исправ­ле­ния и пере­вода бого­слу­жеб­ных книг све­ду­щими и гото­выми на этот вели­кий святой подвиг людьми. Если Собор по каким-либо при­чи­нам не допу­стит совер­ше­ния бого­слу­же­ния на рус­ском языке, то, – по его мнению, – жела­тельно и полезно будет допу­стить во всяком случае част­ное рас­про­стра­не­ние бого­слу­жеб­ных книг на рус­ском языке «для озна­ком­ле­ния веру­ю­щих с содер­жа­нием цер­ков­ных молитв». Насиль­ствен­ного вве­де­ния не должно быть, а только по жела­нию». Рас­стре­лян в 1941 (?) году.

Епи­скоп Ков­ров­ский Афа­на­сий (Саха­ров), треть века про­вед­ший в узах, «выда­ю­щийся литур­гист, чело­век глу­боко цер­ков­ный, боль­шой сто­рон­ник понов­ле­ния пере­во­дов и даже пере­вода бого­слу­жеб­ных тек­стов на рус­ский язык» (как вспо­ми­нал о нем проф. МДА Дмит­рий Огиц­кий), гово­рил, что только тот явля­ется верным сыном Рус­ской пра­во­слав­ной церкви, кто сохра­няет послу­ша­ние реше­ниям Собора 1917–1918 гг., в том числе в бого­слу­жеб­ной обла­сти. Он не раз напо­ми­нал и то, что един­ственно кано­ни­че­скими бого­слу­жеб­ными кни­гами нашей церкви явля­ются утвер­жден­ные Сино­дом книги, под­го­тов­лен­ные комис­сией под пред­се­да­тель­ством Сергия Фин­лянд­ского. В одном своем офи­ци­аль­ном докладе свя­щен­но­на­ча­лию он писал: «Вопрос об исправ­ле­нии наших бого­слу­жеб­ных книг я считаю насто­я­тельно необ­хо­ди­мым и неот­лож­ным. Поэтому я с давних пор зани­мался исправ­ле­нием в при­над­ле­жа­щих мне книгах в пред­по­ло­же­нии, что, может быть, когда-либо в буду­щем мои исправ­ле­ния при­го­дятся Церкви Божией». Еп. Афа­на­сий также под­дер­жи­вал труды испо­вед­ника веры свящ. Сергия Желуд­кова, при­зы­вав­шего к литур­ги­че­скому твор­че­ству. Еп. Афа­на­сий ссы­лался в своих трудах и на митр. Алма-Атин­ского Нико­лая (Моги­лев­ского), 25 лет про­вед­шего в лаге­рях, своего еди­но­мыш­лен­ника в этом вопросе.

Почи­та­е­мый на Укра­ине испо­вед­ник веры архим. Лав­рен­тий Чер­ни­гов­ский(Проскура), еще до ареста, в 20‑е годы, на вопрос, на каком языке лучше слу­жить, сла­вян­ском, рус­ском или укра­ин­ском, отве­чал: «Без­раз­лично».

В 1950‑е годы, осво­бо­див­шись из лаге­рей и ссылок, цер­ков­ное слу­же­ние про­дол­жал архи­манд­рит Таврион (Батозский). Он активно исполь­зо­вал рус­ский язык в бого­слу­же­нии, напри­мер, каноны празд­нич­ных служб он читал по-русски в пере­воде Е.И. Ловя­гина. Неза­бы­ва­емо его чтение Молитвы Гос­под­ней, про­ник­ну­тое сер­деч­ным чув­ством и горя­чей верой: «Отец наш, Сущий на небе­сах…».

Среди уче­ни­ков отца Алек­сея Мечева выде­ля­ется архи­манд­рит Борис (Холчев). После лаге­рей и ссылок он служил в Узбе­ки­стане. Каноны празд­нич­ных служб он также читал по-русски.

Весьма греш­ным, прямо не допус­ка­ю­щим детей ко Гос­поду и рав­но­силь­ным лише­нию их святой Чаши, считал бого­слу­жеб­ное чтение Писа­ния на сла­вян­ском, непо­нят­ном для детей языке епи­скоп Алек­сандр (Семе­нов-Тянь-Шан­ский).

С 1960‑х годов на архи­ерей­ское слу­же­ние выхо­дят вл. Нико­дим (Ротов) и его еди­но­мыш­лен­ники (напри­мер, архиеп. Михаил (Мудью­гин), про­дол­жив­шие тра­ди­цию пере­во­дов и исполь­зо­ва­ние бого­слу­жеб­ных тек­стов на рус­ском языке. В эти же годы с визан­тий­ской и сирий­ской гим­но­гра­фией начи­нает зна­ко­мить рус­ского чита­теля пере­вод­чик и куль­ту­ро­лог Сергей Аве­рин­цев.

С 1980‑х годов активно исполь­зует рус­ский язык в бого­слу­же­нии и при­зы­вает к этому мос­ков­ский мис­си­о­нер и кате­хи­за­тор свящ. Геор­гий Кочет­ков. Им пере­ве­дены и изданы все исполь­зу­е­мые ныне литур­гии, все­нощ­ное бдение, чины неко­то­рых таинств и т.д.

Этот список можно было бы про­дол­жать и про­дол­жать.

* * *

Итак, какой же мы можем сде­лать вывод? Ситу­а­ция с про­бле­мой бого­слу­жеб­ного языка по срав­не­нию с доре­во­лю­ци­он­ной изме­ни­лась ради­кально. И дело не в том, что сейчас среди пас­ты­рей нашей церкви гораздо меньше сто­рон­ни­ков пере­вода бого­слу­же­ния на рус­ский язык. Дело в том, что до рево­лю­ции, как мы убе­ди­лись, ситу­а­ция с бого­слу­жеб­ным языком не устра­и­вала прак­ти­че­ски никого, сейчас же она устра­и­вает прак­ти­че­ски всех. Почему это так? Неужели совре­мен­ные веру­ю­щие пони­мают бого­слу­же­ние лучше доре­во­лю­ци­он­ного рус­ского народа, у кото­рого цер­ков­но­сла­вян­ский язык был хотя бы связан с реаль­ным бытом? Конечно, нет. Можно со всей ответ­ствен­но­стью ска­зать: прак­ти­че­ски никто из совре­мен­ных веру­ю­щих, боль­шая часть из кото­рых – нео­фиты, не знает цер­ков­но­сла­вян­ского языка и почти ничего не пони­мает в бого­слу­же­нии.

Второе важ­ней­шее отли­чие: до рево­лю­ции объ­ек­том дис­кус­сии был в первую оче­редь не рус­ский язык, как теперь, а цер­ков­но­сла­вян­ский. Именно налич­ный цер­ков­но­сла­вян­ский пере­вод был, в первую оче­редь, объ­ек­том кри­тики: из-за своих неточ­но­стей, ошибок, а зача­стую – и про­стой непо­нят­но­сти для боль­шин­ства. К ско­рей­шему новому, исправ­лен­ному и упро­щен­ному пере­воду при­зы­вали именно защит­ники и сто­рон­ники цер­ков­но­сла­вян­ского языка. Как это кон­тра­сти­рует с сего­дняш­ней ситу­а­цией, когда, напри­мер, такой демон­стра­тив­ный про­тив­ник рус­ского языка в бого­слу­же­нии, как архи­манд­рит Тихон (Шев­ку­нов), издает Минеи в старом, неис­прав­лен­ном вари­анте…

О чем все это гово­рит? Ответ напра­ши­ва­ется сам собой: не только понят­ность бого­слу­жеб­ного языка для веру­ю­щих, но и сам этот язык сейчас в церкви мало кого инте­ре­сует. Речь здесь идет вообще о языке. Но почему это так, неужели же совре­мен­ные пас­тыри настолько очерст­вели серд­цем, что боль их доре­во­лю­ци­он­ных пред­ше­ствен­ни­ков до них уже не дохо­дит? Или все они, как могла бы пред­по­ло­жить желтая пресса, были кем-то завер­бо­ваны? Нет, среди совре­мен­ных сто­рон­ни­ков сохра­не­ния status quo в вопросе бого­слу­жеб­ного языка немало достой­ных, рев­ност­ных и успеш­ных пас­ты­рей. Тогда откуда же такой кон­траст, такой разрыв с цер­ков­ной тра­ди­цией? Ответ очень прост: в своей пас­тыр­ской работе они уже не наде­ются на адек­ват­ное вос­при­я­тие бого­слу­же­ния. Давно прошло то время, когда бого­слу­же­ние было для веру­ю­щего чело­века «всем». После пере­вода Свя­щен­ного писа­ния на рус­ский язык и появ­ле­ния тра­ди­ции про­по­веди на рус­ском языке важ­ность пони­ма­ния бого­слу­же­ния зна­чи­тельно умень­ши­лась. Тем более, что с про­шлого века появи­лось огром­ное коли­че­ство самой разной и доступ­ной для всех слоев обще­ства цер­ков­ной лите­ра­туры. Дру­гими сло­вами, свою потреб­ность «воз­лю­бить Бога всем разу­ме­нием своим» рос­сий­ский пра­во­слав­ный чело­век все больше удо­вле­тво­ряет не только вне устав­ного бого­слу­же­ния, но даже и просто вне стен храма. Не слу­чайно такое рас­про­стра­не­ние в нашей церкви обрело так назы­ва­е­мое мла­до­стар­че­ство: не вве­де­ние чело­века в под­лин­ное пре­да­ние церкви, выра­жен­ное в бого­слу­же­нии, но домо­ро­щен­ное и часто полу­книж­ное «духов­ни­че­ство» – вот что все больше ста­но­вится в центре жизни церкви.

Не слу­чаен и тот разрыв в под­ходе к про­блеме бого­слу­жеб­ного языка, в кото­ром мы только что могли убе­диться. Этот разрыв сви­де­тель­ствует о раз­рыве в самом пре­да­нии: бого­слу­же­ние про­дол­жает жить само по себе, а жизнь идет сама по себе… Если в про­шлом веке непо­нят­ность и недо­ступ­ность чело­веку устав­ного бого­слу­же­ния выли­лась в широ­чай­шее упо­треб­ле­ние на Руси ака­фи­стов, как-то сни­мав­шее про­блему отрыва народа от бого­слу­же­ния, то теперь нет и того – ака­фи­сты писать почти пере­стали.

Харак­терно, что и для защит­ни­ков рус­ского языка про­блема понят­но­сти бого­слу­же­ния, по их соб­ствен­ным настой­чи­вым заяв­ле­ниям, – не глав­ная. Недавно один из их оппо­нен­тов ост­ро­умно заме­тил, что не пони­мает, почему члены общины о. Геор­гия Кочет­кова с такой настой­чи­во­стью высту­пают за руси­фи­ка­цию бого­слу­же­ния и чтение так назы­ва­е­мых «тайных» свя­щен­ни­че­ских молитв вслух, ведь Евха­ри­стия зани­мает столь важное место в их жизни, что они знают ее текст чуть ли не наизусть (или, в край­нем случае, всегда имеют с собой книги, по кото­рым следят за ходом службы), поэтому им-то как раз должно быть все равно, на каком языке ведется служба, пусть хоть на китай­ском…

Это, конечно, верно, но именно против этого и высту­пают сто­рон­ники руси­фи­ка­ции бого­слу­же­ния: да, можно всегда носить с собой книжку и сле­дить за бого­слу­же­нием по ней, можно даже выучить текст наизусть, но это всегда озна­чает, что пред­сто­я­тель немного сам по себе, а моля­щийся народ – тоже сам по себе. Но именно против этого и вос­стают все те древ­ние бого­слу­жеб­ные тексты, кото­рые порож­дены нашей бого­слу­жеб­ной тра­ди­цией: они тре­буют реаль­ного жиз­нен­ного един­ства веру­ю­щих, они выра­жают и сози­дают это един­ство, дру­гими сло­вами, они пред­по­ла­гают и сози­дают общину. Их дух и смысл, будучи досту­пен и внятен, несов­ме­стим с духом мла­до­стар­че­ства или иных рас­про­стра­нен­ных сейчас псев­до­мор­фоз и сур­ро­га­тов цер­ков­ной жизни. Если наше бого­слу­же­ние и его текст (будь то в пере­воде на совре­мен­ный рус­ский с гре­че­ских ори­ги­на­лов, будь на «руси­фи­ци­ро­ван­ном сла­вян­ском» с сохра­не­нием цер­ков­но­сла­вян­ской лек­сики и, отча­сти, стро­е­ния фразы, будь то на «новом, упро­щен­ном цер­ков­но­сла­вян­ском», о кото­ром мечтал свт. Феофан Затвор­ник) опять станет реаль­ным экзи­стен­ци­аль­ным цен­тром цер­ков­ной жизни, это потре­бует от всех нас таких пере­мен в нашей жизни, такого ее еван­гель­ского и свя­то­оте­че­ского обнов­ле­ния, в воз­мож­ность кото­рого сейчас мало кто верит и кото­рого поэтому даже мало кто хочет.

Если же все-таки будет пре­одо­лен разрыв между бого­слу­же­нием церкви и ее реаль­ной жизнью, то неиз­бежно вста­нет вопрос и об обрат­ной связи: ведь чтобы бого­слу­же­ние было под­линно бого­слу­же­нием церкви, не только бого­слу­же­ние должно влиять на жизнь, но и наобо­рот – бого­слу­же­ние должно стать дей­стви­тель­ным отра­же­нием жизни Церкви. (Это еще одна при­чина того, что пере­стали появ­ляться новые ака­фи­сты: твор­че­ский дух уходит из бого­слу­же­ния.) Именно в таком ракурсе еще в сере­дине XX века ставил про­блему испо­вед­ник веры о. Сергий Желуд­ков:

«… Речь моя идет не о пере­во­дах, а о новом твор­че­стве, кото­рое на языке другой эпохи невоз­можно. Цер­ков­ные пес­но­творцы писали на языке своего вре­мени – конечно, не на рыноч­ном, а на тор­же­ствен­ном. Зла­то­уст онемел бы, если бы ему поста­вили усло­вие – гово­рить языком эпохи Гомера. Это вдвойне дей­стви­тельно по отно­ше­нию к языку цер­ков­но­сла­вян­скому, кото­рый пред­став­ляет собой соеди­не­ние гре­че­ской грам­ма­тики со сла­вян­скими кор­нями и на кото­ром за тысячу лет ничего кроме пере­во­дов и не было напи­сано. Когда мы читаем, напри­мер: «О ужас­наго начи­на­ния!» или «О радо­сти оныя!», – мы пере­но­симся не в одну эпоху, а сразу в две другие эпохи, и не знаем, что нас более тро­гает, – пафос грека или сми­ре­ние рус­ского пере­вод­чика: оба они молятся с нами… На этом свя­щен­ном «дву-языке» можно при помощи сло­варя «состав­лять» что-нибудь, как делали мы это со служ­бами рус­ским святым и ака­фи­стами. Но это будет еще не твор­че­ство, а только ими­та­ция или паро­дия.

Неужели с гре­ками навсе­гда кон­чи­лось сло­вес­ное твор­че­ство в церкви? И как войдет наш вели­кий, прав­ди­вый, могу­чий, сво­бод­ный рус­ский язык в рус­ское цер­ков­ное Бого­слу­же­ние?..» (из письма 1957 г.)

Конечно, если это и будет, то очень не скоро. Пока же, сделав этот неболь­шой обзор рус­ской пере­вод­че­ской тра­ди­ции, ее духов­ных исто­ков и дви­жу­щих причин, мы можем сде­лать послед­ний вывод. В дис­кус­сии о воз­мож­но­сти рус­ско­языч­ного бого­слу­же­ния и вообще о доступ­но­сти бого­слу­же­ния для широ­ких кругов веру­ю­щих речь идет не только и не столько о его «понят­но­сти». Речь идет прежде всего о том, будет ли наша цер­ковь про­дол­жать жить новыми «тра­ди­ци­ями» – «мла­до­стар­че­ства», «мла­до­сим­фо­нии» церкви и госу­дар­ства и т.п. – или все-таки начнет поне­многу воз­вра­щаться в своей жизни к тра­ди­ции – как тра­ди­ции Церкви все­лен­ской, так и к тра­ди­ции церкви Рус­ской, а значит – и к ее тра­ди­ции бого­слу­жеб­ных пере­во­дов.

Лите­ра­тура по теме:

  1. Еп. Авг. ( Епи­скоп Аксай­ский Авгу­стин (Гуля­ниц­кий)). По поводу изда­ния «Учеб­ного Окто­иха» и «Учеб­ного Часо­слова» // ТКДА. Киев, 1888. № 11. стр. 75–103.
  2. Акты свя­тей­шего пат­ри­арха Тихона и позд­ней­шие доку­менты о пре­ем­стве высшей цер­ков­ной власти. 1917–1943. М., 1994.
  3. Еп. Алек­сандр (Семе­нов-Тян-Шан­ский). О работе свя­щен­ника в летних дет­ских пра­во­слав­ных лаге­рях. // Дет­ские лагеря. М., 1995. стр. 5–25.
  4. Преп. Амвро­сий Оптин­ский. Собра­ние писем Оптин­ского старца иерос­хи­мо­наха Амвро­сия. В 3‑х частях. М., 1995.
  5. Свящ. Д. Ахма­тов. К вопросу о замене бого­слу­жеб­ного цер­ков­но­сла­вян­ского языка рус­ским. // Мис­си­о­нер­ское обо­зре­ние. 1911. № 1. стр. 13–29.
  6. В.В. Боло­тов. Заметки по поводу текста литур­гии св. Васи­лия Вели­кого. // Хри­сти­ан­ское чтение. СПб, 1914. Март. стр. 281–298.
  7. Вир­ше­вая поэзия. М., 1989.
  8. С.Т. Голу­бев. Киев­ский мит­ро­по­лит Петр Могила и его спо­движ­ники. Киев, 1883.
  9. Е.Е. Голу­бин­ский о реформе в Рус­ской церкви. // Пра­во­слав­ная община. М., 1991. № 5, 6. стр. 33–44 и 62–69.
  10. Е.Е. Голу­бин­ский. Исто­рия рус­ской церкви. В 4‑х томах. М., 1997–1998.
  11. Иером. Дамас­кин (Орлов­ский). Муче­ники, испо­вед­ники и подвиж­ники бла­го­че­стия Рос­сий­ской Пра­во­слав­ной Церкви ХХ сто­ле­тия. Т. 1. Тверь, 1992. Муче­ники, испо­вед­ники и подвиж­ники бла­го­че­стия Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви ХХ сто­ле­тия. Т. 2. Тверь, 1996. Т. 3. Тверь, 1999.
  12. Е.А. (Епи­скоп Михай­лов­ский Авгу­стин (Гуля­ниц­кий)). Канон Вели­кий св. Андрея Крит­ского в новом пере­воде на цер­ков­но­сла­вян­ский язык. // Душе­по­лез­ное чтение. М., 1882, № 1, стр. 232–261.
  13. Свящ. С. Желуд­ков. Литур­ги­че­ские заметки. Ркп.
  14. В.М. Живов. Язык и куль­тура в России XVIII века. М., 1996.
  15. Жиз­не­опи­са­ние свя­щен­но­му­че­ника иерея Сергия Мечева, состав­лен­ное его духов­ными чадами. // Надежда. Базель-Москва, 1993. № 16. стр. 15–207.
  16. С.А. Зень­ков­ский. Рус­ское ста­ро­об­ряд­че­ство: духов­ные дви­же­ния сем­на­дца­того века. М., 1995.
  17. Собра­ние писем свя­ти­теля Игна­тия (Брян­ча­ни­нова), епи­скопа Кав­каз­ского и Чер­но­мор­ского. М.-СПб, 1995.
  18. Джемс В. Кан­нин­гем. С надеж­дой на собор. Лондон, 1990.
  19. А.Ч. Коза­р­жев­ский. А.И. Вве­ден­ский и обнов­лен­че­ский раскол в Москве. // Вест­ник Мос­ков­ского Уни­вер­си­тета. Сер. 8. Исто­рия. 1989. № 1. стр. 54–66.
  20. И. Кор­сун­ский. Фила­рет, мит­ро­по­лит Мос­ков­ский, в его отно­ше­ниях и дея­тель­но­сти по вопросу пере­вода Библии на рус­ский язык. М., 1886.
  21. А.Г. Кра­вец­кий. Про­блема бого­слу­жеб­ного языка на Соборе 1917–1918 годов и в после­ду­ю­щие деся­ти­ле­тия. // ЖМП. М., 1996, № 2. стр. 68–87.
  22. А.Г. Кра­вец­кий, А.А. Плет­нева. Дея­тель­ность еп. Афа­на­сия (Саха­рова) по исправ­ле­нию бого­слу­жеб­ных книг. // Сла­вя­но­ве­де­ние. М., 1996, № 1. стр. 114–124.
  23. А. Крас­нов-Леви­тин. Дела и дни. Обнов­лен­че­ский мит­ро­по­лит Алек­сандр Вве­ден­ский. Кретей, 1990.
  24. А.Э. Леви­тин-Крас­нов, В.М. Шавров. Очерки по исто­рии рус­ской цер­ков­ной смуты. М. – Кюс­нахт, 1996.
  25. Лето­пись Скита Опти­ной пустыни. Избран­ные стра­ницы 1845–1882 гг. по плану монаха Вар­со­но­фия (Пли­хан­кова) // Пра­во­сла­вие и рус­ская народ­ная куль­тура. М., 1994. стр. 87–180.
  26. Отзывы епар­хи­аль­ных архи­ереев по вопросу о цер­ков­ной реформе. В 3‑х частях. СПб, 1906.
  27. В.Ф. Пев­ниц­кий. О цер­ковно-бого­слу­жеб­ном языке. // При­бав­ле­ния к цер­ков­ным ведо­мо­стям. СПб, 1908. № 26–28, 30. Стр. 1217–1219, 1268–-1273, 1315–1318, 1410–1412.
  28. Г. Под­скаль­ский. Хри­сти­ан­ство и бого­слов­ская лите­ра­тура в Киев­ской Руси. (988‑1237 гг.). СПб, 1996.
  29. Полит­бюро и цер­ковь Сост. Н.Н. Покров­ский, С.Г. Петров. М.-Новосибирск, 1997. (Архивы Кремля).
  30. Свящ. Н. Поно­ма­рев. О цер­ковно-бого­слу­жеб­ном языке. // Самар­ские епар­хи­аль­ные ведо­мо­сти. Самара, 1912, № 23. стр. 692–696.
  31. Свод мнений епар­хи­аль­ных архи­ереев (по вопросу о цер­ков­ной реформе). СПб, 1906–1907. РГИА, ф. 797, оп. 96, № 203.
  32. Святая Русь. Хро­но­ло­ги­че­ский список кано­ни­зи­ро­ван­ных святых, почи­та­е­мых подвиж­ни­ков бла­го­че­стия и муче­ни­ков Рус­ской пра­во­слав­ной Церкви (1917–1997 гг.) (Сост. игум. Анд­ро­ник (Тру­ба­чев) и иером. Дамас­кин (Орлов­ский)) // Прот. В. Цыпин. Исто­рия Рус­ской церкви. 1917–1997. М., 1997. стр. 674–705.
  33. И.К. Смолич. Исто­рия рус­ской церкви. В 2‑х томах. М., 1997.
  34. Собра­ние древ­них литур­гий, восточ­ных и запад­ных, в пере­воде на рус­ский язык. (Е.И. Ловя­гина и др.) Вып. 1. М., 1997.
  35. Б.И. Сове. Про­блема исправ­ле­ния бого­слу­жеб­ных книг в России в ХIX–ХХ вв. // БТ. М., 1970. № 5. стр. 25–68.
  36. Б.А. Успен­ский. Крат­кий очерк исто­рии рус­ского лите­ра­тур­ного языка. (XIXIX вв.) М., 1994.
  37. Еп. Феофан Затвор­ник. // Душе­по­лез­ное чтение. М., 1896. № 10. Ч III. стр. 462–463.
  38. Свт. Феофан Затвор­ник. Тво­ре­ния иже во святых отца нашего Фео­фана Затвор­ника. Собра­ние писем. Т. 1-VIII. М., 1994.
  39. Прео­свя­щен­ный Феофан, бывший епи­скоп Вла­ди­мир­ский, и пол­ков­ник С.А. Перву­хин, в их вза­им­ной пере­писке. // Труды Импе­ра­тор­ской Киев­ской Духов­ной Ака­де­мии. 1915. Т. II, стр. 297–305.
  40. Письма Мос­ков­ского мит­ро­по­лита Фила­рета к покой­ному архи­епи­скопу Твер­скому Алек­сию. М., 1883.
  41. Архи­епи­скоп (Чер­ни­гов­ский) Фила­рет (Гуми­лев­ский). Исто­ри­че­ский обзор пес­но­пев­цев и пес­но­пе­ния гре­че­ской церкви. ТСЛ, 1995.
  42. Служба св. Фила­рету (Мило­сти­вому) // Вера и жизнь. Чер­ни­гов, 1914. № 23. стр. 13–14.
  43. Сочи­не­ния Фила­рета, мит­ро­по­лита Мос­ков­ского и Коло­мен­ского. Слова и речи. ТТ 1–5. М., 1873–1885.
  44. Прот. Г. Фло­ров­ский. Пути рус­ского бого­сло­вия. Виль­нюс, 1991.
  45. Cщмч. про­топр. Алек­сандр Хото­виц­кий. О бого­слу­жеб­ном языке // Пра­во­слав­ная община. М., 1996, № 32. стр. 53.
  46. Прот. М.П. Чель­цов. В чем при­чина цер­ков­ной раз­рухи в 1920–1930 гг. Публ. В. Анто­нов // Минув­шее. Исто­ри­че­ский аль­ма­нах. М.- СПб, 1994. Вып. 17, стр. 418–468.
  47. Прот. Михаил Чель­цов. Сущ­ность цер­ков­ного обнов­ле­ния. Пра­во­слав­ная община. М., 1997. № 40. стр. 75–87.
  48. Прот. С. Чет­ве­ри­ков. Мол­дав­ский старец Паисий (Велич­ков­ский). Париж, 1988.
Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки