Лилии полевые 3. Покрывало святой Вероники

• Предисловие
• Покрывало святой Вероники
• Альбин
• Распни Его
• Сказание о жизни святой Моники и «сыне слез» ее, блаженном Августине
• Сказание о житии преподобного Онуфрия, великого пустынножителя
• Примечание к сноске 100
• Житие святого преподобного отца нашего Виталия монаха
• Блуд и любодеяние
• Монах
• Пример терпения и кротости
• О том, насколько милостыня поспешествует нашему спасению
• Чудесная лампада
• Грош
• Сказание о честнóй чудотворной иконе Пресвятой Богородицы, называемой «Достойно есть»
• Святый великомученик и целитель Пантелеимон
• Дивные знамения благодати Божией
• Небесный врач и просветитель на Алтае
• Защитник Смоленска Рыцарь Меркурий
• Исцеление татарской царицы Тайдулы святителем Московским Алексием
• Предание
• Святый Алексий, человек Божий
• Евангельские звери
• «Начни с себя»
• Инок
• Часть первая
• Часть вторая
• Часть третья
• Часть четвертая
• Список использованных источников к примечаниям

Распни Его

Из библейских рассказов

1

Симон Киринеянин[45] был богатый и уважаемый человек. Ближайшие из побережий моря, населенные рабами, составляли его неотъемлемую собственность. Его дом был переполнен золотой утварью, мраморными изделиями и предметами роскоши.

Его корабли ходили даже по водам Евксина[46], доставляли фрукты, зверей и корнеплоды во все города Старого Света[47], из чего он извлек громадную прибыль.

Отец Симона приехал в этот город, когда Симон был маленьким ребенком, искать счастья, которое здесь ему действительно улыбнулось. Поэтому он и остался на чужбине и умер вдали от родного края и своих близких.

Симон получил от отца громадное наследство и обширную торговлю. Он не думал о возвращении на родину. Его богатство росло, жил он в довольстве и забыл свое отечество. В городе Иерусалиме Симон был когда-то женат, но овдовел; он имел от брака двух сыновей, Александра и Руфа, о которых не особенно беспокоился.

Он не любил своей первой жены, на которой женился по принуждению отца потому, что она была дочь богатого купца, и похоронил ее без грусти и сожаления. После ее смерти он не женился по еврейскому обычаю на второй жене, находя это лишним, так как вел разгульную жизнь в обществе красивых киринеянок и находился постоянно среди пиров, забав, песен и плясок.

Под влиянием и впечатлением всего окружающего его Симон надолго забыл о вере своих отцов, которая казалась ему не только странной, но и чересчур сложной. Убежденный последователь языческой философии, он больше всего увлекался древнегреческой философией Аристиппа[48]. Учение, которое Симон познал в Киренах, заключало в основе своей постулат: «Жить и веселиться, веселиться и жить!». Однако во время жизни Симона Киринеянина школа уже начала колебаться и расшатываться, так как последователи этого учения решили, что для человека мало этих основ, и после продолжателя учения Аристиппа Гегезия[49] учение уже не имело ни одного теоретика и эпигона[50]. Несмотря на это, молодежь пользовалась идеалами Гегезия. К таким лицам принадлежал и Симон, хотя он был уже немолодой. Богатство киринейца давало ему возможность широко жить. В счастье ему везло, и все шло как по маслу…

Но однажды к нему привезли из какой-то еврейской семьи близкую родственницу Лию, родом из Иерусалима. Она недавно осиротела, и на долю Симона как ближайшего и богатого родственника пал жребий быть ее опекуном: так требовалось по еврейским законам. Симон принял ее весьма радостно и заботился о ее устройстве, он любил разговаривать с нею, потому что она напоминала ему родину, которую он давно не видел, почти с раннего детства.

Красавице Лие исполнилось пятнадцать лет. Она была очаровательна, и поэтому, быть может, он часто беседовал с нею и отличал ее от других. Беседы эти с каждым днем делались все продолжительнее. Наконец у Симона дрогнуло сердце. Он забыл, что ему уже за сорок лет, и, почувствовав под влиянием нахлынувших чувств силу молодости, искренно полюбил Лию.

Ввиду того, что их браку ничто не препятствовало, он решил на ней жениться. Однако Лия вдруг скоро занемогла. Она жаловалась на головную боль и лихорадочное состояние, но старалась оставаться веселой и еще некоторое время выглядела счастливой. Симон не обращал внимания на ее жалобы и даже шутил и смеялся над ее болезнью и над нею самой, но прекрасная Лия делалась с каждым часом все грустнее и печальнее. Наконец она перестала говорить и ни на что уже не жаловалась. На лице у нее проявилась теперь горячка и показались красные пятна, которые очень обеспокоили Симона Киринеянина. Тогда Симон пригласил врача-грека, славившегося мудростью. Старик не замедлил прийти; он посмотрел на Лию, взял ее за руку, покачал головой, но никакого лекарства не прописал, а только обещал зайти завтра. Утром Лия уже скончалась, и его помощь не понадобилась.

2

Смерть Лии была ужасным ударом, которого Симон никак не ожидал. Счастье всегда улыбалось ему, в особенности в последнее время, и вдруг все пропало, все кончилось, все исчезло и рассеялось как дым навеки. Но он не хотел верить своему несчастью: «Не может быть, чтобы Лия умерла, ведь я еще вчера беседовал с нею. Нет, это неправда.., этого не могло случиться с нею…».

Узнав о смерти Лии, в его дом сбежались киринейцы. Каждый из них стремился удовлетворить свое любопытство, посмотреть и на покойную, и на страдавшего Симона: время от времени он закрывал лицо руками и горько плакал. На третий день показались очевидные признаки разложения умершей, поэтому Симон уже не препятствовал ее погребению.

После похорон он не решился вернуться в опустевший дом, на это у него недоставало ни сил, ни духа, ни отваги. Когда Лия поселилась у него, она всегда жизнерадостная встречала его на пороге, а сегодня… Где она? Кто его встретит? От этой тяжелой мысли он, не в силах вынести одиночества, побрел на морской берег, чувствуя в сердце полнейшее опустошение. Мир, который всегда улыбался ему, теперь сделался чуждым, и ему казалось, что в этом мире нет для него места.

Так он стоял, измученный и усталый, на морском берегу, а его истомленный взгляд бродил поочередно то по звездному небу, то по безбрежному океану, волны которого по временам шумели и как будто зализывали его рану.

С моря дул свежий ветер, но Симон не чувствовал холода; он словно окаменел и, опершись на гранитную глыбу, стоял на берегу как изваяние.

3

— Равви![51] — робко окликнул его один из слуг-невольников, незаметно подошедший к нему. — Твой корабль сегодня отходит в Сирию, и некоторые из твоих слуг желают поехать на нем в Иерусалим на Пасху. Не будет ли каких распоряжений или приказаний?

Симон повернулся к нему и спросил:

— В Иерусалим? Ведь на этом корабле приехала к нам Лия!

— Да, господин!

— Пусть капитан бережет этот корабль, он дорог мне воспоминаниями. Ступай, других распоряжений не будет.

Управляющий-невольник сочувственно посмотрел на хозяина, постоял немного, вздохнул и ушел. Он был уже далеко, как вдруг послышался голос Симона. Очевидно, он принял какое-то решение:

— Пойди и приготовь все, что нужно в дорогу, а когда все будет готово, проводи меня на корабль, я тоже еду в Иерусалим. Ведь это ее и моя родина. Теперь для меня все здесь неинтересно. Все погибло, и все кончено.

Слуга кротко посмотрел на своего господина и, не посмев возразить, удалился.

Через несколько часов Симон, стоя уже на палубе корабля, заметно волновался.

Над его головой был все тот же небесный свод, который он созерцал недавно, стоя на берегу, и те же волны шумели у его ног. Но если бы они поглотили его, то и тогда ему едва ли стало бы легче.

Глядя по направлению главного города Ливии Кирен, который когда-то был для него прекрасным и веселым, он вдруг призадумался. Он смотрел в сторону кладбища, на котором похоронил ту, которая была ему бесконечно дорога, и начал упрекать себя в том, что так скоро покидает эту местность. Поднимая свои измученные глаза к небу и пронизывая ими звездный небосклон, он думал о том, как бы ему не забыть Лию.

Перед утром сон смежил его глаза, объял дремотой все члены, и ему казалось в это время, что все случившееся с ним — ложь и он по прежнему счастлив.

4

Так проходили дни за днями, и вот однажды матросы оповестили его, что уже видна земля — конечный пункт их путешествия. Симон нисколько не обрадовался, напротив, очень опечалился. Ему хотелось плыть и плыть неизвестно куда, только бы не к берегу.

В Иерусалиме Симон чувствовал себя совершенно чужим, он не знал здесь никого, кроме Никодима[52], с которым был дружен, имел дела и вел переписку как с богатым купцом, своим родственником и членом синедриона[53].

Действительно, Никодим был далеким родственником Симону и навещал его по временам в Киренах. Поэтому Симон направился к нему. Никодим принял его с распростертыми объятьями и, когда Симон поведал ему свое беспредельное горе, утешал его, уговаривая подчиниться воле Божией и быть рассудительным…

В ходе разговора между прочим Никодим упомянул о будущей счастливой жизни, без страдания и печали, когда душа наша явится перед Ликом великого Иеговы[54] — Бога. Симон слушал его внимательно. Нужна ли была ему эта проповедь? Ему, Симону, пропитанному до костей философией язычества? Но Симон слушал. Далее Никодим сообщил ему то, что окончательно поставило Симона в тупик. Никодим сказал Симону, что в Иерусалиме явился обещанный Пророк, Мессия, и что скоро настанет время царства Израиля, которое будет бесконечным. Весь город говорил о Назарянине и о том, какое чудо совершил Он в Вифании: воскресил Лазаря. «Иисус, — рассказывал Никодим Симону, — навестил сестер покойного, и одна из них сказала Ему: “Господи, если бы Ты был здесь, то не умер бы брат мой”. Христос заплакал, ибо Он любил покойного, и тогда в присутствии многочисленного народа, который шел за Ним, воскресил мертвого Лазаря из гроба и возвратил его сестрам».

Симон превратился весь в слух.

— Это неслыханное, невиданное чудо! — прибавил Никодим. — Ни один из пророков не сделал ничего подобного — ни Илия[55], ни Елисей[56], — ведь тело уже разложилось. А до этого совершилось еще одно чудо: Он заставил прозреть слепого от рождения. Поэтому неудивительно, что в Иерусалиме все закипело и заволновалось, народ во всеуслышание называет Его Мессией и Царем Иудейским. А синедрион настолько обеспокоен, что первосвященник Каиафа уже предложил синедриону арестовать Его и убить. Но едва ли это удастся.

Так говорил Никодим. Однако последние слова Симон уже не слышал: он был поглощен мыслью о том, что если Христос воскресил Лазаря, то, может быть, возвратил бы ему Лию. Наверное, именно поэтому великий Бог Иегова направил Симона в Иерусалим.

5

Глаза Симона загорелись, и он весь залился краской. После некоторого колебания он открыл свою душу Никодиму и высказал ему свои мысли. Накодим смотрел на него с состраданием.

— О, если бы Он только пожелал, то возвратил бы мне Лию, — простонал Симон.

— Да! — воскликнул Никодим. — Господь — Всемогущ и для Него все возможно! Христос воскресил не одного Лазаря. Проникнутый сожалением к бедной вдове, Он воскресил и ее сына.

Лицо Симона горело как огонь.

— Умоляю тебя, Никодим, — воскликнул он, — я очень любил мою Лию, помоги мне, я не смею пасть к ногам Мессии.

— Слушай, Симон, — ответил Никодим, — ты веришь, что Христос — обещанный нам Мессия и что Он — воплощенный Бог? Ведь если Он — воплощенный Бог, значит, всемогущ и может возвратить тебе твою Лию одним Своим Божественным словом…

Глаза Симона заискрились дивным огнем; он был счастлив, и сердце его преисполнилось надеждой. Казалось, он уже видит подле себя свою любимую Лию.

— Хотя теперь уже поздно, — произнес Симон, — но, пожалуйста, своди меня к Назарянину.

В этот момент дверь скрипнула и на пороге появился невольник Никодима.

— Равви, — сказал он, — случилось нечто необыкновенное: час тому назад схватили Иисуса, называемого Христом, когда Он молился в Гефсиманском саду. Римские солдаты повели Его во двор первосвященника. Его, как говорят, продал один из учеников, и старейшины сегодня же ночью будут судить его из опасения беспорядков.

Никодим онемел; он стоял неподвижно, как будто пораженный громом; в данную минуту он не допускал и мысли получить такое внезапное известие.

— Судить? Ночью? — произнес он и, приходя в себя, сказал: — еврейский закон не допускает этого.

Так как Никодим был членом Верховного суда, он решил немедленно отправиться в собрание.

— Желаешь пойти со мной, Симон? — спросил он, бледный как полотно, не смея, в страшном волнении, даже взглянуть на друга.

6

Дом Никодима находился неподалеку от дворца первосвященника Каиафы. Дворец был громадным зданием с двумя флигелями, разделенными просторным двором: с одной стороны жил Каиафа, бывший в этом году первосвященником, а с другой — его тесть Анна[57]. Оба они горячо желали погубить Иисуса, и Каиафа первым предложил это синедриону; они не верили в Божественное посланничество Иисуса.

Никодим с Симоном быстро прошли через двор. Слуга, стоявший на карауле, объявил им, что суд уже начался. Оба они спешно вошли внутрь. В конце залы на возвышенном месте сидели Анна и Каиафа, у стен возлежали на подушках члены Верховного суда, фарисеи, доктора и священники. С обеих сторон сидели судейские писцы: один, с левой стороны, записывал обвинения и показания свидетелей, а другой, с правой стороны, только сидел и слушал в ожидании особенных записей. Далее стояла толпа фиктивных свидетелей и обвинителей с оплывшими и обрюзглыми лицами негодяев, которых суд охотно расспрашивал.

Христос стоял посреди залы. Симон с жадностью стремился увидеть Его Божественный Лик. И когда увидел, то не мог оторвать от Него взгляда. В этот именно момент он забыл даже о своей Лие.

Ввиду того, что свидетельские показания были не согласны между собой, суд беспокоился.

Христос молчал… Наконец явились еще двое свидетелей, которые сказали:

— Сей Человек изрек, что Он может разрушить храм и через три дня восстановить его.

После этого Каиафа встал и обратился ко Христу:

— Заклинаю Тебя, скажи нам: Ты ли Христос, Сын Божий?

— Аз есмь, — ответил Иисус. — Узрите Сына Человеческого, сидящего по правой стороне десницы Господа, грядущего в облаках небесных.

В конце концов и судьи замолчали, и все свидетели были переспрошены и выслушаны, но дело не подвигалось вперед. Свидетели лгали, и нельзя было вынести приговор на основании их слов. Каиафа понимал это, но хотел настоять на своем и на виду у всех разорвал на себе ризы, что по обычаю евреев означало печаль.

— Он богохульник, и нам больше не нужно никаких свидетелей! — воскликнул он.

— Да, Он заслуживает наказания, — ответили в угоду ему некоторые члены синедриона.

На лице Анны и нескольких судей выразилась дикая радость. Тут Никодим закрыл лицо руками, но промолчал. Симон сильно возмутился. Несмотря на свою прошлую разнузданную жизнь среди роскоши и разных удовольствий, его натура, однако же, осталась впечатлительной и преисполненной чувством справедливости, и то, что теперь произошло на его глазах, ужасно тронуло и взволновало его.

«Как же это так? — думал он. — Ведь Христос ясно сказал, что Он Мессия. В подтверждение этого Он совершил много чудес, и за это вдруг Его приговаривают к смертной казни!

И кто же? — Суд первосвященников и старейшин.

Во имя чего? По какому праву? Разве Израиль для этого ожидал столько лет обещанного ему Спасителя?»

Несправедливость, односторонность и пристрастие судей были чересчур очевидными. Никодим молчал, а Симон продолжал волноваться и кипеть гневом. Ему хотелось что-либо сделать для Назарянина, но он не знал, как поступить. Наконец ему пришла в голову мысль. Он выпрямился во весь свой рост и крикнул громким голосом:

— Прочь с несправедливым приговором! Это — Мессия! Вы приговариваете к смертной казни Бога-Человека, не находя в Нем ни малейшей вины, и делаете это не днем, а ночью, когда закон запрещает нам судить, ибо и солнце скрыто перед лицом земли!

Упрек был неожиданный, но вполне правильный. Никодим с удивлением посмотрел на Симона. Анна пронзил своим взглядом незнакомца, его посинелые губы задрожали. Он хотел что-то сказать, но его перебил Каиафа:

— Еще Он не приговорен, но сегодня же перед рассветом состоится приговор над Человеком, называющим Себя Христом, Сыном Божиим, а потому приглашаю всех членов синедриона принять в этом участие и прийти в мой дом.

Слова эти успокоили собравшихся в суде. Таким образом первосвященник спасал своей находчивостью «честь» всем присутствующим судьям и членам суда. Народ начал расходиться. Страже и слугам было приказано, чтобы на следующее утро на заседание синедриона не впускали никого из посторонних.

Симон возвращался вместе с Никодимом с чувством величайшей радости оттого, что он высказал свой протест. Большего он, конечно, ничего не мог сделать для Христа, и Тот наградил его за это каким-то особенным душевным спокойствием, какого он никогда прежде не знал. Это умиротворение после смерти Лии Симон испытал в первый раз. Придя домой, он заснул тихим и, казалось, безмятежным сном.

7

Когда Симон проснулся, солнце уже было высоко, а хозяин давно ушел из дому. Никодим, обеспокоенный происшествием минувшей ночи, едва дождался рассвета и пошел во дворец первосвященника. Он твердо верил в Божественную сущность Христа и ожидал, что Он скоро проявит Свое могущество как Царь Иудейский, но застал Его в узах, стоящего перед Каиафой, который стремился во что бы то ни стало погубить Его. Но Никодим не понимал, за что. Притом упрекал себя за то, что ничего не сделал, чтобы защитить Христа, хотя и был учеником Его, тогда как Симон, будучи совсем посторонним, заступился за Мессию. В свою очередь Симон, как только проснулся, решил разыскать и увидеть так запавшего ему в душу Назарянина. «О, если бы я мог оказать Ему какую-то помощь или услугу, — подумал он. — Хотелось бы мне приблизиться к Нему и сказать, что моя Лия умерла…»

Симон представил, что его не впустят во дворец первосвященника; к тому же было уже поздно. Тем не менее он был уверен, что хотя приговор уже и был произнесен, но не может быть исполнен над приговоренным без утверждения его римским наместником, а следовательно, он, Симон, мог пойти прямо в преторию[58]; и он не ошибся в своем мнении. Подходя к претории, Симон заметил, что на дворе ее творится нечто необыкновенное. Он с трудом протиснулся в многочисленной толпе и остановился пред широкою лестницею, которая вела в здание претора[59].

На верхней площадке лестницы стоял человек средних лет, на женственном лице которого виднелась заметная озабоченность.

Это был Пилат[60]. Очевидно, его беспокоила и угнетала какая-то мысль; он производил впечатление человека, который желает чего-то, но не может настоять на своем. Пред ним гудела и волновалась толпа евреев.

Но где Христос?

— Где Христос Назарянин? — кротко спросил Симон у стоявшего вблизи человека, который показался ему более спокойным, нежели другие.

— Претор приговорил Его к бичеванию, — объяснил спрошенный. — Римские солдаты повели Его, чтобы исполнить приговор.

Симон опечалился и нахмурился. Он знал, что по римскому закону число ударов плетьми, заканчивающихся железными наконечниками, не ограничивалось известным счетом и таковое наказание было равно смерти.

— Разве Пилат признал Его виновным? — спросил он.

— Напротив, он громко сказал, что не находит Его виновным, и потому народ волнуется.

От праведного гнева лицо Симона залилось алой краской. «Как же это так? — думал он. — Представитель римской власти, который должен наблюдать за порядком и быть справедливым, поддался голосу толпы и приговорил невиновного к такой жестокой каре?!» Симон с презрением взглянул на Пилата: теперь он понял его ложное беспокойство.

В этот момент в открытых воротах, ведущих во двор претории, появилась фигура Христа, окруженная солдатами. Евреи расступились из опасения обесчестить себя прикосновением к осужденному.

Ввиду многолюдности ворота в преторию оставались открытыми, и шествие Иисуса было хорошо видно. Симон, недолго думая, протиснулся в ворота, расталкивая праздных зевак, и пошел за солдатами. Однако по причине тесноты и давки Симон все же опоздал на место бичевания. Пока он прошел громадный двор претории, солдаты успели скрыться со своей жертвой в подвале, и дверь в него была уже закрыта. Симон лихорадочно прижался к двери. Внутри подвала раздавались голоса и смех разнузданных солдат, очевидно, приготовлявшихся к пытке. Вслед за тем послышался свист плетей, доказывающий, что истязания начались…

8

Симон за всю свою весело и беспечно проведенную жизнь никогда не был свидетелем таких мучений. Он чувствовал отвращение к ним, избегал даже мыслей о страданиях человеческих и всему предпочитал веселье.

Но Христос произвел на него неизгладимое впечатление. Симон сразу и безоглядно полюбил Назарянина — какая-то необыкновенная и необъяснимая сила влекла его к Страдальцу. Симон был недоволен поведением Никодима, ведь он не встретил его подле осужденного Христа, хотя, как говорили, у Иисуса было много учеников. Однако Симон не увидел здесь ни одного. Симон с презрением осуждал евреев и их первосвященников, возмущаясь действиями Пилата в отношении Назарянина. Кроме того, Симона раздражали откровенная несправедливость властей и попирание ими закона; тем не менее он был бессилен в своем желании защитить Невиновного и в душе тайно изливал свою злобу на судей.

Жестокие палачи били Христа, сопровождая свои удары смехом и язвительными замечаниями. С каждым таким ударом Симон болезненно содрогался; им овладело обманчивое чувство, что эти удары сыплются на него. Он чувствовал жгучий жар по всему телу и все сильнее прижимал свою голову к двери. Ему казалось, что он слышит тихий плеск струящейся на землю Крови, и видел своею душою Христа, привязанного к каменному столбу, но не слыхал ни одного Его стона, ни одного мученического вздоха. Вскоре Симон потерял счет времени и не мог дать себе отчет, как долго продолжалась эта нечеловеческая пытка… как вдруг его толкнул сотник, посланный Пилатом для надзора за исполнением приговора. Удивленный, что он застал здесь постороннего человека, и тем более еврея, он приказал шедшему за ним солдату вытолкнуть его на улицу. Через минуту Симон, взятый римлянином за шиворот, был вытолкнут за ворота в толпу, которую он только что оставил и которая встретила его смехом, а некоторые из римлян, более запальчивые и дерзкие, даже открыто возмутились, что он переступил порог язычников-римлян, и стали побивать его и толкать в спину. В конце концов Симон очутился позади всей толпы, которая вскоре оставила его в покое, потому что на крыльце показался окровавленный Христос, выведенный после бичевания из подвала…

9

Если бы не крики народа, Симон не узнал бы Христа, до того Он был окровавлен… Тело Его было покрыто багряною пеленою вроде длинной рубашки. От страха и переживания Симон закрыл лицо руками.

— Се, Человек! — сказал Пилат глухим голосом.

— Распни Его, распни Его! — послышалось со всех сторон.

Угрозы усиливались с каждой секундой, и лица собравшихся здесь делались все страшнее и ожесточеннее, а глаза горели каким-то диким, ненавидящим огнем.

Пилат молчал…

— Распни Его, — гудела вся толпа на площади, и волнение все увеличивалось.

Вдруг Симон заметил стоящие невдалеке три огромных свежевырубленных креста, на которых обыкновенно вешали или прибивали преступников. Он вздрогнул: очевидно, враги Христа были уверены, что они достигнут своей кровожадной цели и настоят на своем…

Но Пилат все еще колебался и молчал.

В это время Симон увидел Анну, который давал отдельной группе людей какое-то поручение, после чего та разошлась в разные стороны и смешалась с народом. Анна до того был занят своими делами, что даже не услышал того, что Симон отчаянно закричал:

— Распять нашего Мессию?!

— Нет Мессии, есть царь! — раздались голоса с разных сторон из народа.

Симон догадался, что это кричали клевреты[61].

Анна подстрекал префекта:

— Ты не друг царя!

Пилат побледнел… и неуверенно произнес:

— Невиновен я в Крови Сего Праведника… Смотрите вы!

И слова были равносильны приговору. Народ понял смысл слов, но дико кричал:

— Кровь Его на нас и на сыновьях наших! Распни Его!

Христос был приговорен!.. В тот же момент солдаты свели Его по мраморным ступенькам с крыльца. Он шел медленно и смиренно, оставляя следы Божественной Крови по дороге смерти. Как только Он сошел с лестницы, на Его невинные плечи взвалили тяжелый крест. И в то же время откуда-то появились двое других преступников, которых тоже нагрузили крестами, и толпа двинулась в скорбный путь…

10

Симон пошел за Христом. Он был бледен, душа его была истерзана. Симон никогда не мог ожидать, что будет свидетелем такого ужасного позора. Пройдя некоторое расстояние по направлению к Голгофе, он встретил Каиафу с его тестем Анной. Они шли с видом триумфаторов и время от времени оглядывались во все стороны, как будто боясь, чтобы их жертва не ускользнула от них.

Симон шел молча. Им овладевали разные чувства. Все его прошлое предстало пред его глазами. При этих воспоминаниях ему сделалось стыдно, его совесть проснулась и он стал, неожиданно для самого себя, упрекать себя в разгульной, ничтожной, праздно и бесцельно проведенной жизни среди шума, забав, расточительности и роскоши. Подняв голову, он вдруг встретил взгляд Иисуса. Христос внимательно посмотрел на него и как будто шепотом, тихо и призывно произнес: «Гряди за Мной». Слова Невинного Страдальца так пронзили душу Симона, что он готов был теперь сам умереть на кресте, который видел перед собой, заменив Христа, или, по крайней мере, умереть вместе с Ним. Он позавидовал даже участи двух преступников, приговоренных к казни одновременно с Иисусом.

Вдруг кортеж остановился: улица начала сужаться; на углу ее Симон увидел группу женщин; кто-то в толпе произнес, что среди них находится Мария, Мать Иисуса Христа. Симон едва взглянул на Нее и в ужасе закрыл глаза. Он прочел на лице Марии такое невыразимое человеческое страдание, от которого у него на несколько минут перехватило дыхание и затмило ум, так что он не посмел бы более смотреть на Нее. Ему вспомнилась хрупкая Лия — и его страдания показались ему такими ничтожными и мелочными, что ему сделалось совестно за них.

Толпа опять загудела и двинулась вперед, но Христос, пройдя всего несколько шагов, упал вдруг под тяжестью огромного креста. Он ударился головой о землю. Его Божественный Лик вновь обагрился Кровью — из растерзанных терновым венцом ран Его сочились и стекали на землю кровавые слезы.

В этот момент одна из немолодых женщин, сопровождавших Марию, быстро подошла ко Христу и, сорвав чадру из тонкого египетского полотна со своего лица, отерла им Божественный Лик, так быстро, что солдаты даже не успели воспрепятствовать ей. Это была Фаустина[62] — кормилица императора Тиверия — беспощадного и жестокого правителя Рима…

Анна, увидев это, грозно нахмурил брови, а римские воины грубо оттолкнули женщину, бросились на Христа и стали пинать Его ногами, чтобы Он встал. Но Каиафа охладил их усердие; он боялся, как бы Иисус не умер по дороге и не избегнул страданий на кресте.

Вдруг Каиафа увидел стоявшего подле Христа Симона и моментально воспылал желанием отомстить ему за ночное заступничество в синедрионе:

— Вот человек, который охотно понесет за Него крест! — сказал с иронией первосвященник, указывая на Симона. — Положите ему крест Назарянина на плечи!

Взоры всех обратились на киринейца, и не успел он оглянуться, как почувствовал на своих плечах тяжелый окровавленный крест. Каиафа торжествовал.

Симон не смел даже взглянуть на окружавших его людей; ему казалось, что тысячная толпа жадно пожирает его своими глазами и эти взгляды испепеляют его ненавидящим огнем. Он шел тяжелою поступью, поддерживая голгофский крест руками, чтобы облегчить своему плечу невыносимую тяжесть. Так он шел какое-то время по дороге, пока опять не встретился глазами со Христом, Который обернулся к нему. И в этом взгляде Симон увидел столько невыразимой любви и сострадания, что забыл о своем позоре; он с вызовом посмотрел на толпу и почувствовал себя счастливым, оттого что смог помочь несчастному Назарянину. И опять ему показалось, что он слышит Его слова: «Гряди за Мной!».

Наконец шествие закончилось. Когда палачи сняли с плеч Симона крест и приступили к приуготовлению распятия Сына Божия, Симон в бессилии упал лицом на землю и горько и безутешно зарыдал. Через минуту он услышал беспощадный стук молотков, доказывавший, что Жертва прибивалась ко кресту. Еще через минуту раздалась перебранка солдат, за нею глухой стук подножия креста, опускаемого в заранее приготовленную яму, и громкий, бешеный рев многотысячной толпы. И в этом крике Симону послышались те же слова, которые он уже слышал у крыльца Пилата: «Кровь Его на нас и на сынах наших»[63]. Христос был прибит и поднят на кресте…

11

Когда Симон приподнял свою отяжелевшую голову, то увидел, что сотник прибивает уже ко кресту белую доску с надписью: «Иисус Назарянин, Царь Иудейский».

«Ах! Вот какой Царь Иудейский и вот какой Его престол!» — подумал Симон, ведь он представлял себе величие царя Израиля в блеске земной славы!.. Он сам всегда пировал в венке из цветов на голове, а здесь… стоял на коленях перед обнаженным Царем, распятым на кресте в терновом венце. «Значит, это признак Его царственности?!. Но если Он Царь, то где же Его двор и Его свита?.. Где подданные? Не евреи же, которые и теперь еще бросают в Него грязью и камнями и оскорбляют Его даже умирающего на кресте! Разве только эта маленькая группа женщин и один из учеников, которые стоят у креста в глубокой жалости, отчаянии и скорби?»

Симону пронзительно захотелось тоже принадлежать к этой скорбной группе, а если этому быть, то стоило ли ему и дальше вести свою беззаботную и никчемную жизнь? Ему, верноподданному Царя, коронованного терновым венцом?.. Да, надо жить, чтобы доказать этой разъяренной толпе, ликующей у подножия креста, что Христос — поистине Царь и Своими страданиями исполняет волю пославшего Его Отца. Надо научиться чтить и прославлять Этого невинного Мученика, найти поборников Его идей и быть последователем Его учения — по примеру, который Он преподал народу, и из любви к Нему служить своим ближним и всем людям.

С особой отчетливостью и ясным сознанием Симон понял, что был свидетелем казни Христа — не просто Человека, а Царя и Бога!

С шестого до девятого часа все померкло на этой земле — содрогнулись скалы и открылись гробы…

И толпы народа, стоявшие здесь и смотревшие на это страшное зрелище, обращались на путь истинный со словами «Истинно, Это Сын Божий!».