- Предисловие
- Покрывало святой Вероники
- Альбин
- Распни Его
- Сказание о жизни святой Моники и «сыне слез» ее, блаженном Августине
- Сказание о житии преподобного Онуфрия, великого пустынножителя
- Примечание к сноске 100
- Житие святого преподобного отца нашего Виталия монаха
- Блуд и любодеяние
- Монах
- Пример терпения и кротости
- О том, насколько милостыня поспешествует нашему спасению
- Чудесная лампада
- Грош
- Сказание о честнóй чудотворной иконе Пресвятой Богородицы, называемой «Достойно есть»
- Святый великомученик и целитель Пантелеимон
- Дивные знамения благодати Божией
- Небесный врач и просветитель на Алтае
- Защитник Смоленска Рыцарь Меркурий
- Исцеление татарской царицы Тайдулы святителем Московским Алексием
- Предание
- Святый Алексий, человек Божий
- Евангельские звери
- «Начни с себя»
- Инок
- Часть первая
- Часть вторая
- Часть третья
- Часть четвертая
- Список использованных источников к примечаниям
Чудесная лампада
Старинная повесть
«…Я прочел в старинной книге
Это чудное преданье.
Записал безвестный инок
Его людям в назиданье!»
Жил разбойник-душегубец,
Атаман большой ватаги,
Силы страшной, непомерной,
Образец лихой отваги.
Все наглее становился
Атаман тот год от года,
Не давал чрез лес огромный
Ни проезда, ни прохода.
Не встречал никто пощады,
Кто бы той ни шел дорóгой:
Будь купец богатый или
Странник, сирый и убогий!
С свистом, хохотом и гиком,
Жаждой крови пламенея,
Расправлялся он, злодей,
С каждой жертвой, не жалея.
А ограбив, принимался
За разгул и пированье,
И за вéрсты слы´шно было
Этой шайки ликованье.
И, творя молитву, путник
Прибавлял скорее шагу,
Зная злого атамана
И жестокость, и отвагу.
За годами мчатся годы,
Атаман все свирепеет,
При одном его названьи
Даже храбрые бледнеют.
И на всех такого страху
Банда эта нагоняла,
Что никто не идет, не едет —
Грабить некого им стало.
На совет сзывает шайку
Атаман лихой: «Ребята!
Погуляли мы отважно,
Жили весело, богато.
Хоть частенько рисковали
Под топор попасть, на плаху,
Но зато теперь такого
Всюду задали мы страху,
Что, кажись, лесная птица
Пролетать давно боится
Над той чащей, где дружина
Наша храбрая таится!
Вот почти уже полгода,
Как обшарили палаты
Мы боярские, что были
Так разубраны богато.
И с тех пор хоть бы копейка
Перепала нам шальная…
Потому, ребята, дума
У меня сейчас такая:
Мы пойдем в другое место…
То-то славно погуляем!
Чем не жизнь в степях далеких,
Что за синим за Дунаем!».
«Ладно, батька! — отвечает
Стройным голосом дружина. —
Только денег на дорогу
Нет у нас, вот в чем кручина!» —
«Монастырь неподалéку…» —
«На Святую ту обитель
Не дерзнем…» — «Эх вы! Давно ли
Вы настолько слáбы стали?!
Монастырь — какая крепость!..
Эка! Струсили монахов
Вы, которых не пугали
Никогда петля и плаха!
Не хотите ли в святые
Вы под старость записаться?
Поздно, други дорогие,
Не мечтайте понапрасну!
Как отправим в рай монахов,
Так они за нас, конечно,
Там молиться сразу станут
Верно, искренне и вечно;
Вам услугою отплатят
Те монахи за услуги!
Ну, ребята, поживее
За кинжал и за кольчуги!»
На острóты атамана
Дружно все захохотали
И к походу на обитель
Собираться быстро стали.
Не пошел один лишь только,
Говоря: «И так я грешен!»,
И в пример другим сейчас же
Атаманом был повешен!
* * *
Речка тихо омывает
Берег сонною волною,
А на нем стоит обитель
С белокаменной стеною.
Звонкий колокол монахов
Всю окрестность вкруге будит:
Братья в храм идут. Последней
Эта служба, знать-то, будет!
Тихий голос иерея,
Хора истовое пенье
Нарушают свист и грохот,
Крики злобы и глумленья!
Беспощадные злодеи,
Разъяренные, как звери,
В храм врываются толпою,
Выбивая окна, двери…
Вот в алтарь бегут и всюду,
Будто волки, так и рыщут,
Денег спрятанных, сокровищ
С нетерпеньем всюду ищут…
«Эй! — кричат монахам бедным, —
Где у вас все деньги скрыты?
Говорите живо, если
Не хотите быть убиты…»
«Братья! — иноки в ответ им. —
Что вы? Все богатство наше —
Для свершенья службы книги
Да серебряная чаша».
«Лжешь! — за бороду седую
Взяв отца архимандрита
И грозя ему кинжалом,
Атаман кричит сердито. —
Говори, где спрятал деньги?
Говори, не запирайся!»
А на грозный окрик старец
Отвечает: «Брат, покайся!
До Господнего терпенья
Не превзыдется вся мера!». —
«Так тебя и стану слушать
Я — седого лицемера.
Отвечай скорей, где деньги?
Увернуться не старайся!»
Тот по-прежнему спокойно
Говорит: «Молю, покайся!».
«Так не скажешь? Что ж, проклятый… —
И в порыве гнева диком
В сердце он архимандрита
Ткнул кинжал свой острый с криком:
“К бесу в когти, в пекло ада,
Старый леший, убирайся!”»
И скончался тут же старец,
Раз сказав еще: «Покайся!».
«Бей всех!» — в диком исступленьи
Атаман кричит мгновенно.
Обагрились пол и стены
Кровью иноков священной…
* * *
На другой день, где стояла
Эта бедная обитель,
Гору мусора да пепла
Видел лишь окрестный житель…
Только с этого разбоя
Атаман переменился:
Мрачен стал он и задумчив,
Весь он словно опустился.
На устах его улыбку
Не видала уж дружина,
На лице его лежала
Безотрадная кручина.
Стали сниться атаману
Им погубленные души,
И предсмертное «Покайся»
Все звучало ему в уши.
И, куда б ни уходил он,
Всюду грозно и сурово
Слух больной ему терзало
Роковое это слово.
В лес уйдет, где буйный ветер
Ветви гибкие колышет,
В шуме леса все «Покайся»
С тайным ужасом он слышит.
Выйдет нá берег реки он,
Встанет, тайной грусти полный,
Смотрит на воду. «Покайся», —
С тихим плеском шепчут волны.
Пред глазами реет образ
Все того ж архимандрита —
Мука смертная во взоре,
Кровью мантия залúта,
На устах все то же слово,
Грустно-кроткое «Покайся».
Ни минуты нет забвенья,
Ну хоть в землю зарывайся.
Атаман порою шепчет,
Диким ужасом объятый:
«Погубил навек меня ты,
Леший злой, колдун проклятый!».
Вот любовь жила какая
В сердце том, что перестало
Под ударом метким биться
Беззаконного кинжала!
И любовь та без границы
Не осталась без посева,
В сердце грешном заглушая
Злобы семя, семя гнева.
Шире стали в грешном сердце
И тоска, и скорби рана…
Все разбойники давно уж
Разошлись от атамана,
Одиноким он остался.
Лишь его в уединеньи
Навещали жизни прошлой
Безобразные виденья.
* * *
В непрохóдной чаще леса,
От людского скрыта взора,
Находилась небольшая
Полутемная пещóра.
В ней спасался некий старец,
Благочестием сиявший,
Трудный путь уединенья
С самой юности избравший.
Полон кроткою любовью
К людям, бедным и гонимым,
Он для всех отцом являлся
И наставником любимым.
Ровно к людям относился,
Славным или неизвестным,
И, врачуя словом души,
Он врачом им был телесным.
Кто к нему ни приходил бы,
Болен или страшно грешен,
От него шел ободренным —
И спокоен, и утешен.
И несли к нему отвсюду
Все грехи свои и горе…
Раз весенним ярким утром
Атаман пришел к пещóре…
Но на стук его пещера,
Как другим, не отворилась.
День стоит он перед нею…
Вот уж солнце закатилось.
Ночь прошла… На синем небе
Вновь зажглась заря рассвета.
Снова день. Но из пещеры —
Ни ответа, ни привета.
Слышно только: Божий старец
Держит правило там строго,
Славит он Отца и Сына
И Святаго Духа-Бога…
Не отходит от пещеры
Атаман, молясь и каясь,
Освежаясь лишь росою
И кореньями питаясь.
«Отвори мне, отче, двери,
Что пред грешником закрыты!» —
«Если б, брат, ты перед Богом
Так надеялся и верил!
Но, когда твое упорство
Превзошло мое усердье,
На тебя ж оно преклонит
И Господне милосердье!»
Атаман поведал старцу,
С сокрушением рыдая,
Все грехи свои, совета
Как спасенья ожидая!
Старец с грешником на землю
Пал… И плакал, и молился.
Наконец с такою речью
К атаману обратился:
«С миром, брат, иди ты снова
В самый лес тот отдаленный,
Что служил тебе приютом
Прежней жизни беззаконной.
Ископай себе землянку,
Поселись в ней одиноко
И моли там денно-нощно
С верой чистой и глубокой!
Умолив за души эти,
Что погублены тобою,
Умолись и за свою ты…
И вот на, возьми с собою
Эту старую лампаду
И поставь перед иконой,
Масла в ней не подливая,
Сам лампады не касаясь…
А когда же Сердцеведец
Ниспошлет тебе прощенье
И грехи твои на Небе
Встретят полное забвенье —
Эта чудная лампада
Даст тебе прощенья знамя:
В ней, зажженное незримо,
Засияет ярко пламя…».
* * *
Десять лет уж пролетело,
Как с лампадой возвратился
Атаман. В лесу, в пещере
Дикой чащи поселился…
День и ночь он на коленях
Пред святой иконой молит:
«Господи, меня помилуй, —
С верой чистой и живою. —
Ниспошли мне мир Твой, Боже,
И грехов моих прощенье.
От руки моей погибшим
Даруй вечное спасенье!».
Он лежит, во прах повергнут,
Не дерзая бросить взгляда
В угол, где перед иконой
Чуть чернеется лампада.
«Моего спасенья дай мне,
Милосердный Боже, знамя!» —
Молит он порой напрасно:
Не блестит в лампаде пламя.
Вновь отчаяние в душу
Атаману заползает,
Но горячая молитва
Злого беса прогоняет!
Иль его одолевают
Безобразные виденья,
Манят дней былых забавы,
И пиры, и наслажденья!
Вновь горячая молитва
Побеждает силы ада,
Но ни разу за все время
Не зажглась еще лампада…
* * *
Пролетает год за годом,
Два десятка лет минýло,
И в душе у атамана
Все прошедшее уснуло.
Он привык к уединенью
И к молитве постоянной,
И ничем не искушал уж
Старца демон окаянный.
И, когда людей убитых
Старцу чудились виденья,
Он читал на бледных лицах
Их не злобу, а прощенье!
И лицо архимандрита
Скорби уж не выражало,
Но любовью, братски кроткой,
Всепрощающе дышало.
И на мантии след крови
Становился все тускнее,
А лицо у атамана —
Все светлее и светлее…
И с природой подружился
Он, и с чуткою любовью
Звал с собою все творенья
Сердцем чистым к славословью
Всех Создателя! И звери
К старцу кроткому ласкались,
Если в чаще полутемной
С ним однажды повстречались.
И теперь к нему как гости
Ходят добрые соседи:
Приходили лисы, волки
И лохматые медведи…
И с природой в сердце старца
Пробуждается отрада,
Только нет ему прощенья —
Не горит его лампада.
* * *
Три прошло десятилетья,
И давно уж понемногу
Проторúли к келье старца
Люди грешные дорогу.
Так к былому атаману,
Дущегубцу и злодею,
Шел больной, шел лютый грешник —
Каждый с скóрбию своею.
И служила старца вера,
Порожденная терпеньем,
Многим злым и грешным людям
Самым лучшим порученьем.
Помогал радушно старец
Всем молитвой и советом…
Но до сей поры лампада
Не зажглася ярким светом.
* * *
На Страстной неделе как-то
Старец вышел из пещоры,
На воскресную природу
Обратил с любовью взоры.
Ручейки, шумя, бежали
Из-под тающего снега,
И была разлúта всюду
Чаровницы-вéсны нега.
Сев на камень придорожный,
Погрузился старец в думу,
С тихой радостью внимая
Треску льда и леса шуму.
В этих звуках прежде слышал
Он призывы к покаянью.
Ныне слышал радость жизни —
Весть святую упованья.
Видит он: какой-то путник,
Бедный, слабый и убогий,
Чуть идет к его пещере
Вязкой, мокрою дорогой.
Старец бросился навстречу;
Путник плелся еле-еле —
Тяжко дышит, так ослабли
Бедные душа и тело.
Старец ввел его в пещору,
Дал поесть ему, напиться,
Изо мха устроил ложе,
Уложил и стал молиться…
Пролежал три дня тот путник,
Не сказав еще ни слова,
Не то злясь, не то дивяся
На отшельника святого.
Наконец спросил он старца:
«Отчего твоя лампада
Не горит перед иконой?
Ведь в Святые Дни бы надо!
Иль купить не постарался
Ты пред Праздником елея?». —
«Нет! — ответил ему старец. —
Добрых дел я не имею!»
Рассказал он тут пришельцу
Жизнь свою и покаянье,
Услыхав в ответ на это
Безутешное рыданье.
«Отче! Грешник я великий!
Грешник я!» — твердил тот с плачем.
«Все мы грешны! — молвил старец. —
Перед Богом что мы значим?
Милосердный и Всещедрый
Даже в самом Своем гневе,
Мытаря спас, и блудницу,
И разбойника на древе.
Разорвет грехов Он наших
Бесконечные страницы,
Нет Его долготерпенью
С милосердием границы». —
«Нет, отец, с тобой так будет!
Веришь, вижу я, без меры.
У меня же не найдется
Даже тени этой веры.
Лишь отчаянье гнездится
В сердце. Нету мне спасенья…»
Снова влить пытался старец
В сердце брата утешенье!
С кроткой ласкою сердечной
Говорил ему все то же…
Тот забудется, он молит:
«О, помилуй его, Боже!».
К ýтру странник исповедал
Старцу грех, безмерно лютый,
И, сказав: «Молися, отче!» —
Отходить стал в ту минуту.
«Нет прощенья мне!» — вновь крикнул…
И душа вмиг улетела.
Три дня старец оставался
С грустью новою у тела.
Трое суток непрестанно
Он молил о мертвом брате:
«Пощади его, Источник
Бесконечной благодати!».
В третий день, уж на закате
В почве леса затверделой
Он большим сучком древесным
Вырыл мертвому могилу.
Схоронил без промедленья
С тихой, искренней молитвой:
«О, прими в Свои селенья
Дух усопшего, Владыко!».
Этот вечер был субботний.
«Завтра, завтра — Воскресенье, —
Старец думает. — И брату
Ниспошлет Господь спасенье!»
У пещоры сел, любуясь
Лесом, словно бы притихшим…
Он в душе молил о брате,
Как и сам он, согрешившем.
А в природе словно тайна
В этот вечер совершалась,
И в каком-то ожиданьи
Все как будто волновалось…
Старцу, жившему с природой
Столько лет, давно понятным
Все казалось, что он слышал
В этом лесе ароматном.
Он услышал, как, промчавшись
По верхушкам в темном лесе,
Шаловливый теплый ветер
Зашептал: «Христос Воскресе!».
То же самое шептали
И ручей во сне дремучий,
И веселый дождик, брызнув
Из примчавшейся вдруг тучи.
То же самое кричали
Дружным хором вереницы
Вперегонку пролетавшей
Перелетной Божьей птицы.
Видит старец вновь виденье:
Все убитые им встали
И ему «Христос Воскресе!» —
Хором радостно сказали.
Видит он архимандрита:
На лице следа нет муки;
В белой ризе простирает
К старцу радостно он руки.
Вмиг вселилась в душу старца
Небывалая отрада,
Тихо он побрел в пещору,
Где стоит его лампада.
Тишь и мгла в его берлоге.
Хилый, скорбный, утомленный,
Рухнул старец на колени
Перед иконой потемнéнной.
Преисполнилось в нем сердце
И любви, и состраданья,
Был готов для блага ближних
Он пойти хоть на страданья!
Начал громко он молиться,
Речь рыданьем прерывая:
«О, Воскресший днесь из мертвых,
Нам отверзший двери рая,
Давший нам Святое Царство
Света, правды, благодати!
Пред Тобою припадая,
Я молюсь о мертвом брате.
Пощади его Ты душу
И любовью бесконечной
Все загладь его деянья —
И прости ему, Предвечный!
Если жертвы Ты восхочешь
Его ради оправданья,
Зачти все мои молитвы
И мое все покаянье!
Я не умер. И начну я
Покаянье хоть и снова,
Но спаси его, нас ради
Воплотившееся Слово!
Коль по правдости Твоей
Подлежит он наказанью,
На меня обрушь, молюся,
Все те стрелы и страданья.
Обрати меня на муку,
Лишь его спаси от ада!..».
Засиял вдруг свет в пещере —
Затеплúлася лампада…
В неземном восторге старец
Пред иконой пал в то время,
И с души его скатилось
Жизни тягостное бремя!
Ввысь она вдруг полетела
Прямо к Божьему Престолу.
На земле лишь было тело,
Распростершееся долу.
А лампада все сияла
Нестерпимо ярким светом,
Словно в ней душа горела —
Та же, что и в теле этом…
Взяли иноки с молитвой
Недоступное для тленья
Тело старца из пещеры
В монастырь для погребенья…
И один смиренный инок
Эту жизнь и покаянье
Записал в часы досуга
Всем нам, грешным, в назиданье!
Комментировать