Лилии полевые 3. Покрывало святой Вероники

• Предисловие
• Покрывало святой Вероники
• Альбин
• Распни Его
• Сказание о жизни святой Моники и «сыне слез» ее, блаженном Августине
• Сказание о житии преподобного Онуфрия, великого пустынножителя
• Примечание к сноске 100
• Житие святого преподобного отца нашего Виталия монаха
• Блуд и любодеяние
• Монах
• Пример терпения и кротости
• О том, насколько милостыня поспешествует нашему спасению
• Чудесная лампада
• Грош
• Сказание о честнóй чудотворной иконе Пресвятой Богородицы, называемой «Достойно есть»
• Святый великомученик и целитель Пантелеимон
• Дивные знамения благодати Божией
• Небесный врач и просветитель на Алтае
• Защитник Смоленска Рыцарь Меркурий
• Исцеление татарской царицы Тайдулы святителем Московским Алексием
• Предание
• Святый Алексий, человек Божий
• Евангельские звери
• «Начни с себя»
• Инок
• Часть первая
• Часть вторая
• Часть третья
• Часть четвертая
• Список использованных источников к примечаниям

Сказание о жизни святой Моники и «сыне слез» ее, блаженном Августине

Так рассказывал нам старый монах-августинец в белой галерее над морем, в тихий час заходящего солнца…

Сегодня я буду повествовать вам о страданиях и скорби святой Моники.

Однако мне не придется говорить вам о том, как претерпевала она мучения и пытки от руки жестокого палача или как томилась голодом и жаждою в мрачных подземельях темницы… Ибо Моника жила в то время, когда уже воссиял свет Правды и более трех веков все громче и громче повторялось целым миром имя Христа, а десница гонителей ослабела от своих бесплодных усилий.

Но поведаю я вам о горших муках, какие терпело сердце матери, видя гибнущую душу возлюбленного сына своего и не имея, как ей казалось, сил спасти его.

Чистые источники материнских слез омыли мятущуюся душу ее сына Августина. Чтобы возродить его к жизни истинной, святая Моника испытала гораздо больше мук, нежели когда в мучениях рожала его.

На северном берегу Африки, там, где морской ветер умеряет жар пустыни, среди лимонных, оливковых и пальмовых рощ, на почве плодородной, подобной той, что воспевал Вергилий[64], говоря, что там люди так же прекрасны, как прекрасны пышные жатвы, в городе Тагасте и родилась Моника.

Не очень богато, но с достатком жили родители Моники. Они не утомляли себя излишним рвением к вере Христовой и думали о мирских радостях. Дочь свою они любили и нежили главным образом потому, что красотою она затмила всех своих сверстниц. С раннего детства утешались родители необыкновенной красотой дочери и гадали о ее будущем.

Заботливая мать не оставляла опочивальни ребенка, прежде чем сама не развесит у всех входов пахучей белой мяты, чтобы, по поверью, завистливый вампир не выпил красоты Моники и не согнал нежного румянца с ее щек. Мать всячески пеклась о здоровье малютки.

В этой семье жила старая служанка, вскормившая еще отца Моники. В молодости она, по обычаю женщин Тагаста, носила своего питомца за спиною, кормила, лелеяла его и вырастила на славу всем. Ныне же она была стара; ослабли ее руки и плечи, уже не могла она носить маленькую Монику, но носила ее в своей душе. И не молоком своим поила ее, но добротой и благотворной строгостью. Млеком и медом речей своих питала старая няня душу ребенка.

Тихо возрастала Моника среди розовых кустов и виноградников Тагаста, внимательно прислушиваясь к великой тайне, разлитой вокруг нее, и по мере того, как открывались ее глаза, все больше видела она правды.

Сердце ребенка было полно искренней доброты и любви к миру и людям.

Мать кормила ее своим молоком до двухлетнего возраста, и еще не лепетала Моника, а уже приносила матери своих кукол из слоновой кости и глины и знаками просила, чтобы их накормили…

Когда же подросла она, старая служанка внушила детскому сердцу горячую любовь к бедным и обездоленным. Лучшей радостью для Моники было тайно накормить голодного. По праздникам же, когда нищих и убогих созывали на трапезу в их дом, она сама омывала им ноги и со смирением прислуживала им так же, как на знатных пирах товарищам ее отца.

Во всем повиновалась Моника своим родителям, только к одному они не могли приучить ее: к нарядам, благовониям и ценным украшениям. Тщетно приходили торговцы в длинных одеждах и развертывали свои товары во дворе их дома. Когда другие девушки спешили к ним, подобно пчелкам, слетающимся на цветы, и восхищались златоткаными шелками из Тира[65] и Антиохии[66] и восточными воздушными покрывалами, цвета которых напоминали то молодые побеги мирты, то солнечные краски шафрана, то голубые волны Эгейского[67] моря, — Моника отказывалась от обновок, качая своей прекрасной головкой.

Понимала она, что под роскошной одеждой труднее сохранить сердце, способное к молитве и тоске.

Ее постоянным облачением была просторная одежда из простой белой ткани, которую сама она пряла и ткала, в то время как старая няня ее, суча нитку сморщенными руками, рассказывала ей под стук веретена чудесные истории.

Но не волшебные сказки о царских дочерях, о смелых воинах и дышащих огнем драконах рассказывала она: речи ее были — слова Господни, слова — чистое серебро, очищенное у земли, семикратно переплавленное. Поучения святого Киприана[68] или Тертуллиана[69] повторяла она и сказания о судьбе блаженных дев-великомучениц. Особенно любила Моника слушать о святой Агнессе — отроковице, которую в самом нежном возрасте оторвали от родной семьи и привели к римскому консулу и там сначала просьбами и соблазнами, а потом угрозами и пытками принуждали отречься от Единого Бога и хотя бы только одну жертву принести идолу. Но блаженная Агнесса поднимала руку лишь для того, чтобы сотворить знамение креста, и так к белым лилиям своей непорочности прибавляла колючие терновые ветви своего мученического венца.

Вздыхала Моника, слушая эти рассказы, и слезы падали из ее глаз на пряжу. А в глубине души она завидовала невесте Христовой, пострадавшей и принявшей смерть за своего возлюбленного Христа, и любовь юной Моники жаждала скорого подвига. Но иной подвиг ждал ее: медленный подвиг всей ее жизни.

Долго удавалось Монике отказываться от искательства женихов, долго соглашались любящие родители лелеять ее под кровом родным, но наконец терпение матери истощилось. Монике исполнилось двадцать лет, и соседние матроны начали посмеиваться над благородной Факуидой, что она так долго не отдает дочь свою замуж и, видимо, ожидает посла от цезаря[70]. И раздосадованная Факуида решила больше не попускать настояниям Моники, ибо девице уже подобало много раньше стать хозяйкой в своем доме и познать радость материнства.

В это время за Монику посватался Патриций, который был вдвое старше ее, и притом — язычник. Он был друг отца Моники и происхождения весьма благородного. Твердо заявила Факуида о своем намерении отдать свою дочь за Патриция. Моника побледнела смертельно и только, подобно святой Петронилле, попросила три дня на размышление.

Петронилла была девой-христианкой, жившей двумя веками раньше. Ее полюбил богатый юноша Флакк. Родители хотели принудить ее к браку. Она же мечтала сохранить девство и верность Христу. Испросив себе три дня на размышление, она удалилась в свою светлицу и там три дня и три ночи молилась, чтобы Господь указал ей путь и, если возможно, сохранил от земной любви. Наутро же четвертого дня, придя к ней, домашние увидели ее мертвой, но с улыбкой небесного блаженства на лице.

Так ушла к себе и Моника и твердо верила, что если молитва ее угодна Богу, то Он ниспошлет ей ласковую смерть. Но видя, что ни слезы, ни молитвы не спасают ее, она подчинилась своей участи и решила, что ее замужество — это испытание, которое она должна снести покорно. Старая служанка и подруги Моники трепетали при мысли о ее судьбе и плакали о ней, зная буйный нрав и развратное поведение Патриция. Однако Моника пошла под венец с сиянием чистой радости на челе, и все кругом дивились, не подозревая, что это та же радость, которая сияла на челе святой Агаты[71], когда она бросилась на раскаленные угли. В надежде привести Патриция на путь правды Моника отдавала свою чистоту, свои одинокие ночи, свои девичьи молитвы… Она оставила свою мечту быть невестою Христовой и вступила в супружеский союз с человеком грубым, властным и развратным…

Не успели погаснуть свадебные факелы, не успели завянуть зеленые ветви, украшавшие жилище новобрачных, как Патриций вернулся к своей прежней жизни.

Мать его, как и он сам, была язычницей. Язычниками были также и все слуги в этом доме. Среди них Монике приходилось через борьбу отстаивать привычный для нее образ жизни. Патриций смеялся над ее молитвами, милостыню творить запрещал. Кроткое обхождение Моники с рабами раздражало его.

Как христианке служить Богу рядом с неверующим супругом? Если надо ей идти в храм, он ранее обыкновенного прикажет ей идти в купальни; если она должна поститься, он умышленно в этот день устроит пир; надо ли ей выйти из дому — все рабы будут заняты. Позволит ли язычник своей супруге посещать по бедным кварталам нуждающихся братьев? Потерпит ли он, чтобы она покинула его ночью для присутствия на торжественном Пасхальном Богослужении? Пустит ли он ее к Святой Трапезе? Найдет ли возможным, чтобы она крадучись посещала темницы и там целовала цепи заключенных и обмывала ноги несчастным? Откроет ли он погреба, чтобы раздать подаяние путникам?

Так жила Моника в доме своего мужа, оторванная от всего того, что так любила и к чему привыкла в доме своих родителей-христиан.

Однако, несмотря ни на что, скоро все заметили, что чело Моники все так же ясно, как в те светлые дни, когда еще девушкой пряла она в родительском саду ткани и слушала умилительные рассказы своей старой служанки-няни о блаженных девах.

К изумлению окружающих, никогда не появлялась она на людях со следами побоев на лице, как большинство ее замужних подруг, ибо нравы тогда были грубы и считалось, что муж должен бить (то есть учить) свою жену. Да и не за что было Патрицию бить свою молодую жену — никогда не слышал он от нее резкого слова. Смиренной просьбою о прощении, умильным взором отвечала Моника на гнев и раздражение своего супруга, и грозная рука его опускалась сама собою, не в силах нанести удар по кроткому созданию. Молча терпела она его отлучки, безропотно сносила его неверность и небрежение.

И вот Господь послал ей награду — она стала матерью. Любимец и надежда ее — Августин — был сыном радости. В его детскую, еще непорочную душу старалась Моника перелить все то, что сберегла у себя в душе. Вместо колыбельных песен она говорила ему слова истины, вместо детских сказок учила любить Христа и с радостью видела, как его пылкая, живая душа принимает в себя семена правды. Но увы! Не скоро суждено было дать этим семенам пышный цвет!

А пока, опасно заболев, ребенок сам попросил мать, чтобы его окрестили, однако сделать это было невозможно, потому что в то время не крестили до момента достижения человеком сознательного возраста. Августина внесли только в разряд чающих крещения.

Когда же Августин оправился от тяжелой болезни, его взяли из нежных материнских объятий, чтобы начать обучение…

И уже вскоре Моника поняла, что ее «сын радости» стал для нее «сыном слез».

Одаренный пылкой душой и вопрошающим умом, с раннего юношеского возраста Августин стал изучать древних философов. Их учения поколебали его в искании истины, казавшейся ему слишком простой в устах матери.

В своих колебаниях и поисках истины он не мог найти отцовской поддержки. Патриций только гордился красотою юноши, его умом и редкими дарованиями и мечтал сделать из Августина великого оратора. Поэтому он решил отправить сына в Карфаген[72], чтобы там довершить его образование.

Африканский Рим — Карфаген с белыми стенами, неоднократно разрушаемый и возникающий, подобно Фениксу[73], из пепла в новой красоте — блистал не только ученостью, но и пышностью и веселием. Словно вырезанный из слоновой кости на финикийской синей эмали, стоял он над синим морем и не уступал по красоте ни Антиохии, ни Александрии[74].

В прекрасную гавань Карфагена стекались корабли со всего мира. Набережные города были широки и хорошо вымощены, на улицах били фонтаны, насыщая воздух алмазной пылью, осаждающейся как роса на цветах садов.

Житница Африки поставляла в другие города хлеб и скот. Караваны привозили сюда драгоценные товары, и на рынках города свершались выгодные торговые сделки. Дома банкиров сверкали мрамором и золотом. По улицам и площадям Карфагена под звуки музыки проходили процессии языческих богослужений.

Августин быстро стал звездой школы, гордостью товарищей, надеждой учителей. Но, юный и красивый, он быстро попал под влияние земных наслаждений. В вихре страсти закружился юноша, как сухой лист в потоке ветра. Он был воспитан благочестивой матерью, взращен ее неусыпным бдением, одарен от природы добротою и умом. Как надеялась Моника, что сын ее будет иметь чистую совесть и чистую юность!

Но… отец его думал иначе.

Патриций хотел видеть в Августине блестящего сына века и одобрял его пороки, сам наталкивая на них юношу, гордясь его мужественной красотой и тем восхищением, которое вызывал его сын у женщин. Все гнусные пороки, к которым отец толкал своего сына, он считал его мужской доблестью. Когда же Патриций увидел, что Августин со свойственной ему пылкостью безудержно вступил на опасный путь, он понял, что вернуть сына уже невозможно.

Из одной ошибки юноша впадал в другую. Он рано изведал всю бурю человеческих страстей: любви, ненависти, отчаяния, ревности — всего того, что ведет за собою, как гибельный кортеж, земная любовь. Надолго остался Августин ее пленником.

Душевный беспорядок наказуется помрачением ума, и однажды Августин публично отрекся от веры своего детства. Как челн, колеблемый ветром, кинуло его в пучину сомнений и безверия.

Тем временем умер его отец. Перед смертью Патриций пожелал обратиться в христианство. Так не бесплодной оказалась жертва Моники, когда она согласилась стать женой язычника. В свои предсмертные дни, когда человек становится ближе к правде, Патриций наконец понял, что одушевляло его все эти долгие годы. Он призвал к себе свою верную подругу и, целуя ее руку, сказал:

— Я отяготил тебе жизнь, Моника, а за это ты облегчила мне смерть. Ты всегда платила мне ласкою за жестокость, добром за зло. Благослови тебя Бог!

Эти слова утешили Монику. Прощаясь, супруги сплели в нежных объятиях свои руки и смешали слезы. Они плакали о том времени, когда были еще зелены свадебные ветви, украшавшие их жилище.

Моника погребла Патриция и приготовила себе место с ним рядом, чтобы после смерти лежать возле того, кому теперь суждено было быть с нею вместе в загробной жизни.

Сама же она, как лань, жаждущая найти водные источники, вернулась к той открытой благочестивой жизни, какой давно жаждала ее душа.

Она кормила, лечила и учила сирот. Ночи напролет проводила Моника у изголовья больных, напутствовала умирающих. Где было горе, где была нужда, всюду спешила она в своих вдовьих белых одеждах, окаймленных пурпурной полосой, и всюду несла утешение и свет. Свободные же часы она простаивала на коленях в том храме, куда ребенком ходила молиться со своей старой служанкой.

Моника тайно, как о недоступном счастье, мечтала о тихой жизни отшельницы в Фиваиде[75], но не могла уйти от мира, так как у нее был сын. Все взоры своей христианской души обратила она на Августина, но с ужасом видела, как он погрязает все глубже и глубже в пучине житейских пороков и страстей.

О, сколько раз завидовала она судьбам святой Симфорозы[76] и святой Филицаты[77], видевших телесную смерть своих сыновей, но спасших их от вечной гибели! Охотно пошла бы она на мученическую смерть за Августина и подставила бы свою голову под секиру палача. Она молила Бога о подвиге, чтобы спасти сына… Но возможности подвига не было.

Как-то раз, узнав о нездоровье Августина, Моника решила отправиться к нему. С холмов Тагаста, из тихого белого дома спустилась она к морю, чтобы попасть в блистательный Карфаген.

Шум и пышность городских улиц оглушили и ослепили Монику, привыкшую к тишине полей, к спокойствию храма в Тагасте, к обществу бедных и больных. Робкой чужестранкой пробиралась она по темнеющим улицам Карфагена, пытаясь найти дом, где жил ее сын.

С просьбой указать, где живет Августин, она обратилась к каким-то юношам, вышедшим из роскошной виллы. Молодые люди оказались из числа тех дерзких и распутных молодых людей, которые приезжали в Карфаген не столько для учения, сколько ради того, чтобы заставить весь город говорить о себе, подражая Алкивиаду[78]. Сами себя они называли «разрушители».

Увидев Монику, еще прекрасную лицом и станом, в белых одеждах, похожую на статую весталки[79] с римского форума, они окружили ее с шумом и хохотом.

— К Августину? Мы сведем тебя к Августину, — и с хохотом они повлекли ее в ближайшую виллу.

Напрасно отбивалась Моника от разбушевавшихся юношей. Почти с силой они втолкнули ее в ярко освещенный зал, где за остатками пира возлежали хозяин дома и его гости. И посреди полупьяных гостей и танцовщиц увидела Моника на ложе своего сына в обнимку с обнаженной женщиной, увенчанной фиалками. Шумная толпа молодежи восклицала:

— Мы привели к тебе живую статую, Августин!

Толпа расступилась, и Августин увидел Монику.

— Это моя мать! Оставьте ее! — с гневом воскликнул он и бросился к матери. Но Моника тихо отстранила его и, заплакав, ушла, не поднимая опущенных глаз на смущенных и примолкнувших гостей.

Больше она ни разу не была в Карфагене, и только смутные вести об Августине изредка доходили до нее.

И вот наконец до матери дошло ужасное известие — ее сын Августин поддался грубой ереси манихеев[80].

Моника не хотела верить этому и ждала возвращения Августина в Тагаст, чтобы самой узнать о нем всю правду. Когда сын приехал в дом к матери, она с первых слов их свидания поняла, что сын ее не только не христианин, но поклонник ереси манихеев. Члены секты, в которую вступил Августин, под видом религии предавались разврату и кощунству.

Дрожа от негодования, указав сыну рукой на дверь, Моника сказала:

— Не входи более в дом матери твоей! — а сама удалилась к себе и рыдала, пока не заснула.

И тут Моника увидела сон, будто сидит она на узкой ступеньке и продолжает горько оплакивать своего сына. В это время к ней подходит светлый юноша и спрашивает:

— О чем плачешь?

— О сыне! — отвечает она.

— Не скорби! Где ты ныне, там и он будет! — успокаивая, утешал ее юноша.

И действительно, оглянувшись, она увидела, что ее сын рядом с ней.

Когда Моника пробудилась, душа ее была полна горячей надежды и любви к заблудшему сыну. И, невзирая на то, что едва еще первые лучи солнца озарили землю, кинулась Моника в дом, где жил Августин, и сказала ему:

— Кем бы ты ни был, я не уйду от тебя, ибо знаю: где я ныне, там и ты будешь!

Августин поселился в Тагасте, но не у матери. Жил он со своей возлюбленной, вольноотпущенницей, которую привез из Карфагена. Звали ее Амата, что значит «любимая». Жениться на ней он не мог, но связь эту считал нерасторжимой и сына греха своего назвал Адеодат, что значит «Богом данный». И Моника не противилась этому, ибо не могла она (после своего сна) и дня прожить, не видя сына. Часто тайно навещала она грешную женщину, державшую Августина в плену своих объятий, и старалась научить ее правде.

Как-то один святой старец сказал Монике:

— Не скорби о сыне, сын от стольких слез не погибнет!

Этой верой и жила Моника. Она часами со слезами на глазах молилась в городском храме, не переставая надеяться, что вымолит сына.

А Августин предавался радостям земной жизни, как будто эта жизнь никогда не должна была прекратиться. Философские беседы, чтение поэтов, прогулки в пригородных рощах, банкеты, бани, игры с друзьями, ласки женщин — все это сменялось одно другим. Легким роем, гирляндой наслаждений и веселым хороводом шли дни молодого человека, пока не постигло его истинное горе: смерть самого любимого друга.

Отчаяние от этой потери наполнило его сердце мраком. Все, что он видел вокруг: родной дом, мать, близких, — было для него страданием. Все, что нравилось ему в присутствии друга, стало пыткой после его смерти. И сам себе он стал в тягость. Одни слезы еще услаждали его.

Банкеты, песни и игры, даже солнечный свет казались ему беспросветным мраком. Он устрашился того, что увидел после смерти дорогого друга, которого считал половинкой своей души. Он удивился, как живут другие люди после смерти своих близких. Он не мог больше работать, забросил занятия. Тоска съедала его и гнала из родных мест.

Он снова покинул Тагаст и вернулся в Карфаген, но был уже не в силах предаваться наслаждениям. Он стал писать. Думая о своем друге, он написал трактат «О прекрасном». Думая о прекрасном, он не мог не думать о вечном. И тут с особой силой разгорелась в нем жажда истины. Приверженность его к манихейству давно уже пошатнулась под влиянием изучения математики, указавшей ему всю грубую ложь, которой украсил Мани свое учение. Но еще в страстном желании услышать ответы на свои «зачем» Августин пошел к епископу манихеев, многопрославленному Фавсту. Фавст мог дать ему только пустые, хотя и красивые, слова, в которых молодой человек тщетно искал утоления жажды истины.

Разочарованный Августин порвал с манихеями и остался в полном мраке сомнения, даже без блуждающего огня ложной истины. Было разрушено все старое. Нового не было ничего.

Тогда, гонимый вихрем сомнений своих, думая, что, может быть, найдет истину в Риме, считавшемся тогда светочем мира, Августин решил уехать из Карфагена.

Когда Моника узнала, что сын ее думает искать правды в Риме, она с горечью ужаснулась. Для нее языческий Рим был тем страшным городом, где гонители Христа до сих пор еще водружали свои знамена, где волны христианской крови сделали навеки мутными воды Тибра[81]. Она боялась, что в Риме сын порвет с нею всякую связь. И снова бросилась она в Карфаген, нашла Августина и со слезами, с отчаянием обхватывая руками колени сына, молила его не уезжать, не покидать ее или уж взять с собою. Она готова была все покинуть для него; подобно орлице, защищающей птенца крыльями от стрел, она хотела защитить его своей любовью.

Боясь ее скорби и слез, Августин для виду согласился не уезжать. К тому же сильная буря задерживала судно в гавани. Он сказал матери, что проводит только своего друга Алипия, уезжающего этим кораблем, но мать не отступала от них и до ночного мрака под дождем, под порывами ветра в тревоге не покидала их.

Наконец Августин убедил мать отдохнуть хоть немного до утра. Но спать она была не в силах, лишь только вошла помолиться в стоявшую на берегу часовню во имя святого Куприяна[82].

Августин обещал прийти за ней через некоторое время, подкрепившись сном, и она отпустила его, жалея его слабость, как в детстве, и желая ему счастливого сна, а сама долго лежала на каменном полу и молилась за своего сына.

Когда же первые розовые лучи солнца осияли стены часовни и немного успокоившееся море заалелось после бури, удивляясь, что сын не идет за ней, вышла Моника из часовни и узнала, что корабль отплыл и на нем отплыл Августин.

Долго предавалась отчаянию Моника, покинутая сыном на берегу моря. Ветер развевал ее волосы, крутил ее покрывало. Волны пенясь забрызгивали ее ноги. Но она не замечала ничего вокруг, подобно обезумевшей, а простирала и простирала руки вслед исчезнувшему вдали кораблю, звала сына теми нежными именами, какими звала его в детстве, пока в изнеможении не упала на камни.

Прошел год одинокой жизни в Тагасте, пока Моника не узнала о тяжелой болезни ее сына. Сердце матери не выдержало: все простила она обманувшему ее сыну, продала то немногое, что у нее было, простилась с гробницей мужа, в последний раз преклонила колена в родном храме и навсегда покинула цветущие рощи Тагаста.

Тяжел и труден был переезд до Италии. Сильная буря свирепствовала на море, и на корабле царили смятение и страх. Даже закаленные моряки думали, что пришел их последний час: одни молились, другие проклинали жизнь. Одна мать знала, что им не суждено погибнуть и что Господь даст ей возможность насытить ее очи обликом сына. Подобная белому ангелу в своих белых одеждах, ободряла она моряков, наклонялась над страждущими и долго-долго молилась, воздев руки к небу, пока другая Мать — Звезда морей Пречистая Мария — не отвратила от них гнева бури и не ввела их корабль в тихую пристань.

Не кончились этим скитания Моники. В Риме она узнала, что сын ее отбыл в Милан. Моника последовала за ним в Милан и уже там наконец обняла Августина.

В Милане в это время жил великий и святой человек — епископ Амвросий[83]. На него бедная мать возложила все упование и надежды на спасение сына.

Бросив чтение книг Платона[84], долгое время наполнявшее ум, Августин принялся за изучение других книг. Уже читая Платона, проникся он духовной сущностью Бога и бытием Его глагола, но не мог еще постичь ни любви, ни самопожертвования Воплощенного Глагола. Философские книги Платона провидели свет, но не смогли показать Августину Бога, Коего сам Платон не знал. Не мог по книгам этого философа Августин увидеть Бога таким, каким потом полюбил Его — бедным, смиренным, любящим человека до того, чтобы жизнь Свою отдать за него. Не познал еще Августин высшее воплощение Бога на земле — Бога, имя Которому — Любовь!

Другого вождя надо было Августину.

И невидимая рука заставила его открыть Послания Павла. «Не быть медью звенящею» (ср. 1 Кор.13:1) жаждал он, но, как достичь этого, еще не знал.

В это время рядом с Августином совершилось чудо, которого он не заметил. В душе его подруги пробуждалось сознание своей греховности — греховности той жизни, какую они вели. Неоднократно прокрадывалась она за Моникой в церковь и слушала великие слова Амвросия, призывающие к чистоте и небесной радости? — слова, подобно солнечным лучам озаряющие мрак ее души.

За Моникой робкими устами повторяла она слова псалмов, воспеваемых Амвросием так сладостно, что враги его, ариане[85], утверждали, что он околдовывал людей волшебными песнями… Завидуя Монике, носила Амата тайком подаяние бедным. Она тайно дивилась кроткой ясности, которой полны были глаза Моники, несмотря на ее горькие материнские слезы, пролитые на ночных молитвах. Амата видела рядом с собой мятущуюся душу Августина, которой не было покоя, не было ответа; она видела его бессонные ночи, его отчаяние, которое не могли прогнать ее ласки, и понимала, что она не может дать ему счастья. Она пришла к Монике, в первый раз назвала ее матерью:

— Мать моя! Я хочу посвятить остаток дней моих тому, чтобы вымолить покой душе моего возлюбленного. Я столько лет держала его в плену земной любви; пора узнать ему любовь небесную, о которой я услышала. Я уйду в монастырь, ты же воспитай моего сына Адеодата так, как не может воспитать грешная мать.

И с этими словами Амата упала на колени перед Моникой, прося прощения, что отнимала сына у нее и у добродетели, которой алчет его мятущееся сердце.

Но Моника сама поцеловала ее руки и проводила в святую обитель, как провожают детей. В монастыре Амата окончила свои дни, и за ее любовь ко Христу и искреннее покаяние простились ей все грехи.

Уход ее для Августина был потрясением и горестью. Но, думая, что голод душевный можно обмануть земными наслаждениями, он кинулся снова в водоворот кипучей жизни и хоть земную, но верную любовь своей подруги заменил продажными ласками. Но от этого он скоро очнулся, полный ужаса и отвращения к себе самому, и тут, задыхаясь во мраке собственного отчаяния, был он ближе, чем когда-либо, к полной смерти души.

На крыльях любви возносилась за него молитва матери… Раз Августин сидел с другом своим Алипием в небольшом саду, прилегавшим к его дому, и оба молчали в том единении дружбы, когда слова излишни. Но у обоих было тяжело на душе. В это время пришел к ним старый товарищ их Виндициан, которого они не видели несколько лет. Он много путешествовал и видел много людей; начал он рассказывать Августину о многом, чего тот не знал в своей светской жизни. Именно о том начал говорить он, чего жаждала и искала душа Августина, как часто это бывает, когда Провидение направляет нить разговора с тем, чтобы дать нам ее в руки, подобно путеводному клубку Ариадны[86]. Когда Августин сказал, что стремится он к делу правды, хочет подвизаться, но кругом себя видит одно тление, — тогда ответил ему Виндициан: «Не туда смотришь, друг». И стал говорить о том, что много кругом подвижников и людей веры, не менее, чем во времена Павла, что не видят этого только добровольно закрывающие глаза.

Товарищ рассказывал об отшельниках Фиваиды; о блестящих юношах, удаляющихся от мира, чтобы из друзей цезаря стать друзьями Господа, о храбрых воинах, идущих служить бедным и страждущим, о прекрасных юных девах, с улыбкой отрекающихся от земных радостей, чтобы посвятить себя младшим братьям, и о чистой радости служения Богу и общения с Ним, о радости, которая ждет всякого совлекшего с себя ветхую одежду страстей и пороков, чтобы одеться в нетленный виссон[87] непорочности и мудрости. Много говорил он, а когда ушел, дело его было сделано, подобно делу пахаря, взрыхлившего землю для чудесной жатвы; поднялся Августин и обратился к Алипию в волнении:

— Что мы делаем? — сказал он. — Слышишь ты, что мы делаем? Нищие наследуют Царствие Божие, а мы, мы, с нашими познаниями, с нашей мудростью — мы стыдимся последовать за ними?!

Сердце его было переполнено. Слова Виндициана вызвали в нем жгучее сожаление о даром протекших годах с той самой минуты, когда впервые от прочтенной книги Цицерона[88] пробудилась в нем жажда истины, о годах, которые проблуждал он в зыбучих песках неверия и ложных учений.

И настала для него минута решительная, последняя минута борьбы с Богом — подобно Иаковлевой[89].

Вся сила его души толкала его к истине, кричала ему «смелей», и казалось ему, что вот-вот порвется цепь, приковавшая его к прежней жизни; но одно звено еще оставалось и не пускало его, и страх наполнил его сердце.

Подобно улыбающимся теням, обступали его видения прежних наслаждений, все то, от чего он должен был отречься, вступая на новый путь. В бьющихся висках его звенела нежная музыка, лепестки роз касались пылающего чела, и легкие руки ласкали его, и благовония веяли на него, и тысячи голосов спрашивали его:

— Сможешь ли ты жить без нас?

Но тут же чистые и белые, как Божье войско, выступали другие образы: дети, юные девушки, женщины во цвете лет, отдавшие себя смирению, чистоте и бедности.

И образ матери его, непорочной и сильной духом, встал ближе всех и сказал:

— Или ты не в силах сделать то, что делают улыбаясь эти девушки, эти слабые дети?

И стыдно стало ему. И он удалился от Алипия, и, закрыв лицо руками, упал на землю под фиговым деревом в тени его звездчатых листьев, и заплакал:

— Доколе, Господи? Доколе! Отчего не сейчас?

В это время нежный детский голос над самым его ухом явственно произнес:

— Возьми и прочти! Возьми и прочти!

Словно повинуясь нездешнему приказанию, невольно схватился Августин за книгу, лежавшую рядом с ним, и вот что он прочитал, на чем остановился его взгляд:

«Не живите в пиршествах и разврате, в наслаждениях нечистых, в ревностях и ссорах, а облекитесь во Христа и больше не пещитесь о теле своем, чтобы удовлетворять жажду пороков своих…» (ср. Рим.13:13-14. — Ред.).

Больше не надо было читать Августину. Он только показал книгу другу своему, и бросился к матери, и ей первой поведал о своем духовном перерождении, о решении стать христианином и отречься от мирской суеты. Ни слова не сказала ему Моника, только в немом объятии прижала к груди своей дважды обретенного сына.

Покинув городской шум, оставив свою кафедру и толпу учеников, Августин удалился в тихое убежище Кассициака (поместье одного из своих друзей), чтобы в уединении и созерцании приготовиться к тому, что поистине было для него великим таинством.

Посреди виноградников, над голубым озером с жемчужной цепью гор вдали стоял тихий дом, как бы созданный для того, чтобы в нем протекали, подобно счастливому сну, дни самоуглубления и познания истины.

Несколько верных друзей и учеников разделяли с Августином уединение. В дружеских собеседованиях и чтении и толковании святых книг открывались им все новые и новые пути света. И благословением для них было присутствие Моники, которая пеклась о каждом из них, как если бы он был ее сын, и служила каждому, как если бы он был ее отец. Она делила с ними не только пищу телесную, а и духовную, участвовала в беседах их и мудростью и крепостью своею, как тихим лунным светом, озаряла их вечера.

В сладком одиночестве Кассициака Августин бродил под тенью деревьев, упиваясь новым открывшимся ему чувством, и мысленно рассуждал:

«Что же люблю я, возлюбив Бога?

Я вопросил землю, и она ответила:

“Не меня любишь ты”.

И все, что она носит в себе, дало мне тот же ответ.

Тогда спросил я море, и пропасти его, и всякое живое творение, скользящее под водами, и все это отвечало мне: “Не мы твой Бог, ищи выше!”.

И воздух спросил я, коим дышу, и все, что в нем обитает, и воздух ответил мне:

“Ошибся, я не Бог!”.

И вопросил я небо, солнце, луну и звезды, и от них услыхал тот же ответ:

“Не мы Тот Бог, Которого ты ищешь!”.

И всем предметам, теснившимся у врат моих чувств, крикнул я: “Если вы не Бог мой, — говорите же мне о Нем, скажите, где Он?”.

И ответили мне тысячеголосным хором:

“Он создал нас!”».

Наступила весна, и после долгого поста в Пасхальную ночь Августин крестился. Святой Амвросий сам крестил его и облек в белую одежду, которую выткала для него Моника.

Сколько горьких слез падало когда-то на ее работу, пока прилежные руки пряли и ткали белую шерсть, и вот им суждено было стать слезами радости; так капли росы животворящим солнцем претворяются в блестящие алмазы и красотою облекают мир.

Ангельские слова нужны были бы для того, чтобы описать, как в конце обряда престарелый Амвросий воздел руки к небу и, вдохновившись, начал славить Бога, и как стал вторить ему Августин, и как родился тогда гимн величия и сладости, и как неизреченная песнь звучала в их устах.

Были они в это время подобны заходящему солнцу и восходящему месяцу, когда оба светила блистают на закатном небе одинаковым сиянием.

Вскоре после крещения Августин и присные его решили покинуть Италию и вернуться на родину, чтобы там основать общину и жить так, как мечтала его душа, — отрешившись от утех земных, посвятив себя служению Богу и страждущим людям.

В осенние дни простились они с Миланом и направились в Остию[90], чтобы оттуда переправиться в Африку. Первый снег уже выпал на Апеннинах[91], когда они прибыли в Остию. Там пришлось им подождать несколько дней корабля, который отплывал в Африку. Но не знали они, что на иных парусах отплывает от них Моника в страну, куда давно рвалась ее душа, — в ее небесную родину.

На закате тихого дня сидела Моника у окна на берегу моря. Последними огнями сверкали волны морские, и белые чайки летели подобно серебряным стрелам, купаясь в розовом воздухе. И, как в детстве, пришел и сел Августин у ее ног. У ног своей матери.

Молчание ветра, бездонность небес, безбрежность морская — все говорило о вечности; и облака громоздились на западе, и переливы янтарей, топазов, рубинов, золота казались входом в небесный город. Шепчущий плеск, подобно струнам арфы, славил красоту вселенной, и в души матери и сына снова снизошла тишина полного счастья.

Они перед лицом моря и неба повели сладкую, тихую беседу. Забыв прошлое, чтобы думать только о грядущем, вопрошали они друг друга: «Какое же будет в вечной жизни счастье, ожидающее души праведных? То счастье, которое не видели земные очи и не слышал земной слух, не вместило человеческое сердце?».

Устами души проникали они к Источнику высшей любви в жажде хотя бы отчасти проникнуть, отчасти постигнуть это блаженство. И ясно им стало, что все наслаждения земные, и блеск красоты, и дары роскоши — недостойны даже быть рядом упомянуты с блаженством небесным. И высокий порыв увлек их мысли к тому незыблемому блаженству. Словно на крыльях в мощном полете, поднялись они, минуя одну за другой все телесные и видимые вещи, даже небо, озаренное огнями исчезающего солнца и загорающихся звезд: выше, выше, мыслью и словом проникая в творение Бога, дошли они до создания душ и тут не остановились, но миновали, чтобы достичь той области, где жизнь настоящая, неистощимая, вечная. И, когда она открылась их внутренним очам, ослепленным светом несказанным, их наполнило такое чувство, что показалось обоим, что они сердцами на миг коснулись Вечности и познали Небо на земле. И оба замолкли.

Не знали они, сколько времени молчали, но очнулись и поняли, что надо спуститься на землю, и со вздохом вернулись туда, где раздавался звук голосов земли, где звучало слово, имеющее начало и конец.

И первым заговорил Августин:

— Что если в душе будут сразу все молчания: молчание страстей, молчание тщетных звуков и голосов земли, моря, неба, воздуха? Молчание всякой мечты, воображения, слов, знаков — всего, что происходит? Если смолкнет даже голос вещей и творений Бога, учащих нас Его Величию словами: «Он создал нас», — и только Бог будет говорить… не смертным языком, не гласом Ангела, не раскатами грома, не символами, не через Свои создания, но Сам, как мы слышим Его сейчас в одно незабываемое мгновение, когда мы ощутили присутствие вечности и любви? И жизнь будет вечно подобна этому беглому мгновению восторга?.. Может быть, это и есть настоящая радость!

И нежно и тихо ответила ему Моника:

— Сын мой! Мое счастье уже осенило меня. Желание жизни моей совершилось. Что мне больше здесь делать? Больше ничего не удерживает меня на земле!..

Это была последняя беседа между матерью и сыном. Несколько дней спустя она сказала своему сыну:

— Ты похоронишь меня где хочешь. Думала я умереть на родине и лежать рядом с твоим отцом, но вижу ныне, что все равно, где будет покоиться мой прах, мой Господь везде найдет Свою рабу! И везде одинаково близко к Нему. Не скорби о том, что оставишь меня здесь; об одном прошу тебя: когда бы ты ни приблизился к Алтарю Господню — вспомни о своей матери!

И облобызала она Августина, и назвала его добрым сыном и радостью своею. Потом долго лежала, сжимая Распятье в своих руках, и вдруг воскликнула:

— К небу, летим к небу!

Это были последние слова Моники. Она умерла, устремив взор любви на своего сына, а когда юный Адеодат с воплем и рыданием бросился к ней — все невольно заставили его умолкнуть: лицо Моники сияло таким счастьем, что кощунственно было бы оскорблять слезами и стенаниями красоту и тишину этой смерти.

Подобно пылающему факелу, дух Августина возгорелся и осиял христианство; и первое, святое это пламя возожгла рука Моники. Кто вспоминает теперь о вожде сердец и глашатае Бога, святом Августине, неразрывно рядом с ним видит и воплощение материнской любви, Монику, мать великих слез.

* * *

Так кончил повествование свое старый монах-августинец, и к этому времени солнце совсем погрузилось в воды моря.

Т. Л. Щепкина-Куперник