(7 голосов: 4.0 из 5)

Содержание Полный текст Пред. глава След. глава

Инок

Дмитрий Благово

Духовная поэма в 4-х частях (с примечаниями)

Цензор:

протоиерей Иоанн Петропавловский

Москва

Июня 12-го дня 1903 г.

Часть первая

На берегу реки широкой,
В долине мирной между гор,
Как память древности глубокой,
Стоит обитель до сих пор.
Везде следы минувшей славы:
Ограда, башня и собор,
Церквей чешуйчатые главы,
Кресты с узорчатой резьбой.
Все в древнем мире сохранилось,
Все дышит древней простотой…

Но в той обители святой,
В стране безвестной и глухой,
Вдали от шумных поселений
Осталось все без изменений.
Там все велось по старине,
Там все простые старцы жили.
Они преданьем дорожили
И не стремились к новизне.
Обитель, славная когда-то,
Давно уж сделалась бедна,
И лепту каждую она
Должна была беречь, как злато…

Однажды позднею порой,
Во время осени сырой
У врат обители согбенный
Чернец[137], маститый и смиренный,
Сидел с поникшей головой.
Уже смеркалось; за деревней,
Напротив врат монастыря
Скрывался солнца луч последний
И меркла бледная заря.
Сосновый бор, что за рекою,
Село нагорное, овраг,
Поля туманной пеленою
Стал покрывать вечерний мрак.
Смолкали звуки, лай собак
Вдали все реже раздавался,
Покой повсюду водворялся,
И наступила тишина.
Одна река лишь все шумела,
Резвилась зыбкая волна,
Угомониться не хотела,
И жалась к берегу она,
И пеной белою кипела;
Да заунывный ветра вой
Свистел из башни угловой,
Дразнил волну и с нею спорил,
То заглушал, то ей он вторил,
То будто в башне хохотал,
То, притаившись, умолкал…
Старик сидел, внимая шуму,
И по земле клюкой стучал,
То, погруженный снова в думу,
Главою медленно качал…

Но и совсем стемнело вскоре,
Природа в сумрак облеклáсь.
Вечéрня[138] кончилась в соборе,
К трапéзе братья собралась.
Ясак[139] призывный раздавался,
И врáтарь[140], встав, уже собрался
Врата святые заключить,
Отнéсть ключи и сном почить.
Вдруг слышит шорох за спиною,
И, оглянувшись, увидал
Он незнакомца пред собою;
Тот шапку набожно снимал
И пред иконою святою,
Крестясь, поклоны в землю клал.

«Откуда ты, пришлéц, раб Божий?» —
Спросил приветливо чернец.
«Из дальних стран, святой отец, —
Ответил тот. — Я здесь прохожий». —
«И все же, случай аль недуг
Тебя завел сюда, мой друг?
Обитель наша ведь убога,
Вдали проезжая дорога,
И редко-редкой кой-когда
Кто невзначай зайдет сюда». —
«Не случай, отче, но печали
Дорогу мне к вам указали, —
Сказал, вздохнувши, мирянúн. —
Утраты, скорбь, души тревога…
Да мало ль, сколько есть причин,
Чтоб мир оставить? Много, много…» —
«Печаль возверзи[141] ты на Бога.
Тот свыше помощь ниспошлет,
Слезу с очей твоих утрет.
Премудр Господь. Бог испытýет
Сынов возлюбленных Своих.
“Его же любит, наказýет”[142], —
Гласит Писание святых.
Не бойся горя. Но роптанье,
Оно сугýбит[143] гнев скорбей». —
«Ты, знать, читал в душе моей.
Сюда я шел для врачеванья,
И, видит Бог, я не ропщу,
Когда Он скорбь мне посылает;
Я облегчения ищу,

Когда душа изнемогает».

«Кто ж без печалей пребывает?
Цари? Вельможи? Ведь не ты?
И там есть труд и тяготы´.
Ах, всех, друг мой, Господь равняет.
И верь ты мне: всем есть венцы[144],
И всем кресты[145] Бог посылает.
Но и кого ж Он забывает?
Что значат врáновы[146] птенцы?
И тех Господь не оставляет,
И тех премудро Он питает!
Эх, что тужить! Приют здесь есть.
Смотри-ка, вон моя сторожка,
Там отдохни, приляжь немножко,
А мне пора ключи отнéсть
От вхóдных врат. Уж, чай, заждался
Отец-игумен[147] и не раз,
Про них, чай, спрашивал». Остался
Пришлец один. Дверь заперлась…

Задумчив, грустен, тих и ясен
Был взор усталый пришлецá,
И привлекательно прекрасен
Вид исхудалого лица.
Он был не стар, но серебрились
Местами волны бороды,
И по челу[148] уже струились
Морщин заметные следы.
Но ясно было: начертали
Их преждевременно печали.
Не такова страстей печать,
Страстей греховных и могучих,
Всегда столь гибельных и жгучих.
Блажен, кто мог их избежать,
Себя умея побеждать.

Один оставшись, он глазами
Обводит келию[149] кругом:
Лампады свет пред образáми,
Чуть отражаемый стеклом
Простой, некрашеной божницы[150],
Приют убогий озарял.
В углу три сплóченных тесницы[151]
(Их старец ложем называл);
В другом углу налóй[152] стоял;
Псалтирь[153] старинная раскрыта
На нем покоилась одна.
Скамья и столик у окна,
Да по стенáм кой-где, прибито,
Висело несколько картин.
Одна из них — изображенье,
Как умирал христианин;
Другая — грешника мученье;
Саул[154] с Давидом[155], Соломон[156],
Со львом борю´щийся Самсон[157]
И Бородинское сраженье[158]…
Висели мантия[159], клобýк[160],
Часы с распúсанной доскою,
Под ними лейка, и сундук,
И лом с широкою пилою,
Да старый зáступ с топором —
Вот все, что келью наполняло,
Что старику принадлежало
И что в убожестве своем
Он мог назвать своим добром.

И мысли новые рождались
Теперь в уме у пришлецá
И, как волна волной, сменялись
При виде кельи чернеца.
Ему дни прошлые предстали:
Часы отрад, года печали.
И понял он всю пустоту,
Весь ложный блеск и суету
Мирских ничтожных наслаждений,
Едва достойных сожалений,
Узревши кельи простоту.
Как пред слепцом,
Теперь прозревшим,
Дотоль в неведеньи косневшим[161],
Пред ним раскрылся мир иной
Со всей своею глубиной.
Мир непонятный, недоступный
И чуждый мудрости земной.
И жалки, мелочны, преступны
Ему казались те дела,
В которых он, не видя зла,
Жизнь иждивáл[162] без наслажденья,
И, не сочувствуя им сам,
Лишь из мирского угожденья
Шел по избитым колея´м.
Все то, что душу волновало,
Что занимало праздный ум,
Что сердце тешило, смущало,
Предмет надежд, забот и дум —
Теперь пред ним разоблачалось
Каким-то призраком иль сном,
Блестящим мыльным пузырем
Издалека ему казалось.
И он вздохнул и пожалел,
Что слишком поздно он прозрел,
Что так напрасно и бесплодно
Он столько свежих, юных сил
Так бессознательно, свободно,
Так беспощадно расточил…
И он невольно прослезился
И горько-горько пожалел,
Что лишь тогда он умудрился,
Когда от опыта созрел.
И вот он шел теперь в обитель
К смиренным, бедным чернецам;
Земной премудрости ревнитель
Шел поучаться к простецам.
Сыны разумные природы,
Не исказивши жизнь свою,
Не расточив своей свободы
И сохранивши силу всю,
Премудрых мира предварили
И, миновав окольный путь,
К той прямо пристани приплыли,
Где сердце может отдохнуть,
Где все житейские волненья
Их не должны уже смущать
И в тишине уединенья
Их ни тревожить, ни прельщать.

И он исполнился веселья.
Отрады луч в душе блеснул,
Чертóгом[163] стала старца келья,
И он всей грудию вздохнул.
Вздохнул он так, как не вздыхалось
Ему уж много-много лет,
Когда от скорби грудь стеснялась
И мерк во взоре Божий свет.
И ощутил он обновленье
В груди измученной своей,
И благодатное забвенье
Всех безотрадных прошлых дней
Теперь впервые опускало
На все былое покрывало.
Кто не испытывал скорбей,
Тот не постигнет наслажденья,
Блаженства полного забвенья.
Но он? Он это ощутил
И в изумленьи говорил:

«Блаженны вы, отцы святые,
Живые мира мертвецы,
Небес глашатаи земные,
Добропобедные борцы!
Блаженны вы, как Божьи чада,
Он вас от века предызбрал,
И, óвцам úзбранного стада,
Он пáжить[164] лучшую вам дал.
Блажен стократ, кто не прельщался
Корыстью, гибнущей, как прах,
И кто, как вы, обогащался
Стяжаньем[165] верным вечных благ.
Именье ваше не истлеет,
Наследье ваше — без конца,
Оно вовек не оскудеет,
Как достояние Творца.

Подобно радостной Марии[166],
Благую часть избрали вы,
Отринув помыслы земные,
Склонив во прах свои главы.
К стопам Божественным Христовым
И вы с любовью притекли,
Вы усладились Божьим светом
И в пристань мирную вошли!
Мой жребий брошен, и отныне
Всему житейскому конец,
И я для мира стал мертвец.
И неприступною твердыней
Между былым моим и мной —
Порог обители святой.
Отныне чуждый для вселенной,
К Твоим, о Господи, стопам
И я с душею оструплéнной[167]
Несу мой грешный фимиам[168].
Но в Твой чертог я, раб лукавый,
Как я дерзну, Владыко мой,
Предстать Царю и Богу Славы,
Одетый ризою[169] худой?
Я не стяжал еще златнúцы[170],
Я в бедных рубах[171], видишь Ты;
Но Ты, принявший дар вдовицы,
Все достоянье нищеты,
И от меня в благоволенье
Прими все то, что я принес:
Души убогой сокрушенье
И мúро[172] чистых скорби слез.
Вдохни в меня любовь живую,
Твою дай волю мне познать,
Дабы´, презрев тщету земную,
Умел я страсти побеждать;
Греховной плоти дай совлечься,
Слезами прошлое омыть,
От самого себя отречься
И, возродившись, духом жить.
Дай мне мой крест — залог спасенья —
На раменá[173] с отрадой взять
И в нем найти и язв целенье,
И Вышней силы благодать!
Вдали от всех, в тиши пустыни,
Стряхнув с себя ярем[174] мирской,
Дай подвизаться[175] мне отныне
И предвкушать Небес покой;
Дай мне, принесши покаянье,
Свершить мой страннический путь
И с чувством сладким упованья
Без страха в смерти час заснуть!
Дай мне хранить елей[176] священный,
Елей любви и чистых дел,
Чтоб в Твой приход, в час сокровенный,
Светильник мой не помраченный,
Как веры пламенник[177], горел;
Чтоб в Твой чертог и я, убогий,
Средь мудрых дев[178] тогда вошел
И не на суд предстал бы строгий,
Но в жизнь от смерти перешел».
Он говорил… В сенях раздался
Стук приближавшихся шагов:
Привратник-старец возвращался.
И с хриплым треском семь часов
Часы пронзительно пробили.
«Ну, уж погодка! Дождь и снег…
Знать, бурю ветры разбудили.
Добро, пришел ты на ночлег,
А будь ты в поле?.. Уж стемнело,
Мокрó и холодно теперь.
Вишь, буря как рассвирепела!
Страна лесная, бродит зверь…
Да что ж я это разболтался?
А что вот нужно, не скажу.
Я только в дверь, это, вхожу,
А он мне тут как и попался,
Ходил смотреть, который час,
Отец игумен. Я про вас
Ему и сделал донесенье,
Что так и так, мол. Все сказал.
“Ну, — говорит, — благословенье!
Пущай придет, коль не устал.
Не то утра, пожалуй, ждите”.
Да нет уж, что теперь, идите,
Коль сам он вам благословил, —
Евлогий-врáтарь заключил. —
Да вот ведь что: и не найдешь ты,
Коль я тебя не провожу.
Уж так и быть, опять схожу,
А то, пожалуй, забредешь ты
Бог весть куда, да не к нему.
Постой, фонарик я возьму».

Они пошли. И дождь, и стужа,
И ветер выл, и темнота…
«Куда идешь? Там, видишь, лужа, —
Кричит старик. — Вот воротá.
Ступай за мной, ко мне поближе.
Куда ты? Слеп, что ль? Чуть не в пруд.
Да, слышишь, как тебя зовут?» —
«Васильем». — «Ладно. Ну иди же.
Ну, слава Богу, уж довел.
А то ведь ты бы не нашел.
Ну, а теперь наверх и вправо,
Там дверь. Конец и Богу слава!»
И старичок назад побрел.

Довольно низменны, со сводом
Постройки мудрой старины.
Между двух башенок над входом,
На монастырь обращены,
Игумна кельи выходили,
Другими окнами — на сад.
Они в связи с трапéзной были
Чрез дверь от ризничных палат[179].
Взошед по лестнице широкой,
Василий вправо дверь открыл.
Глядит — передняя. Высокий
Его послушник допросил:
Кто он такой, зачем, откуда?
И, вскользь сказавши: «Сядь покуда!» —
Пошел докладывать о нем.
Минут чрез пять его позвали;
Отец игумен был уж в зале,
И речь завел он с пришлецáм.
Тот старцу в ноги поклонился
И, взор потeпив, молча стал.
Игумен сел, облокотился
На стол рукою и сказал:
«Приемлет всех Христос-Спаситель:
“Ко мне грядущего, — Он рек, —
Не изжену Я”[180]. И обитель —
В нее же ты, друг мой, притéк —
В Его чертог. Тот, кто желает
В Христово воинство вступить,
Ему как следует служить,
Тот прежде дух свой да смиряет:
“Аз сердцем кроток и смирен,
И от Мене вы научитесь,
Подобно Мне, и вы смиритесь,
И кротки будьте вы…”[181]. Блажен,
Кто сердцем кроток! Обещает
Господь тому наследье дать.
Итак, о чадо, кто желает
Снискать от Бога благодать,
Тот должен Богу угождать:
Быть сердцем кротким и смиренным,
И меньше самых меньших быть,
И всем и каждому служить,
Худым считать себя, презренным,
Достойным всяческой хулы,
Ничем, ни в чем не возноситься,
И не бесчестья, а хвалы,
Как сети вражией, страшиться.
Святой Макарий[182] говорил:
“Кто совершенным быть желает,
Тот никого не порицает,
И кто бы в чем ни согрешил,
Велики ль, малы ль согрешенья, —
Не наше дело осуждать,
Но нам терпеть все оскорбленья,
Терпеньем гнев свой побеждать”.
Он говорил ученикам:
“Подобны будьте мертвецам:
Коли вас чтут, не возноситесь;
Коли поносят, не сердитесь,
Занé[183], кто мертв, тот глух и нем”.
И вот еще что есть о нем
В его житьи (для нестяжанья —
Пример, достойный подражанья):
К себе однажды он пришел
И тáтя[184] в келии нашел.
И что ж он сделал? — Не смутился
И не сказал, кто он такой.
Он перед татем притворился,
Что будто сам он был чужой;
И помогал он выносить
И на осла все возложить.
И татя с миром проводил.
“Егда мы в мир сей приидóхом, —
Блаженный старец говорил, —
С собой ничтоже мы внисóхом.
Егда изыдем въяве есть,
Ничто не можем мы изнесть”.
Но кто исчúслит все примеры
Святых отцев? Кто исповесть[185]
Все их дела? Их твердость веры
Должны стараться мы стяжать
И их беззлобью подражать.
Но вот беда: мы забываем,
Зачем в обитель мы вступаем.
Идем мы Господу служить,
Хотим покаяться, спасаться,
И плоть, и страсти умертвить,
Навек от воли отказаться
И мертвецами вживе быть:
Противен мир, тяжка свобода!
И что же выйдет наконец?
Прошли два, три, четыре года,
Тебя постригли, ты чернец…
Что ж, преуспел ты, умудрился?
Стал жизнью истинный монах?
Стал незлопамятен, смирился?
Ночь на молитве, день в трудах?..
Вот то-то горько и обидно,
Что часто с вида чернецы
Выходит, в сущности, — лжецы!
Мы лицемерствуем, нам стыдно
Перед людьми людьми же быть,
Нет, мы хотим святыми слыть!
Но пред Всевышним, пред собою
Что утаим, что можем скрыть?
И, с виду Ангелы, душою…
Я и не знаю, с кем сравнить.
Страшуся молвить! С сатаною
Мы заодно, и с нами он;
Его мы волю исполняем
И небрежéм[186] Творца закон;
В себе врагу мы угождаем,
А Бога только прогневляем;
И каждый день, и каждый час
Христа, распятого за нас,
Мы снова, снова распинаем.
Ужасный, горестный удел
Сулит нам мерзость наших дел!
И смеем мы еще гордиться,
Еще людьми себя считать?
Отрадней ввек бы не родиться,
Чем в вечности потом страдать!
Мы — лицемеры, фарисеи[187]…

Макарий, — вписано в Минее[188], —
Через пустыню как-то шел,
И древний лоб[189] он там нашел.
И он жезлóм его коснулся.
Казалось, череп встрепенулся,
Как будто голос испустил,

Когда Макарий вопросил:
“Кто прежде был ты? Знать желаю!”. —
“Я был языческим жрецом.
Здесь жили мы, здесь был наш дом.
И я тебя, Макарий, знаю,
Тебя Дух Божий осенил.
Молись о нас. Твои моленья
Дают нам в муках ослабленье”. —
“И в чем ослаба?” — тот спросил.
И череп жалобно вопил:
“Мы все в огне: огонь над нами,
Огонь под нашими ногами,
И в том огне мы все стоим,
Один невидимый другим.
Когда же ты свои моленья
Об испытующих мученья
Порой возносишь пред Творцом,
Тогда и мы к лицу лицом
Друг друга частью различаем,
И то отрадою считаем”.
И старец слезы проливал
И снова с грустью вопрошал:
“Ужели мука есть сильнее,
Еще ужаснее, страшнее?”.
И череп старцу отвечал:
“Да, ниже нас: там ад мрачнее.
Мы, не познавшие Творца,
Хотя и страждем, но в сравненьи
Для нас есть в муках облегченье.
Но там! Там мукам нет конца”. —
“А кто ж в тех муках пребывает?” —
Макарий с ужасом спросил.
“Там тот, кто Бога отвергает,
Или от Бога отступил,
Или Закон не соблюдает.
Исчислить мук их нет и сил”.
Я трепещу, когда читаю
Житья святых, и помышляю,
Какой ответ должны мы дать —
Что все обеты нарушали,
Спасаться шли, но согрешали…
Как в день Суда Творцу предстать?
Чем нашу жизнь нам оправдать?
О! Помни, чадо, день вступленья
И день пришествия сюда.
Своей души произволенье
Храни и памятуй всегда.
Ты, друже, знаешь: кто в обитель
Вступает с тем, чтобы здесь жить,
Со страхом Господу служить,
Тот сам себя обещевáет[190],
Как жертву, Богу обрекает
И вписан в воинство Творца.
Не говори: нет постриженья[191]
Иль: где ж обеты чернецá?
Господь, вся ведый помышленья,
Един создавый вся сердца,
Каков бы ни был дар, приемлет,
Коль он с усердьем принесен.
Но с кем же должен быть сравнен
Тот, кто свой дар опять отъемлет?
Как святотáтец[192], грешен он.
Он навсегда исшел из мира,
Себя сам Богу посвятил,
А к миру сердце обратил;
Он, как Ананья и Сапфира[193],
И обещал — и утаил!
Господь наш Бог не зрит на лица,
И не дарóв — любви Он ждет;
Будь ты как сирая вдовица:
Все, что имеет, отдает.
Кто б ни был ты: богат и знатен
Или убогий и простец —
Ты можешь быть Творцу приятен,
Коли, как истинный чернец,
Сюда вступивши, всей душою
Возлюбишь Бога своего
И, уподобив мир весь гною,
Пребудешь мертвым для него».

Умолк игумен. Стар годами,
Он бодр и крепок с виду был;
Казалось, долгими трудами
Себя он в жизни закалил.
Он был украшен сединáми,
Но свежесть, молодость лица
И худощавость чернеца
Жизнь в воздержаньи обличали;
Он скорби знал, и пыл страстей
Он превозмог в душе своей;
Но сéрдца муки и печали
Его судьбы не помрачали,
И чувства суетной любви,
Со всем их роем наслаждений
И с адом пламенных мучений,
Он не испытывал в крови.
Он много видел, думал много
И много в книгах прочитал,
Но сам он мало испытал;
И шум мирской, его тревога
Словами были для него,
А что они обозначали,
Какую тайну заключали —
Он не испытывал того.
Он с миром юношей расстался,
Он рос, и зрел, и старцем стал,
И тем же юношей остался,
Но мудрым опытом блистал.
Он избегал тех заблуждений,
Которым мир воздвигнул храм,
Открытый всем для всесожжений[194]
И где лишь смрад — не фимиам[195].
Душой дитя, умом мыслитель,
По жизни истинный чернец,
Он был при жизни небожитель,
В делах обители — мудрец.
Безродным юношей в обитель
Он двадцати двух лет вступил,
И был он истинный ревнитель,
Творцу и ближнему служил.
Он перешел все послушанья,
Везде был дельный человек
И, чуждый зла любостяжанья[196],
Так прожил целый полувек.
Вполне собою обладая,
Смущаем не был он ничем,
И всем и все всегда прощая,
Он был в обидах глух и нем.
Келейник прежнего игýмна
(Когда он юношею был),
Он все терпел благоразумно
И старца искренно любил.
Хоть тот и крут был в обхожденьи,
И часто брáнивал его,
Он в полном жил повиновеньи
И черпал мудрость у него.
Искусный, опытный в правленьи,
Когда игуменом стал он,
Он был хозяином во всем,
И, как монах в уединеньи,
Не помышлял он о земном.
Его беседа назидала,
И, с кем бы он ни говорил:
Мирской ли то, иль инок был —
Она всем пользу доставляла,
С отрадой каждый ей внимал.
Обогащен умом природным,
Он сам себя образовал,
Он ясным словом и свободным
Живую мысль передавал.
Его боялись и любили,
Он был и строг, и справедлив,
По Бозе ревностью строптив.
К нему нередко приходили,
Порой весьма издалека,
Чтоб только видеть старика,
Его беседой насладиться,
Благословение принять
И непритворно подивиться
Его уменью управлять…

Когда, окончив наставленья,
Он взор к пришельцу обратил,
Тот с чувством полного смиренья
Ему тогда свой вид[197] вручил
И что-то тихо говорил.
Бумагу взявши, пред свечою
Игумен медленно читал
И, покачавши головою,
Очки серебряные снял.
И, помолчавши, за собою
Идти пришельцу приказал.
И долго-долго продолжался
Там разговор у них вдвоем,
Но тайной он для всех остался.
Когда игумен с пришельцóм
В дверях из залы целовался,
Келейник сказывал потом,
Ему в то время показалось,
Что у игумена глаза
Опухши были, что слеза
По бороде седой спускалась
И голос несколько дрожал,
Как он келейнику сказал:
«Его вот к схимнику[198] сведи ты.
Что я прислал, так и скажи ты.
И келью дать… Ну, все равно,
Хоть ту, где нá реку окно».

В тот вечер позднею порою
(Девятый час в исходе был),
Молитвы кончив, пеленою
Минею бережно прикрыл
Маститый старец Гавриил,
И, сев на лавку в утомленьи,
Перебирать он четки стал
И с сердцем, полным умиленья,
Свои обычные моленья
Чуть слышно медленно шептал:
«Прими, Царю, благодаренье
За день сей, мною прожитóй,
И отпусти ми согрешенья,
В сей день содеянные мной.
И сердцем, чистым и смиренным,
И сокрушенною душой,
Моим язы´ком дерзновенным
Тебя сподоби восхвалить,
И даруй ми по благодати
Отднéсь[199] начало положить,
Стезею правою ступéти,
Тебе неленостно служить.
От дел моих мне нет спасенья,
Я связан множеством грехов,
Но Ты — всех Жизнь и Воскресенье,
Покой преставльшихся рабов.
Нас воскреси Ты и восстави
И от сетей греха избави,
И от злокозненных врагов.
И пусть душа моя довлеет[200]
И оправдúт мя пред Тобой.
Дел добрых раб Твой не имеет,
Он нищ делами, наг душой.
И даждь нам сон упокоенья
И бренной[201] плоти, и души,
И укроти страстей стремленье,
И чувств волненья утишú.
Успú[202] все наши мудрованья,
И ум наш бодрый соблюди,
И отжени[203] от нас мечтанья,
От вражьих стрел нас огради.
По сне нощном же день нам новый
И день безгрешен воссияй,
Да мы обрящемся готовы[204]
Узрéть Божественный Твой Рай!

Нас ненавидящих, Владыко,
И нас обидящих прости
И щедрой милостью великой
Вся их грехи им отпусти.
И всем-всем, нам благотворящим,
Ты также благо сотвори;
Недужным, немощным, болящим
Ты исцеленье ниспошли.
Всех, иже[205] в море, Ты управи,
Всех, в путь грядущих, сохрани,
Стезею правою направи
И спутешествуй с ними Сам.
И сослужáщих нам собратий,
И милость делающим нам
Помилуй Ты по благодати.
Ты их грехов не помяни,
В селенья праведных вчини[206]
Всех, кто в надежде Воскресенья
От мира в вечность отошел.
Всех братий страждущих, плененных
От обстояния и зол
Избави Ты; плодоносящих
И благодеющих в церквáх,
Велицей милости просящих
Ты не лиши небесных благ.
И нас, и грешных, и смиренных,
И недостойных раб Своих,
Сподоби, сердцем просвященных,
Идти вослед путей Твоих.
И за молитвы преблагие
Пренепорочной, Всесвятой
И Богоматери Марии
Нам дáруй в вечности покой».

Так дряхлый старец со слезами,
От всей сердечной глубины
Почти невнятными словами
Среди безмолвной тишины
Душою к Богу возносился.
О мире мира он молился
И помощь Божью призывал.
И старца взор был так бесстрастен,
Так безмятежен, чист и ясен
И столько мира он вмещал,
Что в нем, как в зеркале, казалось,
Все благо мира отражалось!
Вид старца весь, его чело —
Все миром, кротостью сияло,
Все благодушием дышало,
И силы горней[207] благодать
На нем оставила печать
И, как святое покрывало,
Сияньем света осеняла
Сего простого чернеца,
Смиренномудрого борца.
И был он инок не названьем,
Не по одежде схимонах,
Но чистотой и воздержаньем
И в помышленьях, и в делах;
Он был безмолвен в самом деле
И небожитель в бренном теле.
И, как то Лествичник сказал,
«Он тело в келье заключал»[208].
Уста его сомкнýты были
И о мирском не говорили.
И чрез порог души своей,
Давно от мира отрешенный,
Любовью горней окрыленный,
Он путь пресек для злобных змей —
Нас уязвляющих страстей.

Он рано с миром разлучился,
И ровно восемьдесят лет
Прошло с тех пор, как он решился
Вступить сюда, оставив свет.
И с той поры еще ни разу
Он не помыслил никогда
За воротá сходить куда…
Чрез что избег сует заразу.
И непонятна, и чужда
Была его душе вражда.
Смиренный, кроткий, благодушный,
И всем и каждому послушный,
Он скорби тем не миновал
И от завистников страдал;
Но этим он не возмущался
И, духом мирный, мирен был
И с тем, кто мира отвращался,
Так Псалмопевец научил.

И в телесú — как бестелесный,
Как житель горний без страстей,
Как некий инок древних дней,
И путь себе избрал он тесный,
И постепенно восходил
Он тою лествицею райской,
Путь по которой нам открыл
Святой чернец горы Синайской[209].
Читать он знал, писать он мог,
И только в том и заключался
Его познаний весь итог.
Но день и ночь он поучался
В законе Божием с тех пор,
Как с миром он навек расстался
И устремил горé свой взор.
Он много лет был не пострижен,
И хоть монашества желал,
Но не считал, что он обижен,
И воли Божьей ожидал.
Когда ж он принял постриженье,
Его желаний всех предел,
Идти он дальше не хотел:
Его страшило повышенье,
Священства он не принимал,
И, лишь маститый, престарелый,
Склонившись долу[210], колос зрелый,
Он только схиму воспринял.

«Помилуй, Боже, тех, кто в поле,
Из братий наших аль чужой,
Кто по нужде и поневоле
Застигнут бурей в час ночной.
И многомилостив им буди,
От них все беды отжени,
Мы все Твои, и все мы люди,
Помилуй всех и сохрани», —
И, взяв свечу, он собирался
Идти почить до ýтра сном,
Вдруг слышит — стук в дверях раздался
И чей-то голос под окном.
Прислушался: «Благословите?» —
Тот голос снова вопрошал.
«Во славу Божию, войдите,
Кто б ни был там», — он отвечал.
И он подумал: «Стало б, нужно,
Коли так поздно, а идут…
В смущеньи, брат, душа недýжна,
Во имя Божье да грядут».
И, несмотря на утомленье
(Должно быть, час десятый был),
Ни тени даже нетерпенья
Спокойный вид не изъявил.
Свое исполнив порученье,
Ушел келейник, и вдвоем
Остался схимник с пришлецóм.
Смиренный вид, следы печали,
Благообразие лица
Невольно в старце привлекали,
А может быть, и проникали
И в ум, и в сердце пришлецá
Святые взоры. Ясно, кратко
Ему Василий рассказал,
Как скорбь его была ужасна,
Как он в мирý изнемогал
И как бесплодно и напрасно
Он облегченья там искал
И, наконец, потом решился
Навек расстаться с суетой.
Старец: «Ты не роптал в скорбях, друг мой?
И воле Божьей покорился?».
Василий: «И сердцем всем, и всей душой
Я присно[211] Бога прославляю,
Что Он меня не позабыл,
Но благодатью посетил.
Я не ропщу, не унываю,
Ищу отрады в тишине…».
Старец: «”Кто жаждет, да грядет ко Мне
И да пиéт”[212], — сказал Спаситель.
Итак, гряди в Его обитель.
“Аз есмь свет миру, — рек Он нам.
Ходяй по Мне, во тьме не ходит”[213].
Внемли Божественным словам,
Тецы´[214] к Нему. Он руковóдит
Того, кто верует в Него,
И чудный свыше свет нисходит
На слуг возлюбленных Его.
Итак, иди и поклоняйся
Ты в духе истины Ему,
Творцу и Богу твоему.
К Нему всем сердцем обращайся
И всею мыслью, всей душой.
Он — Путь, Он — Жизнь,
Он — Свет живой!
Благодари! С распутий мира
Он и тебя к Себе призвал
И к Царству радости и мира
Тебе путь скорбный указал.
Иди вперед, не унывая,
Творца за все благодари.
Скорбú и плачь, но, уповая,
Веленья Отчии твори.
Неси свой крест. Всем верным слугам
Господь его, как знамя, дал
И после битвы по заслугам
Венцы нетленья обещал.
В борьбе с грехом не утомляйся,
Господь к Себе тебя зовет;
Молитвой чистой укрепляйся
И не страшись, идти вперед,
Занé премудрый Вождь ведет.
Господь прострет к тебе десницу[215],
Он просветит души темницу
И дивным светом озарит…
Но ты устал. Час поздний ночи!
Иди сном тихим опочить[216],
Пусть до утра смежáтся очи,
А утром можешь приходить.
Тогда подробно мне расскажешь
Все, что таишь в душе своей,
Все раны сердца мне покажешь,
Господь-Помощник даст елей,
Лишь с верой ты его возлей.
Господь к Себе всех призывает,
Недужных телом и душой,
Он всем отраду обещает,
И исцеленье, и покой.
Но мы исполнены сомненья,
Мы не к Нему в скорбях идем,
У твари просим исцеленья,
А о Творце мы небрежéм».

Часть вторая

Прошло семь лет, а брат Василий
Спокойно жил в монастыре,
Он привыкал и без усилий
Преуспевал и креп в борьбе.
Он понял ясно с дня вступленья,
Что для того, что б в мире жить,
Всего нужнее — дух смиренья,
Чтоб дóлжно каждому служить,
Любовью братий дорожить
И должностей не добиваться,
Но и трудов не избегать,
Во всем на Бога полагаться,
Всего Себя Ему предать.
И был он кроток, благодушен,
Всегда спокоен, весел, тих,
Ко всем обидам равнодушен,
Как сын, игумену послушен,
Как брат, любезен для меньшúх.
Рожденный с любящей душою,
Он блага каждому желал,
Был счастлив радостью чужою,
Чужою скорбию страдал.
Он поучался, подражая,
И, как премудрая пчела,
Повсюду мед свой собирая,
Он извлекал добро из зла,
Других во зле не назирая[217].
И тем любовь он заслужил.
Он первым был на псалмопенье,
Во храм неленостно ходил
И мыслью, вдумчивой при чтеньи,
За словом Божиим следил.

Когда в часы отдохновенья, —
Во время ль дня, в тиши ль ночей, —
В убогой келии своей
Он заключался, и виденья
Минувшей жизни перед ним,
Как призрак некий, восставали
И снова дух в нем волновали,
Когда он скорбью был томим
И сердце снова, как бывало,
Тоски язвительное жало,
Предтечу тяжких долгих мук,
В себе внезапно ощущало, —
Он прибегал к святым отцам,
Он брал их мудрые писанья,
Дар их любви простым сердцам,
И добрых старцев назиданья
Он с наслаждением читал.
И, как кору, он слой за слоем
Печаль с души своей снимал,
И дух, палимый скорбным зноем,
Слезой отрадной прохлаждал…

Так дни текли, сменялись годы,
И после жизненной невзгоды
Все язвы страждущей души
Он исцелил. И там, в тиши,
Вдали от всех, пришлéц убогий,
Весь мир сует давно забыв,
Все мысли к Богу устремив,
К себе внимательный и строгий,
Он стал спокоен и счастлúв…
О нем сперва потолковали,
Когда в обитель он пришел,
И то, и се предполагали,
И разнородный голос шел:
Одни бродягою считали,
Другие думали, что он
Был прислан к ним на покаянье,
Что он священства был лишен
За незаконное венчанье.
А по иным, он сослан был
За то, что недруга убил.
Но эти все предположенья,
Догадки, вымыслы, сужденья,
Как и везде, где тайна есть,
Едва ли можно перечесть.
Всю правду только трое знали:
Игумен, схимник, духовник.
Но те, все ведая, молчали.
А кроме них, в его тайник
Никто из братий не проник.

Игумен — старец прозорливый,
И добродушный, и простой,
И муж вельми[218] благочестивый,
Но непреклонный и крутой,
Коль беспорядки где он видел;
Тогда бывал он сам не свой.
Он равномерно ненавидел
И ложь, и лесть и их карал,
Где только их ни открывал.
Богатый опытом, он верно
Умел оценивать людей
И тех, кто в братстве жил примерно,
Считал за искренних друзей.
Василий с самого вступленья
Стяжал его расположенье.
Игумен видел, кто он был,
Он знал его все побужденья,
Зачем в обитель он вступил,
И потому вполне ценил
Всю правоту души смиренной
И средь житейской суеты
На ложный путь не совращенной;
И не пропавшей чистоты…
И он Василия, как сына,
От всей души за то любил,
И, как отца (не властелина),
И тот игумна нежно чтил.
Союз их душ был обоюдный,
И разрешить довольно трудно,
Который был из них двоих
К другому больше расположен.
Один, как старец, осторожен
Был в изъявленьи чувств своих,
И потому расположенье
Всегда он тщательно скрывал.
А тот по чувству уваженья
Свободы слову не давал
И чувств своих не выражал.
Но достоверно оба знали,
Чтó друг у друга в сердце есть,
И объяснений избегали,
Чтоб не почлась любовь за лесть.
Там, где взаимно уваженье
И где доверие живет,
Всегда бесплодно уверенье —
Весть сердце сердцу подает.

Так дни и годы проходили:
Один уверен был в другом.
Они жизнь мирную делили
И помышляли лишь о том,
Чтоб им в борьбе усовершиться,
Чтоб древним старцам подражать,
Желанный мир в душе стяжать,
И вжúве[219] мира отрешиться,
И Богу жизнью угождать.
Довольно часто, особливо
Коль было сыро и дождливо,
Василий с аввою[220] своим
В беседе время провождали,
А чаще чтением святым
И ум, и сердце услаждали.
Отец игумен с юных лет
Терпеть не мог пустых бесед
(Как он говáривал нередко),
А потому он не любил,
Кто о мирском что говорил.
Хотя и верно он, и метко
Сам о мирских делах судил,
Но сердце старца не лежало
Ко всем житейским пустякам:
«От них духовной пользы мало,
А вред великий языкам».
С чего бы речь ни начиналась,
Он все на старчество сведет.
Тогда беседа оживлялась,
И говорить не устает
Отец игумен…

Раз зимою
Перед Рождественским постом
Сидел Василий с ним вдвоем.
Вошел келейник: «Вот, с Кузьмою
Вам письма с почты привезли,
А казначей не возвращался,
До торга в городе остался.
Покупки в сени мы внесли.
Кадушек[221] нет, а чаш купили.
Благословите их отнесть?». —
«Ну да, неси… Все перебили,
Уж вовсе не в чем стало есть!
Да чтобы завтра ж обновили.
Ну, ладно. А! Письмо тут есть:
Тебе, Василий, посмотри-ка;
Да что-то больно уж велúко,
Скажите, герб какой! Смотри,
Как ясно вышел из печати.
И вот мое… Бери уж, кстати,
С него конвертик ты сдери».

Василий взял… Рука дрожала,
Когда письмо вскрывать он стал.
Он почерк издали узнал,
Когда письмо еще лежало
Перед игумном. «Что с тобой?
Так побледнел ты, сам не свой? —
Спросил с участием игумен. —
Твои черты искажены.
Будь тверд, мой друг, благоразумен…
Что ж, от княгини?.. От жены?» —
Игумен вымолвил чуть внятно.
«Да, от княгини. Я узнал…» —
Василий еле прошептал.
«Ах, друг ты мой! Ну, да понятно!» —
Игумен с грустью восклицал
И, взяв письмо, так вслух читал:
«Что я пишу к вам, вы дивитесь,
Но, тяжело ль вам, князь, аль нет,
Мое письмо прочесть решитесь
И напишите мне ответ…
С чего начать, сама не знаю,
Хочу я многое сказать.
Но, лишь сажусь я вам писать,
Я столько-столько вспоминаю,
Что не могу двух слов связать!
Мы оба не млады´ уж стали;
И ненавидеть, и любить
Мы одинаково устали…
А вы, князь, даже и забыть
Уже успели, может быть,
Все то, что сердце так любило:
Былую жизнь и все, что было…
Вам это можно! Но не мне.
Нет! Не преступнице-жене!
Я ничего не позабыла!
Я не могла… Я не должна
Забыть того, что я одна
Была виной всех злоключений,
Сердечных ваших всех мучений,
Своих бесчисленных скорбей
И безотрадных, горьких дней.
С тех пор, как вы и я расстались,
Двенадцать лет уже прошло,
И десять лет мы не видались.
Мне страшно, страшно тяжело!

Вы много, князь, перестрадали
С того несчастливого дня
Для нас двоих, когда меня
Вы в доме тетки увидали
И полюбили сироту.
Смотрели вы на красоту,
Но сердца вы не разгадали,
Душевной порчи не видали,
А полюбили, как мечту!
Женясь на мне, вы все мне дали,
Все, что лишь можно в жизни дать;
И точно, большего желать,
Как я теперь все вспоминаю,
Возможно ль было, я не знаю.
Но я могла с тех пор понять,
Что я для счастья все имела,
Но оценить судьбы своей
Я, к сожаленью, не умела,
Не испытав еще скорбей,
Не зная жизни и людей.
Меня неопытность сгубила,
И я, как глупое дитя,
Не понимая и шутя,
Сосуд прекраснейший разбила:
Я сердца в вас не оценила
И, по безумью своему,
Не знала всей цены ему,
Пока я после не сравнила
И вас, и прочих… Но к чему
Теперь послужит это знанье
И слишком позднее сознанье
Моих ошибок, коль уж нет
Теперь возврата, коль не может
В скорбях помочь мне целый свет?!
Никто, никто мне не поможет!
Хотели б вы… Но вам едва ль
Уврачевать мою печаль!
Мои терзания ужасны,
Но бесполезны и напрасны…
О, Боже! Если б я могла
Прожить хоть год, как мы прожили,
Когда друг другом дорожили,
О, верьте, все бы отдала —
Все, сколько мне еще судьбою
Присужденó прожить одной,
Быть в тяготу себе самой
И враждовать всегда с собою…
Зачем? Зачем мне жизнь нужна?
Мне жизнь постыла и страшна.
Конечно, много вы страдали,
Но можете ль винить себя,
Что, слепо женщину любя,
Вы ей свободы много дали…
Виновны вы лишь только в том,
Что с вашим сердцем и умом
Могли так долго заблуждаться
И пред бездушным существом,
Пред куклой глупой преклоняться,
Как перед неким божеством.
Вот в чем виновны вы! Но я
Самой себя не пощадила
И, как шипящая змея,
Себя ужалив, умертвила…
И мне свобода — казнь моя!
Мне жизнь теперь не наслажденье,

А бесконечное мученье,
И, если б только я могла,
Сейчас в могилу бы легла!
Но я еще не заслужила,
Чтобы безмолвная могила
Мой труп смердящий приняла.
Любви от вас я ждать не смею,
Но не могу вас разлюбить;
Желала б вас я позабыть.
Перед собой теперь краснею,
Что малодушна так была,
Забыть старалась — не могла.
Я много-много согрешила,
Грешна пред Богом, пред собой,
И пред людьми, и пред тобой;
Людей позором соблазнила,
Себя навеки погубила…
Но верь ты мне, мой бывший друг,
Теперь — лишь брат, а не супруг,
Что тяжкий грех я искупаю
Мученьем, злейшим адских мук;
И тем, что в сердце ощущаю
И что безропотно терплю,
Надеюсь, грех свой искуплю…
Господь простит мне, уповаю,
За то, что я тебя люблю!
Должна сознать, что не любила
Так никого и никогда,
Как в те блаженные года,
Когда в тебе я мужа чтила,
Когда была тебе верна…
С тех пор преступная жена!

…

Я утомилась. Я кончаю…
Вопрос последний: я не знаю,
Должна ли верить или нет,
Что будто ты оставил свет,
Вступил в какую-то обитель
Тому назад почти семь лет
И с той поры, пустынный житель,
Убогим иноком живешь?..
Поймешь ли ты? Да, ты поймешь,
Чтó я на сердце ощутила,
Когда весть эту получила.
Ты так любил, ты понимаешь,
Чтó неизвестность…
Поспеши! Ты сам страдал,
Ты помнишь, знаешь,
Чтó ожиданье для души!
О, друг мой, друг мой! Напиши…
И не томи меня напрасно —
Жить в неизвестности ужасно!
Мои сомненья разреши…
Прошу как друга и как брата,
Пиши, что хочешь, но ответь —
Теперь я все могу стерпеть!
Ужели точно нет возврата
И порвана меж нами связь?
А ты, богатый, знатный князь,
Который знатностью гордился
И блеск и пышность так любил,
Ужель совсем переродился
И тáк в себе все победил,
Что, став монахом, все забыл?..».

Василий вздрогнул, и при чтеньи
Он был сперва в недоуменьи,
Но скоро все совсем прошло
И прояснилося чело.
И все, что в сердце вдруг мелькнуло,
Как пена, брызнуло со дна,
Вновь приутихло и заснуло,
Исчезло быстро, как волна,
И длилось лишь одно мгновенье.
И вспомнил князь без сожаленья,
Без всякой злобы, без любви
Про все благие сновиденья,
И только легкое волненье
Он ощущал еще в крови…
Игумен кончил и ни слова,
Письмо отдавши, не сказал.
Василий взял его и снова
Сам про себя теперь читал.
Свой взор, исполнен состраданья,
К нему игумен обратил,
И сам с боязнью ожиданья
За ним внимательно следил.

Знакомый почерк, сердцу милый…
Чрез сколько лет его опять
Пришлось Василью увидать!
Все тот же он, но прежней силы
Теперь уже он не имел.
Игумен пристально глядел,
Но ни малейшего смущенья
В Василье он не примечал.
Тот не спеша письмо читал,
Без всяких признаков волненья,
И, что он в сердце ощущал,
Что тайно в нем ни совершалось,
Глубокой тайною осталось.
Он не рассказывал того,
А на лице не выражалось,
Не отразилось ничего!

«Ну, что мне скажешь,
Сын мой милый? —
Игумен с робостью спросил. —
Ведь ты ей все в душе простил». —
«Простил ли, отче? Я забыл!» —
И он прибавил: «До могилы
Себя я Богу посвятил.
Сюда пришел я, здесь пребуду,
Желаю здесь всю жизнь провéсть,
Тяжелый крест свой буду несть
И никогда не позабуду
Того, что я — слуга Творца,
И претерплю все до конца».

Лицо игумна прояснилось:
«Молю Творца, чтоб совершилось
Все по глаголу[222] твоему».
Но, помолчав, сказал ему:
«Я полагаю, не мешает
Тебе размыслить обо всем.
Да и Господь не запрещает
Нам попещись[223] и о земном,
Коль для души есть польза в том.
Он грешным всем спастись желает
И в разум истины прийти,
А потому и назначает
Он всем различные пути.
Премудрый бремени безмерно
На нас не станет возлагать.
Мы жить должны нелицемерно
И непритворно возмогать[224].
Блюдися[225] ты от искушенья
И да не внидеши[226] в напасть;
И отжени все сожаленья,
Дабы чрез них не впасть в напасть.
Иди к себе, молись усердно;
Как сын, исполненный любви,
Отца на помощь призови.
Близ есть Господь, и милосердно
Он внемлет искренним мольбам.
Он всех хранит, всех призывает,
Все неоскудно посылает
Своим возлюбленным сынам…
Но помни ты, что Он приемлет
Моленья наши и нам внемлет,
Когда и мы, как хочет Он,
Блюдем святой Его Закон.
Когда Ему мы подражаем,
Как надлежит Его сынам,
Душой незлобивы бываем,
Все зло врагам своим прощаем,
Тогда Отец наш внемлет нам!».

Один, объятый тишиною,
В уютной келье заключен
Наедине с самим собою,
Глубоко в думу погружен
И с наклоненною главою,
Василий долго размышлял
И жизнь былую вспоминал.
И вдруг мечта в нем оживила
Все то, что столько, столько лет
Душа таинственно хранила,
О чем, казалось, сгинул след…
Все вдруг воскресло! Вновь явилось!
Опять теперь изобразилось,
Как будто в зеркале, пред ним.
Он все припомнил: детство, годы,
Когда он был судьбой храним
От всякой скорби и невзгоды.

Отцом и матерью любим,
Он расцветал, цветок прекрасный,
Любимец утренней росы,
И не предвидел в полдень ясный,
Что близко лезвие косы,
Которым все кругом подкосит
Судьбою присланный косец,
Так далеко его отбросит,
Положит счастию конец!
И снова книгу роковую
Он по листам перебирал:
На жизнь протекшию, былую
С отрадой, с грустию взирал.
Все, что любил он, то в могилах
Давным-давно он схоронил,
Но позабыть то был не в силах,
Да, коль и мог бы, не забыл…
И он по ним грустить любил!
Минувших дней воспоминанье,
Какое б ни было оно,
На скорбь и радость нам дано.
И призрак счастья и страданья —
Все, все в былом сохранено,
И сердцу дорого оно!

Но все утехи жизни праздной,
Ее блистающей тщеты´[227],
И все житейские соблазны
Великосветской суеты
Ни на единое мгновенье
Не пробудили сожаленья
В душе бесстрастной и простой,
Давно отрекшейся от мира,
Искавшей в Боге свой покой
И отвратившейся кумира.
Княгини он не вспоминал,
И, сколько мог, он избегал
И сáмой мысли, слишком мрачной,
О всем, что было в жизни брачной;
Он все забыл… И вот опять
Как будто пена, все всплывало:
К нему жена его писала,
И приходилось отвечать.

Ничто так дух не возвышает,
Не подавляет в нас страстей
И наших чувств не отвращает
От всех житейских мелочей,
Как благодатная молитва,
Дар, высший всех земных даров.
И щит, и меч там, где есть битва
С толпой невидимых врагов.
Василий встал пред образами.
Душа была истомленá,
И помощь ей была нужна.
Одна молитва со слезами
Могла его недуг смягчить
И тягость сердца облегчить.
Он стал молиться, повторяя
Молитв заученных слова,
Но ум далéко был сперва,
Как будто челн в водах ныряя,
И бурный ветр его носил.
Ум был рассеян, и без сил,
Повсюду мыслями блуждая,
Молитвы он произносил.
Но тем, кто искренно желает
В общенье с Господом войти,
Господь и Сам уготовляет
К Себе восходы и пути.
Идеже[228] хочет, побеждает
Господь чин сáмый естества,
Плененный дух освобождает,
Решит все узы[229] вещества.

Молитва внешняя сначала
Василья мало облегчала.
Но он упорствовал в борьбе,
Он повторял слова святые,
И ощутил он вдруг в себе
Избыток сил: струú живые
Из глаз обильно полились.
Они лились, лились ручьями…
И мысли к Богу вознеслись,
И с благодатными слезами
В одно единое слились.
Но вот и слово онемело,
Уста сомкнулись и молчат,
Дух превозмог всю немощь тела,
И стал он пламенем объят.
Василий долго так молился,
Проникнут верою живой,
Он духом всем горé стремился,
Был в теле житель неземной.
Молитва духа бессловесна,
Ей соответствий в звуках нет,
И слово мертвенно и тесно,
Когда дух пламенем согрет.

Часы текли, летело время…
От мира мыслью отрешен
И сам в себя лишь погружен,
Василий чувствовал, что бремя
В душе накопленных скорбей,
Давивших тяжестью своей,
Как будто легче становилось,
Как будто чтó с души скатилось,
И ей давно знакомый гнет
Теснить ее перестает
И больше, больше убывает.
Так видим мы весною: лед,
Когда луч солнца пригревает, —
Сам по себе истаевáет,
Неуловимо для очей.
Сладка бессонница такая,
Отраден мрак таких ночей,
Когда, весь мир позабывая,
Душа блаженствует вполне
И предвкушает сладость рая
Не наяву и не во сне.

И с обновленною душою
Василий сел, и при огне,
Объят безмолвной тишиною,
Меж тем, как все везде, кругом
Теперь покоилося сном
И после бденья[230] отдыхало,
Он занялся своим письмом.
Роились мысли, побежало
Перо, покорное уму,
На труд, предложенный ему…
Каких событий и видений,
Надежд утраченных и снов,
Душевных бурь и огорчений
Василий в несколько часов
Ни воскресил, ни вспомнил снова,
Опять в душе ни ощутил,
Пером и мертвой буквой слова
В своем письме ни очертил?..
Вот третий лист. Письмо готово!
Пора печатать… Свет огня
Стал померкáть от блеска дня.
Всего не скажешь… Время ставить
Число, и подпись, и печать
И поскорей письмо отправить,
Чтоб в город вовремя доставить
И с первой почтою послать.
Письмо Василий вновь читает
С пером в руке и поправляет…
Уж, как внимателен ни будь,
Всегда пропустишь что-нибудь!

«Желаю мира вам, княгиня!
Вот братский, искренний привет.
Да, я послушник. А пустыня,
Куда бежал я от сует,
Пребудет вечною стеною
Между моим былым и мною
Преградой твердой навсегда.
Расчеты кончены меж нами,
Я не враждую, мне чужда
И лести злоба, и вражда.
Не знаю, были ль мы врагами,
Но вряд ли быть нам вновь друзьями,
Мы не враги и не друзья.
Чего уж нет, вернуть нельзя!
Поверьте, милая княгиня,
Что совесть инока — святыня,
Ее не дóлжно оскорблять.
Кто рáз в обитель удалился,
Тот с Богом сердцем обручился,
И он не вправе отменять
Своих обетов: нет той силы,
Чтоб разрешить их; до могилы
Обеты дóлжно сохранять!
Я вас ни в чем не обвиняю,
Судить не смею, Бог — Судья!
Ему весь суд предоставляю,
И да простит Он вам! А я
Все от души вполне прощаю…
Скажу вам больше: я забыл,
Что я поруган вами был,
И ныне вас благословляю!

А долго, долго я грустил,
Когда покинут вами был,
И, верьте, жгучими слезами
Два года плакал я по вас.
Вот вам из прошлого рассказ:
Когда я жил в селе Высоком
С покойной матерью моей,
В тоске, в отчаяньи глубоком
В саду бродил во тьме ночей
В надежде тайной, я не скрою,
Что возвратитесь вы ко мне.
Чрез сад от мельницы тропою
Я к броду шел, что под горою,
И, обратясь к той стороне,
Где вы тогда с ним вместе жили,
Я каждый вечер вас все ждал
И часто, часто вспоминал
(И вы, быть может, не забыли?),
Как я туда вас провожал,
Когда невестою вы были…
Колес ли стук издалека
Ко мне по ветру донесется
Иль полусонная река
Волною зыбкою коснется
Высоких стеблей тростника —
Во мне душа вся встрепенется
И сердце сильно вдруг забьется.
Я дух едва перевожу,
И жду я вас, а сам дрожу:
Что это вы, все мне сдается,
И ваше имя я твержу.
Напрасно, тщетно ожиданье:
Нет никого, кругом — молчанье.
Заря погасла, темнота
Пустою мглой все облекает,
Предметов глаз не различает,
Но своенравная мечта
И тьму ночную проникает,
И сердце призраком смущает,
И слух все звуки стережет…
И вот я слышу: за кустами
Как будто робкими шагами
Кто, пробираяся, идет;
Хрустит и хворост под ногами,
И точно ветви кто-то гнет.
Иду, бегу я торопливо…
Мне все так ясно, все так живо
Вдруг представляется… Увы!
То был лишь плеск волны игривой
Под наклоненной старой ивой
Иль шелест листьев из травы…
Но… все равно, какие звуки,
Откуда шум, коль то не вы!
Словам не выразить той муки
И всех надежд души больной,
Что перечувствованы мной!
Так каждый вечер я два лета
Бродил с заката до рассвета,
Когда лишь не было дождя,
Сидел в раздумье у ручья
С надеждой, с мукой ожиданья.
Я проклинал вас и любил,
Отраду в муках находил!

Вам, верно, памятно свиданье,
Когда детей я вам возил,
Когда малютки со слезами
На шею бросилися к вам,
Спросили вас: “Ты с нами, мама,
Опять домой поедешь к нам?”.
Не удалась моя попытка,
И плач детей не тронул вас…
Тяжка была мне эта пытка,
Моя надежда не сбылась,
Вы возвратиться не решились.
Рыдали дети, плакал я…
Господь да будет вам судья!
Год не прошел — мы их лишились…
Мне в жизни нет теперь утрат:
Все отняла теперь могила!
Старушка-мать моя грустила,
Лишившись милых ей внучат,
И вскоре также опочила[231]…
И с ней я в землю положил
Все, чем я в мире дорожил.
Ее могила заключила…
Могил старинных — длинный ряд
В той усыпальнице с гербáми,
Где под чугунными плитáми
Мои прапраотцы лежат.
Желал и я лечь вместе с ними —
Не приняла меня земля.
И с той поры, между живыми
Живой мертвец, скитался я.
Томимый жизнию, я не жил:
Мне не с кем было жизнь делить,
Мне было некого любить.
И я голубил и лелеял
Воспоминанья о былом:
В них было все, чем сердце жило,
Чем утешалось, дорожило
И что судьба своим серпом
Одним размахом подкосила,
Былого, милого — могила…
Мне оставалась лишь мечта
О том, чего уже не стало,
Что преждевременно пропало;
Меня страшила пустота.
Мечта для сердца — не отрада,
Когда в нем скорбь и муки ада.
Ах, тяжек сердца гнет в груди,
Когда живешь без всякой цели,
Без ожиданий впереди!
Мне свет и люди надоели,
От них участья я не ждал:
Им нужен блеск и шум веселий,
А я томился и страдал!
Они глумились над страдальцем,
И я один в толпе блуждал
И меж друзьями был скитальцем.
К чему в миру мне было жить?
Чтобы посмешищем служить?
Томить себя, не наслаждаясь?
Одних страшить иль забавлять,
Другим — веселье отравлять?
Быть чуждым всем, всего чуждаясь?!
Я положил в уме своем
Совсем иным идти путем
И сердца скорбь, тоску и муку
Надежным средством врачевать.
Я стал именье раздавать:
Сестры моей меньшому внуку
(Я крестным был его отцом)
Я подарил село и дом
(Мы двести лет владели ими);
Деревни продал, разделил
Свои деньжонки меж родными;
Кой-что друзьям пораздарил,
Свободу дал всем бывшим слугам
И наградил их по заслугам;
Себе оставил так, пустяк:
На черный день, как говорится,
Полушка всякая сгодится.
И стал совсем, как есть, бедняк.
Я разорвал все с миром узы,
Попрал все светские обузы,
И сам в себе в толпе большой
Я стал спокойнее душой.
Я из столицы удалился
В одежде грубой и простой,
С одной котомкой да с клюкой,
Как странник, с миром распростился
И, сам забытый, все забыв,
Насколько можно, стал счастлúв!
О том, как вы доныне жили,
Вас не расспрашиваю я,
В том ваша совесть вам судья.
И что о будущем решили:
Хотите ль век свой доживать
В чаду с ватагой маскарадной
И бесполезно убивать
Остаток жизни безотрадной —
Зависит все вполне от вас.
Я в это дело не вступаюсь.
И, может быть, в последний раз
Сегодня с вами я прощаюсь.
Молю Творца, храни Он вас!
Он все премудро устрояет,
Все подает на пользу нам,
За нас Один все прозирает[232],
К Себе всех грешных призывает,
Дает покой больным сердцам.
О, мир вам! Мир и здесь, и там!»

Часть третья

Княгиня, должно в том сознаться,
Была действительно умна,
Но, к сожаленью, заниматься
Умом не думала она.
Ей слишком рано овладели
Приманки суетных веселий;
Ее свет блеском обольстил,
И точно ум ее застыл,
И, как магнит, без упражненья
Был и обширен, но без сил.
Свет не имеет попеченья
О нашем сердце и уме,
Он губит их без сожаленья
И тлит[233] благия побужденья,
Коснея сам в греховной тьме.
Свет мнимый, свет лишь по названью,
На самом деле — тьма и мрак,
Бездарных пéстун[234]; дарованью,
Уму и сердцу — бич и враг!
Княгиня жизнью наслаждалась
И, как беспечное дитя,
Жила легко, жила шутя,
В значенье жизни не вдавалась,
Всегда роскошно одевалась,
Рядила в тряпки красоту
И незаметно превращалась
В одну лишь внешность — пустоту!

Стройна, спокойна, горделива
Княгиня смолоду была,
И величава, и красива,
И привлекательно мила.
Все было мило в лике чудном:
Глаза с оттенком изумрудным,
Как моря темная волна,
Когда колышется она,
И взор: и кроткий, и глубокий,
Который то как бы ласкал,
То вдруг, холодный и жестокий,
Враждой и местию сверкал,
Как взор встревоженной орлицы.
И длинные, как шелк, ресницы,
И легко-смуглый кожи цвет,
Румянец пламенной денницы[235] —
Все было вместе: тень и свет,
И ночи мрак, и дня сиянье…
Боролись в страшном сочетаньи
И девы мудрой чистота,
И страсть языческой царицы,
И простота отроковицы,
И лжи лукавые уста,
Струи воды и твердый камень,
И глыбы льда, и лавы пламень —
В княгине были, словом, два
Непостижимых существа!

Настало время искушенья.
Не приготовлена к борьбе,
Без сил и твердости в себе,
Она без страсти, без влеченья,
Сама не зная почему,
Всецело поддалась ему.
Ничтожный, жалкий обольститель,
С душою низкой человек,
Чужих корыстей расточитель
Сгубил несчастную навек!
Позора свет не извиняет,
Он на приличья очень строг,
И, кто приличья оскорбляет,
Он тех опять через порог
В свой круг волшебный не впускает;
Он к оправданьям глух и нем —
Возврата нет в его эдем[236].

Когда княгиня отрезвилась
И наконец с ея очей
Повязка грубая свалилась,
Тогда понятно стало ей,
Чего навек она лишилась.
Она осталась без друзей
И слишком поздно увидала,
Куда низринулась она.
Краса меж тем уж увядала,
А жизнь могла быть так длинна.
Тогда ей вспомнилось былое:
Забытый князь и пышный дом…
Но как мириться?! Чувство злое,
Ей гордость помешала в том.
Княгиня мучилась, страдала,
А гордость ей не дозволяла
Себя пред мужем унижать,
С ним примирения искать.
Нужда, однако ж, победила
И выю[237] гордую сломила:
Княгиня с духом собралась,
О муже справкой занялась.
И что тогда ей вдруг открылось?
Что протекло уже семь лет
С тех пор, как князь оставил свет!
Княгине этого не снилось
И не мечталось никогда;
В ее душе все пробудилось:
Любовь, и ревность, и вражда,
И мысль надменная родилась:
Во что б ни стало победить
И с князем снова вместе жить.

Письмо написано с искусством,
С глубокой скорбию и чувством.
Все выраженья, все слова,
Казалось, вылились случайно.
Невольно высказалась тайна…
Трудилась только голова,
Но сердце гордое нимало
Участья в том не принимало.
Письмо пошло. Какой ответ
Напишет князь ей: да иль нет?
Письмо княгиня поджидала
Довольно долго. Вот пришло.
Но ей оно не принесло,
Чего в душе она желала.
Оскорблена, раздражена…
И, как княгиня, как жена,
Она немедленно решилась
Еще раз счастья искусить:
Узнать, всего ль она лишилась,
И коль нельзя уж возвратить
Того, что было, так отмстúть
И сердце князя возмутить.

С такими мыслями княгиня
Не в шутку стала помышлять
Велеть кибиточку[238] нанять.
Пошли раздоры… Та пустыня,
Где князь Василий пребывал,
Как оказалося по справкам, —
За триста верст[239], еще с прибавком.
Ямщик[240] дворецкому[241] сказал:
«Я сам два раза там бывал.
Раз как-то ездил, из Тамбова,
Купца, мне кажется, возил.
А то с монахом из Сарóва…
Туда, знать, после он вступил».
Княгиня бедная сначала,
Узнавши, сколько ехать ей,
Весьма разгневалась, ворчала
И на дворецкого кричала,
Зачем он нанял лошадей:
«Прошу покорно, даль какая!
Жить Бог весть где — среди зверей,
В глуши, в лесах, где нет людей!
Что за фантазия пустая!
Здесь разве нет монастырей?».
Но как княгиня ни сердилась,
А ехать все-таки решилась,
Чтоб возвратиться как-нибудь,
Пока не сходит зимний путь.
Княгиня тотчас уложилась,
Взяла Анисью да Петра
И в путь отправилась с утра.

В простой, рогожинной[242] кибитке,
Что ей казалось вроде пытки,
Пять суток ехала она
Лесами, степью, по оврагам,
Через озера тихим шагом
И, чуть жива, утомлена,
Кой-как до места назначенья
В шестые сутки доползла.
Там, в тишине уединенья,
В защите гор, вблизи селенья,
Вдали от суетного зла
Не век один уже цвела
Святых подвижников обитель,
Где муж ее, Творца служитель,
Приют желаемый нашел
И после бурь покой обрел.

Княгиня очень утомилась,
А потому и умилилась,
Когда узрела наконец
Обитель, странствия конец.
Кибитка быстро подкатилась
К крыльцу гостиницы, а там
Гостинник встретил гостью сам.
Княгиня чаю попросила,
Монаха-старца пригласила,
С ним занялась: кое о чем
Про монастырь порасспросила,
И так устала… Прилегла
И до вечерни проспала.

Была совсем уж на исходе
Седмица[243] третия поста.
Шло повечерие[244]… Пуста,
Казалось, церковь. Но при входе
Стояло несколько крестьян,
Деревни ближней поселян,
Приезжий лавочник с женою,
Дьячок из ближнего села,
Старушка-нищенка с сумою;
И пред концом еще вошла
В тот день приехавшая дама,
Что всем диковинка была.
К свечному ящику прошла,
Дала на свечи, да и прямо
Под аркой встала полевей,
Напротив северных дверей.

Игумен сам читал каноны[245]
И по уставу положённый
Акафист[246] Деве Пресвятой.
И старца голос был так внятен,
Так умилительно приятен;
С такою детской простотой
Читал игумен, что невольно
Тот голос в душу проникал,
И сердцем всем овладевал,
Что вместе сладостно и больно,
Отрадно, грустно и легко
Душе и сердцу становилось,
И все, что там на дне таилось
Неизъяснимо-глубоко,
При чтеньи старца начинало
Из бездны будто бы вставать,
От теплых слез оттаявать,
И грудь от гнева облегчало,
Давало ей простор дышать!
Такого чтения княгине
Не довелось еще поныне
Нигде слыхать, и им она
Была вполне поражена!

Но что за странное смятенье
Родúлось вдруг в душе ея:
То было ль сердца умиленье?
Тоски ль сокрытая змея?
Души ль дремавшей пробужденье
От утомительного сна?
Счастливый ль праздник возрожденья?
И ей казалось — грудь тесна
И совместить уже не может
Всего, что сердце ей так гложет,
Всего, что чувствует она!
Княгиня плакала, молилась
От всей сердечной глубины,
И вдруг вся жизнь
Пред ней открылась:
И все грехи, и все вины´,
Какия жизнь ее пятнали.
Дела, неведомые ей,
В единый миг все ей предстали
Со всею гнустностью своей.
Теперь вдруг ей все ясно стало:
Как далеко она зашла
И как она ценила мало
Все, что ей жизнь в удел[247] дала,
Какие блага расточала…
Она, как враг, себя терзала
И незаметно погрязала
В пучине мерзости и зла!

«О Боже, Боже, дай мне силы! —
Молилась мысленно она. —
Я вся грехом закалена,
Как уголь, стала я черна!
А может быть, на край могилы
Уже ступила я ногой
И гроб отверст передо мной?
Я вижу, Боже, не готова
Я на судилище предстать
И не найду в устах ни слова,
Чтó в оправдание сказать!
Но Сам Ты, Бог мой и Спаситель,
Моим заступником пребудь!
Не как Судья, неправды мститель,
Но как Отец… Все позабудь!
Ты не отринул Хананею[248]:
Как дщерь ее, да исцелею.
Душа беснуется во мне,
Прости Ты грешнице-жене!»
Княгиня плакала; ручьями
Струились слезы на щеках —
Все мысли стали в ней слезами,
Все сердце было на устах!

Игумен кончил, помолился
Перед иконой Пресвятой,
Всей братьи тихо поклонился
И стал на место; становился
Меж тем к налою чтец иной…
И голос звучный вдруг раздался…
Его ль княгине не узнать?!
Он в самом сердце отозвался!
Она шептала: «Это он
Читает Ангелу канон!».
Тогда она к земле припала —
Стоять уж не было и сил:
Княгиню голос поразил;
И горько-горько зарыдала
Она, прильнув к земле челом,
И, как сожженная стыдом,
Она главы не поднимала,
Но все молилась и рыдала.
Молилась сердцем и умом,
И слов у ней недоставало…
«Я так грешна, так нечистá,
Не для молитв мои уста!»

Когда окончилося чтенье,
И чтец с налóем отошел,
Как и везде, в обыкновенье,
И, осмотрев все, он пошел
С вощáной[249] кружкой, со щипцами
Везде по церкви обходить,
Сбирать огарки и гасить
Лампадок ряд пред образами…
И скоро весь старинный храм
Стал в полусумрак погружаться,
Еще обширнее казаться,
И представлялося очам,
Что постепенно с темнотою
Все расширяется, растет,
Как будто мощною рукою
Вдруг кто припóднял храма свод
И раздвигает стены зданья,
Ему величье придает…
Но мрак густел, и очертанья,
Размер предметов, их цвета —
Все понемногу исчезало,
В тени от взора ускользало,
Все обнимала темнота.
И только кое-где мерцали
Свечей немногих огоньки
И в полумраке освещали
Резьб золоченых уголки,
В блестящих ризах отражались.
И пламень трепетных огней,
Венцов сиянье, блеск огней
Как искры в сумраке казались.
И, обошед весь храм кругом,
Василий медленно потом
(Он года два был свещникóм[250])
Шел аркой к ящику свечному
И так в себя был погружен,
Как будто чужд всему земному,
Что не заметил даже он,
Что дама там в углу стояла,
И трепетала, и дрожала…

Игумен двинулся. К нему
По чину братья подходила;
Василий подал трость ему,
И в это время поспешила
И дама к старцу подойти.
«Я здесь приезжая. Позвольте,
Отец игумен, к вам зайти» —
Она сказала. «Что ж, извольте,
Покорно просим… Буду рад», —
Он ей ответил, и назад
Слегка к Василью обратился
Игумна мимолетный взгляд.
Василий к стенке прислонился,
Он был так бледен и смущен,
Как будто чем-то поражен.
«Должно быть, что его княгиня, —
Игумен думал про себя. —
О, бедный брате! И пустыня
Не возмоглá укрыть тебя!»

Княгиня с лестницы спустилась,
Кой-как чрез грязь перебралась
И кверху снова поднялась…
В ней сердце очень сильно билось;
Пришлось у двери постоять,
Чтоб успокоилось волненье.
Кто мог в сей миг ее узнать?
Княгиня Слуцкая в смущеньи!
Та, пред которой столько лет
Столицы пышной шумный свет,
Как пред богиней, преклонялся,
Как раб, у ног ее лежал,
Вокруг нее, как рой, жужжал,
Как счастья, взора добивался…
Теперь она стоит впотьмах,
И дверь открыть рука немеет,
Через порог ступить не смеет,
Дрожит пред кельей, где монах!
Что ж это значит, что случилось,
Что так княгиня изменилась?
Не протекло и двух часов —
Княгини прежней нет следов!
Она совсем переродилась:
Осанка, поступь, голос, вид —
Иное все… Все говорит,
Что буря сильная мгновенно,
Как вихрь, промчалася над ней
И гордый ум и дух надменный
Сломила силою своей.

Княгиня кое-как решилась.
Робея, в келию вошла,
Игумну низко поклонилась
И приглашенья сесть ждала.
Они уселись и молчали,
С чего им речь начать, не знали.
Игумен явно был смущен:
Со светской женщиной впервые
Он так внезапно был сведен.
Но люди умные, простые
Всегда найдут, что им сказать.
Он, к счастью, первый обратился:
«Княгиня! Так ли мне вас звать?
Увидев даму, я дивился,
Но как-то скоро угадал,
Кого Господь сюда послал.
Зачем вы здесь, постичь стараюсь,
Но, что не с мыслию худой,
Нимало в том не сомневаюсь.
Я человек совсем простой,
Не знаю жизни городской,
И, коль скажу я что неладно,
И грубовато, и нескладно,
Уж не взыщите, так и быть.
Нас не учили говорить!».

Игумен тут остановился:
Он от княгини слова ждал;
И, помолчавши, ободрился,
И снова так он продолжал:
«Мы здесь в глуши, в уединеньи,
Как монастырь и должен быть;
Здесь речи нет о развлеченьи —
Монахам некуда ходить!
Устав наш строгий и пустынный,
Он принесен с Афонских гор[251]
Весьма давно и до сих пор
Хранится нами; службы длинны,
Но что нам делать, для чего
И в монастырь уединяться,
Коль лень молитвою заняться?
Молитва сладостней всего!
Ах, верьте, матушка княгиня,
Что для испытанной души
Отрада велия[252] — пустыня
И после шума — рай в глуши!
Василий духом укрепился,
Он здесь воскрес, переродился,
О всем прошедшем позабыл
И от души вам все простил!
Коль с ним вы видеться хотите,
Ну, так и быть, за ним пошлем.
Пожалуй, с ним поговорите,
Оставлю даже вас вдвоем…
Устав наш строго воспрещает
Монахам женщин принимать,
Да здесь и женщин не бывает.
Но вам заранее сказать
Хочу, княгиня. Вы простите
За откровенность… Согрешите —
И грех вам будет, грех большой, —
Коль дух вы мирный возмутите:
Великий труд — стяжать покой
И быть в ладу с самим собой!».

Княгиня, слушая, молчала:
Ее речь старца удивляла.
«Раскрою вам, святой отец,
Мою всю душу, — наконец
Она сказала. — Я виновна,
Мне оправдать себя нельзя,
И мысль моя была греховна,
Когда сюда сбиралась я.
Я цель двоякую имела:
Иль князя миру возвратить…
А не удастся, так хотела
Я, как врагу, ему отмстить
И мир душевный возмутить!
Я шла во храм, и злость кипела
В груди взволнованной моей,
До службы не было мне дела,
И только князя поскорей
Хотела видеть. Вы читали
Акафист Деве Пресвятой.
Я в чтенье вслушалась, и стали
Слова понятны… И со мной
Не понимаю, что свершилось:
Душа, казалось, отделилась;
Вне тела будто бы, она
Смятенья стала вдруг полна;
Хотелось плакать и молиться,
И как-то грустно стало мне,
Что не могла я насладиться
Словами чтения вполне.
Я только что-то понимала,
Но я бы все понять желала…
Грудь становилась мне тесна,
Она в себе не совмещала
Всего, что сердце мне смущало
И чем душа была полна.
Я много плакала, но мало
Мне было слез тех; предо мной
Разверзлось все мое былое
Со всей своею глубиной
И все греховное и злое…
И стала я себе страшна,
Себя самой я ужасалась
И, что была я, сознавалась,
Греховным омутом без дна!

Но что же сделалось со мною,
Когда приблизился к налою
Сменивший вас монах иной!
Вдруг голос князя я узнала:
Земли не стало подо мной,
И я почти без чувств упала,
Меня как будто гром сразил!
И, полумертвая, без сил,
Я распростертая лежала
И к плитам голову прижала…
Во мне вся кровь текла огнем,
То в жилах снова застывала;
Душа в терзаньях изнывала,
А в сердце, Боже мой! Что в нем
В тот миг ужасный совершалось,
Я не сумею передать!
Да, сердце бедное, казалось,
Разбилось вдребезги! Страдать,
Как я, несчастная, страдала,
Что можно… я не ожидала!
Бессилен, слаб язык людей,
Ему не выразить словами
Всего, что чувствуется нами
Под сильным натиском страстей!
Нет, никогда в земные звуки
Не передать нам сердца муки,
В словах измеренных речей
Не рассказать души своей!

Себя и князя я сравнила:
Он все для счастия имел,
А я его всего лишила,
Навеки счастье сокрушила…
Он мстить за злость не захотел
И все житейское презрéл!
Челнок, расщепленный волнами,
Он к тихой пристани приплыл
И сердце Богу посвятил.
А я с кипучими страстями,
Как будто с милыми друзьями,
До сей поры в ладу жила,
Греху с усердием служа,
В нем наслажденье находила,
По морю бурному плыла…
Какая бездна между нами!
Как меж землей и облаками!
Князь и всегда был прост душой,
В нем сердце кротостью дышало,
И, будто светлою росой,
Оно жизнь князя орошало
Неизъяснимой добротой…
Во мне все страсти и пороки
Росли и зрели с детских лет,
И нрав упорный и жестокий
Не мог смягчить любви привет.
И все, что в князе так сияло:
И светлый ум, и простота,
Смиренье, кротость, чистота, —
Меня лишь только раздражало.
Я ненавидела его
За то, что в нем не находила
И даже признаков того,
Что на меня бы походило
И что бы сблизить нас могло.
И это все во мне зажгло
Огонь вражды непримиримой:
Я не старалась быть любимой,
Ему простить я не могла,
Что он так добр, а я так зла.

Мое внезапное паденье
Безумство было, а не страсть;
То не любовь, не увлеченье —
Души порочной раздраженье,
Свободы вред, желанье пасть!
Как я низринулась глубóко!
Мой обольститель изверг был,
Как изверг извергу жестоко
Он мне за князя отомстил…
Простите, отче, я забылась,
Быть может, слишком увлеклась,
И ухо ваше оскорбилось
Тем, что неведомо для вас.
Вам это дико, и едва ли
Вы от других когда слыхали,
Какие страсти в нас кипят,
Чтó значит жгучей мести яд,
Чтó самолюбия терзанья,
Когда оно уязвленó,
Любви обманчивой страданья —
Все это издали смешно,
А вам едва ль и постижимо…
Но в свете жизнь — из мелочей,
А нам ах как невыносимо
Презренье света и людей!

Все, отче, кончено! Упало
С очей греховных покрывало!
Была и я душой больна,
Двенадцать лет и я страдала,
Грехолюбивая жена.
И вдруг теперь исцелена!
От слова Божья здрава стала,
Возврата к прошлому уж нет,
К нему навеки путь пресекся!
Меня не манит шумный свет,
Мне и самой уж сорок лет,
И как от мира князь отрекся,
Так отрекусь теперь и я,
И, избежавши потопленья,
Пусть наконец моя ладья
Причалит к берегу спасенья!
Нас с князем грех разъединил…
Пусть покаянье вновь нас свяжет,
И, коль жену муж предварил,
Пусть он и путь ей сам укажет,
Как ей спасение найти,
Чтоб вместе с ним же в рай войти!
Вы руку помощи прострите,
Меня наставьте, отче мой,
И мне обитель укажите,
Где я стяжу душе покой.
Теперь же вы благословите
Мне с князем свидеться у вас…»

«До ýтра лучше обождите,
Теперь не время, поздний час.
А между тем и вы, княгиня,
Молите Бога, чтобы вам
Свои пути открыл Он Сам,
Чтоб сана нового святыня
Вас в ризу правды облеклá
И вам спасительна была!»
Ушла княгиня. На просторе
Припоминать игумен стал
Все то, что слышал в разговоре,
И так он после размышлял:
«Как жизнь судьбой людей играет!
То чуждых вдруг соединит,
То узы близких расторгает,
То вновь враждующих мирúт!
Пути Творца неисследúмы,
Господь ведет нас, как слепцов,
И к цели, тайной и незримой,
Сзывает Он со всех концов!
Любовь два сердца сочетала,
И брак союз их освятил;
Вдруг страсть их узы разорвала
И мир чету разъединил.
Друг другу чужды оба стали,
Быть может, даже и сердца
Вражду взаимную питали…
И вот длань[253] сильная Творца
Своими чудными путями
Их от распутий созвала
И с примиренными сердцами
На путь единый их свела!
Тебе, Царю, благодаренье,
Вождю Благий земных пловцов
И Кормчий[254] нашего спасенья,
Что Ты хранишь от потопленья
Наш утлый челн среди валов,
Средь бездн зияющего моря,
Где каждый шаг в погибель нам,
Страстей расслабленным сынам,
И каждый день — пучина горя,
Коль не заступишь Ты нас Сам!».

Княгиня очень побледнела,
Когда на следующий день
Она, робея и немея,
Пошла к игумену, как тень.
И что-то, кажется, хотела
Она сказать… и не могла…
Так смущена она была.
И вся, как лист, затрепетала,
Когда вдруг князя увидала.
В клобук и рясу облачен,
Василий также был смущен.
Княгиня громко зарыдала,
К ногам Василия припала.
«Прости, прости… Прости ты мне! —
Она чуть внятно простонала. —
Прости преступнице-жене!
Я пред тобою виновата!
Сестра лежит в ногах у брата!»
Игумен дверь скорей закрыл,
Он слезы лил от умиленья
И вдоль по комнате ходил,
Что было признаком смущенья.
Василий плакал… В знак прощенья
Княгине руку протянув,
Хотел поднять ее. Не встала
Она и, с жадностью прильнув
К его руке, все целовала…

«Княгиня, встанье. Я простил
Давным-давно все то, что было, —
Сказал Василий. — Я забыл,
Что наше счастье помрачило
И нас расторгло навсегда!
Скорбь ваша Божий гнев смягчила,
И покаянье ваше смыло
И не оставило следа
Грехов былых… И перед Богом
Кто из людей не согрешил?
И я, конечно, сам во многом
Пред вами также грешен был!
Итак, забудемте былое,
О чем не стоит сожалеть;
Мы скинем вретище[255] гнилое,
Чтоб ризу светлую одеть!
Нет, не враги теперь мы с вами,
Мы снова сделались друзьями,
Мы не чужие: со вчера
Ты мне о Господе сестра!
И связь крепчайшая, иная,
Теперь да свяжет в нас сердца:
Любовь чистейшая, святая,
Как чад единого Отца,
Пусть нас о Господе связует;
Она недуги исцелит,
Все наши скорби уврачует
И наши души просвятит!
Прощаюсь с бывшею княгиней,
С подругой юности моей;
Ее не стало! И отныне
Сестра дана мне Богом в ней!
Отднесь, обручница[256] Христова,
Спеши свой пламенник зажечь,
И будь ко сретенью[257] готова,
И до конца потщись[258] сберечь
Елей в светильнике возжженном,
Дабы при гласе вожделенном:
“Жених грядет!” — могла б и ты
В чертог Божественный войти…»

Княгиня гордая, бывало,
Так часто князя оскорбляла
Высокомерием своим!
И вот с покорностью пред ним
У ног его она лежала,
Ему с смирением внимала,
Пока речь кончил он. Опять
Он повторил ей, чтобы встать.
Но слезы долго ей мешали
Два слова связные сказать,
Но тотчас речь перерывали,
Так что и слышались едва
Ее невнятные слова…

«Невольный плач мой и стенанье, —
Она сказала наконец, —
Тебе докажут, князь-отец,
Что непритворно покаянье
Души, усталой от грехов,
И скажут больше всяких слов!
Но где найти мне выраженья,
Чтоб передать тебе вполне
Все чувства скорби, сокрушенья,
И что в сердечной глубине
С тобой свиданье пробудило,
Какие мысли породило,
И что припомнилась мне вновь
Неблагодарность за любовь!
И час ужасный — час прощанья,
Когда в день самый расставанья
И ты у ног моих лежал,
Их со слезами целовал,
В тебе душа вся разрывалась…
А я? — язвительно смеялась
И, оттолкнув тебя ногой,
Еще глумилась над тобой!
Но кто постигнет все, что злоба
Способна женщине внушить?
О, дня того и я до гроба
Не в силах буду позабыть!

Когда порой припоминаю
Все в жизни сделанное мной,
Страшуся я себя самой,
Себя всех хуже я считаю,
С последней тварию земной
Сравнить себя едва дерзаю…
Мое былое таково,
Что трудно искупить его,
Хотя бы каялась я вечно.
А наша жизнь так скоротечна!
Но уповаю на Творца…
Пред Ним открыты все сердца;
Он в наши мысли проникает
И вздохи слышит, исчисляет
Все наши слезы, перед Ним
Со умилением живым,
С любовью теплой пролитые.
Молите вы, отцы святые,
Чтобы Господь меня простил
И по грехам не осудил!»

«Скажу тебе, сестра, спасайся!
Се день спасения настал, —
Игумен ей тогда сказал. —
Княгиня, плачь и кайся, кайся.
И несомненно уповай[259]:
Живая вера вводит в рай!
Борьбы с собой не опасайся,
Ничто возможет враг на тя[260],
Егда[261] смиренна, как дитя,
Кроткá, беззлобна и послушна
Предстанешь ты перед Творцом,
Как отрочá перед Христом,
И, непритворно благодушна,
За Ним последуешь с крестом.
Все вражьи сети — паутина,
Нас не должны они смущать,
Зане, где Божья благодать,
Они истают, яко льдина;
Как ветер дым рассеевает,
Так Бог сеть вражью сокрушает.
“Как воск от пламени сгорает,
Так враг пред Богом исчезает
И от лица Его бежит”[262] —
Се Псалмопевец говорит.

Как старожил и благочинный[263],
Я знаю дух монастырей,
И есть, скажу, один пустынный,
В котором вы всего скорей
Найдете то, что вам так нужно
С душой скорбящей и недужной:
Порядок, мир и тишину
И богомудрую жену
В лице игуменьи почтенной,
Довольно строгой, но смиренной,
Пришедшей так же от сует,
Да и какой подобных нет!
Она поймет вас и полюбит,
Вы в ней найдете точно мать,
О всех готовую страдать.
Ее к себе я поджидаю,
Ей нужно видеться со мной.
Так вот угодно… Предлагаю:
Она вас может взять с собой.
Она, как вы, весь мир презрела;
Была богата и знатнá,
В кругу высоком рождена,
Но жизнь мирская не пригрела
Ее тоскующей души!
Она, подобно голубúне,
Искала мир себе в пустыне,
И дух ее почил в тиши.
В одной обители убогой
Все сорок лет она живет,
И жизнью постнической, строгой
Благой пример всем подает,
И ей порученное стадо
С собой ко Господу ведет,
За что сугубая[264] награда
Сию ревнительницу ждет!
Вы ей себя препоручите,
Смиреньем волю отсеките
И кротки будьте, как овча[265],
А пред Творцом душой горите,
Как воска чистого свеча!»

Спустя два года в день Введенья[266]
Два совершались постриженья:
Игумен князя постригал
И имя Варлаама дал.
И, чтоб в тот день постричь княгиню,
К ней был направлен духовник
В Старо-Успенскую пустыню.
И он ее тогда постриг,
И Анна Феодóрой стала…
Княгиню искренне любя,
Сама игуменья желала
Быть восприемницей[267] ея.
Княгиня с чувством постригалась,
И много слез она лила,
И вместе с тем она была
Так умиленно весела,
Что всем действительно казалось:
Она в чертог на брак пришла.
И ей сказала в назиданье
Ея наставница и мать:
«Отднесь твое именованье
Тебе должно напоминать,
Что жизнь есть Божье дарованье[268],
А путь на небо — покаянье!».

Часть четвертая

На почтовóй большой дороге,
В одной деревне раз зимой
Все население в тревоге
Толпилось с шумом пред корчмой[269].
Шло дело к вечеру. Темнело.
Федул, десятский[270], на рысях
С базара ехал в пошевня´х[271].
Вдруг лошадь встала, захрапела,
Ни тронет с места никуда.
Федул кричит и понукает,
Он так и сяк, туда-сюда.
Вожжой, кнутом ее стегает,
Беде ничто не помогает.
«Что за напасть? Хоть режь ножом!» —
Он промычал, глядит кругом:
Чернеет что-то, словно тело
Лежит в снегу. «Беда-беда!
Поди ты… Во какое дело…
Ну так и жди себе суда.
Во канитель-то тут какая», —
Сам про себя ворчал Федул.
Тулуп на сани свой швырнул
И, крупный пот с лица стирая,
С досадой нá землю спрыгнýл,
Нагнулся, смотрит… «Царь Небесный!..
И человек-то неизвестный,
Как есть совсем-совсем чужой.
Что будешь делать! Становой[272]
(Нет, так исправник[273] сам) нагрянет
С проклятой этою ордой…
Вот ты и будь тут должностнóй[274]…
И всех к допросу нас потянет!
Эй ты, Максимка-ротозей,
Беги за старостой[275] скорей,
Зови его, и волостного,[276]
Тащи и сотского[277] сюда!
Всем извести, что, мол, беда,
Нашли-де мертвого… чужого…»
И, не прошло пяти минут,
Уж полдеревни было тут.
Теснились шумною толпою
Пред покачнувшейся корчмою.

«Ну что ж, Савелич, как тут быть? —
Спросил Федул. — Куда нам сбыть,
Подумай, этого бродягу?
Так он замерзнет, жаль сердягу[278].
Смотри-ка! Славно, что одет,
Вишь, одежонка-то какая,
Чуть не дырявая, плохая». —
«Его не трогай — дашь ответ,
А с места тронь — беда другая,
Как ни вертись ты, так и сяк,
Все, братцы, выйдет дело скверно, —
Заметил староста-толстяк, —
Коль тронем мы, так и наверно
Уж попадем тогда впросак!» —
«Вестимо[279], так!» — поддакнул кто-то.
«А все же жаль, — сказал другой, —
Все ж человек, не зверь какой!» —
«Спросите ж лучше вы Федота,
Все на бобах нам разведет[280]:
Давно на свете он живет…
Эй, дедушка! Да здесь он, что ли?
Его, кажись, и не видать!
За ним кого бы хоть послать!» —
«Охота пуще, знать, неволи, —
Ворчал с досадой старшина, —
На что нам блажь его нужна?
Что ж, без него, что ль, не сумеем
Покончить дело? Аль не смеем?» —
«Ты что, Ефимка, говорил?» —
У старшины Федот спросил.
«Кто? Я-то? Что ты, Бог с тобою!
Я ничего…» — тот отвечал.
«Плутишка ты, кривишь душою,
Я слышал все, как ты ворчал,
Да не хочу с тобой браниться!
А вот что, братцы, не годится
Здесь долго страннику лежать;
Что ж на морозе-то держать!
Он эдак может простудиться;
Его б внести куда-нибудь:
В корчму, что ль… или в дом Евфима». —
«Нет, про меня-то уж забудь, —
Сказал корчемник[281], — мимо, мимо,
Куда там хошь, но не ко мне,
Я таковых не допущаю». —
«Ну, стало б, значит, к старшине», —
Сказал Федот. «Я уезжаю.
Нашел Федул — неси к нему». —
«Хозяйки нет, я не приму». —
«Христопродавцы, лицемеры! —
Махнув рукой, вскричал Федот. —
Не православный вы народ,
А словно нехристи без веры!
Ведь он, пожалуй, так помрет,
Коль кто его не приберет…
Вишь, как лицо-то посинело». —
«Чему ж дивиться? Знать, хмельной», —
Заметил кто-то. «Что за дело,
Хмелен ли он, или больной;
Он человек, как мы с тобой,
Приятель-сват. Побойся Бога!
Ведь здесь деревня, не дорога…
И помощь есть; ты видишь, жив! —
Сказал Федот. — Тут мешкать нéча,
Мне все равно, я не труслив;
Ну, кум Наум, бери за плечи,
А я за ноги… Сволочáм
Его ко мне, Бог даст, вдвоем…
Нет, стой-ка, друг, моим тулупом
Его мы лучше обвернем».
Они пошли. «Что ж, разве с глупым
Аль с самодуром сговоришь? —
Пыхтел Федул. — Ан, нет, шалишь!
Хоть кол теши! Старик — забавник!
Знать, мало собственных хлопот;
Уж вот задаст ему исправник[282]!
Да… стар становится Федот!»

Изба Федотова от края
Была в ту пору лишь вторая,
Позадь часовни за корчмой;
Весьма просторная, большая,
Но в ней он редко жил зимой:
Он с Покровá[283] перебирался
В другую избу, у ворот,
И там до Пасхи[284] оставался,
Когда весна уже придет.
Но как-то в этот год случилось,
Федоту вдруг не рассудилось
Жилище нá зиму менять:
«Я стал уж стар, к чему стесняться,
Весны, пожалуй, не дождаться,
Да где там! Негде и принять!».
Федот был стар — восьмой десяток
Пошел ему в тот год со Святок[285],
Но с виду был он хоть куда!
Осанкой важен, полон силы,
И, как, бывало, старожилы,
И не хворал он никогда.
Черты лица приятны были,
Длинна седая борода,
И зренье чудно сохранили
Его орлиные глаза;
Хотя прискорбия слеза
Была знакома им издáвна,
Но взор блестящий не потух
И не покинул старца дух.
Он жил смирнехонько, исправно
И не терпел нужды большой,
Хоть сам и пят[286] был со снохой.

Его семья, сперва большая,
Недолго вместе с ним жила:
Жена его, давно слепая,
Скорбям всем двери отверзая,
В могилу первая сошла.
И с той поры пошли утраты:
Два сына отданы в солдаты
И не оставили детей,
И замуж взяли дочерей…
Федот на старость лет остался
С одним меньшúм из сыновей,
Женил его, внучат дождался:
Господь дал сыну трех ребят;
Вот подросли, визжат, шумят…
Старик опять расцвел душою:
Доволен сыном и снохою
И визготнéй троих внучат.
Старик забыл всю скорбь утрат
И, сердцем Бога прославляя,
За все Творца благодарил;
И так он лет десяток жил…
Пришла весной холера злая;
Больны все были, но один
У старика лишь умер сын.

И с той поры еще добрее
И сердцем мягче стал Федот;
Ему прибавилось забот,
И стал, конечно, он беднее;
Но чем скорбь сердца в нас сильнее,
Тем к скорбным ближе мы душой,
Мы им сочувствуем живее,
И каждый бедный и больной
Нам мил и близок, как родной.
И старца горестного хата
Любовью сделалась богата:
Он точно ближнему служил,
Покоил нищих и кормил;
Монахам, странникам бездомным
Всегда в его жилище скромном
Готов ночлег был и приют.
Пожар ли где — он тут как тут:
Хлопочет, тушит, помогает,
К себе несчастных зазывает
И держит их в домe своем,
Пока у них не схúчен[287] дом.
В нужде ли кто — идут к Федоту,
Он даст иль денег, иль работу
И обхлопочет обо всем.
Ну, словом, был он без изъятий
Отцом родным для мéньших братий.
И жил так старец много лет,
Любовью к ближнему согрет.
Сноха его, как дочь, послушна,
Была скромна и благодушна
И, по усердью своему,
Во всем помощница ему.

«Сюда вот, кум, вот здесь, в чулане,
Его пристроим на диване!» —
Федот Науму говорил,
Как с ним он странника втащил.
«И ты, чай, Маша, будешь рада, —
Потом старик снохе сказал, —
Что гостя нам Господь послал.
Нашли прохожего близ сада,
Позадь корчмы-то; чуть живой,
Так надо-ть, Маша, потрудиться
И поскорей распорядиться
Его снежком, что ль, оттереть,
Чтоб только нам его согреть.
Бери хоть чашку аль горшочек,
Скорее, Ваня, дай снежку!
Смотри, почище где, дружочек,
У дров… Ну, знаешь, к плетешкý[288].
А ты, Семенушка, чаечком
Нас попои вот с куманéчком;
А ты, Мишутка, походчей,
Хошь, где поближе… у Микитки…
Беги купить нам калачей.
Постой, постой!.. На три семитки![289]
Ну, кум любезный, сядем тут,
Покуда чай не соберут…»

Уж сутки третии томился
Несчастный странник; голова
Одна, казалось, лишь жива.
Он еле-еле шевелился,
Почти и глаз не открывал,
И перезябнувшее тело
То холодело, то горело;
Больной кряхтел и все стонал:
Господь конца не посылал!
Лишь в третий вечер он очнулся
И попросил воды испить.
Тогда Федот к нему нагнулся:
«Тебя б, родимый, причастить!» —
Сказал ему он. Но ни слова
Больной на то не отвечал;
Опять забылся он, и снова
Все лишь кряхтел он и стонал.
Федот тужил о нем ужасно:
«Без покаяния умрет.
Сходил бы к батьке, да напрасно…
Больной в жару. Что он поймет?!
О, Матерь Божия, Царица!
Спаси его и сохрани,
Его грехов не помяни!
И все вы, ангельские лица,
Молите Господа о нем!
Ванюша, дай святой водицы,
В уста маленечко вольем.
Господни милости велицы,
Господь несчастного спасет.
Ванюша, словно кто идет…
В калитке звякнуло кольцо,
Беги скорее на крыльцо,
Взгляни… Ворота отворились.
Сноха, слышь… ставили запор,
Должно, знакомые… На двор,
Кажися, сани, что ль, вкатились…».

«Иди-ка, дедушка, скорей! —
Кричал Ванюша из дверей. —
Кого Господь к нам посылает!
Смотри-ка, кто приехал к нам;
Ты будешь рад! — Отец Варлам…» —
«Я ж говорил, Господь уж знает,
Кого и как спасти Ему», —
Шептал старик благочестивый.
«Мир Божий дому твоему,
Почтенный старец! Все ль вы живы? —
Сказал, крестясь, монах седой,
С себя тулуп свой скидавáя. —
А на дворе метель какая!» —
«Ох, мой кормилец! Ах, родной
Отец Варлам, скорей входите! —
Сказал приветливо Федот. —
А мы про вас все толковали.
Легко ль сказать! — Ведь чуть не год
У нас вы в доме не бывали!
Что ж это значит? Что, мол, к нам
Не кажет глаз отец Варлам?» —
«Спасибо, старец, не скучаешь
И нас, убогих, принимаешь.
На этот раз-то я вдвоем.
Со мной еще один есть стáрчик». —
«Так что ж, для всех приют найдем.
Эй, внуки, живо самоварчик!»

Почтенный старец Варлаам
Давным-давно знакомый вам:
Его, читатель, вы знавáли,
Когда того Васильем звали.
С тех пор пятнадцать лет прошло,
Но время будто миновало
Его спокойное чело
И чуть заметно начертало
Те роковые письмена,
В которых жизнь всегда видна.
В его очах, благих и ясных
И выразительно-прекрасных,
Была такая тишина,
Такой был мир невыразимый,
Покой души невозмутимый,
Что кто на старца лишь взирал,
Тот силе взора подчинялся,
Как будто светом озарялся
И сам покой тот ощущал.
Черты почти не изменились;
Лишь борода и волосá,
Минувших лет его краса,
От зноя жизни убелились
И серебрились, и струились,
Как волны белого рунá[290]…
Так иней светится, сияет,
Когда сребристая луна
Зимы картину озаряет…
И тихий голос мягче стал.

Как разнородно жизнь влияет!
Одних скорбь сердца очищает,
Как перетопленный металл;
Других скорбь только озлобляет —
Не благотворна им печаль:
В них сердце жéсткнет, словно сталь…
Так время вúна изменяет:
И, если доброе вино —
Чем старше, тем ценней оно;
Плохие — время окисляет…

«Откуда ж вы, отец родной,
Теперь путь держите обратный?» —
Спросил Федот. «Да вот, за мной
Из Трескина… (ну, как бишь[291], знатный
Больной и старый генерал)
Мой сын духовный присылал.
Вчера мы дó света и встали,
И в путь отправились тотчас…
Ведь тридцать верст почти от нас!
И еле-еле мы застали
Больного в памяти… Я мог
Напутствовать его как должно.
Он третий год уже без ног,
А вот с неделю вовсе слег:
Чего-то съел неосторожно.
Был очень труден, и врачи
К нему слетелись, как грачи —
Пожива есть. Не соглашались
Меня впустить к нему: боялись
Больного, видишь, испугать!
На ладан дышит — что тут лгать!
Какое тут уж врачеванье?
Тут только нужно покаянье,
Тут душу грешную врачуй,
Спеши напутствовать скорее,
А про микстуры не толкуй!
Да разве в лекаре без веры
Какой éсть толк на этот счет?
Он весь состав твой разберет,
А о душе он и не знает:
Как человек, дескать, помрет,
Так все с ним, видишь, исчезает».

«И мы в горя´х, отец Варлам, —
Сказал Федот, — Господь, знать, Сам
Тебя на помощь посылает;
Ведь Он, наш Батюшка-то, знает,
Где как помочь, кормилец мой!
Вот случай вышел-то какой:

В субботу… Нет, бишь, в воскресенье…
Такое, право, искушенье…
Вон у корчмы, у кабака
В снегу нашли мы старика.
Лежит мертвешенек, сердечный,
Весь инда[292] даже посинел…
Признаться, батюшка, я, грешный,
К себе его брать не хотел.
Сперва — тому, это, другому:
“Возьмите, братцы, мол, его”,
Стал говорить я волостнóму…
Все отступились от него!
Боятся, значит… Я не трушу:
Что мне исправник, становой?
В своей избе я сам большой!
Спасу христьянскую, мол, душу,
Коли уж тела не спасу;
Давай к себе его снесу.
Ну, подозвал я, это… кума.
Чай, знаешь дедушку Наума?
Ну вот, сердягу взяли мы,
Моей шубенкой понакрыли
Да вон оттýда, от корчмы,
Сюда его и притащили.
И вот с тех пор…»
Варлаам: «Что ж, он чужой?
И даже, кто он, ты не знаешь?».
Федот: «Чего ж тут знать, отец родной?
Он человек, да и больной!».
Варлаам: «Ах, старец! Ты не понимаешь,
Какое слово ты сказал!
Ты мне всю душу показал:
Как умилительно, прекрасно!..».
Федот: «Хвалить не следует напрасно…
Что ж я-то сделал — то, что мог?
Эк важность — ближнему помог!».
Варлаам: «А что же, разве это мало?».
Федот: «Об этом что!.. Вот он лежит,
Который день не говорит!
Сноха чего уж не пытала —
Снежком и маслом растирала…
И все, кажись, ему не впрок».
Сноха: «А, батюшка!».
Федот: «Ну, что?».
Сноха: «Войди ты…».
Федот: «Да что там, Маша?».
Сноха: «Погляди ты!
Он лег, знать, сам на левый бок».
Федот: «Вы здесь покуда посидите,
Меня маленько подождите,
Родимый мой, а я схожу
Да на больного погляжу.
Быть может, время и приспело
Вам душу грешную спасать;
Нам, окаянным, только тело
Дано во власть. Как помогать,
Мы и того путем не знаем…
Снежком да маслом растираем,
А вам от Бога благодать
Дана прощать и разрешать!».

Минут чрез пять Федот вернулся;
Он был спокойнее на вид.
«Должно быть, подлинно очнулся, —
Сказал старик, — кажись, глядит…
Да вот что, отче, посмотрите,
Что это? Пашпорт, что ль, аль нет?
Али еще какой билет?
Нашли в кармане… Разверните,
Орел, увидите, там есть.
Моим робятам не прочесть».
Старик-монах вооружился
Пособьем[293] сильным старых глаз,
Прочел немного и тотчас
От всей души перекрестился
И что-то тихо прошептал.
Федот в лице весь изменился;
«Да что такое? — он сказал —
Аль что недоброе открылось?» —
«Нет, благость Божья проявилась…
Сильна Всевышнего рука!
Я повстречал здесь земляка.
О, сколь ты дивен, Промысл Божий!» —
С слезами старец говорил.
«Ты, стало б, знаешь, кто прохожий?» —
Федот с участием спросил.
«Да, я знавал его когда-то,
Он мне известный господин…
Он прежде жил весьма богато
И вот стал нищий дворянин.
Однако ж мешкать не годится;
Коль он в сознание пришел,
Так вот и время причаститься».
Федот к больному старца ввел.

С глубоким чувством состраданья
Вошел в каморку Варлаам.
Темно и душно было там.
Услышал частые стенанья,
Но, кто так жалобно стонал,
Он в полумраке не видал.
«Что в темноте здесь видеть можно?» —
Подумал он. Огня достал
Он из лампадки осторожно
И на столе свечу зажег.
Каморка светом озарилась;
Он рассмотреть тогда все мог.
И вот очам его открылось
Такое зрелище: пред ним
Старик седой и исхудалый
Лежал, как мертвый, недвижим;
Нос обтянулся, щеки впали,
Морщинам не было числа.
«О, Боже, Боже! Неужели
Все буря жизни унесла?
Его года не пожалели…
Как исказились все черты!
Где ж след бывалой красоты?» —
Невольно старец содрогнулся,
Припомнив прошлое о нем;
Он взял свечу, к тому нагнулся
И осветил лицо огнем.
Больной мгновенно встрепенулся,
Открыл глаза и простонал,
А после внятнее сказал:
«Привстать хотел бы, посадите.
Не знаю, где я. Позабыл…
Да свечку дальше уберите!».
Больного старец посадил
С большим трудом. Тот вновь спросил:
«Да где же я, вы мне скажите?
Не понимаю, что со мной…». —
«Вы здесь в дому христианина,
Любвеобильного душой,
А по делам самарянúна[294]», —
Ответил с чувством Варлаам.
«А ты-то кто же? Ты кто сам? —
Спросил больной с каким-то страхом. —
Уж ты не поп ли, из монахов?» —
«Я здесь проезжий,
Я в гостях, убогий инок…»
Странник: «Ну, с монахом я не желаю дел иметь,
Я не могу попов терпеть…

Монах, что поп — одно и то же,
Который хуже, не решу,
Вся та же гуща!..».
Варлаам: «Боже! Боже!».
Странник: «А ты как думал? Что, грешу?
Попы тебе за три полтины[295]
Все, что ты хочешь, разрешат;
Давай лишь денег — брак, крестины
И что угодно совершат…».
Варлаам: «О, замолчи ты! Умирая,
Должны мы душу очищать
И, на грехи свои взирая,
О жизни вечной помышлять,
Чтоб нам избéгнуть муки ада!».
Странник: «Вот вздумал чем еще стращать!
Твоих советов мне не надо…
Пророчить мне, что я умру!
Ты мне, монах, не по нутру;
Ступай отсюда! Покаянье
Мне проповедовать хотел!
Ведь ты моих не знаешь дел?».
Варлаам: «Не знаю дел, но злодеянья
Твои тебе я расскажу
И все былое покажу.
Андрей Петрович! Забываешь,
Как ты ужасно жизнь провел!».
Странник: «И как зовут меня, ты знаешь!
Да кто ж тебя сюда привел?».
Варлаам: «Святая воля Провиденья,
Господь, хотящий всем спасенья,
Сюда заехать мне внушил.
Ты много-много нагрешил,
А жизнь твоя идет к развязке…
Покайся, старец, смерть близка!».
Странник: «Нет, не напал на дурака,
Который верит всякой сказке;
Я не просил духовника.
Уйди, монах!.. Иль нет, постой,
Я где-то слышал голос твой?
Давно когда-то… где, не знаю…
Но, что слыхал, припоминаю…
И даже самыя черты
Знакомы будто, мне сдается…».
Варлаам: «Напрасно празднословишь ты.
Недолго, странник, остается
Тебе быть жителем земным.
Страшись! Пред Господом Самим
Тебе явиться подобает!
С чем ты на суд к Нему придешь?
Тебя ведь вечность ожидает».
Странник: «Все это выдумка и ложь.
Что за могилой есть, кто знает?
Ведь ты там не был никогда,
Сам не заглядывал туда?».
Варлаам: «О, замолчи! Всему есть мера,
Всем беззакониям предел!
Ужель в тебе иссякла вера?».
Странник: «Я сорок лет уж не говел![296]».
Варлаам: «И все Господь долготерпел!
Он обращенья ожидает,
Чтоб покаянье ты принес,
За вздох один, за каплю слез
Господь все грешнику прощает!».
Странник: «Кто ж это все наверно знает?
Ваш рай и ад меня смешат!
Кто ж не грешит? Ведь все грешат.
А коль Бог взыскивать все станет
Да посылать всех грешных в ад,
В аду и места не достанет,
Заржáвят петли райских врат».
Варлаам: «Ты благость Божью искушаешь,
Ты забываешь, как ты жил!».
Странник: «Ты этим мне надоедаешь!
Одно заладил, затвердил…
И, коль так верно все ты знаешь,
Ну, говори, в чем я грешил?
Я буду слушать… Дай напиться,
А сам вот тут изволь садиться:
Ко мне поближе… Начинай…».
Варлаам: «А ты с прискорбием внимай!
Две старых барышни-дворянки,
Родные сестры меж собой,
Между Ордынки и Полянки…
Ну, словом, за Москвой-рекой,
Себе квартиру нанимали
У пономáрши[297] во дворе.
Они с пеленок воспитали
Сиротку — внучку по сестре.
Ты милым личиком прельстился,
Ты стал старушек посещать,
К Наташе бесом подольстился,
Уговорил ее бежать!
Старушки плакали. И вскоре
Одна из них скончалась в горе.
Другая просьбу подала,
Чтоб ей Наташу возвратили.
Но сердце девочки смутили
Твои коварства!.. Вновь ушла
Она к тебе. Вас разлучили;

Судом тебе определили
Три года жить в монастыре.
Шестнадцать лет Наташе было,
И в ту же осень, в октябре,
Наташи бедной тело всплыло,
Нашли у Бабья-городка…
Вот как ей стала жизнь “сладка”!
А кто виновник? Кто причина
Беды, постигнувшей ее?».
Странник: «Ее несчастная судьбина…
Я не ответчик за нее».
Варлаам: «Ну, так. А время покаянья,
Сам знаешь, как ты проводил:
Игумну был ты в наказанье
И младших братий развратил!».
Странник: «В чем стал винить! Вольно же было
Меня насильно посылать
Уху вонючую хлебать?
Меня вся братия любила,
За что игумен и теснил…
Да уж и я ему солил!».
Варлаам: «Полковник старый жил с женою,
Прекрасною и молодою;
Он жил в Москве и счáстлив был.
Господь супругов наградил:
Сынком и дочкой наделил.
Так, научéнный сатаною,
Ты у него жену отбил,
В нее влюбленным притворился…
Полковник был в решеньи скор:
Его убил жены позор,
Не вынес он и застрелился.
Его жена с ума сошла,
Сироток бабушка взяла…
А тут кого винить прикажешь?
И в оправданье что ты скажешь?».
Странник: «Виню жену, зачем пошла
За ветерана пожилого?
Нашла б себе не старика….
Виню и мужа-дурака:
Чего смотрел он? Молодого
К себе гвардейца принимал…
Ну вот в ловушку и попал».
Варлаам: «В Москве, в Таганке жил богатый,
Известный именем купец,
Лишь года два тому женатый,
Красавец, видный молодец.
Жена в дворянство захотела,
В чужие сани сглýпа села,
Туда и муж за нею влез.
Жене — театры да пирушки,
А мужу — почесть, побрякушки…
И скоро все пошло вверх дном:
Подряды, лавки и весь дом;
Доходы стали плоховаты
И приумножилися траты.
Муж в гору лез, благотворил;
Жена рядилась, пировала
И дéньгам счет она не знала,
А ты их денежки сорил.
Подряды лопнули. Именье
За долг распродано казной…
Кто был виновник в разореньи?
Кто был в сообществе с женой?
И чем же их судьба решилась?
Купчиха вовсе развратилась,
А муж спился´, в острог[298] попал
И после без вести пропал!
К одной старухе, очень знатной,
Весьма богатой и приятной,
Сумел ты в милости попасть
И приобресть над нею власть.
Тебя старуха баловала
И, хоть имела сыновей,
Тебе именье подписала,
Лишь ты женился бы на ней.
Вот свадьбы день уже назначен,
Старуха встала весела,
С тобой свой кофе отпила;
Один лишь ты угрюм и мрачен
В тот день был с самого утра.
Настало время, уж пора
И в церковь ехать; одевалась
К венцу невеста… Вдруг она
Ужасно сделалась бледна,
Вся затряслась и зашаталась,
Упала в кресло и скончалась…
Тебе так было тяжело,
Что ты от слез и огорченья
В постелю слег в день погребенья.
Но все ж, однако, перешло
К тебе старушкино именье
И между рук потом прошло…
Тогда носились смутно слухи,
Хотя и не было улик,
Что смерть доверчивой старухи
Ускорена тобой, старик!
Неважны света обвиненья,
Но страшны совести мученья!».
Больной ни слова не сказал,
Но был тревожен: в нем, казалось,
Борьба незримо совершалась…
А старец снова продолжал:
«Ты, верно, помнишь жизнь в Полтаве,
Когда твой друг Вильгельм фон Браве
Там при таможне в службе был,
Как ты за дружбу заплатил?
Скажи!».
Странник: «Остановись, довольно!
Мне слушать стало как-то больно.
Ты помнишь то, что я забыл,
И все, что я забыть желаю,
Все, что я в сердце заглушаю
И не могу в нем заглушить.
Но ты-то кто же? Я не знаю…».
Варлаам: «Узнаешь… Дай договорить!
Ты Слуцких помнишь? О княгине
Ты, без сомненья, не забыл!
Кто виноват в ее судьбине?
Кто эту женщину сгубил?
Ты восемь жен уж соблазнил…
Но это — видное паденье!
Весь высший свет негодовал,
А ты в душе торжествовал.
Ты льстился только на именье,
Княгиню ты впридачу брал;
Позором женщины гордился,
Своею низостью хвалился…
Но ты последствий не видал.
Всего, что сделал, ты не знаешь!».
Странник: «Меня смущать ты начинаешь…
Ну кто же сам ты?».
Варлаам: «Погоди! Конец рассказа впереди…
Позор княгини и паденье
Повергли сéмью в огорченье.
Ты óтнял мать у двух детей,
И долго плакали малышки,
Искали матери своей.
Ты дочь похитил у старушки,
Затмил остаток ясных дней
Княгини — старицы почтенной,
Принявшей скорбь в душе смиренной,
Не возроптавшей в день утрат,
Хоть и втройне она скорбела:
Любезной дочери жалела,
Грустила, глядя на внучат,
Терзалась, бедная, взирая
На горе сына своего!

Да и кто видеть мог его,
Душой ему не сострадая?
Тоска безмолвная, немая
Им овладела; он бродил,
Подчас и слов не понимая,
Как будто тень; не находил
Ни в чем для сердца облегченья…
Но скорбь еще и огорченья
Господь ему предназначал,
И в сердце, полное томленья,
Он скорбь за скорбью вслед вливал.
Прошло два года. Князь лишился
Детей обоих в одну ночь:
Сперва сын умер, после дочь…
Он воле Божьей покорился
И хоть скорбел, но не роптал.
Княгиня старая грустила,
Что милых деток схоронила.
Старушку-мать князь утешал,
Но сам он глаз не осушал.
Княгиня видимо слабела,
Но все бродила; заболела,
Потом совсем в постель слегла
И тихо-тихо отошла,
И князь совсем один остался…».
Странник: «И он себя не застрелил?».
Варлаам: «О, нет! Но с миром он расстался
И в монастырь потом вступил».
Странник: «Князь стал монахом? А княгиня?
Ужели?..».
Варлаам: «Тоже инокúня!
В посте, молитве и слезах
О прошлых кается грехах!».
Странник: «Княгиня Слуцкая! О, Боже!
Она монахиня? Дивлюсь!..
И князь? А я-то, я-то что же?
Не знаю сам, зачем томлюсь?
С сумою пó свету блуждаю…
А князь где, ты не знаешь?».
Варлаам: «Знаю…
Он в той обители, где я». —
Странник: «А что, с ним видеться нельзя?
Постой, постой… припоминаю…
Так вот чей голос я узнал!»

Больной умолк и зарыдал…
Так, верно, грешница рыдала,
Когда у ног Христа лежала.
А Варлаам на землю пал
И за врага Творцу молился,
Чтоб грешник с Богом примирился,
Чтоб Божий враг друг Божий стал.
«Куда же, отче, удалился? —
Больной с усилием спросил. —
Ты победил. Ты победил!»
И оба крепко обнялися,
Их слезы вместе полилися…
Больной шептал: «Ты мне простил?». —
«Простил Господь! А я забыл» —
Рыдая старец говорил!
«Я исповедаться желаю,
И особоруй[299] ты меня…
Не помню радостнее дня…
Да, ты был прав, я умираю!
И я мучительно страдаю.
О, ради Господа, спеши
Снять тяжкий груз с моей души!»

«Господь вам, старец, помогает, —
Сказал Федоту Варлаам, —
Он исповедаться желает,
Просил собороваться сам…
Как не прославить милость Божью!
Сходи к больному. Он один…
А где мой спутник Акиндин?
Иди к повозке: под рогожью,
Там под сиденьем свечи есть,
Так потрудись ты их принесть:
Сейчас соборовать придется,
Спеши! Немного остается
Больному, кажется, пожить.
Иду скорее причастить[300]».

Враги когда-то меж собою,
Случайно сближены судьбою,
Теперь осталися вдвоем
Больной с своим духовником.
Жить сорок лет без покаянья,
Все постоянно отрицать,
Все чувства веры, упованья
За суеверие считать,
Служить страстям,
В одном разврате
Себе отраду находить
И время жизни в гнусной трате,
В греховном зле препроводить…

Таков был странник, так поныне
Жил в нераскаянии он,
Доколе в нем, как в блудном сыне,
Глас сердца не был пробужден.
И, сын сует и друг разврата,
Беззлобьем искреннего брата
Внезапно был он побежден.
Ужасны были преступленья,
И жизнь минувшая страшна,
Но глубоко и сокрушенье,
И скорбь души вполне видна.
Рассказу странника внимая,
Смущался старец всей душой,
Себя невольно вопрошая:
Не бред ли слышит он какой?
Когда ж рассказ вдруг прерывался
И вместо слова дикий стон
Из уст больного вырывался,
Рыданьем громким заглушен,
Он со слезами умиленья
На умиравшего взирал
И сам себя он укорял,
Что он такого сокрушенья
Еще дотоле не стяжал.
Варлаам: «О, кайся! Вечность отверзает
Перед тобой врата свои!
И жизнь помалу исчезает,
И сочтены часы твои!
Пока еще в тебе дыханье,
Спеши, друг мой, чрез покаянье
Очистить душу от грехов,
Расторгнуть сети злых духóв.
Ты долго Господа чуждался,
Как будто враг, Его бежал,
Его закон уничижал,
Над Ним кощунно издевался…
Господь все ждал! Долготерпел!
И поразить тебя жалел!
Чтоб обратился безрассудный,
Чтоб мог оправданным ты быть,
Когда приидет Он в День судный
Живых и мертвых всех судить.
О, Боже нашего спасенья,
Долготерпящий о всех нас!
Прими и в сей предсмертный час
Сего раба в Свое общенье,
И отпусти все согрешенья,
Вся яже с детства сотворил,
И как Давиду чрез пророка,
Через Нафана[301] Ты простил,
Когда, раскаявшись глубóко,
Он о прощении молил;
Как Манассúи[302] покаянье
И обращенье ты приял,
Двум должникам заимовáнье
Ты милосердно даровал
И оной грешнице прощенье,
Ее грехов всех отпущенье[303],
Так убо, в час сей внемля нам,
Твоим молящимся рабам,
Своею милостью великой,
Царю наш, Боже и Владыко,
Ослаби Ты и отпусти,
Вся беззакония прости
И Своему рабу Андрею,
Его же Ты к Себе призвал!
И властью, юже Бог ми дал,
Мне, недостойну иерею,
Чтоб я вязал и разрешал,
И аз ти, чадо, вся прощаю,
Во имя Божье разрешаю
Во славу Троицы Святей,
Да будет мир в душе твоей!».

Лицо болящего сияло
Весельем тихим, неземным,
И смерть, казалось, не дерзала
Вступать в права свои над ним.
Когда же старец величавый
Пред ним потир[304] в руке держал,
Он ощущал, что Сам Царь Славы
Его незримо посещал;
И в умилении взывал:
«Дерзну ли я, Владыко мой,
Я, прах и пепел, смрад и гной,
Принять Тебя под кров разврата,
Где был кумир — телец из злата,
Вертеп страстей, всех адских зол…
Всех грешных… всех я превзошел!».
И слезы крупные обильно
Лились со щек и с бороды
На лоскутки одежды пыльной,
Гнилые рýбы нищеты.
Но старца голос вдохновенный
Потоки слез остановил:
«Довлеет, чадо; Гость бесценный
Тебя, ты видишь, посетил, —
Больному инок говорил, —
Под кров убогий и презренный
Он Сам грядет, чтоб ты с Ним был;
И се — стоит Он пред тобою!
Принять Владыку поспеши
В чертог очищенной души.
Слова молитвы вслед за мною
Неторопливо повторяй,
Умом и сердцем им внимай!».
И тихо, сладостно и внятно
Маститый старец стал читать
Слова молитвы благодатной,
Которых нам не передать
Словами речи ослабевшей,
Какую мир себе сложил,
Язык прапраотцев презревши,
Язык, в котором столько сил
И красоты незаменимой,
Язык, которым говорил
Отчизны нашей князь любимый,
Когда он Русь в Днепре крестил[305].
«Се, чадо, здрав ты, и отныне
К тому уже не согрешай,
Все мысли к Богу возвышай
И, просвещен Христа святыней,
На благость Божью уповай!»

Больной приметно утомился
И в силах видимо слабел;
Уже и взор его тускнел,
И тенью смертной обложился
Лик исхудалый, но сознанье
Он в полной силе сохранил
И снова старцу изъявил
Свое усердное желанье,
Чтоб тот соборовать спешил.

Вот все готово. Со свечами
В дверях коморки все стоят,
И умиленными очами
На торжество они глядят.
Старик Федот, сноха, внучата —
Все помолиться собрались,
Чтоб Бог помиловал собрата.
И вот молитвы начались…
Больной сидел в руках с свечою
И с наклоненной головою
Канону чудному внимал.
Он тихо плакал, и порою
Уже хладевшею рукою
Себя усердно осенял
Он крестным знаменьем, душою
На помощь Бога призывал…
И в это время пред избою
Вдруг колокольчик раздался´.
Федот услышал. Что-то Сёме
Шепнул он вскользь и поплелся´.
Пошел наведываться в сени —
Кого Господь еще послал.
«А, вот кто! Матери святые!» —
Федот монахиням сказал.
«Мы, старец, сборщицы простые». —
«Ну ладно-ладно, угол дам,
Где вы изрядно приютитесь.
Легонько только потрудитесь
Войти — соборованье там.
Берите свечи и молитесь!» —
Старик двум сборщицам сказал
И на коморку указал…

Больного поднял и поздравил,
Служенье кончив, Варлаам.
С ним Акиндина он оставил,
А между тем и вышел сам
В избу большую освежиться.
Здесь он двух сборщиц увидал.
Те подошли благословиться,
И он расспрашивать их стал:
«Издалекá ли?» —
«Ради сбора…
Мы от Успенья на Песках, —
Сказала младшая. — В верстах,
Знать, в стах». —
«Мать Феодора
В своем здоровье какова?» —
Спросил он снова.
«Я жива.
Меня вы, отче, не узнали
И видеть здесь не ожидали, —
Сказала старица, привстав. —
Я и сама, признаться, тоже,
Не доглядела…» —
«Боже! Боже! —
Он прошептал и, вслух сказав:
Иди-ка, старица, за мною!» —
Пошел в коморку из избы.
И размышлял он сам с собою:
«Премудры Божии судьбы´!
Господь нас здесь соединяет,
Чтоб мы молились за него…
Безумный Бога отрицает,
Не верит Промыслу Его».

И к Акиндину обратился
С вопросом старец: «Что больной?». —
«Лицом к стене поворотился.
Кажися, признак-то худой», —
Сказал послушник молодой.
«Ну ладно, брате, выйти можешь.
Пройдись, немного отдохни.
К лошадкам, кстати, загляни,
Им овсеца еще подложишь.
Мы здесь останемся одни…
Приблизься, старица, взгляни
Ты на больного! Кто он, знаешь?» —
«Нет!» — «Никогда не угадаешь…» —
«Несчастный странник…
Как мне знать?» —
Сказала старица, взглянувши.
Но старец, паспорт развернувши,
Дал Феодоре почитать…
«Власть Божья явно правит нами!
Сильна Всевышнего рука!» —
Сказала та, всплеснув руками
И даже вскрикнувши слегка…
«Ты исповедал старика?» —
Спросила старица, робея,
Назвать болящего не смея.
Варлаам: «Конечно! Кто же, как не я?».
Феодора: «Ты стал его отцом духовным?».
Варлаам: «Мы обнялись с ним, как друзья.
Воспоминаниям греховным
В душе монаха места нет.
Кто был он прежде, все былое,
Весь мир, и страсти, и все злое
Монаху ль помнить (он отпет)?
Нам подобает подивиться,
Что нас Господь сюда созвал,
И нáм теперь о нем молиться,
Он нашу с миром связь порвал…
Постой, он снова шевелится!».
Феодора: «Он что-то будто простонал?».
Варлаам: «Прошу тебя, пусть слово мира
Из уст твоих в предсмертный час,
Как отпущенья сладкий глас,
Его напутствует из мира
И с ним на небо возлетит».
Феодора: «Глаза открыты, он глядит».
И Варлаам к нему нагнулся
И тихим голосом спросил:
«Ты, друг мой, кажется, проснулся.
Соснувши, силы подкрепил?».
Странник: «Уснуть навеки собираюсь
И навсегда с тобой прощаюсь.
Ты спас, ты душу обратил…
За зло добром ты заплатил:
Избавил грешника от ада…
Тебя Господь благословит…
Тебе великая награда!..».
Варлаам: «Вот и тебе дана отрада!
Со мной еще здесь друг стоит:
Мать Феодора, инокúня!
Когда-то Слуцкая княгиня…».
Больной привстал и посмотрел,
Но взор уж вовсе помертвел.
«Темно здесь стало… Мать святая,
Ты где? Коснись меня рукой…
Прости ты грешника, родная,
Он был несчастия виной…». —
«На благость Божью уповая,
Ему предайся всей душой, —
Сказала старица, рыдая. —
Велик Господь!» — «Господь велик!» —
Сказал больной. Уста скривились…
Тяжелый вздох. Невнятный крик…
И неподвижен стал старик.
Все было кончено… Молились
Слезами теплыми о нем
Монах с монахиней вдвоем…

Немного вправо за деревней,
Через дорогу с полверсты
Был тот погост с часовней древней,
Где деревянные кресты
Могилы мертвых осеняют;
Там тщетной роскоши не знают:
Крест деревянный и простой —
Вот праху памятник святой!
Кругом погоста вал широкий,
На нем березок тесный ряд;
Он стал давно стеной высокой
Вкруг нивы той, где мирно спят
Жильцы соседнего селенья,
Свершивши свой прискорбный путь…
Им там отрадно отдохнуть
До той поры, пока из тленья
Прах не воспрянет, обновясь,
Трубы услышав страшный глас!
На этой ниве сокровенной,
Где под землей схороненó
Пшеницы чистое зерно
И плéвел[306] сорный и презренный,
Который в пламени сгорит,
И странник — нищий и прохожий,
Федота гость, Андрей, раб Божий,
До Дня суда сном вечным спит.

Когда, окончив погребенье,
Опять к Федоту все пришли,
Накрытый стол в избе нашли,
Трапéзу — хлеб поминовенья.
Им было грустно, тяжело,
И, помолясь, за стол все сели,
Но как-то нехотя всё ели:
Всем им в уста ничто не шло.
«Что это? Сам не понимаю, —
Сказал в раздумии Федот, —
Кто был тот странник, я не знаю,
Ну, помер он; так что ж? И вот
По нем грущу я и скучаю!
Не надивлюсь себе я сам!» —
«Весьма понятно, старец милый, —
Сказал, вздохнувши, Варлаам, —
Все знаем мы, что и всем нам
Не миновать земли, могилы.
Сегодня ль, завтра ль — все умрем;
Вот мы зараней и крушимся,
Что все с землею разлучимся
И в путь далекий отойдем.
Мы над покойником рыдаем;
Конечно, мы по нем грустим,
Но, верь мне, больше мы страдаем,
Что наша очередь за ним!
А как живем мы? Будто вечно
Здесь на земле мы будем жить:
Так нерадиво, так беспечно,
Что смерть не может не страшить.
Убогий странник, умирая, —
Сказал Федоту Варлаам, —
Свои мне деньги óтдал сам
(Их сто рублей), завещевая,
Чтоб я их пéредал тебе
На все расходы погребенья:
Сорокоуст[307], поминовенья…
Так вот, возьми ты их себе!» —
«Нет, не возьму я, мне не надо, —
Сказал с достоинством Федот, —
Мне не нужна людей награда,
Моим грошам Бог счет ведет
И Сам с лихвой мне воздает!
Ведь я простец, деревни житель,
Так ты меня не искушай!..
Свези-ка денежки в обитель
Али вот сборщицам отдай!
Я не коплю сребра да злата,
Я Божьей милостью богат,
А чем полна Федота хата,
Тем с ближним он делиться рад!»

Все, слыша это, прослезились
И чудным словом умилились,
А старец старице сказал:
«Вот где нашли мы назиданье:
Пример любви и нестяжанье
Простец на деле показал;
А скорбь и слезы покаянья
Я видел в грешнике больном…
А я-то, я-то с чем явлюся
Перед Спасителем-Христом,
Чем от грехов я искуплюся?» —
Спросил с слезами Варлаам.
Феодора: «Своей любовью ко врагам,
Позабывая оскорбленья… Но я?».
Варлаам: «Ты? Глубиной смиренья.
Потщись его в душе стяжать,
Дабы и Богу подражать,
И в ближнем Богу угождать!».

[137] Чернéц — то же, что монах.

[138] Вечéрня — одно из суточных богослужений, совершаемое вечером.

[139] Ясáк — вестовой звон, служащий для подачи сигнала.

[140] Вратáрь — сторож у ворот монастыря; привратник.

[141] Возвéрзи — возложи.

[142] «Егоже любит бо Господь, наказует» (Притч.3:12).

[143] Сугýбит — удваивает.

[144] Венец — венок (обычно как символ страдания, мученичества).

[145] Кресты: обязанность идущего за Иисусом Христом — взять крест свой. Под именем креста разумеются страдания, горести и неприятности. Взять крест свой — значит принимать и безропотно переносить все, что бы ни случилось с нами в жизни нашей неприятного, горестного, печального, трудного и тяжкого (святитель Иннокентий (Вениаминов), митрополит Московский, апостол Сибири и Америки).

[146] Врáновы — вороновы.

[147] Игýмен — монах в сане священника, званием выше иеромонаха, но ниже архимандрита.

[148] Челó — лоб.

[149] Келия, келья — жилая комната монаха в монастыре. Иногда — маленький отдельный домик.

[150] Божнúца — полка или киот с иконами.

[151] Теснúца — тонкая тёсаная доска.

[152] Налóй, аналóй — высокий столик с покатым верхом, на который в церкви кладут иконы или книги.

[153] Псалтúрь — сборник священных песней Ветхого Завета, большая часть которых составлена святым пророком Давидом.

[154] Саул — первый царь израильский, сын Киса, из колена Вениаминова, отвергнут Богом; гнал Давида; окончил жизнь самоубийством в 1058-м году до Рождества Христова.

[155] Давид — царь и пророк израильский, полководец, составитель псалмов. Правил около 40 лет (конец 11 века — около 950 года до Рождества Христова).

[156] Соломон — царь израильско-иудейского царства. Сын Давида. Славился необычайной мудростью. Автор некоторых книг Ветхого Завета.

[157] Самсон — судья израильский. Был одарён чудесной силой, таившейся в его длинных волосах.

[158] Бородинское сражение — сражение в период Отечественной войны 1812 года между русской армией (главнокомандующий М. И. Кутузов) и французской армией Наполеона I 26 августа (7 сентября) в районе села Бородино в 110 км к западу от Москвы.

[159] Мантия — монашеское одеяние: длинная, без рукавов, накидка с одной застежкой — на вороте.

[160] Клобýк — так называемое покрывало, носимое монашествующими на головах сверх камилавки (камилавка — головной убор у духовенства).

[161] Косневший — от коснеть: приходить в состояние застоя, погрязать в чем-либо.

[162] Иждивáл — проживал.

[163] Чертóг — пышное, великолепное помещение или здание, дворец.

[164] Пáжить — луг, пастбище, на котором пасётся скот.

[165] Стяжание — богатство, накопление, всевозможное добывание.

[166] Мария — сестра Лазаря, которого Господь воскресил на четвёртый день после смерти. Жила с сестрой Марфой и братом в Вифании. В Евангелии говорится, что однажды она сидела у ног Иисуса и слушала слово, тогда как Марфа заботилась о большом угощении. Иисус сказал Марфе, что «Мария избрала благую часть, которая не отнимется у нее» (Лк.10:38-42).

[167] Оструплéнный — покрытый струпом. Струп — корка, покрывающая ссадину, ожоговую поверхность, рану. Здесь употреблено в переносном смысле.

[168] Фимиáм — благовонное вещество, сжигаемое при богослужениях.

[169] Риза — платье, одежда, верхнее платье, плащ.

[170] Златнúца — богатая одежда, расшитая золотом; употреблено в переносном смысле.

[171] Руб — грубая одежда, лохмотья; употреблено в переносном смысле.

[172] Мúро — особенный состав из благовонных веществ для священного помазания. Здесь употреблено в переносном смысле.

[173] Раменá — плечи.

[174] Ярéм, ярмó — бремя, тяжесть, иго.

[175] Подвизаться значит в некоторых случаях стараться (Лк.13; 24 ), но чаще действовать, трудиться, сотрудничать.

[176] Елéй — освященное оливковое (или другое растительное) масло, используемое в некоторых церковных обрядах.

[177] Плáменник — факел, светильник.

[178] Здесь имеется в виду евангельская притча о мудрых и неразумных девах: «Тогда подобно будет Царство Небесное десяти девам, которые, взяв светильники свои, вышли навстречу жениху. Из них пять было мудрых и пять неразумных. Неразумные, взяв светильники свои, не взяли с собою масла. Мудрые же, вместе со светильниками своими, взяли масла в сосудах своих. И как жених замедлил, то задремали все и уснули. Но в полночь раздался крик: вот, жених идет, выходите навстречу ему. Тогда встали все девы те и поправили светильники свои. Неразумные же сказали мудрым: дайте нам вашего масла, потому что светильники наши гаснут. А мудрые отвечали: чтобы не случилось недостатка и у нас, и у вас, пойдите лучше к продающим и купите себе. Когда же пошли они покупать, пришел жених, и готовые вошли с ним на брачный пир, и двери затворились; после приходят и прочие девы и говорят: Господи! Господи! отвори нам. Он же сказал им в ответ: истинно говорю вам: не знаю вас. Итак, бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа, в который приидет Сын Человеческий» (Мф.25:1-13).

[179] Рúзничные палаты, рúзница — отдельное помещение в храме, где хранятся облачения (ризы) священнослужителей и церковная утварь.

[180] Сравните по Евангелию от Иоанна (6; 37): «Все, что дает Мне Отец, ко Мне придет; и приходящего ко Мне не изгоню вон».

[181] Сравните по Евангелию от Матфея (11; 29): «…возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим».

[182] Святой Макарий, Макарий Великий — святой, преподобный, живший в 4-м веке в Египте. Его называют «отцом египетского монашества».

[183] Занé — ибо, потому что, так как.

[184] Тать — вор, грабитель.

[185] Исповéсть — расскажет, поведает.

[186] Небрежéм — не заботимся, не беспокоимся, не радеем.

[187] Фарисéй — лицемер, ханжа (первоначально член древней иудейской секты, отличавшейся религиозным фанатизмом).

[188] Минéя — богослужебная книга православной церкви, содержащая службы годового круга.

[189] Лоб — происходит от церковнославянского, древнерусского «лъбъ» – «череп». Вероятно, имеется в виду череп.

[190] Обещевать, обетовать — дать слово, обязаться, заручиться в исполнении чего-либо.

[191] Пострижéние (волос) — церковный обряд, во время которого ножницами крест-накрест срезаются четыре прядки волос. Совершается, во-первых, над новокрещенными после таинства миропомазания; во-вторых, при посвящении в чтеца и певца; в-третьих, при посвящении в монашество.

[192] Святотáтец — человек, совершивший святотатство; святотатство — оскорбление церковной святыни; кощунство.

[193] Анания, Сапфира — упоминаются в Книге Деяний апостольских (5; 1-10). Анания — один из обратившихся в христианство вследствие проповеди апостольской. Анания со своей женой Сапфирой утаили часть денег от проданной земли, которые должны были отдать апостолам, после чего пали бездыханными.

[194] Всесожжéние — способ принесения жертвы и сама жертва, которая после заклания и снятия с нее шкуры полностью сжигалась на жертвеннике. Это есть символ полной отдачи Господу и полноты смирения.

[195] Фимиáм — благовонное курение, употребляемое в иудейском ежедневном богослужении и при всех жертвоприношениях.

[196] Любостяжáние — излишнее попечение о богатстве и приобретении земных благ. Этот грех, воспрещаемый второю заповедью, относится к идолопоклонству.

[197] Вид (письменный вид) — в России 19 - начале 20 веков всякого рода свидетельство: о рождении, происхождении, поведении и т. п.

[198] Схúмник — монах, посвящённый в схиму. Схима — высшая степень монашества.

[199] Отднéсь — отныне, от сего дня.

[200] Довлеет — достаточно, довольно, удовлетворять кого-что-нибудь, быть достаточным для кого-чего-нибудь.

[201] Бренный — тленный, преходящий.

[202] Успú — усыпи.

[203] Отженú — отгони.

[204] Обрящемся готовы — будем готовы.

[205] Иже — кто, которые.

[206] Вчиня´ть — вмещать, включать.

[207] Горний — вышний, верхний, небесный.

[208] Святой Иоанн Лествичник, преподобный, умер в 649-м году. Автор знаменитого сочинения по аскетике «Лествица райская», дающего руководство к иноческой жизни. Ему принадлежат слова: «Затворяй дверь кельи для тела, дверь уст — для бесов, а внутреннюю дверь души — для лукавых духов». Видимо, в тексте перефразировано это выражение.

[209] Горé — вверх, кверху.

[210] Дóлу — книзу, вниз.

[211] Прúсно — всегда.

[212] Ин.7:37.

[213] Ин.8:12.

[214] Тецы´ — теки.

[215] Деснúца — правая рука.

[216] Опочúть — уснуть.

[217] Назúрать — надсматривать, наблюдать.

[218] Вельмú — очень, сильно, в большой степени.

[219] Вжúве — заживо.

[220] Авва — отец; так называли начальника обители. Это слово выражает собою высшую степень искренней любви, доверенности, покорности, равно как и дружеского общения.

[221] Кадушка — кадка небольшого размера. Кадка — деревянная цилиндрическая посудина, прямая бочка, сделанная из досок, стянутых обручами.

[222] Глагол — речь, слово.

[223] Попещúсь — позаботиться.

[224] Возмогáть — укрепляться, стоять твердо, держаться, преодолевать.

[225] Блюстись — беречься.

[226] Внúдеши – впадешь.

[227] Тщетá — бесполезность, суетность, тщетность.

[228] Идéже — где, когда.

[229] Решить узы — развязать узы.

[230] Бденье — бодрствование.

[231] Опочúла — умерла

[232] Прозирáет — провидит, предвидит.

[233] Тлит — подвергает тлению, портит.

[234] Пéстун — тот, кто воспитывает, развивает, формирует кого-либо.

[235] Деннúца — утренняя заря.

[236] Эдéм — земной рай.

[237] Вы´я — шея.

[238] Кибитка — крытая повозка.

[239] Верстá — старинная русская мера длины, равная 500 саженям или 1,06 километрам (применялась до введения метрической системы).

[240] Ямщúк — возница, кучер на ямских, почтовых лошадях.

[241] Дворéцкий — управляющий хозяйством в помещичьих имениях в городских усадьбах и особняках России.

[242] Рогóжинный, рогóжный — сделанный из рогожи, из рогож. Рогожа — грубый, плетёный из мочала материал для упаковки.

[243] Седмúца (от слав. — семь) — церковное название семи дней, обычно именуемых неделею (неделей в церковном календаре называется день воскресный). Начинается в субботу вечером.

[244] Повечéрие — вечернее богослужение, совершаемое после вечери, то есть после ужина.

[245] Канóн — церковная песнь, в похвалу святого или праздника церкви, читаемая на заутренях и вечернях.

[246] Акáфист — хвалебное песнопение, молитвословие в честь Господа, Божией Матери или святого, исполняемые стоя.

[247] Удел — часть, доля, данная, уделенная кому-нибудь.

[248] Хананéя — хананеянка, из потомков Ханаана, сына Хамова. Смысл слов княгини становится понятен при чтении строк Евангелия от Матфея (15; 22 – 28): «И вот, женщина Хананеянка, выйдя из тех мест, кричала Ему: помилуй меня, Господи, сын Давидов, дочь моя жестоко беснуется. Но Он не отвечал ей ни слова. И ученики Его, приступив, просили Его: отпусти ее, потому что кричит за нами. Он же сказал в ответ: Я послан только к погибшим овцам дома Израилева. А она, подойдя, кланялась Ему и говорила: Господи! помоги мне. Он же сказал в ответ: нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам. Она сказала: так, Господи! но и псы едят крохи, которые падают со стола господ их. Тогда Иисус сказал ей в ответ: о, женщина! велика вера твоя; да будет тебе по желанию твоему. И исцелилась дочь ее в тот час».

[249] Кружка для сбора свечных огарков.

[250] Свещнúк, свечнúк — свечной мастер либо продающий церковные свечи.

[251] Святaя Горa Афон — географически полуостров в Восточной Греции, в районе Халкидики (Македония), представляющий собой гору высотой 2033 м над уровнем моря. Административно — особая единица Греческой Республики, самоуправляемое сообщество 20 православных монастырей в непосредственной церковной юрисдикции Константинопольского Патриарха (с 1312 года). Для православных всего мира Афон — одно из главных святых мест, почитается как земной удел Богородицы.

[252] Вéлия — великая.

[253] Длань — рука, ладонь.

[254] Кóрмчий (Иез.27:8, 28. Деян.27:11. Иак.3:4. Отк.18:17) — стоящий на корме у руля и направляющий путь корабля.

[255] Врéтище — убогое платье, рубище.

[256] Обрýчница — обрученная, невеста (Мф.1:20).

[257] Срéтенье — встреча.

[258] Потшúсь — постарайся.

[259] Уповáть — иметь упование, надеяться.

[260] Тя — тебя.

[261] Егдá — когда.

[262] Вольное переложение строк из псалмов 67, 90.

[263] Благочúнный — священник, назначенный помогать архиерею в наблюдении за деятельностью духовенства и жизнью приходов во вверенной ему части епархии — благочинии. Благочинные есть и в монастырях.

[264] Сугýбая — вдвое большая, двойная.

[265] Овчá — овца, овечка.

[266] День Введенья — праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы.

[267] Восприéмница — крестная мать.

[268] Феодора — от Феодор — «Божий дар» (греч.)

[269] Корчмá — раньше на Украине, в Белоруссии и в южных областях России: постоялый двор, трактир.

[270] Деся´тский — в Российской империи выборное должностное лицо из крестьян для выполнения полицейских и различных общественных функций.

[271] Пошевнú — широкие сани, розвальни.

[272] Становóй — начальник стана в уезде в Российском государстве до 1917 года; становой пристав.

[273] Испрáвник — в России глава уездной полиции.

[274] Должностнóй — тот, кто занимал какую-либо должность в учреждении, на предприятии; служащий.

[275] Староста — в России 16-20 веков выборное должностное лицо для руководства небольшими административно-территориальными единицами и общественными коллективами (староста земский, губной, сельский, артельный и т. п.).

[276] Волостнóй старшина — выборное старшее должностное лицо волости, административной единицы крестьянского самоуправления в Российской империи.

[277] Сóтский (сотской) — выборный из крестьян низший полицейский чин в дореволюционной России.

[278] Сердя´га — просторечное выражение; обращение, выражающее сострадание и чувство жалости к кому-нибудь.

[279] Вестúмо — конечно, известно.

[280] На бобах разводить — обманывать россказнями, как при обычном гадании на бобах; здесь, видимо, подразумевается, что Федот всё сможет объяснить и рассказать подробно благодаря своей жизненной мудрости.

[281] Корчéмник — содержатель, хозяин корчмы.

[282] Испрáвник — в России глава уездной полиции.

[283] Покров — праздник Покрова Пресвятой Богородицы.

[284] Пасха — праздник Светлого Христова Воскресения.

[285] Святки — двенадцать праздничных дней между Рождеством (7 января) и Крещением (19 января).

[286] Сам и пят, сам-пят — впятером.

[287] Не схúчен — не достроен.

[288] Плетешóк — плетень.

[289] Семúтка (просторечное слово, устаревшее) — монета в 2 копейки.

[290] Рунó — шерсть овцы.

[291] Бишь — частица, вставляемая в речь как знак припоминания, преимущественно того, что было сказано собеседником.

[292] Инда, индо — союз; выражает отношение следствия, означает: так что, так что даже, до того, что (употребляется в разговорной речи).

[293] Очки или лупа.

[294] Самаря´нин — из притчи о добром самарянине, упоминаемой в Евангелии (Лк.10:25-37). Она рассказывает о милосердии и бескорыстной помощи попавшему в беду человеку со стороны прохожего самарянина — представителя этнической группы, которую евреи не признают единоверцами.

[295] Полтúна — в денежном счете половина рубля.

[296] Не говéл — не постился.

[297] Пономáрша — жена пономаря. Пономарь — один из низших церковнослужителей в православной церкви, главной обязанностью которого было звонить в колокола, участвовать в клиросном пении и вообще прислуживать при богослужении. Ныне этой должности в русской церкви не существует.

[298] Острóг — в 18-19 веках тюрьма, обнесенная стеной.

[299] Собóровать — совершить (-шать) над умирающим, больным Таинство Соборования. Соборование, или елеосвящение — одно из семи таинств, служащее врачеванием для духовных и телесных недугов, а также дарующее оставление тех грехов, о которых человек забыл. Совершается семикратным крестообразным помазыванием лба, ноздрей, щек, губ, груди и рук верующего освященным елеем, сопровождаемым чтением молитв, Апостола и Евангелия.

[300] Причастúть — дать причастие кому-нибудь, совершить над кем-нибудь обряд причащения. Причащение — есть таинство, в котором верующий под видом хлеба и вина, вкушая самих Тела и Крови Христовых, таинственно соединяется со Христом и получает залог вечной жизни.

[301] Здесь речь идет о следующем. Однажды царь Давид прогуливался на кровле царского дома и увидел очень красивую молодую женщину. Давид захотел иметь ее своею женою. Он узнал, что эту женщину зовут Вирсавия и она жена Урии Хеттеянина. Урия же в это время был на войне. У Давида появилось сильное желание, чтобы Урия умер. Царь приказал начальнику войска поставить Урию во время сражения так, чтобы его убили. Вирсавия, узнав о смерти мужа, плакала о нем.

[302] Манассúя — иудейский царь, сын Езекии, преданный волхоованию и идолопоклонству. Измена царя и народа иудейского религии неизбежно должна была вести за собой гибель царства Иудейского, как об этом говорили современные Манассии пророки (4 Цар.21:10-15). Но обличения эти не только не производили желаемого действия на царя и народ, но и вызвали со стороны первого кровавые преследования пророков (4 Цар.21:16).

[303] Однажды, когда Господь Иисус был в гостях и возлежал за трапезой в доме фарисея, пришла одна женщина и начала обливать Его ноги слезами, отирать Его ноги своими волосами, целовать их и мазать их миром (Лк.7:36-38). Фарисей, увидев это, сказал про себя: «Этот человек, если бы Он был пророком, знал бы, кто и какова эта женщина, которая касается Его, потому что она грешница» (ст. 39). Господь понял мысли хозяина дома (ст. 40) и сказал притчу: «У одного заимодавца было два должника: один был должен пятьсот динариев, а другой — пятьдесят. Но, так как им нечем было заплатить, он простил обоим». Слова Господа показывают, что Он является заимодавцем, а фарисей и женщина — грешниками, Его должниками. В притче должникам было нечем заплатить заимодавцу, но он простил обоим. Отсюда видно, что всем грешникам нечем заплатить долг Богу, их Спасителю. Кроме того, слова Господа показывают, что Спаситель уже простил и фарисея, и женщину.

[304] Потúр (греч.) — чаша, из которой православные христиане причащаются Тела и Крови Христовых.

[305] Крещение Руси — введение в Древней Руси в конце 10 века христианства как государственной религии. Начато князем Владимиром Святославичем (988-89).

[306] Плéвел — все сорные травы, растущие среди пшеницы. Отцы Церкви описывают плевелы как особое растение, несколько похожее на пшеницу, но вредное по своим семенам. Святой Иоанн Златоуст пишет, что плевелы с виду походят несколько на пшеницу, и, по словам святого Макария Египетского, они незаметны во множестве пшеницы; но хлеб, испеченный из пшеницы, не очищенной от семян плевел, производит вредное действие на желудок и голову, тяжкие обмороки и иногда смерть. Так как только самое тонкое зрение может открыть различие между пшеницею и плевелами, то их обыкновенно оставляют расти вместе до времени начала жатвы. Слуги, в притче Господа о плевелах, просили у своего господина дозволения исторгнуть плевелы, но он отвечал им: «…нет; чтобы, выбирая плевелы, вы не выдергали вместе с ними пшеницы, оставьте расти вместе то и другое до жатвы» (Мф.13:29, 30).

[307] Сорокоýст — церковное поминовение умершего в течение сорока дней после кончины (или поминовение о здравии).

Пред. страница К оглавлению След. страница

Сборники прозы

Комментировать

Отменить ответ

2 комментария

Ирина 06.07.25

В вашем портале уже есть эта повесть и даже — аудио. Но автор другой — Сельма Лагерлеф — Легенды о Христе.
Может быть Кибирева Елена Александровна — переводчик? Поясните пожалуйста.
- Кирилл Ирина 17.07.25
  
  Ответ Елены Кибиревой:
  
  «Поясняю — текст переписан из архива протоиерея Григория Пономарева (1914-1997 гг), из того рукописного архива, который переписывался вручную в 60-70 годы прошлого столетия.
  
  Автор рукописи именно этого рассказа не был указан, поэтому поместили рассказ без фамилии автора, но под общим указанием, что переписано из архива репрессированного священника. Архив рукотворный, собирался в 50-70-е годы прошлого столетия, когда шли гонения на священство. Батюшка переписывал эти рассказы из разных источников 19-го века. Часто один и тот же рассказ переводился для разных журналов разными переводчиками, поэтому могут быть разногласия в текстах и стилях.
  
  Наша задача как исследователей архива отца Григория состояла в том, чтобы сохранить все, что возможно, пока не не истлели рукописи, и передать это читателю следующего поколения, а также раскрыть личность самого батюшки. Большинство поучительных рассказов из архива отца Григория переписывались втайне, так как за хранение и даже за распространение духовной литературы можно было снова получить тюремный срок в те годы.
  
  Смысл публикаций наших сборников в том, чтобы сохранить именно архив священника, с помощью которого он помогал возрастать в вере своим духовным чадам. Предполагаю, что переводы одного и того же зарубежного автора публиковались в разных журналах и разных вариантах, а также много раз подвергались цензурам в зависимости от времени публикации и от редактора, как например, повести М. Корелли. Даже в архиве отца Григория встречаются рассказы с одним сюжетом, но с разными переводами, как например «Вифлеемский Младенец».
  Но, повторюсь, задача нашей редакции — передать тексты, которые хранил и переписывал протоиерей Русской Православной Церкви Григорий Александрович Пономарев. Подробнее о его жизни и о том как он собирал свой архив можно прочитать в книге «Во Имя Твое…», которая писалась по рассказам его дочери».
  С уважением, автор сборников.