Лилии полевые 3. Покрывало святой Вероники

• Предисловие
• Покрывало святой Вероники
• Альбин
• Распни Его
• Сказание о жизни святой Моники и «сыне слез» ее, блаженном Августине
• Сказание о житии преподобного Онуфрия, великого пустынножителя
• Примечание к сноске 100
• Житие святого преподобного отца нашего Виталия монаха
• Блуд и любодеяние
• Монах
• Пример терпения и кротости
• О том, насколько милостыня поспешествует нашему спасению
• Чудесная лампада
• Грош
• Сказание о честнóй чудотворной иконе Пресвятой Богородицы, называемой «Достойно есть»
• Святый великомученик и целитель Пантелеимон
• Дивные знамения благодати Божией
• Небесный врач и просветитель на Алтае
• Защитник Смоленска Рыцарь Меркурий
• Исцеление татарской царицы Тайдулы святителем Московским Алексием
• Предание
• Святый Алексий, человек Божий
• Евангельские звери
• «Начни с себя»
• Инок
• Часть первая
• Часть вторая
• Часть третья
• Часть четвертая
• Список использованных источников к примечаниям

Защитник Смоленска Рыцарь Меркурий

Легенда о святом Меркурии Смоленском, рассказ из времени нашествия Батыя

«Это — паладин из полчищ Карла Великого и в то же время благочестивый рыцарь, посвятивший себя Мадонне».

Академик Ф. Буслаев

1

Теплая южная ночь недвижно стояла над маленьким итальянским городом, расположенном в полукруге гор. Городской воздух был напитан терпким ароматом роз и акаций. Белая луна, озарявшая ночным блеском дома, отражалась в окнах жилищ и убегала вдаль тихим светом, оставляя за собой трепетную морскую зыбь. Мерно и спокойно ударял прибой.

На крыше-террасе большого дома, окруженного мраморной оградой, раскинувшись на красном плаще, лежал юноша. Он то и дело тяжело вздыхал и нервно ворочался. Невнятный шепот часто срывался из его пересохших губ. Красивые тонкие брови были страдальчески сдвинуты, веки крепко сомкнуты, точно он не хотел ничего видеть или пытался отогнать от себя какое-то воспоминание.

— Боже мой! Боже мой! — простонал он, поднимая голову, широко раскрывая глаза и сжимая руки. — Дай мне хоть на один час забыться, чтобы ни о чем не думать и… не помнить!

И снова бессильно падает его голова, и он мечется как в бреду, пока наконец сон не накрывает его свинцовой тяжестью.

…Площадь родного города… Гудящая пестрая толпа… Душный воздух раскален до предела… Высокий помост окружен стражей. Палач в яркой одежде стоит наготове с мечом, поблескивающим на солнце. По ступеням медленно поднимается в сопровождении двух стражей с алебардами[118] высокий мужчина, закованный в цепи. Лицо и обнаженная грудь его носят следы пыток. Но голова высоко поднята, глаза горят неукротимым огнем.

— Слава свободной Италии! Горе чужестранцам-поработителям!..

Словно удары колокола, падают слова над примолкшей толпой. Стража кидается на приговоренного и опрокидывает на плаху. Блестящий взмах меча — окровавленная голова скачет по ступеням эшафота.

Юноша вскочил, словно в бреду, дико озираясь по сторонам, и вновь с отчаянным рыданием упал на пол.

— Сжалься, о Боже, сжалься! Пошли мне смерть! О, зачем я бежал, зачем не умер вместе с отцом!

Несколько минут он лежал неподвижно, словно окаменев от несказанного горя, устремив полузакрытый взор на широкий простор моря. И внезапно — сон ли это, явь ли? — увидел он таинственный женский облик, тихо скользящий по морю и быстро приближающийся. Лучезарная одежда Этой Жены была ярче лунного света, венец из семи звезд дрожал над Ее головой, глубокие очи проникали в самую душу невыразимой кротостью и милосердием.

— Меркурий! — прозвучал чудный голос тихо и ласково. — Избранник Мой! Не отчаивайся. Иди в Мой город: Русь ждет тебя. Там найдешь ты день победы, славы нетленной, венца мученического. Я Сама буду твоей Путеводительницей. Храни чистоту!

Меркурий чувствовал, что все тело его внезапно онемело, что он не может пошевелить руками, поднять головы. Вскоре Видение стало медленно удаляться, и юноша, придя в себя, вскочил, устремив свой взор к морю. Но там уже никого не было… Только зыбкая дорожка лунного света убегала вдаль по спокойному морю.

Юноша упал на колени и стал горячо молиться. А когда первые лучи восходящего солнца брызнули на крыши окрестных домов, Меркурий, простирая руки к пурпурно-золотому востоку, воскликнул:

— Укажи мне путь, Ты — моя Путеводная Звезда!

Солнце еще не успело высоко подняться, как Меркурий был уже на пристани. Оживленная толпа колыхалась. То здесь, то там слышались веселые возгласы, обрывки песен, перебранка торгашей, громкие крики матросов. Там и сям около тюков с товарами ютились, прощаясь друг с другом, молодые девушки с моряками.

Белоснежные паруса кораблей еще были свернуты, но погрузка товаров шла спешно, оживленно. Меркурий оглядел снующих мимо людей и наконец остановил пожилого грека-матроса, спешившего к товарам.

— Скажи, куда идут корабли? — спросил Меркурий.

Грек приостановился и с любопытством взглянул на юношу:

— По морю до Борисфена[119], а там на Русь, в Киев и дальше.

— Можно мне плыть с вами? — быстро спросил Меркурий.

Грек оглядел его с ног до головы и, прикинув в уме, что это, видимо, знатный иностранец, проговорил значительно:

— Все можно, господин! Только это будет стоить недешево!

— Это мне безразлично, — вымолвил Меркурий и небрежно бросил греку несколько червонцев, которые мгновенно исчезли за широким поясом моряка.

— Благодарю, господин! Вы едете без слуг? Разрешите мне принести ваши вещи!

В полдень корабли отчалили.

Меркурий стоял на борту и задумчиво глядел на удаляющийся город и горы, подернутые голубоватой дымкой. Что ждет его впереди? Корабли идут на Русь, но где причалить ему? Где этот таинственный город Святой Девы, в котором ему предстоит совершить неведомый подвиг? Киев? Да, видимо, Киев, откуда свет христианства разлился по всей Русской земле.

Внезапно Меркурий почувствовал сильную усталость и пошел отыскивать своего грека. Он нашел его на палубе. Группа греков-матросов и купцов сидела на тюках, оживленно разговаривая и о чем-то споря. Старый грек стоял спиной к Меркурию, размахивая руками, и кричал:

— Что Киев! Что мне твой Киев? Да знаешь ли ты, что выше твоего Киева со всеми его святыми пещерами, да благословит их Господь, на Днепре стоит Смоленск? Его дивный собор Успения хранит величайшую святыню — икону Божией Матери Одигитрии, нашу греческую икону! По-гречески Одигитрия — «Путеводительница». Недаром же сами смоляне зовут свой город «Домом Богоматери»!

Невольное восклицание вырвалось из груди юного Меркурия:

— Смоленск — святой град Богоматери? Одигитрия — значит Путеводительница?..

Так вот куда ведет его Пречистая Дева!

— Что угодно господину? — осклабясь, выговорил грек, обернувшийся на восклицания Меркурия, и встал с низким поклоном.

— Я желал бы отдохнуть. Приготовь мне место, — произнес Меркурий.

Грек охотно отвел его в каюту, всю устланную и увешанную дорогими персидскими коврами, с обилием мягких подушек, коих было здесь более дюжины. Лишь только голова юноши коснулась одной из них, он тотчас уснул сладким и крепким сном после многих мучительных бессонных ночей. Теперь он мог ни о чем не думать. Его вела надежно и ласково материнская рука Путеводительницы, Одигитрии.

2

Яркий летний день склонялся к вечеру. Днепр широко и лениво струил свои синие воды. Грозно и уверенно высилась дубовая, крепко сложенная городская стена, отражаясь в Днепре, — неприступная крепость Смоленска. Златоглавый собор, точно царствуя над городом, возвышался на зеленой горе, спускающейся к Днепру. На берегу, облокотясь и задумчиво глядя на город, полулежал Меркурий. Лицо было сосредоточенно; какою-то тайною думою было переполнено все его существо.

Среди высокой травы по тропинке, вьющейся по соборной горе к Днепру, появилась чета: совсем еще юная девушка и молодой человек. Стройную фигуру девушки облегал блестящий сарафан. Прозрачная цареградская ткань падала с головы на плечи, золотистая тяжелая коса — ниже колен. Она опиралась о плечо статного русокудрого молодца с открытым соколиным взором. На его голове была лихо заломленая червленная[120] мýрмолка[121]; на бархатный кафтан щегольски небрежно накинуто темно-зеленое кóрзно[122].

— Наконец-то мы одни, моя ненаглядная Светланушка! — воскликнул он, привлекая к себе девушку.

— Тише, тише, Глебушка милый, — проговорила девушка, сама невольно поддаваясь его ласке.

— Ох, лада моя, когда же свадьба? Уж терпения нет ждать!

— Да вот минет Успеньев пост, и батюшка сказывал, что сыграем свадьбу.

— Успеньев пост! Еще целый месяц! — со страстной мольбой воскликнул Глеб.

Молодые люди спустились к Днепру и уселись на отмели. Несколько времени оба молчали. Глеб, любуясь, глядел на оживленное лицо невесты и невольно опять обнял ее стройный стан. Светлана оглянулась и испуганно отстранилась:

— Глебушка, глянь-ка!

Она указала на Меркурия, все так же неподвижно созерцающего город. Глеб тихонько рассмеялся, однако отстранил руку, обнимавшую девушку:

— Ты этого не бойся, свет мой! Он не осудит нас, да и не за что! Чиста любовь наша и радостна, как это ясное небо. А этот живет словно инок Божий: ни на одну нашу девицу не заглядывается!

— Глебушка, он откуда? Зачем он у нас?

— Он из Римской земли, где чудные плоды растут на дивных деревьях и где морозов вовсе не бывает, а зимой вместо снега идет дождь. У них там междуусобица великая, сказывал отец Георгий. Ради этого он, наверное, и покинул родную землю. Он знатного рода, князь.

— А что, он нашей веры, православной? — добивалась Светлана.

— Не знаю, Светлана моя! Только он ходит не в латинскую божницу, а в наш собор и все молится перед Чудотворной Одигитрией. А служит он в вечевóм[123] войске и живет на Подоле. Владимир Рюрикович все звал его в великокняжескую дружину, да не пошел он. Видно, захотел жить не на княжьем дворе, а поближе к собору. Да что это ты все пытаешь меня, ладушка? Уж не приглянулся ли тебе этот чужестранец? — тревожно промолвил Глеб, внимательно глядя на девушку.

— Что ты, что ты, Глебушка милый! — Светлана не на шутку встрепенулась. — Да есть ли на свете кто пригожее тебя?

Девушка вся закраснелась и, помолчав, продолжала:

— Нет, родной мой! Не приглянулся он мне, а только жалко его. Как взгляну на его лицо, такое невеселое, так все сердце сожмется — не может он, видно, забыть свою чудную родину! Сказала б ему слово доброе. Хоть он по-нашему и не знает, да все равно понял бы, что я хорошее сказала.

— Ласточка моя, голубка моя светлая! Золотое твое сердечко! — восхищенно воскликнул Глеб, привлекая к себе девушку.

Раздался гулкий удар соборного колокола. За ним отозвались Иоанно-Богословская церковь, Петропавловская за Днепром, а там и все церкви зазвонили праздничным благовестом.

Молодые люди отстранились друг от друга. Глеб встал, снял мýрмолку, истово перекрестился. Светлана тоже вскочила и проворно осенила себя крестным знамением.

— Грех какой, Глеб! — промолвила она с детской важностью. — Завтра праздник, а мы тут милуемся.

— Нет-нет, Светланушка, нареченная моя невеста! — горячо возразил Глеб. — Чиста и непорочна любовь наша, как эта зорька вечерняя!

— Да и Онуфриевна, поди, заискалась меня, чтобы в церковь идти, — проговорила девушка.

— Ничего ей не станется, пусть поищет старая! — засмеялся Глеб. — Ведь мы сейчас идем.

И они стали поспешно подниматься в гору к соборной церкви. А благовест гудел и ширился, словно призывая благословение и на счастливую чету, и на грустного чужестранца.

3

Поздним вечером Меркурий сидел у стола, застланного тяжелой скатертью с темно-золотыми кистями. Восковая свеча в высоком серебряном подсвечнике освещала бледное лицо князя, склоненного над книгой в кожаном переплете. Стены горницы были гладко выструганы, а на одной из них висели рыцарские доспехи. Распахнутое окно занавешено веницейской[124] тканью, слабо колышащейся от легкого ветерка. Широкая дубовая скамья с наброшенной на нее барсучьей шкурой заменяла ложе. А в углу возвышалась большая икона Богоматери Одигитрии греческого письма. Белоснежное полотенце спускалось с иконы, перевитое изящной гирляндой васильков. Драгоценная хрустальная лампада переливалась самоцветными огнями. Перед иконой стоял аналой, а на нем лежали гранатовые четки.

Меркурий закрыл книгу, задумался. Вот уже два года он в Смоленске. Не забыть ему того дня, когда корабль причалил к берегу Днепра и нога его ступила на Смоленскую землю. Навеки останется в памяти та минута, когда он вошел впервые под темные своды собора и преклонил колена перед дивным Ликом Одигитрии. Нелегко было ему, сыну далекого юга, привыкать к суровой природе своей новой отчизны. Но смольняне приняли его приветливо, научили, как согревать жилище и какую носить одежду в студеную пору, когда трещит мороз, а пушистый снег клочьями повисает на деревьях и окна покрываются чудесными узорами.

Все невзгоды непривычной жизни Меркурий переносил терпеливо и стойко. Он жил одиноко, без пышности, подобающей высокому роду, без слуг. Один как перст, он вел жизнь аскета-подвижника. Веселые игры молодежи не влекли его, светлоокие русые смольнянки не затрагивали его сердце, всецело поглощенное пламенной молитвой к своей Покровительнице — Пречистой Деве Одигитрии, и думой о том неведомом подвиге, ради которого Она призвала его в Свой святой град.

Направляясь в Смоленск, Меркурий предполагал, что найдет там остатки язычества и в борьбе с ними будет предан мучительной смерти. Но нет! Город — благочестивый, а смольняне благоговейно чтут Матерь Божию Одигитрию и зовут Ее своей Госпожой, а сам Смоленск — «Домом Богоматери». Где этот желанный день — день победы, день славы нетленной и венца мученического, обещанный Пресвятой Девой?

Меркурий жил одиноко. Несмотря на это (ведь люди не любят уединенных), он заслужил уважение и любовь смоленских граждан — может быть, потому, что, отказавшись от княжеских почестей, не пошел в дружину великого князя, а вступил в вечевое войско. А может, потому полюбился он смольнянам, что не забыл своего рыцарского звания и в искусстве воинском достиг совершенства.

Единственным близким Меркурию человеком оказался священник-грек, отец Георгий — вдовец, живший скромно вместе со своей дочерью на окраине города. Меркурий подолгу беседовал с ним, свободно владея греческим языком. Говорить по-русски Меркурий учился усердно и уже мог немного изъясняться, хотя и с трудом. Рыцарь рассказывал отцу Георгию об Италии, о борьбе гиббелинов[125], о красоте своей несчастной родины, раздираемой внутриусобной враждой. А старый священник говорил о Смоленске, о том, как в давние годы мудрый князь Владимир Мономах построил на горе дивный соборный храм и поставил в нем чудотворную икону Пресвятой Богородицы Одигитрии, ставшей Госпожой Смоленска. Но и отцу Георгию не поведал Меркурий своей тайны, и думал старец, что на далекую Русь итальянского князя забросила волна междуусобицы.

* * *

Как-то раз в дом Меркурия постучались. Отворив двери, он увидел красивую черноволосую девушку. Это была София — дочь отца Георгия.

Меркурий низко поклонился девушке.

— Здравствуй, князь! Батюшка прислал тебе поклон и велел передать это, — по-гречески сказала София, протягивая Меркурию какой-то сверток.

Меркурий подошел к столу, развернул пергамент и не смог удержать возгласа восхищения. То был Богородичный акафист на греческом языке с изящными заглавными буквами и заставками.

— Какая красота! Святая Дева! — воскликнул Меркурий, перевертывая страницы и с истинно художественным наслаждением любуясь тонкой работой. — Поблагодари батюшку, София! Нет, я сам приду его поблагодарить! Да что ты не проходишь, София? Присядь, отдохни! Или ты торопишься? Батюшка ждет? — не оборачиваясь и продолжая рассматривать рисунки, говорил Меркурий.

— Нет, я сказала, что я зайду к Светлане, — каким-то глухим, упавшим голосом выговорила София.

Меркурий обернулся и только тут заметил, что Софию словно била лихорадка. Лицо ее пылало, глаза горели каким-то непривычным огнем.

— Что с тобой, София? — участливо произнес Меркурий, коснувшись своей тонкой, изящной рукой пылающей руки девушки. — Ты больна?

— Князь, — произнесла София, смело глядя на него горящим взглядом. — Я пришла сказать, что ты полюбился мне. Ты для меня ярче, чем солнечный свет, чем память моей покойной матери и чем спасение души. Знаю, не ровня я тебе. Ты — князь, а я — дочь убогого священника. Ты — мой повелитель, а я — раба твоя и служанка. Я вся в твоей власти…

Голос Софии дрогнул и сорвался.

Меркурий молчал. На его лице были глубокая печаль и сострадание.

— Что такое «князь» перед Богом? — наконец выговорил он негромко. — Не в этом препятствие. Но я прошу тебя: забудь, чтó ты сказала. Иди скорее к отцу и молись своему Ангелу Хранителю, чтобы он оградил тебя от искушения. Прости!.. — и Меркурий низко поклонился девушке и отступил назад.

София негромко вскрикнула, закрыла лицо руками и опрометью бросилась вон из горницы. Быстрые, легкие шаги пронеслись под окнами. Хлопнула калитка. Меркурий сел к столу и задумался. «Бедная София! Как больно, как стыдно ей теперь!» Вспомнил Меркурий свои посещения дома отца Георгия. Во время бесед его со священником София почти всегда молчала. Но бедное их жилище к его приходу всегда бывало убрано цветами, а скромное угощение особенно изящно и красиво подано к трапезе. И гирлянду из васильков на иконе Богоматери Меркурию тоже подарила София. Как он любил эти цветы!

Меркурию стало мучительно жаль бедную девушку, которую он так обидно оттолкнул. Он решил завтра же пойти к отцу Георгию, увидеть Софию и загладить свои слова, умиротворив ее взволнованную душу. Это решение его успокоило. Меркурий подошел к окну, откинул занавески из веницейской ткани… Небо затуманилось. Тусклые звезды, так не похожие на звезды Италии, глядели на него свысока. Свежий влажный воздух холодной дрожью пронизывал все тело князя. Деревья во дворе шумели, предвещая ненастье. Меркурий тяжело вздохнул, закрыл створки окна, отошел вглубь горницы, к иконе Матери Божией Одигитрии и преклонил перед ней колена.

— Ты — моя отчизна, мое тепло и свет, Пречистая Дева, — шептал он.

Слезы навернулись на его глаза. Лампада переливалась радужными огнями, озаряя величаво кроткий Лик Одигитрии. Темные очи Ее с материнской лаской глядели на Своего избранника… «Храни чистоту…» — звучали в душе Меркурия слова Пречистой Девы Марии.

* * *

Утро после дождя было особенно яркое, сияющее. Еще не просохли капли дождя, повисшие на деревьях и алмазами дрожащие на высоких травах сада.

София сидела на большом камне и вышивала. Слезы то и дело падали на полотно и на ее тонкие пальцы, заслоняя взор, мешая работать.

— София! — услышала девушка знакомый голос, дружески, ласково прозвучавший над нею. Она вздрогнула и подняла заплаканные глаза. Перед нею стоял Меркурий. София вспыхнула и снова опустила взгляд. Меркурий сел рядом и обратился к ней со словами:

— София, прости меня, сестра, друг мой!

София быстро глянула на него изумленным, просиявшим взором, но внезапно отвернулась и… вновь поникла. Он же произнес:

— София… Выслушай меня. Я прибыл издалека, ты знаешь это, и нашел здесь вторую родину. Я полюбил ваш святой город и его народ. Но не для семейных утех пришел я сюда… Такова была воля Той, Которую Смоленск зовет Госпожою.

Меркурий грустно усмехнулся и покачал головою:

— Вот ты и заставила меня приоткрыть завесу моей тайны, от всех скрытой! Не имей же на меня гнева или обиды, София!

София подняла голову и проговорила, волнуясь:

— Нет, это ты меня прости, князь! Я безумная… Ведь Глеб давно говорил про тебя, что ты инок Божий. Прости же меня и безумные слова мои!

Меркурий взял ее за руку:

— Пусть Бог простит нам обоим!

— Я уйду в монастырь, князь. Нет и не будет для меня радостей в этом мире.

— Да, София, ты права! В мире все — ложь, все — призрак, все — обман. Только не спеши, пока жив твой отец, ведь ты у него одна. Не покидай его. Он будет для тебя самым лучшим наставником.

Оба замолчали. Меркурий с братской любовью смотрел на смущенную Софию, а девушке уже чудились светлая монастырская келия, одежда инокини и ночные коленопреклоненные молитвы…

4

Смеркалось. Небольшой дом князя Меркурия, обнесенный частоколом, был расположен у самого подножия соборного храма на улице, называемой Подолом.

Меркурий сидел на скамье под старой плакучей березой и думал обычную свою думу. Внезапно растворилась калитка и во дворе появился худенький мальчик, весь в черном; его ноги, обтянутые черными чулками, были обуты в туфли с серебряными пряжками, на пышных льняных волосах держалась черная шапочка, тоже расшитая серебром, а на груди висела серебряная цепь, которую мальчик то и дело потрагивал, точно боясь потерять этот знак отличия. Сочетание черного цвета с серебром придавали юному существу какой-то мрачный вид. То был паж рыцаря Эрика Дитмара Свенча, любимца великого князя Владимира Рюриковича.

— Мой высокородный господин Эрик Дитмар шлет глубокий поклон и послание пресветлому князю, — произнес мальчик тонким голоском по-латыни, с низким поклоном протягивая Меркурию свиток.

Меркурий принял его, встал и начал читать. Его лицо вспыхнуло, губы чуть тронула усмешка: в выспренних выражениях Дитмар восхищался воинским искусством Меркурия и просил оказать ему величайшую честь: сразиться с ним на конях в присутствии великого князя Смоленского на его дворе, завтра.

Эрик Дитмар считался непобедимым, и его вызов на поединок был действительно честью, но эта честь обычно кончалась плачевно для принявших ее.

— Я сейчас дам ответ, — сказал Меркурий и вошел в дом.

Вскоре он вышел с ответным свитком, на котором висела большая княжеская печать.

— Передай своему господину, высокородному Эрику Дитмару, мою глубокую благодарность и отдай мое послание, — произнес Меркурий, вручая мальчику свиток.

Паж низко поклонился и мгновенно исчез. Меркурий задумчиво прошелся по двору. Эрик Дитмар, непобедимый Рыцарь смерти, вызывает его на поединок. Великий князь Владимир Рюрикович любил устраивать турниры, на которых состязались между собою его приближенные иноземцы, иногда вызывая к бою русских витязей. Если в состязании участвовал Дитмар, он всегда оставался победителем, а его противников уносили без чувств с поля боя.

Меркурий знал это и бестрепетно принял вызов Эрика. Какое-то необъяснимое чувство предсказывало ему, что завтрашний поединок — преддверие того неведомого подвига, по которому изнывала его душа. Меркурий чувствовал, что, согласившись на поединок, он делает угодное своей Небесной Покровительнице и что Она укрепит его на победу над гордым Свенчем.

Меркурий медленно поднял глаза к небу. Уже совсем стемнело, и по темно-синему бархату небес рассыпались золотые звезды. И казалось ему, что из завесы этого звездного покрова Сама Пресвятая Дева Одигитрия благословляет его решение…

* * *

После ранней обедни в церкви Михаила Архангела, что в княжьем городе, народ не расходился. Всем хотелось поглядеть на невиданное зрелище — состязание двух чужеземцев: ненавистного Эрика Дитмара и любимого смольнянами князя Меркурия Римлянина.

Княжий двор был переполнен народом, толпившимся по краям площади. Вечевое войско в малом вооружении стояло отдельно. Все с нетерпением ждали. Многие были впервые в княжьем городе.

Сердце Смоленска — Соборная гора, Успенский собор и вечевая площадь с большим колоколом — глашатаем радости и горя народа. Отсюда ключом била жизнь города — рождались законы и обычаи…

Княжий двор с церковью Архангела Михаила жил особой жизнью. Великие князья имели здесь свой терем, своих дружинников[126] и телохранителей, преимущественно из чужеземцев. Здесь же была выстроена католическая часовня — латынская божница для иноземных дружинников и гостей, наводнявших княжеский город.

Еще не началось состязание, как в народе уже бродили недовольные, хмурые возгласы:

— Долго ли будет проклятый Свенч увечить наших воинов?

— Князю потеха, а вечевому войску — убыль!

— Надо на вéче запретить нашим витязям выходить на состязание — на вечную гибель!

— Жаль Римлянина, — качая головой, говорил вечевой дружинник Василько.

— Почему ты уверен, что Дитмар и тут победит? — возразил стоящий с ним рядом Глеб. — Ведь Меркурий быстрее Дитмара, ловче!

— Не было еще никого, кто бы нанес Эрику хоть бы один удар, — не соглашался Василько. — Вспомни-ка вышину новгородца: какой витязь красивый, могучий, смелый! А все равно изувечил его пес Дитмар!

— Я готов биться об заклад, что победит Меркурий, — горячо настаивал Глеб.

— Нет, проиграешь, — вздохнул Василько, махнув рукой. — Однако вот и великий князь выходит!

На крыльце терема появился Владимир Рюрикович в сопровождении бояр и иноземной стражи.

Великий князь, болезненно грузный, с восковым, одутловатым лицом, тяжело опустился на бархатное сидение. Слабый и хворый, он любил красоту, силу, отвагу и преклонялся пред ними. Поэтому-то непобедимый Рыцарь смерти был ему особенно дорог.

Раздался звук труб. С противоположных сторон площади появились рыцари. Эрик Дитмар двигался медленно, словно вросший в своего вороного коня в черной сбруе с матово-серебряными украшениями. Сам Рыцарь смерти был закован в тяжелые черные доспехи, шлем украшал тускло-серебряный гребень. Красивое лицо Эрика с голубыми, но холодными глазами выражало гордую уверенность в собственной несокрушимости, тонкие губы были надменно сжаты. Навстречу ему приближался Меркурий на серебристо-сером коне. Яркое солнце дробилось искрами в блестящих светлых латах князя, алый плащ мягко падал на плечи.

Рыцари приветствовали друг друга по-латыни.

— Будь здоров, доблестный Эрик Дитмар, — раздался звучный, мелодичный голос Римлянина.

И в ответ, словно морской прибой, пророкотал могучий Дитмар Свенч:

— Будь здоров, пресветлый князь!

Оба приблизились к великому князю и поклонились. Владимир Рюрикович ответил им благосклонной улыбкой и дал знак начинать состязание.

Снова прогремели трубы.

Народ замер. Рыцари опустили забрала и поскакали на середину площади. Сверкнули поднятые копья. Дитмар бросился на Меркурия, искусной рукой управляя тяжелым копьем. Меркурий вздыбил коня, ловко уклонился от удара, с быстротой молнии обернулся и ударил Дитмара в плечо. Великий князь побледнел и наклонился вперед.

— Удар!.. Удар!.. — прокатилось громом по площади. И толпа снова смолкла. Сердца стучали возбужденно и радостно: непобедимый Эрик Дитмар получил удар от вечевого витязя!

Дитмар, пораженный неожиданностью удара, на мгновение остолбенел, но снова ожесточенно бросился в нападение… И вновь безуспешно. Меркурий, в легкой броне, с развевающимся алым плащом, налетел на своем серебристом коне на противника, нанеся ему еще несколько ударов. Эрик рассвирепел. Пришпоря коня, ринулся он всей своей черной громадой на Меркурия, но тот ждал нападения, отпрянул в сторону, и Дитмар промчался мимо. Тогда Меркурий догнал его и снова, когда Эрик повернулся к нему лицом, сильным ударом копья в грудь вышиб противника из седла. Рыцарь смерти с грохотом упал на землю, барахтаясь в своих тяжелых доспехах. Паж бросился на помощь своему господину, а вороной конь Дитмара с громким ржанием помчался прочь с вечевой площади. Крики восторга, приветствия и громкие рукоплескания народа слились в один несмолкаемый клич, ударивший в облака.

Меркурий поднял забрало. Его глаза сверкали как звезды, обычно бледное лицо горело. Он поприветствовал рукою народ, соскочил с коня и поспешил к поверженному противнику, около которого безуспешно хлопотал паж. Меркурий протянул руку Дитмару и помог ему встать. Рыцари подошли к крыльцу великокняжеского терема. Дитмар хромал на правую ногу.

— Поздравляю тебя, князь, с победой, — силясь улыбнуться, произнес Владимир Рюрикович.

— Благодарю, государь, за доброе слово, — медленно подбирая слова, выговорил Меркурий.

Он не думал раньше, что на государево поздравление ему придется отвечать по-русски…

— Эрик, ты не ранен? — заботливо спросил великий князь.

— Нет. Но я немного ушибся. Благодарю, государь, за участие! — проговорил Дитмар.

Рыцари вежливо раскланялись друг с другом, поклонились великому князю и расстались.

Меркурий вскочил на коня и поскакал с площади. Его провожали восторженные крики народа. Дитмар, хромая, медленно удалялся в сопровождении пажа. Вслед им неслись обидные слова, хохот, свист.

— Жаль, что мы не бились об заклад, — весело говорил Глеб.

— Я с удовольствием проиграл бы любой заклад, лишь бы видеть посрамление Дитмара, — засмеялся Василько. — Ну и праздник же нам устроил Римлянин! Пойдем ко мне, дружище, выпьем добрую чару за победителя.

— Нет, друг, мне некогда, — отговаривался Глеб.

— Знаю, знаю. К невесте спешишь, — добродушно подмигнул Василько. — Бог с тобой, ступай! А на твоей свадьбе все же выпьем и за Римлянина!

Друзья расстались, крепко пожав друг другу руки. Глеб покинул площадь, а Василько смешался с толпой, оживленно и радостно обсуждая со всеми происшедшее. А день сиял над ликующим городом, и казалось, что ничто не предвещает беды…

5

Девичья светелка в тереме боярина Путятина была ярко освещена солнечными лучами. Свет падал на большую полку с иконами в драгоценных окладах и на белоснежную скатерть с вышитыми по кайме затейливыми петушками. Солнышко весело играло на оконных занавесках, вышитых обитательницей горницы — рукодельницей Светланой. Сама она сидела за столом, склонив белокурую головку, и нанизывала ожерелье из жемчуга и самоцветных камней. У ног ее примостилась старая Онуфриевна и выбирала из ларца драгоценные бусины.

Мать Светланы, боярыня Марфа Андреевна, сидела поодаль за большими пяльцами, вышивая золотом бархатную плащаницу в Иоанно-Богословскую церковь. Светлана быстро нанизывала жемчуг, а ее голубые глаза то и дело вспыхивали озорным огоньком, и девичья грудь волнительно вздымалась от тайных дум и мечтаний. Невольно прислушивалась она: не раздастся ли звук знакомых шагов по лестнице, ведущей к светелке? Наконец она нетерпеливо отодвинула рукоделие, досадливо зевнула и проговорила:

— Как тянется время! Спой, матушка, песню, а то скучно очень!

— Охотно, ласточка, — отозвалась Онуфриевна. — Вот я слыхала днесь, у собора один слепец пел новую песню. Я спою, если матушка-боярыня разрешит.

— Спой, Онуфриевна, — благосклонно ответила Марфа Андреевна.

Онуфриевна выпрямилась, поправила платок, пожевала губы, словно припоминая слова, и протяжно затянула:

Коли напали злы татаровья —
Басурманы на землю Русскую,
Зачинался бой при Калке-реке,
Зачиналася битва великая.
Бились храбрые витязи с недругом
От зари до самого полудня.
Кровь лилась рекой, мечи лязгали,
И летали стрелы каленые,
Пыль вздымалась столбами в поднебесье,
Затуманилось солнышко ясное.
И от полудня к самому вечеру
Распростерлася битва жестокая.
А как солнце к земле приклонилося —
Пали русские стяги все на землю.
На татарском стану ликование:
Там костры разгорелися жаркие,
Под дубовые доски положены
Князья русские, накрепко связаны.
А на досках тех хан, восседаючи,
Сам пирует с дружиной безбожною.
Больно с жизнью князьям расставатися,
А еще больней, что вся Русь в беде.
Наших витязей цвет в бою полег,
Красных девушек хан в плен увел.
Ох, когда же Ты, Боже, сжалишься, —
От врагов спасешь свято-русский край!

Голос Онуфриевны был сильный и звучный, несмотря на старость. Столько чувства вложила она в свою песню, что невольно заставила слушавших переживать страшную картину татарского нашествия.

Марфа Андреевна пригорюнилась, а Светлана словно замерла и широко раскрытыми глазами, полными ужаса и сочувствия, глядела на Онуфриевну.

— Матушка, а вправду то было? — обратилась она к боярыне.

— Было, доченька, было! Лет пятнадцать тому назад был этот позор для земли Русской — битва на реке Калке, — проговорила Марфа Андреевна.

— А где теперь те татары? — добивалась Светлана.

— И теперь, доченька, разоряют они Русь, — грустно промолвила мать. — Но только Смоленск они не тронули. Еще хранит Пречистая Одигитрия Свой град от всякого нашествия! — и боярыня, взглянув на иконы, набожно перекрестилась.

Светлана задумалась. В ее глазах еще не пропал страх — она была под впечатлением песни…

Лестница, ведущая к светелке, заскрипела под мужскими шагами. Светлана мигом забыла о татарах. В горницу вошел Глеб, одетый в легкую кольчугу, держа в руке шлем. Он перекрестился на иконы, низко поклонился будущей теще, пожал руку невесте, ласково кивнул Онуфриевне.

— Что это, Глеб, ты эдак вырядился? Глядите, какой воин! — добродушно усмехнулась боярыня, любуясь витязем.

А у Светланы опять испуганно расширились глаза:

— Уж не война ли?

— Я же из княжеского города, матушка Марфа Андреевна, — ответил Глеб, не сводя глаз с невесты. — У Владимира Рюриковича опять было состязание, а мы все явились в малом вооружении по желанию великого князя, он ведь любит пышность. Иноземцы тоже разрядились, кто во что.

— Какое состязание?! — с любопытством осведомилась Светлана, у которой тут же отлегло от сердца. — Кто с кем бился?

— Эрик вызвал князя Меркурия.

— Господи Иисусе! — даже побледнела боярыня.

Светлана ахнула и всплеснула руками.

— Да! И Меркурий принял вызов! — значительно проговорил Глеб.

— Матерь Божия! Да остался ли он жив? — воскликнула Марфа Андреевна.

— Не томи, Глеб, рассказывай! Как это было? — замирая от нетерпения, торопила Светлана.

— Состязались на конях. Сшиблись. А народу собралась тьма! Меркурий выбил Дитмара из седла, а сам остался без единого удара.

Марфа Андреевна перекрестилась, а Светлана захлопала в ладоши. Онуфриевна же сияла от радости.

— Ах, как хорошо! Римлянин за всех наших витязей отплатил Свенчу! — радостно смеясь, говорила Светлана. — Как жалко, что я не была там!

— Негоже девице глядеть на такое зрелище, — укоризненно заметила боярыня и обратилась к Глебу:

— А Владимир Рюрикович что сказал?

Глеб потер руки от удовольствия:

— Что сказал? Ему пришлось князя Меркурия поздравить, хотя и кисло Владимиру Рюриковичу стало. На нем лица не было, когда Римлянин начал наносить удар за ударом его любимцу!

— Да, Владимир Рюрикович давно уже недоволен князем Меркурием, за то что тот остался в вечевом войске, — заметила Марфа Андреевна.

— А потом что было? — спросила Светлана.

— Меркурий помог Эрику подняться, потом они подали друг другу руки и расстались как подобает благородным витязям — без упрека и брани. Зато народ до того осмеял Свенча, что он и в Смоленске едва ли останется после такого позорища! Но как Римлянина приветствовали — и сказать невозможно!

Глеб и Светлана весело смеялись, радуясь и победе Меркурия, и своей молодой любви, и этому солнечному дню. Все их беззаботные и юные чувства слились в широкую, светлую радость, плещущую через край.

— Матушка, мы с Глебом в сад пойдем, можно? — произнесла Светлана, заглядывая в глаза матери.

— Идите, детки, идите! Придет отец, кликну, — ласково ответила Марфа Андреевна.

Молодые люди, держась за руки, чинно вышли из горницы, и вскоре по лестнице застучали проворные девичьи каблучки и твердые мужские шаги. Боярыня добродушно усмехнулась и подумала: «Уж как это все хорошо вышло! Будет он беречь мою Светланушку! Пошли им, Господь, совет да любовь!».

Добежав вперегонки до старой липы, молодые люди, запыхавшись, бросились на лавку и несколько времени молчали. Только сердца, трепетно бьющиеся в унисон друг с другом, словно пели чудную песнь человеческой любви.

— Глеб, ты знаешь, а ведь София любит Римлянина, — прервала молчание Светлана.

— Любит… — повторил Глеб, оглядывая горячим взором девушку и словно упиваясь этим словом. — Любит… — повторил он, тихонько касаясь ее золотистой косы.

— Нет, Глеб, послушай! — нарочито недовольно продолжала Светлана. — Как бы я хотела, чтобы они были счастливы, как мы!

Девушка зарделась и мельком глянула на Глеба:

— Пусть он князь, но ведь она хоть и бедная, да ученая. А красавица какая!

— Будто? — вымолвил Глеб равнодушно. — Я что-то не заметил.

— Она красавица, гораздо лучше меня! — с жаром воскликнула Светлана.

А в сердце ее колыхнулось радостно: «А все-таки Глеб полюбил меня, а не Софию!». Но сама она устыдилась своей радости: на себя за свою подругу милую рассердилась.

— Нет, моя ненаглядная! Напрасно все это! Я же говорил тебе, что он — инок. У всякого свой путь. Не всем же Бог дает такое счастье, как у нас, желанная моя! — и Глеб крепко, но нежно охватил стройный стан девушки.

Она не сопротивлялась, отрадно вздохнула, как дитя, и доверчиво прильнула к груди витязя. Так светло и тихо стало на душе у обоих, что ни словом, ни звуком не хотелось прерывать эту тишину. Ветви старой липы недвижно замерли, осеняя молодую чету тенистым зеленым шатром.

— Детки, домой идите! Отец пришел, будем обедать! — раздался голос боярыни.

Молодые люди испуганно встрепенулись и снова степенно, рука об руку направились к терему.

6

В Петропавловской церкви, что за Днепром, шла будничная вечерня. Служил старый священник — без дьякона, без певчих. Лишь несколько престарелых прихожан, стоя на левом клиросе, подпевали батюшке нестройными старческими голосами.

Богомольцев было мало.

Успенский пост подходил к концу. Светлана говела. В последний раз она говеет девицей. После Успения она покинет родной терем навсегда. И страшно, и радостно юной невесте. Вместе с ней молится верная матушка Онуфриевна. Скромная, простая служба, лишенная всякой пышности, как-то особенно проникла в чуткую душу девушки. Тоненькая, стройная, вся светлая стояла она рядом с темной фигуркой Онуфриевны, истово клавшей земные поклоны. Светлана с детской серьезностью наложила на себя во время говения строгий зарок: запретила Глебу видеться с ней, а себе самой — даже думать о нем. Но как это было трудно! Налево, у клироса высилось темное распятие с частицей Животворящего Древа. Светлане захотелось приложиться к древней святыне. Прихожанка Иоанно-Богословской церкви, она редко бывала у Петра и Павла. Девушка подошла ко кресту и остановилась: перед Распятием стоял коленопреклоненный Меркурий и горячо молился. Глаза его были увлажнены слезами, лицо выражало жаркую мольбу и непоколебимую веру.

Светлана почувствовала, что не только за себя молится молодой Римлянин, но и за их город, за весь мир… «А ведь он и за меня, и за Глеба тоже молится» — с умилением подумала девушка. Она неслышно вернулась на прежнее место, где Онуфриевна усердно клала поклон за поклоном.

Царские врата растворились. Ветхий пономарь нес свечу, за ним шел старец-священник.

— «Премудрость, прóсти!..» — слабым голосом возгласил он.

— «Свете Тихий…» — раздалось на клиросе.

И вдруг к старческим, дребезжащим голосам присоединился новый голос: сильный, звучный, необычайно мелодичный.

Светлана оглянулась: прямо против Царских врат стоял Меркурий и пел по-гречески.

Косые лучи вечернего солнца в волнах кадильного дыма окружили темные волосы Римлянина мягким золотистым сиянием. «Он — Божий!» — в невольном страхе подумала Светлана.

Ей так захотелось рассказать милому Глебу о всех своих впечатлениях, но она вспомнила свой зарок, рассердилась на себя, даже притопнула слегка ножкой.

— Какой голос чудесный у Римлянина! — восхищенно говорила Онуфриевна, страстная любительница пения. — Куда там наши дьячки!

Они со Светланой возвращались домой по мосткам через Днепр.

— Глеб сказывал, что в Римской земле у всех голоса соловьиные и поют они день и ночь.

— Дай ему Бог здоровья, князю Меркурию, — продолжала Онуфриевна, — за то, что он такой молитвенник за нас, грешных. Хотя он больше в собор ходит, но и Петропавловскую не забывает, все перед Животворящим Древом молится, спаси его Христос!

— Мамушка, а какой он храбрый! — вспомнила Светлана подвиг Меркурия. — Как он победил Дитмара!

— На то ему Господь помог, — вразумительно проговорила Онуфриевна. — Гордого унизил, смиренного превознес. Помнишь, Светланушка, как я тебе рассказывала про Голиафа прегордого и Давида-отрока?

— Помню, мамушка! А ты мне про божественное опять расскажешь сегодня? Я, как придем, спать лягу, устала я! — протянула Светлана. — А ты мне рассказывать будешь!

— Расскажу, моя касаточка, — ласково говорила мамушка, с любовию глядя на свою питомицу.

Обе уже подходили к тенистому саду светлого Путятина терема.

7

Солнце приближалось к закату. Сад отца Георгия был наполнен ароматом зрелых яблок, в обилии лежащих на соломе под деревьями, облегченными от тяжести плодов.

На скамье перед столом в группе тенистых лип сидела София. На столе лежала большая старая книга. Девушка просматривала листы, и там, где замечала истершиеся или разорванные, вкладывала закладки, чтобы заменить новыми. Исправлять богослужебные книги было ее заботой. Не забывая своего родного греческого языка, София в совершенстве владела русским и знала церковно-славянский.

С недавних пор София сильно похудела, измученное лицо ее было бледно, веки красны от постоянных слез.

Отец Георгий, высокий старик в белом полотняном подряснике, чистил большой лопатой садовую дорожку. Он то и дело беспокойно поглядывал на дочь. Наконец он отложил лопату и неслышно подошел к столу.

— София! — негромко окликнул он.

Она вздрогнула, испуганно подняла на него заплаканные глаза и вновь опустила.

— София, любимое дитя мое! Что с тобою? Ведь вижу я, что не телом болеешь ты, а страдает твоя душа. Откройся мне, дочь моя! Кто, кроме отца, наставит и утешит тебя? — произнес отец Георгий, присаживаясь рядом с дочерью.

«Отец тебе будет лучшим наставником», — пронеслись в уме девушки слова Меркурия, и она ответила тихо, но твердо:

— Да, отец, душа у меня болит… Я полюбила человека, женою которого не могу стать…

Как молния мелькнула в голове старца догадка:

— Князя Меркурия? Бедное мое дитя! Разве ты ровня ему?

— Нет, отец… Не в этом препятствие, — невольно повторила она слова Меркурия. — Я сама сказала ему о любви своей, и, когда ушла от него…

— «Ушла от него…» Что ты сказала, безумная? — с ужасом и гневом воскликнул священник, поднимаясь с места.

— Отец, отец! Что тебя встревожило? — вспыхнув, прервала его София. — Он отверг безумные слова мои, и я удалилась со стыдом и горечью… А на другой день он сам пришел просить у меня прощения — за то, что обидел меня накануне. Он открыл мне, что Сама Матерь Божия призвала его из Римской земли в Свой город.

Отец Георгий молчал, пораженный. То чувство благоговения, которое овладевало им всегда при беседах с князем Меркурием, усилилось и стало понятным.

— София, бедная моя! — проговорил он наконец. — Ты видишь, что напрасно чувство твое. Ты должна только благоговеть перед избранником Богоматери, который удостоил посещением наш убогий дом. Но берегись, чтобы никакая порочная мысль не осквернила твое сердце, твой ум!

— Нет, отец, теперь я люблю его как посланника Божия… Только скорбит душа моя, что не увижу я его в нашем доме, не придет он больше. Помнишь, отец, то дивное благоуханное утро, когда он был у нас в последний раз? Не придет он теперь, не придет. Знаю, бережет меня, чтобы не растравлять раны моей, а у меня только одно желание — служить ему как последняя служанка… — София опустила лицо в ладони и тихо заплакала.

Отец Георгий молча гладил склоненную голову девушки, не находя никаких слов утешения.

— Отец, я уйду из мира, — прошептала она сквозь слезы, изнемогая от печали.

— Могу ли я тебя удержать? — грустно произнес священник. — Ты не найдешь счастья в этом мире, не полюбишь жениха земного. Ты не похожа на веселых сверстниц твоих. Только подожди — схорони прежде своего старого отца. Не покидай меня, София!

— Да, отец, я не оставлю тебя! Так и Меркурий велел мне, — выговорила она.

Отец Георгий молча обнял дочь, а она кротко припала к его груди и отерла девичьи слезы.

Золотые лучи заходящего солнца, прорвавшись сквозь тенистые ветви лип, озаряли высокую фигуру старого священника и покоющееся на его груди бледное, скорбное лицо Софии…

8

В день Успения Божией Матери, престольного праздника собора, особенно торжественно справляемого смольнянами, уже под вечер раздались тревожные звуки набата и гулкие удары вечевого колокола. Через полчаса нельзя было узнать Смоленска: все дома опустели, а граждане от мала до стара толпились на вечевой площади у собора. Страшная весть облетела город: татарская орда движется на Смоленск!

Гонец из Долгомостья, что в 24 верстах по южной дороге от Смоленска, задыхаясь рассказывал, что передовой вражеский отряд уже расположился в Долгомостье. Предводитель отряда — богатырь огромного роста и силы — похваляясь, вызывает на поединок лучшего смоленского витязя, чтобы в единоборстве решить участь города и великого княжества смоленского.

Но кого же послать на столь неслыханный подвиг? Великий князь — болезненный и слабодушный Владимир Рюрикович — вот уже третьи сутки лежит в жару и бреду. Войско смоленское, прославленное отвагой и мужеством, словно потерялось. Любимый воин великого князя Дитмар после позорного для него поединка покинул Смоленск. Всем были известны свирепая храбрость и неукротимая жестокость татар, и мысль о том, чтj наутро ожидает родной город, заставляла содрогаться даже самое стойкое сердце.

Двери собора были растворены — и весь народ хлынул туда. Началось молебствие об избавлении от варварского нашествия. Стоны и рыдания наполнили храм. Женщины прижимали к груди младенцев, дети испуганно жались к старшим, старики покорно и молча клали земные поклоны. Светлана, не обращая никакого внимания на посторонних, билась на груди Глеба, словно в беспамятстве, и твердила:

— Убей, убей меня своей рукой, Глебушка! Не дай на поругание басурманам!

Глеб силился успокоить ее, в то же время понимая тщетность уговоров. Сам он с радостью умер бы за Смоленск, но, не уверенный в том, что сможет победить богатыря, не смел подвергать такому страшному риску родной город.

София стояла у чудотворной иконы Одигитрии, бледная как полотно, и внимательным взглядом окидывала каждого входящего. Она ждала… И вот во время всеобщего молебствия в соборе появился Меркурий. Еще на паперти услышал он толки о татарах, о непобедимом их чудо-богатыре, и тогда лицо рыцаря вспыхнуло огнем, а глаза загорелись недобрым огнем…

С трудом пробираясь сквозь коленопреклоненную толпу, Меркурий видел плачущих женщин, слышал их вопли и рыдания. Заметил он и прямой, испытующий взгляд Софии. Вот он остановился перед иконой Богородицы Одигитрии и устремил на нее вопрошающий взгляд. Но строги были величавые черты Пречистой, безмолвно сомкнуты Ее уста. Меркурий медленно вышел из собора, с поникшей головушкой подошел к склону соборной церкви. Солнце уже закатилось за горизонт, а запад еще пылал зловещим огнем. После знойного дня в воздухе стояла тягостная духота. По горизонту метались алые зарницы. Откуда-то издали тянулся едкий дым пожарищ. Меркурий стоял, понурив голову, словно был в каком-то оцепенении. И вдруг издалека, как будто бы из поднебесья, услышал он дивные голоса: «Радуйся, защитник светлого града Марии!».

Меркурий вздрогнул: «Сегодня?!».

Да, сегодня наступает его час — день победы, славы нетленной, мученического венца… Долго стоял он неподвижно, вслушиваясь в голоса нездешнего хора, которые все отдалялись, становились тише и как будто таяли в воздухе… Рыцарь выпрямился, с благоговением взглянул на небо, уже загоревшееся ночными звездами, и начал быстро и решительно спускаться с горы.

9

Соборный пономарь Юрий был высокий, тщедушный юноша. Полинялый подрясник висел на нем как на шесте, ветхая скуфейка прикрывала бесцветные волосы, падавшие косицами на узкие плечи. Болезненное лицо его было бледно, большие серые глаза глядели задумчиво и кротко, губы робко складывались в застенчивую улыбку. Он любил свою убогую келью под соборной колокольней; любил древнюю икону Спасителя с неугасимой лампадой в углу, ветхие, закапанные воском богослужебные книги. Любил ночные соборные бдения, свою препростую жизнь и смиренную должность пономаря.

Раным-ранó приходил он в собор, подметал пол, перетирал и без того блестящие подсвечники и паникадило, протирал чистым полотенцем иконы. Взбираясь по лесенке соборной колокольни, напевал он церковные псалмы слабым, но приятным голосом, доставая самые высокие ноты. Его любили все — и духовенство, и витязи, и гости, и дородные боярыни со своими юными дочками, и нищие, с которыми Юрий всегда делил свой последний кусок. И он любил и знал наперечет всех богомольцев собора, побаивался великого князя со знатными боярами, которые были ему непонятны и чужды, опасливо поглядывал на строгую красоту гречанки Софии, беззавидно любовался молодым счастьем Светланы и Глеба, любил, как мать, старую прихожанку с окраины, которая приводила в собор пятерых белоголовых внучат и ставила их всегда перед чудотворной иконой Одигитрии.

Но больше всех полюбил Юрий князя Меркурия Римлянина. Необычайная южная красота рыцаря, изящество в движениях, иноземный наряд — все это невольно притягивало взгляды каждого, кто с ним встречался. Юрию же, у которого была чуткая, восторженная душа, всегда казалось, что Меркурий похож на тезоименитого ему александрийского мученика, поразившего нечестивого царя Юлиана, хотя ни наружность, ни одежда итальянского князя не напоминали людей того отдаленного времени. Ведь есть предание, что император Юлиан Отступник был убит сошедшим с иконы великомучеником Меркурием Александрийским.

Когда в летние жаркие дни собор не запирался до вечера, Меркурий любил приходить туда один. Юрий всегда спешил встретить его у входа — и как он бывал счастлив от легкого поклона головы князя и любой его еле заметной улыбки, трогавшей уголки его губ. Затем Юрий возвращался к свечному ящику и весь превращался в зрение: он наблюдал, как Меркурий направлялся к чудотворной иконе Одигитрии и благоговейно преклонял колена перед величайшей русской святыней.

Минуты летели за минутами, и Юрий затаив дыхание наблюдал, как горячо молился Богородице заморский рыцарь, с уст которого срывались порой восклицания на незнакомом языке и из глаз струились слезы… Затем иноземец тихо поднимался с колен и направлялся к выходу, опустив длинные ресницы, еще влажные от слез.

Вот и сегодня после молебна Юрий остался в соборе, чтобы вымести сор, нанесенный людьми. Юноша был твердо уверен, что Пречистая Одигитрия не допустит басурман в Смоленск, не даст в обиду Свой город, но молебное пение, рыдание женщин, рассказы о татарах потрясли его чуткую душу. И он решил остаться в соборе на ночную молитву.

Затушив все лампады, кроме неугасимой, что перед Ликом Одигитрии, Юрий вздохнул, подошел к свечному ящику, прилепил к скамье свечной огарок, раскрыл псалтирь и, опустившись на колени, начал читать. Вскоре, однако, усталость взяла свое: он задремал, а затем и крепко уснул, спустив голову на книгу.

Вдруг он явственно услышал над собою слова: «Иди скорее на Подол к Меркурию и скажи, что Госпожа зовет его!». Юрий очнулся, вскочил, озираясь, протирая глаза. Вокруг было темно и тихо, углы собора тонули во мраке, только лампада перед Чудотворной разгорелась ярким пламенем.

Что это? Никак, он заснул в храме перед святой книгой? Грех какой! Но чей же голос — властный и в то же время милостивый — пробудил его?

«Иди скорее к Меркурию: Госпожа зовет его», — снова прозвучало в душе Юрия. Ни одного мига колебания не было в чистом сердце юноши. Он подошел к чудотворной иконе, положил земной поклон и промолвил просто:

— Слушаю, Госпожа!

Юрий запер собор и поспешно спустился по склону горы на главную улицу — Подол. Смоленск, утопающий в желтеющих садах и озаренный луной, был безмолвен. Юрий быстро нашел дом Меркурия. Обойдя его кругом, юноша приник лицом к щелке ограды и замер. Посреди двора он увидел Меркурия, с головы до ног закованного в блестящие доспехи, простирающего руки к небу.

— Меркурий! — тихо окликнул пономарь.

Из уст рыцаря вылетело негромкое восклицание. Он быстро подошел к калитке и очутился на улице.

Юрий восхищенно смотрел на князя, ставшего словно еще стройнее и выше в рыцарских доспехах. Меркурий коснулся рукой в холодной блестящей перчатке плеча Юрия, молча указал на собор и утвердительно кивнул головой.

— Да! Да, княже! Госпожа зовет тебя! — дрожащим от волнения голосом пролепетал юноша.

Оба направились в гору. Белая, осиянная луной громада собора словно надвигалась на них. Юрий робко поглядывал на своего спутника. Меркурий шел, устремив взор на сверкающие главы собора, и Юрий видел бледное, без кровинки, лицо рыцаря, его горящие глаза, вздрагивающие губы.

Они подошли к собору, с железным грохотом растворили тяжелые двери. Высокая фигура рыцаря в блестящих доспехах и худенький пономарь в полинялом подряснике представляли собой странный контраст.

Меркурий снял шлем, который с благоговением принял Юрий, и направился к чудотворной иконе. Юноша, весь дрожа, последовал за ним.

Рыцарь обнажил меч, положил его к подножию Пречистой и преклонил колена. Юрий почувствовал вдруг, как под его пономарской скуфейкой зашевелились жидкие волосы, заплетенные в косицу: ему казалось, что уста Одигитрии движутся, что Она дает какие-то повеления, которые слышит один лишь Меркурий. Вдруг рыцарь громко зарыдал и, гремя доспехами, пал ниц перед иконой. Но это продолжалось недолго. Он встал, отер сияющие глаза, поднял меч, поцеловал его, устремил долгий прощальный взгляд на Лик Пресвятой Девы и направился к выходу. Юрий следовал за ним.

На паперти Меркурий обернулся, протянул руку за шлемом, посмотрел проникновенным взглядом на Юрия и приложил палец к губам.

— Ни слова никому, княже! — в сильном волнении пролепетал Юрий, молитвенно складывая руки.

Меркурий молча поцеловал его в лоб и быстро спустился с крыльца. Когда блестящая фигура рыцаря скрылась, Юрий без чувств упал на холодные плиты паперти.

10

Луна взошла, и яркие августовские звезды усыпали темное небо. Лес объят мраком и безмолвием: ни один птичий голос не нарушает торжественной тишины ночи. Природа устала и покорно ждет осенней поры.

Меркурий на своем светло-стальном коне осторожно пробирался по лесной тропинке, свернув с большой дороги. Все существо его было переполнено волнением, а уста, словно во сне, повторяли слова Пресвятой Девы, сегодня ночью пославшей его на подвиг: «Для того Я и призвала тебя из римских недр, чтобы ты спас Мой град от неверных! Ты венчаешься своею кровию…».

«Святая Дева! Я готов!» — взволнованно шепчет рыцарь, сжимая рукоять меча и поднимая взор к сверкающим звездам. И в то же время невольный трепет охватывает его душу: сегодня окончится его земной путь и он перейдет в иную, неизъяснимо-блаженную, но невидимую, непонятную для смертного жизнь.

Меркурий сдержал коня, прислушался. Издали донеслись какие-то неясные звуки, конское ржание. Долгомостье близко! Меркурию эта местность была знакома: здесь часто охотился великий князь Владимир Рюрикович, который считал своим долгом всегда приглашать на великокняжескую охоту знатного чужеземца.

Меркурий снова тронул коня. Вскоре сквозь нависшие ветви деревьев замелькали огни, и наконец перед рыцарем открылась большая поляна. На ней в разных местах возвышались перед угасающими кострами остроконечные юрты. В полосе тумана виднелись очертания пасущихся коней, сквозь ночную тишину слышались их фырканье и шелест травы. По всей поляне — в разных позах спящие татары. Посередине же — большая юрта, перед которой два стража, в полудремоте склонившие свои головы на длинные копья. Это ставка вождя татар — исполина, которого с ужасом ждал наутро Смоленск.

Меркурий неслышно сошел с коня, привязал его к дереву, обнажил меч и, осенившись крестом, бесшумно, но быстро двинулся вперед. Он приблизился к юрте вождя и стремительно сорвал кошму[127], закрывавшую вход. Стража проснулась и онемела от ужаса: освященный последними вспышками потухающего костра, рыцарь с обнаженным мечом напоминал существо нездешнего мира. Меркурий шагнул в юрту. Огромная черная фигура спящего богатыря заполнила почти все свободное пространство юрты. Рыцарь разбудил его ударом меча плашмя по плечу. С диким ревом проснулся исполин, хватаясь за оружие.

В темноте зазвенели их булатные мечи. Нападая и отступая, противники покинули юрту, продолжая поединок на поляне.

Пробудившись от звона мечей, повыскакали из своих юрт заспанные татары и замерли, поняв, что началось единоборство за Смоленск. Вмешаться в единоборство, броситься на помощь своему вождю никто из татар не смел — такого рода поединки свято чтились как западным рыцарством, так и дикими сынами вольных степей. Все смолкло в ожидании исхода боя. Задрожали звезды в темном небе, замерли вековые деревья на опушке, угасали окутанные дымом костры. Молча глядели татары на страшного, неведомого им воина, похожего на грозного посланника Небес, громко призывающего имя Одигитрии. Это имя было татарам известно. Знали хорошо неверные, что есть у русского народа великая Заступница — Матерь Бога христианского, Которую Смоленск называет Одигитриею.

Исполин издавал дикие, воинственные вопли. Уже ночь подходила к концу, одна за другой исчезали звезды на светлеющем небе, уже заалел восток и утренний ветер тихо шелохнул росистую траву — а поединок все продолжался с прежним ожесточением.

По латам Меркурия струилась кровь. Кровью была залита и одежда татарина. Меркурий чувствовал, что силы покидают его.

— Пресвятая Одигитрия, помоги мне! — взмолился он, почти теряя сознание.

И в этот же миг услышал над собою дивный голос:

— Дерзай, Меркурий, Мой верный слуга! Порази нечестивого, приими венец мученика — и тело твое, прославленное нетлением, будет почивать в доме Моем!

Прилив новой, могучей силы ощутил рыцарь во всем своем существе. Снова бросился он на противника. Сверкнул в лучах восходящего солнца меч Меркурия, точно огненный меч Архангела, вспыхнул и опустился над головой неверного. Рухнуло на землю огромное тело богатыря, словно могучий дуб, пораженный одним ударом молнии, отлетела в сторону и поскакала по окровавленной траве его голова.

В ужасе, с пронзительными воплями рассыпались в стороны татары. Давя друг друга, кидая оружие, они бросались к коням, громко крича и указывая на небо, словно какое-то грозное видение поразило их.

Меркурий опустил меч, поднял глаза кверху. Он увидел раскрытое небо и Матерь Божию, окруженную небесными силами, простирающую руки к Своему избраннику.

— Пресвятая Дева, приими дух мой… — прошептал Меркурий.

Видение исчезло, обессиленный Меркурий оглянулся. Поляна опустела, только оставленные юрты, брошенное оружие и огромный обезглавленный труп вождя напоминали о татарах. Да из глубины леса, все дальше и дальше уходя в чащу, доносились топот тысяч копыт и дикие возгласы татар, повторяемые каким-то непонятным эхом.

Меркурий чувствовал, как с каждой каплей крови уходит от него жизнь; малейшее движение причиняло невыносимую боль, иссеченные латы впивались в тело, темнело в глазах. Он должен был спешить, чтобы поведать Смоленску о великой милости Богоматери, чудесно спасшей Свой град, — поведать, пока навеки не сомкнулись его уста…

Истекая кровью, добрел Меркурий до опушки леса и нашел там своего коня, приветствовавшего его радостным ржанием; рыцарь с большим трудом взобрался на него и быстро помчался в обратный путь знакомой дорогой.

* * *

В эту ночь никто не сомкнул глаз в Смоленске. Воины готовили оружие, женщины и старики горячо молились Заступнице усердной, чтобы сохранить свой град от недругов. Глеб остался на ночь в тереме Путятиных, чтобы до самого конца, сколько есть сил, защищать любимую девушку, если вдруг враги ворвутся в терем ночью.

Накануне на вече было решено: коли на поединок посылать некого — войску со всех церквей города поднять иконы и с крестным ходом от собора направиться к южным, Молоховским воротам, а всем гражданам последовать за ними и при появлении врагов — биться до последней капли крови. Суждено было — всем полечь костьми за родной Смоленск, а басурманам не сдаться!

Ясное, солнечное утро взошло над Смоленском. Снова все граждане толпились у собора. Войско в полном вооружении, братия Авраамиевского монастыря, женщины, старики, дети — все они пестрой толпой занимали склоны Соборной горы и главную улицу Подол.

Все ждали выхода духовенства. Вот из раскрытых дверей собора двинулся крестный ход. В лучах утреннего солнца сияли золото икон и облачения священников, трепетали хоругви в легком утреннем ветерке, звенели кадила и благоуханный дым фимиама тихо струился к безоблачному небу… А на позолоченных носилках возвышалась чудотворная икона Одигитрия.

Пономарь Юрий нес впереди всех большой темный крест, убранный вышитым полотенцем. В широко раскрытых глазах юноши светилась пламенная решимость противостоять врагу даже до крови, но в то же время он был объят необъяснимым страхом… С этой ночи, с той минуты, когда он проводил Меркурия, Юрий не произнес ни слова.

Светлана и София несли икону Нерукотворенного Спаса. Светлана с заплаканными глазами была тиха и покорна, а София напряжена и сурова… Она так надеялась, что князь Меркурий — победитель гордого Дитмара — вызовется на поединок с татарским вождем. А он исчез еще до всенародного молебствия!

С пением «Спаси от бед рабы Твоя, Богородице!..» двинулся крестный ход по главной улице города. Торжественно, благоговейно и строго, убранные, как к причастию, шли граждане смоленские к южным воротам, где их всех ждали либо смерть, либо чудо…

Дойдя до ворот, шествие остановилось. На башне городских ворот стоял ратник, зорко глядя на южную дорогу. Томительно тянулись минуты ожидания. Вдруг ратник громко вскрикнул:

— Граждане! Всадник мчится к городу!

— Исполин!.. Татарин!.. — раздались крики.

Толпа колыхнулась, женщины зарыдали, воины схватились за оружие.

— Граждане! — силясь перекричать вопли, снова воскликнул ратник. — Это не татарин! Это князь Меркурий Римлянин! Отоприте ворота!

И снова всколыхнулась, загудела толпа. Все поняли, что совершилось чудо…

Широко распахнулись ворота Смоленска. Вслед за духовенством и иконами за ворота хлынул народ.

Все замерли в ожидании. Сверкали позолота икон и ризы духовенства, трепетали звеня хоругви. Пречистая Одигитрия, возвышаясь над народом, внимательно и строго глядела на южную дорогу.

Всадник приближался стремительно. Вот уже можно узнать коня светло-стальной масти и алый плащ князя, разорванный, волочащийся по земле. Само же лицо всадника — мертвенно-бледно, глаза полузакрыты, по разрубленным железным латам сочится кровь, а сам рыцарь изнемогает… Но вот взмыленный его конь остановился… и Меркурий, как в красном тумане, увидел, что Сама Одигитрия вышла навстречу к нему, а с Нею и весь народ смоленский. И тогда глаза его широко распахнулись и вспыхнули последним блеском.

— Граждане! — воскликнул он. — Исполин пал! Сама Царица Небесная направила мой меч! Враги больше не тронут наш город: его хранит Святая Одигитрия! Слава Ей! И честь, и хвала!

Это было последнее его усилие. Лицо рыцаря вмиг онемело, со стоном выронил он поводья и повалился на гриву коня. Глеб и Василько бросились к нему, осторожно сняли с седла и положили на землю.

Отец Георгий поспешил к умирающему и приложил к его холодеющим устам крест. Меркурий в последний раз приоткрыл глаза и взглянул на небо, а через мгновение страдальчески сдвинутые брови его разгладились и по лицу разлилось безмятежное выражение покоя и неземного счастья. Он перешел в мир иной.

Граждане, потрясенные, молчали.

Вдруг из толпы выбежала София. С громким рыданием пала она перед умершим рыцарем, обняла его колени и замерла. Теперь она узнала его тайну…

Шесть ратников приблизились, сделали носилки из воинских копьев, положили на них тело почившего героя, и все шествие направилось к городу. Впереди шла Пречистая Одигитрия — Госпожа Смоленска, ведя в город, охраняемый Ею, тело Своего избранника.

Вместо надгробных песнопений радостно зазвучала ликующая песнь «Взбранной Воеводе победительная». И только по приближении к собору — месту последнего упокоения мученика — полились величаво-скорбные звуки погребального напева: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!».

А с соборной колокольни уже несся гул колоколов. Пономарь Юрий, опередив шествие, был уже наверху. Его льняные волосы развивались по ветру, а в широко раскрытых глазах светились те же восторг и ужас.

С высоты соборной колокольни он видел празднично-пеструю толпу народа, сверкающие ризы духовенства, развевающиеся хоругви, блестящие иконы, высоко плывущий над народом образ Одигитрии, черные клобуки монахов, железные шишаки[128] воинов, русые косы девушек, белые покрывала женщин. И среди этой толпы народной — носилки из копий и распростертое на красном, изорванном плаще тело защитника Смоленска. Шлем его был снят, и черные волосы рассыпались мягкими волнами по безжизненным плечам…

Солнце в последний раз согревало осенними лучами бледное лицо рыцаря, ласкало сложенные в улыбку уста, хранящие нездешнюю тайну. Это был его день — «День победы, славы нетленной, венца мученического».

Осенний ветер шумел и срывал с деревьев последнюю листву…

11

В соборе темно и тихо, лампады и свечи потушены, только неугасимая лампада сияет перед чудотворной иконой Одигитрии да бледно мерцает зеленоватый огонек над каменной белой гробницей у правого клироса.

Три дня и три ночи в соборе лежало тело защитника Смоленска — и тление не тронуло его. Все так же хороши черты его бледного лица, длинные ресницы, кажется, готовы приподняться, а уста, сложенные в таинственную улыбку, вот-вот заговорят. Он словно спит и небесные видения наполняют его сон…

И вот — торжественное погребение.

Коленопреклоненная толпа народа с горящими свечами в руках, синие волны ладана, рыдание надгробных песнопений, тонущее под высокими сводами храма, и… тело мученика навеки сокрыла белая гробница.

* * *

Все время, пока не наступила поздняя осень, гробница Меркурия утопала в цветах. Самые лучшие цветы приносила София. Она стала еще молчаливее и строже, всегда в черном, похожая на инокиню.

Молодые супруги, Глеб и Светлана, часто молились у гроба мученика. Граждане Смоленска постоянно служили панихиды по убиенном князе Меркурии, и голос священника зачастую прерывался рыданием.

Все жители Смоленска с первого дня погребения мученика считали Меркурия святым угодником Божиим, которого прославила в лике Своих угодников Сама Матерь Божия.

* * *

Юрий вздохнул, взял из-под ящика потертый коврик и направился к гробнице Меркурия. С тех пор как она появилась в соборе, юный пономарь стал спать при ней, словно он сделался хранителем новой святыни Смоленска. Пономарь разостлал половичок, встал на колени, прочел вечерние молитвы и, закончив их, произнес: «Упокой, Господи, душу раба Твоего, убиенного князя Меркурия!». А в душе его шевельнулись другие слова: «Скоро, скоро не за тебя, а тебе самому мы станем молиться, святой защитник нашего града!».

Юрий улегся на своем убогом ложе, вслушиваясь в стоны ветра за стенами собора. Ему казалось, что это смоленский ветер оплакивает раннюю кончину Римлянина, славит его подвиг, баюкает в гробу…

Юрий заснул. Внезапно сильный порыв ветра разбудил его. Он открыл глаза, приподнялся. Невольный крик замер в горле. Перед ним, опершись на гробницу, стояла фигура рыцаря, закованного в латы, словно сотканная из лунного света. Волны волос упадали из-под шлема, лицо было озарено все той же таинственной улыбкой, с которой похоронили мученика. Губы рыцаря шевельнулись. Юрий замер.

— Скажи смольнянам, — прозвучал знакомый мелодичный голос, — чтобы над моей гробницей повесили мой меч, копье и щит. И, если враг приблизится к Смоленску — пусть граждане несут перед войском мое оружие, прославляя Христа и Пречистую Матерь, вспоминая меня, Ее слугу.

Юрий упал ниц перед говорившим, а когда поднялся — никого уже не было у гробницы. Только ветер гудел за стенами собора да бледный свет луны, вырываясь из-за быстро бегущих облаков, падал через круглое окно на гробницу и железные плиты пола.

Лицо Юрия сияло торжеством. Заветная его мечта исполнилась; теперь уже он знал: не как о погибшем, а самому рыцарю — защитнику Смоленска станут молиться смольняне, а за ними и весь русский народ[129].

Юноша отступил от гробницы, положил земной поклон и произнес вслух:

— Радуйся, святый мучениче Меркурие, Смоленский чудотворче!

А вскоре он снова прикорнул на своем коврике, а потом безмятежно уснул, полный мыслию о том, как завтра рано утром громко ударит вечевой колокол, и он, недостойный пономарь, поведает собравшимся гражданам новую чудную весть о святом рыцаре…

Елена Домбровская