О религии вне морали

диакон Андрей

Не дово­ди­лось ли Вам видеть, как тре­уголь­ники всту­пают в хими­че­скую реак­цию? Мино­вали ли Вы воз­раст, в кото­ром вели­чие писа­теля изме­ряют числом напи­сан­ных им стра­ниц? Что Вам инте­рес­нее в органе – его вес, число труб в нем или Бах, раз­да­ю­щийся из него? Можно ли стро­ить аст­ро­но­мию по Библии, а «древо Иггд­рас­иль», на кото­ром пове­сил себя Один, искать в бота­ни­че­ском саду?

Пра­виль­ные ответы на эти вопросы озна­чают, что Вам уда­лось избе­жать иску­ше­ния «кон­тек­сту­аль­ной бес­при­зор­но­сти”… Вообще же это при­знак науч­ной и про­фес­си­о­наль­ной ком­пе­тент­но­сти чело­века: умение понять, на каком языке идет речь (на языке мифа или науки, фило­со­фии или поэзии), умение понять свое­об­ра­зие пред­мет­ного поля раз­го­вора, найти адек­ват­ный пред­мету метод и вдо­ба­вок заме­тить пре­делы соб­ствен­ной ком­пе­тен­ции.

Увы, слиш­ком часто люди, не жела­ю­щие при­да­вать зна­че­ние меж­ре­ли­ги­оз­ным раз­но­гла­сиям, не заме­чают, как с кри­те­ри­ями, есте­ствен­ными при оценке одного круга чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, они вошли в совсем другой мир. Как пра­вило, такие, эку­ме­ни­че­ски настро­ен­ные люди счи­тают тож­де­ствен­ными миры рели­гии и этики. И удив­ля­ются, что соб­ственно рели­ги­оз­ные люди при­дают зна­че­ние вещам, не име­ю­щим непо­сред­ствен­ного мораль­ного при­ло­же­ния.

Этика упо­ря­до­чи­вает отно­ше­ния в мире людей. Рели­гия же выпол­няет сапер­ную работу (не зря рим­ского папу име­нуют пон­ти­фи­ком – мосто­стро­и­те­лем): строит мосты, соеди­ня­ю­щие чело­века с миром Над­че­ло­ве­че­ским, или же обо­ро­ни­тель­ные полосы, защи­ща­ю­щие людей от втор­же­ния зла опять же нече­ло­ве­че­ского про­ис­хож­де­ния.

Очень разные задачи у рели­гии и этики. Настолько разные, что бывает нере­ли­ги­оз­ная этика (не только у совре­мен­ных мыс­ли­те­лей; но, пожа­луй, и в кон­фу­ци­ан­ской тра­ди­ции), а бывает и вне­мо­раль­ная рели­гия. Более того – в своих наи­бо­лее арха­ич­ных пла­стах рели­гия имеет дело с реа­ли­ями, не име­ю­щими нрав­ствен­ного изме­ре­ния. В мире магии аму­леты и настои «рабо­тают» неза­ви­симо от нрав­ствен­ного настроя.

У Софокла отце­убийца Эдип ста­но­вится носи­те­лем «бла­го­дати»: город, в кото­ром будут погре­бены его «мощи», полу­чит покро­ви­тель­ство и Эдипа и богов («Эдип в Колоне»). Это время труд­ного пере­хода от арха­ико-эпи­че­ской «доб­ле­сти» к ари­сто­те­лев­ской «доб­ро­де­тели». И скверна и бла­го­дать пока еще неза­ви­симы от нрав­ствен­ного состо­я­ния чело­века: чело­век просто набре­дает на них, и они дей­ствуют меха­ни­че­ски, «кон­такт­ным» обра­зом. Впро­чем, «рели­ги­оз­ное созна­ние V века в лице лучших людей того вре­мени стре­мится чем далее, тем более заме­нить само­до­вле­ю­щую как скверну, так и бла­го­дать такой, кото­рая обу­слов­ли­ва­лась бы пороч­ной или благой волей чело­века» (Ф. Зелин­ский).

Сами по себе гоме­ров­ские боги были лишены каких бы то ни было эти­че­ских качеств и не высту­пали в роли нрав­ствен­ных зако­но­да­те­лей. «Есте­ственно, что по мере того, как сами греки ста­но­ви­лись все более и более циви­ли­зо­ван­ными людьми, они ста­ра­лись при­об­щить к циви­ли­за­ции и своих богов, поне­многу отучая их от вар­вар­ских зама­шек. И все же грекам так и не уда­лось в полной мере при­ру­чить своих свое­нрав­ных и зача­стую прямо-таки соци­ально опас­ных богов, сде­лать их вполне чело­веч­ными, вполне лояль­ными к соци­уму и не столь вре­до­нос­ными. Каждое боже­ство про­дол­жало оста­ваться в равной сте­пени источ­ни­ком как добра, так и зла» (Ю. Андреев).

В Египте пора­зи­тель­ная «испо­ведь отри­ца­ния» погло­ща­ется магией – и ком­мен­та­торы «Книги мерт­вых» дают чисто маги­че­ские советы – с помо­щью какой «тех­но­ло­гии» обма­нуть богов и под­чи­нить их своей власти. По точ­ному выводу выда­ю­ще­гося рус­ского восто­ко­веда Б. Тура­ева – «Так были уни­что­жены высо­кие при­об­ре­те­ния нрав­ствен­ного порядка, и Книга мерт­вых ока­зы­ва­ется сви­де­тель­ством и об их налич­но­сти, и об их печаль­ной судьбе».

В индий­ских Ведах и Брах­ма­нах «карма» озна­чает рели­ги­озно зна­чи­мые послед­ствия чело­ве­че­ских дей­ствий, причем тако­выми счи­та­ются только дей­ствия риту­аль­ные. Богов Ригведы (как и богов Рима) можно пере­ма­ни­вать жерт­во­при­но­ше­ни­ями. И лишь в Упа­ни­ша­дах про­ис­хо­дит своего рода «секу­ляр­ная рево­лю­ция»: теперь (к сере­дине I тыся­че­ле­тия до Р. Хр.) начи­нает счи­таться, что любое дей­ствие чело­века имеет послед­ствия для его посмер­тия. При­хо­дит пони­ма­ние того, что преж­ние чисто маги­че­ские пути не гаран­ти­руют успеха: «Те же, кото­рые при­об­ре­тают миры жерт­во­при­но­ше­нием, пода­я­нием, подвиж­ни­че­ством, идут в дым, из дыма – в ночь» (Бри­ха­да­ра­ньяка-Упа­ни­шада VI, 2,16)… Теперь не жертвы и мисте­рии объ­ем­лются словом карма и опре­де­ляют путь чело­века, а вся сово­куп­ность его дел – в том числе и совер­шенно мир­ских.

И людям Библии тоже непро­сто дава­лось пони­ма­ние того, что «мило­сер­дием и прав­дою очи­ща­ется грех» (Притч. 16:6).

Ска­зать, что этика посте­пенно про­ни­зы­вала рели­гию – значит ска­зать полу­правду. Прав­дой же будет то, что сама этика и выра­ба­ты­ва­лась в этой, рели­ги­оз­ной среде. И ока­зы­вала обрат­ное воз­дей­ствие на свою матерь. В опре­де­лен­ном смысле это был путь «про­фа­на­ции»: обна­ру­жи­ва­лось, что не только тот или иной ритуал дает чело­веку бла­го­рас­по­ло­же­ние Неба, но и его повсе­днев­ные отно­ше­ния с дру­гими людьми же. Более того – откры­лось, что наи­бо­лее зна­чи­мым явля­ется даже не внеш­нее дей­ствие, а сокро­вен­ное устро­е­ние сердца, мотивы чело­ве­че­ских дей­ствий – «Чело­век смот­рит на лицо, а Гос­подь смот­рит на сердце» (1Цар. 16:8). В конце концов в Еван­ге­лии ока­зы­ва­ется, что лучше отойти от порога храма ради того, чтобы при­ми­риться с оби­жен­ным тобой чело­ве­ком…

Да, в рели­гию вошел весьма силь­ный нрав­ствен­ный эле­мент. Но эле­мент есть только эле­мент. Под­ме­нять им то, с чем он соеди­нился, не стоит. При­сут­ствие этики в рели­гии не озна­чает, будто рели­гия пре­вра­ти­лась в этику.

И сан­скрит­ское йога, и латин­ское рели­гия озна­чают «связь». Связь чело­века с Тем, что выше его. Рели­гия есть диалог двух свобод: Бога и чело­века. Причем диа­лога не рав­ного и не равных. Древ­ние еврей­ские про­роки (как позд­нее индий­ский сред­не­ве­ко­вый мыс­ли­тель Рама­нуджа) воз­ве­стили идею «мило­сти»: в рели­гии, ока­зы­ва­ется, есть то, что вла­гает в нее чело­век, а есть то, что вкла­ды­вает в нее Бог. Есть то, что чело­век делает ради Бога, а есть то, что Бог делает ради чело­века. И послед­нее гораздо более пер­вого. Под­счи­ты­вать здесь про­центы и «доли», конечно, неуместно. Но чем более раз­вита мисти­че­ская инту­и­ция чело­века, тем боль­шее он пере­жи­вает как «дар», полу­чен­ный, а отнюдь не зара­бо­тан­ный им.

Так вот, обряд – это и есть способ приема Дара. Чело­век дает обо­лочку («обря­жает»), а Бог вла­гает в нее иско­мое содер­жа­ние, Свой дар – Себя. В этом – уни­каль­ность хри­сти­ан­ства: другие рели­гии мира гово­рят о том, какие жертвы люди должны при­но­сить богам, и лишь Еван­ге­лие гово­рит о том, какую жертву Бог принес людям. А потому быть хри­сти­а­ни­ном – значит уметь при­нять это Дар. Поскольку же Жертва Христа есть жертва Крови Его – то и хри­сти­а­ни­ном нельзя быть вне при­ча­стия таин­ству Его Крови, то есть – вне Литур­гии.

Там, где про­ис­хо­дит пре­дель­ная эти­за­ция рели­гии – в Еван­ге­лиях – там же и вполне ясно утвер­жда­ется, что ини­ци­а­тиву спа­се­ния (а не просто нрав­ствен­ного совер­шен­ство­ва­ния) людей Бог берет в Свои руки.

Еван­ге­лие доста­точно так­тично, чтобы не рас­тво­рять рели­гию в этике. И именно Хри­стос ставит вне­эти­че­ские, чисто рели­ги­оз­ные кри­те­рии спа­се­ния: испо­ве­да­ние Его имени (а не любого иного боже­ства); кре­ще­ние (опять же – в Его имя) и при­ча­стие (Его Крови)… Да, эти усло­вия ока­жутся недо­ста­точ­ными, если в чело­веке не будет любви к людям и ко Христу. Но верно и обрат­ное: самых добрых мыслей, поступ­ков и пере­жи­ва­ний (все они были у «бога­того юноши» из 19‑й главы Матфея) недо­ста­точно, если не испол­нены эти «фор­маль­но­сти»: «Кто будет веро­вать и кре­ститься, спасен будет а кто не будет веро­вать, осуж­ден будет» (Мк. 16:16). Это – не месть и не угроза. Это – рели­ги­озно серьез­ная и чест­ная диа­гно­стика.

Все рели­гии мира верят в иерар­хию миров. Все они поме­щают чело­века на гра­нице доль­него и гор­него. Все они под­вер­жен­ность чело­века болез­ням, стра­да­ниям и смерти, духов­ную ослеп­лен­ность и тоталь­ную несво­боду (осо­бенно зави­си­мость духа от плоти, в том числе сек­су­аль­ную зави­си­мость) чело­века диа­гно­сти­руют как симп­томы болезни. Все они пере­жи­вают налич­ную обез­бо­жен­ность чело­века как тягост­ный разрыв с Источ­ни­ком жизни. Все они счи­тают, что пре­одо­ле­ние этого раз­рыва воз­можно только через напи­та­ние ткани чело­ве­че­ского суще­ство­ва­ния токами из Выс­шего Начала.

Это и есть задача рели­гии: пре­одо­ле­ние смерти через при­ча­стие Веч­ному. Этика на пути к этой цели – лишь сред­ство. Мы видели, что не все рели­гии даже обра­ща­ются к нему. Но и те, что обра­ща­ются, не упус­кают из вида своей пре­дель­ной цели. Есть рели­гии, в кото­рых «блю­де­ние сове­сти» – вос­при­ни­ма­ется как путь ко «спа­се­нию души», но нико­гда не бывает обрат­ного.

Если Бог гово­рит, что Он не выйдет из Своей неви­ди­мо­сти ради тех, «кто брата своего, кото­рого видит, нена­ви­дит» (см. 1Ин. 4,20), то этика ста­но­вится своего рода настрой­кой на созву­чие, пре­лю­дией к Встрече. Раз подоб­ное позна­ется подоб­ным, а Бог есть любовь (это баналь­ность, но баналь­ность спе­ци­фи­че­ски хри­сти­ан­ская: у Пла­тона с именем Бога ассо­ци­и­ру­ется прежде всего рас­су­ди­тель­ность, а потому он пола­гает, что под­ра­жать Богу надо именно рас­су­ди­тель­но­стью – Законы 716а), то жела­ю­щий встре­титься с высшей Любо­вью должен при­нять реше­ние: «на любовь свое сердце настрою». Это высший, рели­ги­оз­ный эгоизм: любить ближ­него, чтобы спо­до­биться любви Бога. Как сказал Михаил Бахтин – «чем я должен быть для дру­гого, тем Бог явля­ется для меня».

Пони­ма­ете, для рели­ги­оз­ного чело­века его дву­мер­ность – это реаль­ность. Он желает жить не только в мире людей, но и в вер­ти­каль­ном изме­ре­нии. Его соб­ствен­ная любовь направ­лена не только к людям, но и к Богу, но и ответа (или опе­ре­жа­ю­щей мило­сти) он ждет и оттуда, и Оттуда. И как чело­век, жаж­ду­щий обще­ния с другим чело­ве­ком, обря­жает свои чув­ства и мысли в слова и жесты, так и моля­щийся чело­век в обряд вкла­ды­вает то, о чем уже нев­мо­готу просто мол­чать. И потому не стоит пере­во­дить раз­го­вор о вере на язык закона и обя­за­тельств. Не на «соблю­да­ю­щих» и «не соблю­да­ю­щих» делятся люди, а на целу­ю­щихся и неце­лу­ю­щихся. Тех, кто целу­ется, ведь не застав­ляют это делать…

Тот же, кто отка­зы­ва­ется понять смысл хра­мо­вого обряда, обма­ны­вает себя втройне. Во-первых, он обма­ны­вает себя, пола­гая, что он сам «пере­рос» коле­но­пре­кло­нен­ную «толпу». Во-вторых, обма­ны­вает себя тем, что он-де не нуж­да­ется в этих внеш­них формах и косты­лях для своей молитвы – ибо и дома и своими сло­вами он скорее всего не молится. В‑третьих, потому, что уве­ряет, будто «Бог у него в душе» (инте­ресно, как Он туда попал, если эта душа нико­гда в молитве и не при­гла­шала Гос­пода войти, а без просьбы входят только воры?). И уж совсем пора­зи­тель­ное впе­чат­ле­ние про­из­во­дят настой­чи­вые тре­бо­ва­ния нынеш­них ате­и­стов: мы в вашего хри­сти­ан­ского Бога не верим, но вы нам обе­щайте, что Он все равно нас спасет.

И как даже очень совест­ли­вый чело­век может все же не стать чем­пи­о­ном мира по шашкам, так и чело­век нрав­ственно ода­рен­ный может ока­заться рели­ги­озно без­дар­ным. Ведь он не просил об ЭТОМ даре.

И, раз речь уже дошла до клю­че­вого слова рели­ги­оз­ного сло­варя – о даре спа­се­ния – стоит заме­тить, что рели­ги­оз­ная кар­тина мира тра­гична. Она гово­рит, что земная жизнь чело­века быст­ро­течна. А из веч­но­сти чело­век выпал. При этом в бытии homo не един­ствен­ное суще­ство, к кото­рому можно при­ло­жить опре­де­ле­ние sapiens – «мир духов рядом, дверь не на запоре». И как эко­логи сего­дня твер­дят, что чело­век должен нала­дить добрые отно­ше­ния не только с сосе­дями по мега­по­лису, но и с при­ро­дой, так и рели­ги­оз­ные про­по­вед­ники гово­рят о доб­ро­со­сед­стве с незри­мым. Чело­век должен быть в мире – с самим собой, с ближ­ними, с при­ро­дой, и… с Богом.

Бог (по край­ней мере такой, в какого верят хри­сти­ане) не может взло­мать душу. Но согла­сие души есть не больше чем отпи­ра­ние замка. Затем в открыв­шу­юся дверь надо внести то, что было за поро­гом: онто­ло­ги­че­ски реаль­ную, энер­гий­ную мощь Боже­ства. То, что не под­ле­жит кор­ро­зии и что может дать чело­веку не «идею бес­смер­тия» или «идею добра», но само бес­смер­тие. От чело­века же ожи­да­ется умение при­нять этот дар. Оттого в храм хри­сти­а­нин идет не ради того, чтобы что-то свое при­не­сти Творцу (молиться можно и дома), а для того, чтобы при­нять там то, что чело­век не может изго­то­вить сам в своем домаш­нем оби­ходе: «здесь Вечное ста­но­вится ядомым» (Рильке).

… Дока­зал ли я тем самым, что надо ходить в храм и именно в храм пра­во­слав­ный? Нет, конечно. Моей зада­чей было не дока­зать, а объ­яс­нить: объ­яс­нить, почему хри­сти­ане делают то, что делают. В рели­гии есть много недо­ка­зу­е­мого, но нет в ней ничего бес­смыс­лен­ного. Обряд, догмат, пустой для посто­рон­него взгляда, все же смыс­ло­на­пол­нен для того, кто живет внутри тра­ди­ции. Со сто­роны кажется, что рели­гия велит веру­ю­щему: «ты должен». Но сам веру­ю­щий это пере­жи­вает иначе: ты можешь, у тебя есть право; тебе поз­во­лено мол­вить «Ты» Творцу все­лен­ной и Вла­дыку миров оза­да­чить своей молит­вой.

Ответы на вопросы

— Кого можно назвать рели­ги­оз­ным чело­ве­ком?

– Рели­ги­оз­ным может счи­таться чело­век, кото­рый в своей жизни сделал хотя бы один посту­пок по рели­ги­оз­ным сооб­ра­же­ниям. Не по мораль­ным моти­вам, а именно ради Бога. Скажем, стоял на пороге совер­ше­ния какой-то под­ло­сти и оста­но­вился только потому, что вспом­нил, что Бог этого не велит. Если хотя бы одна­жды такой посту­пок был в жизни чело­века, значит, рели­ги­оз­ная тема­тика вошла в его жизнь.

Пра­во­слав­ный же чело­век – это тот, кто судит себя по запо­ве­дям Еван­ге­лия и Церкви. Он, может быть, не всегда их испол­няет – навер­ное, на свете нет ни одного чело­века, кото­рый бы эти запо­веди во всех подроб­но­стях испол­нял бы в каждой жиз­нен­ной ситу­а­ции. Но если чело­век, согре­шив, пони­мает, что он согре­шил, а не оправ­ды­вает себя (это, мол, все делают, это нор­мально, это совре­менно),— вот в этом случае это – пра­во­слав­ный чело­век. Он смот­рит на себя гла­зами Пра­во­сла­вия.

— Чем отли­ча­ется жизнь веру­ю­щего чело­века от жизни того, кто по каким-то при­чи­нам не нашел пути к Богу?

– Мир, в кото­ром живет веру­ю­щий чело­век, отли­ча­ется от мира чело­века неве­ру­ю­щего так, как мир чело­века, у кото­рого есть цвет­ное виде­ние, от мира чело­века, видя­щего все в черно-белых тонах. Все дело в том, что для веру­ю­щего чело­века любое собы­тие, про­ис­хо­дя­щее с ним, не равно себе самому. Все, что про­ис­хо­дит в его жизни и вокруг него, это некая книга откро­ве­ний – с осо­знан­ным, осмыс­лен­ным сюже­том. Мир пере­стает быть слу­чай­ным нагро­мож­де­нием собы­тий, слу­чай­ной игрой соци­аль­ных или иных атомов. Сквозь него начи­нает про­гля­ды­вать замы­сел. Замы­сел, кото­рый надо стре­миться осо­знать, понять.

К этому осо­зна­нию и стре­мится веру­ю­щий чело­век. Не слу­чайно одна из первых запо­ве­дей, кото­рые полу­чил Адам, гла­сила: «Назови имена живот­ных» (см.: Быт. 2:19–20). Такова вообще задача рели­гии – назвать, наиме­но­вать, то есть – оче­ло­ве­чить мир, кото­рый встре­чает чело­века. Чело­век оче­ло­ве­чи­вает мир тем, что видит в нем свои, чело­ве­че­ские, смыслы, узнает в нем себя самого, видит свои инте­ресы , дает всему свои имена. Мир пере­стает быть безы­мян­ным, рав­но­душ­ным, когда в него вне­сены чело­ве­че­ские ори­ен­тиры. И тогда поток жизни, кото­рый про­но­сится мимо нас, соот­но­сится с нами. Рели­гия – это дерз­кая попытка счи­тать всю все­лен­ную зна­чи­мой для чело­века.

У рели­ги­оз­ного чело­века душа нередко вздра­ги­вает от того, что видит все­це­лую про­ни­зан­ность нашей жизни Про­мыс­лом – хра­ня­щим и предо­сте­ре­га­ю­щим. Вот я сейчас читаю книгу Пат­рика Бью­ке­нена – сопер­ника Билла Клин­тона на пре­зи­дент­ских выбо­рах 1996 года. Книга чест­ная и труд­ная – «Смерть Запада». Цифры и факты о выми­ра­нии запад­ных стран, о засе­ле­нии их носи­те­лями совсем других циви­ли­за­ций… У исто­ков нынеш­ней демо­гра­фи­че­ской ката­строфы запад­ных стран (в том числе и России) – раз­ре­ше­ние абор­тов и анти­дет­ские пилюли (про рево­лю­цию в системе цен­но­стей раз­го­вор отдель­ный). Так вот, тот судья, кото­рый в 1973 г. своим реше­нием лега­ли­зо­вал аборты в США, носил фами­лию Блэк­ман («Черный чело­век»). А тот врач, что при­ду­мал про­ти­во­за­ча­точ­ные пилюли, носил фами­лию Рок1.

– Свя­щен­ники гово­рят, что надо чаще бывать в храме. А если я не имею такой воз­мож­но­сти? Доста­точно ли домаш­ней веры?

– В храм мы идем, чтобы стать хри­сти­а­нами. Ведь хри­сти­а­ни­ном чело­век ста­но­вится не тогда, когда читает книгу о Христе, и даже не тогда, когда молится. А тогда, когда он вос­при­ни­мает то, что Бог пере­дает ему. Потому что хри­сти­ан­ство – един­ствен­ная рели­гия в мире, кото­рая гово­рит не о том, какие жертвы люди должны при­но­сить богам, но о том, какую жертву Бог при­но­сит людям. Поэтому я иду в храм, чтобы при­нять Его Жертву мне, Его Плоть и Кровь, кото­рые Он дает мне. Если чело­век живет вне литур­ги­че­ской жизни, его душа поти­хоньку начи­нает дичать. Точнее, дух – потому что душу еще можно кор­мить кни­гами, Интер­не­том, еще чем-то. Но дух без Духа – дичает. Как если бы чело­век, живя вдали от булоч­ной, читал бы книги по хле­бо­пе­кар­ному делу, но сам к хлебу не при­ка­сался бы.

— В послед­нее время очень часто при­хо­дится стал­ки­ваться с оди­на­ко­вой, почти стан­дарт­ной реак­цией совре­мен­ного чело­века на несча­стье. Когда слу­ча­ется боль­шое горе, чело­век спра­ши­вает: «Ну и где же Ты был, Гос­поди?». И при­хо­дит к выводу, что Бога вообще нет. Можно ли чем-то объ­яс­нить такой общий пово­рот мысли? Можно ли доне­сти до чело­века, что одно из дру­гого не сле­дует?

– Хри­сти­а­нину легче отве­чать на этот вопрос. Если чело­век из глу­бины горя спра­ши­вает: «Где же Ты был, Гос­поди?» – для хри­сти­а­нина ответ оче­ви­ден: в бездне стра­да­ния Он был прежде тебя. Тебя еще не было, а Он уже был на Гол­гоф­ском кресте.

Слож­нее отве­чать чело­веку другой рели­ги­оз­ной тра­ди­ции, если она не при­знает за Богом права испы­ты­вать чело­ве­че­скую боль и состра­да­ние.

В целом такого рода раз­борки – это сви­де­тель­ство сла­бо­сти харак­тера чело­века. Это жела­ние пере­ло­жить с себя на кого-то ответ­ствен­ность за свою судьбу. В этом смысле заме­ча­тельна этика «Вла­сте­лина колец» Джона Тол­ки­ена. Не столько фильма, сколько книги. Про­чи­тав ее, я понял, что я хоббит до глу­бины души. У Тол­ки­ена Бог явно не про­яв­ля­ется, Он оста­ется нена­зван­ным. Его Про­мысл дей­ствует, но при этом не вешает на себя ярлык: «Вни­ма­ние, тут на сцену выхожу я, Про­мысл Божий». Герои сказки не опус­кают руки

в поте­рях и неуда­чах, и именно поэтому в конце концов ока­зы­ва­ется, что даже неудачи обо­ра­чи­ва­ются к пользе.

— Доста­точно ли сего­дня иметь те древ­ние десять запо­ве­дей?

– Вполне доста­точно. Все нынеш­ние грехи укла­ды­ва­ются в них.

— А если чело­век соблю­дает, образно говоря, 90 % запо­ве­дей, нару­шая только одну – спит с чужой женой? Он греш­ник или больше пра­вед­ник?

– Это все равно что чело­век с боль­ной пече­нью гово­рит: «В целом я здоров». Хоро­шая у него жизнь? «Боль­ная печень» ему все равно воз­даст…

— Но ведь, по неофи­ци­аль­ной ста­ти­стике, чуть ли не у каж­дого вто­рого есть любов­ник или любов­ница. Полу­ча­ется, что эти люди поте­ряны для Церкви?

– Здесь важно рас­ка­я­ние: осо­знает, что живет в грехе, – уже хорошо. Значит, не без­на­де­жен. Пока­ян­ная само­оценка чело­века важнее греха.

— Но дале­кие от Церкви люди пола­гают, что если они не уби­вают, не пре­лю­бо­дей­ствуют, не крадут – то и не грешат. Что же такое грех, с Вашей точки зрения?

– В цер­ков­ном пони­ма­нии грех – это рана, кото­рую чело­век нано­сит своей душе. Сразу при­зна­юсь, всех моих науч­ных и бого­слов­ских знаний не хватит, чтобы опре­де­лить, что такое душа, поэтому поз­волю себе ска­зать о ней по-детски: душа, это то, что болит у чело­века, когда все тело здо­рово.

Чело­век пони­мает, что у него есть сердце, печень, желу­док, когда они начи­нают болеть. Я, когда начи­наю раз­го­вор с детьми на эту тему, порой спра­ши­ваю у них: «Встань, пожа­луй­ста, и покажи – где у тебя нахо­дится печень». Ребе­нок, конечно, пока­зы­вает на живот… А я ему говорю: «Ответ непра­виль­ный. Садись, пять. Да, пять. Это же ведь очень здо­рово, что ты не знаешь, где у тебя печень! Значит, ты здоров! Дай Бог, чтобы как можно дольше ты оста­вался в таком счаст­ли­вом неве­де­нии!». Пока боли нет – нет и ощу­ще­ния лока­ли­за­ции органа. В дет­стве и юности для всей тре­бухи есть одно назва­ние: «живот». А к пяти­де­сяти годам начи­на­ешь отли­чать почки от над­по­чеч­ни­ков… А уж раз болит – значит, суще­ствует!

Вот так же – если, про­сы­па­ясь ночью от боли, ты осо­зна­ешь, что болит у тебя не сердце, не желу­док, не суставы, а… душа, – то начи­на­ешь пони­мать, что есть у тебя и такой орган. И пока чело­век не обре­тет опыт душев­ной боли, он и не знает, что у него есть душа. Есть печаль­ное наблю­де­ние меди­ков: у каж­дого чело­ве­че­ского органа обя­за­тельно должна быть своя болезнь. Если же у нас есть душа, у нее тоже должны быть свои болячки.

Поэтому так же, как мы забо­тимся о здо­ро­вье и чистоте своего тела – соблю­даем пра­вила личной гиги­ены, сани­та­рии, не едим что попало, не под­би­раем то, что валя­ется на обо­чи­нах, не пьем из дорож­ных луж,— надо сле­дить и за чисто­той своей души: не пус­кать в созна­ние мусор, несу­щийся из эфира или с экрана теле­ви­зора. Не поку­пать каждую газе­тенку или жур­наль­чик, пусть даже самые цве­та­стые и при­вле­ка­тель­ные, не верить сплет­ням…

Если чело­век эти про­стые пра­вила не соблю­дает, то в его душе начи­на­ется про­цесс, подоб­ный рако­вому. Рако­вые клетки – это слиш­ком здо­ро­вые клетки, не уме­ю­щие уми­рать: они бес­ко­нечно пухнут, делятся, порож­дая себе подоб­ные, не умея усту­пать право на суще­ство­ва­ние клет­кам дру­гого типа – сосед­ним. А ведь только в сла­жен­но­сти всех систем сохра­ня­ется целост­ность орга­низма. Так в оркестре каждый музы­кант на своем месте: кто-то играет на скрипке, кто-то – на гобое, а есть чело­век, кото­рый бьет в тарелки. Но если «таре­лоч­ник» начнет делать это слиш­ком часто, заглу­шая осталь­ные инстру­менты, что полу­чится? Како­фо­ния. Так и в теле чело­века. Когда какие-то клетки начи­нают слиш­ком под­дер­жи­вать свою «партию», воз­ни­кает рак. Так же и в душе чело­века: когда какая-то, сама по себе нор­маль­ная, чело­ве­че­ская потреб­ность, жела­ние начи­нает рас­пу­хать, вытес­няя, засло­няя все осталь­ное, соб­ственно чело­ве­че­ское, тогда рож­да­ется грех.

В созна­нии неве­ру­ю­щих, не цер­ков­ных людей, слово «грех» слиш­ком пря­мо­ли­нейно ассо­ци­и­ру­ется сего­дня с блудом, сек­су­аль­ной обла­стью жизни чело­века. Был даже такой случай. Нака­нуне Вели­кого поста в Про­ще­ное вос­кре­се­нье батюшка обра­тился к пастве: «Давайте про­стим друг друга, и меня про­стите: я тоже чело­век и тоже грешен». Через несколько дней батюшка заме­тил, что при­хо­жане на него косо смот­рят. Уди­вился: во время поста люди ста­но­вятся друг другу ближе, а здесь наобо­рот. Через верных при­хо­жан он выяс­нил, в чем дело. Ока­за­лось, пошел слух, что у него есть любов­ница. Свя­щен­ник уди­вился – откуда взя­лась такая сплетня. А ему гово­рят: «Да Вы сами вышли в Про­ще­ное вос­кре­се­нье и честно при­зна­лись в том, что согре­шили…».

Грех – это все, что вредит чело­ве­че­скому, духов­ному росту. Это зависть и само­влюб­лен­ность, отча­я­ние, осуж­де­ние других людей, при­стра­стие к день­гам и леность…

— Я слышал, что убий­ство чело­века – не самый страш­ный грех. Почему?

– Есть разные виды грехов: против себя самого, против Бога и против ближ­него. Вообще-то любой грех содер­жит в себе все три яда, но в разных про­пор­циях. Чело­век, убивая дру­гого чело­века, несо­мненно грешит против ближ­него своего. Этот грех сугубо стра­шен потому, что его послед­ствия необ­ра­тимы. Здесь и грех против Бога: чело­век, убивая дру­гого чело­века, забы­вает о Боге, даже если он веру­ю­щий. Есть тут и грех против себя самого.

В двух послед­них ком­по­нен­тах чело­век в буду­щем может кое-что изме­нить. Конечно, убийца не вос­кре­сит уби­того, но может сам стать другим. Каким бы страш­ным ни было убий­ство, для убийцы всегда оста­ется воз­мож­ность пере­ме­ниться.

Был в совет­ские вре­мена такой свет­лый чело­век, ныне покой­ный, Глеб Каледа. Доктор гео­лого-мине­ра­ло­ги­че­ских наук в миру – и тайный свя­щен­ник, на квар­тире у кото­рого был храм. Уже в 90‑е гг. он первым начал ходить в тюрьмы испо­ве­до­вать при­го­во­рен­ных к смерти. О. Глеб одна­жды сказал, что, когда впер­вые шел к «смерт­ни­кам», думал, что, да, конечно, за пре­ступ­ле­нием должна после­до­вать рас­плата, смерт­ная казнь. Но когда он начал слу­шать испо­веди этих людей, понял, что, убивая их, мы делаем нечто страш­ное. Мы уби­ваем невин­ных. И дело тут не в воз­мож­ной судеб­ной ошибке, а в том, что на казнь при­во­дится уже совер­шенно другой чело­век, изме­нив­шийся за годы, про­ве­ден­ные им в еже­днев­ном ожи­да­нии испол­не­ния при­го­вора. По сути, у него только пас­порт­ное тож­де­ство с убий­цей, когда-то совер­шив­шим пре­ступ­ле­ние.

Грех же более тяжкий, чем убий­ство,— это отча­я­ние. Потому что отча­яв­шийся чело­век уже не может быть твор­цом своего буду­щего. Отча­я­ние – как фик­са­тор, удер­жи­ва­ю­щий руки и ноги и меша­ю­щий выбраться из про­па­сти, в кото­рую чело­век попал. Это – самый страш­ный грех, кото­рый сов­ме­щает убий­ство и само­убий­ство.

— А зависть, рав­но­ду­шие, гор­дыня?

– Это тоже очень непри­ят­ные вещи, очень больно ранят, но их, как занозы, можно вынуть из своей души. А вот отча­я­ние тем и страшно, что, если чело­век ему отдался, он уже не может опе­ри­ро­вать свою душу.

Нужно понять, что грех и пре­ступ­ле­ние не одно и то же. Грех не сво­дится только к сфере наших меж­лич­ност­ных отно­ше­ний. Это не только некое нега­тив­ное соци­аль­ное дей­ствие в отно­ше­ниях с дру­гими людьми. Грех – это то, что в первую оче­редь про­ис­хо­дит во мне самом.

В этом – отли­чие цер­ков­ной этики от граж­дан­ского права. Очень верно это пере­дал Фри­дрих Ницше: «И если друг при­чи­нит тебе зло, скажи так: «Я прощаю тебе то, что сделал ты мне; но как про­стить зло, кото­рое этим поступ­ком ты при­чи­нил себе?”»2.

— Что страш­нее: гре­шить против себя или против Бога?

– Это тесно вза­и­мо­свя­зано. Святой Исаак Сирин в VII в. сказал: «Греш­ник подо­бен псу, кото­рый лижет пилу и не заме­чает при­чи­ня­е­мого себе вреда, потому что пья­неет от вкуса соб­ствен­ной крови». Так что прежде всего чело­век вредит себе самому.

Напри­мер, недавно я был в Якутии, видел алмаз­ные шахты («трубки»). У людей крайне тяже­лые усло­вия работы – нехватка кис­ло­рода, холод, мало солнца и так далее. Огром­ные кот­ло­ваны на сотни метров уходят в глубь Земли. В морозы они совер­шенно не про­вет­ри­ва­ются. Выхлоп­ные газы от рабо­та­ю­щей там тех­ники оста­ются внизу, и рабо­чим при­хо­дится ими дышать. Это вредно. И люди это знают. Тем не менее ради зара­ботка они это делают. Это – грех против самих себя.

Грех ли это против Бога – не могу ска­зать.

Но рели­ги­озно-эти­че­ский аспект появ­ля­ется, когда речь захо­дит о детях. Детям при­хо­дится расти вдали от солнца. Полу­ча­ется, чело­век жерт­вует здо­ро­вьем, уже не только своим, но и других людей, ради денег, ради того, чтобы иметь воз­мож­ность и квар­тиру побольше купить, и на курорте поши­ко­вать.

Вот здесь и появ­ля­ется воз­мож­ность понять – зачем же рели­гия нужна людям. Задача рели­гии – осво­бо­дить чело­века. Глав­ное раб­ство – не в пови­но­ве­нии тому, что сна­ружи, а в под­чи­не­нии тому, что изнутри. Разве на опас­ные про­из­вод­ства людей сейчас достав­ляют под кон­воем? Их там насильно кто-то удер­жи­вает? Нет и нет. Так почему они здесь? Они знают, что и им, и их детям здесь плохо. Зачем же они здесь? Их здесь держит гос­по­дин доллар. Нет, не бумажка. А отно­ше­ние к этой бумажке – вожде­ле­ю­щее отно­ше­ние, жерт­вен­ное отно­ше­ние, слу­жа­щее. Чело­век ока­зался рабом у этой своей похоти. Это и есть тот вопрос, кото­рый рели­гия ставит перед чело­ве­ком: то, чему он служит, то, чему поз­во­ляет себя кон­тро­ли­ро­вать, — достойно его чело­ве­че­ского при­зва­ния или недо­стойно? Или я служу тому, что ниже меня, или же тому, что выше меня. Соот­вет­ственно, я – раб вещей, или же я – раб Божий. Если раб Божий, то больше ничей не раб, в том числе не раб своего соци­аль­ного имиджа, не раб своих «хоте­лок».

— Счи­та­ется, что бога­тые, жерт­вуя боль­шие деньги, могут отку­питься от своих грехов. Так ли это?

– Можно, я отвечу анек­до­том? Новый рус­ский при­хо­дит к батюшке и спра­ши­вает: «Батюшка, если я пожерт­вую 100 000 на стро­и­тель­ство твоего храма, ты можешь гаран­ти­ро­вать, что моя душа попа­дет в рай?». Батюшка по раз­ду­мье отве­чает: «Знаешь, гаран­ти­ро­вать, пожа­луй, не могу, но попро­бо­вать стоит».

Этот же прин­цип про­воз­гла­шала заме­ча­тель­ная рус­ская посло­вица «Глаза боятся, а руки делают». Иногда кажется, что работа невы­пол­нима: ну нельзя про­по­лоть все это поле до гори­зонта. Но ничего: ты начни рабо­тать, потом оста­но­вись, пере­дохни и снова про­дол­жай рабо­тать. А там, гля­дишь, и сде­ла­ешь все, что надо было сде­лать. Каза­лось, что невоз­можно – такой храм постро­ить, детей столько вос­пи­тать… А ты – начни. А там и люди, и Бог помо­гут.

Так и здесь. Цер­ковь не может никому выдать индуль­ген­цию. Но если это пожерт­во­ва­ние – хотя бы первый шажок на пути к пока­я­нию и пере­ме­нам в душе, значит, чело­век уже пони­мает, что ему недо­ста­точно ино­ма­рок, костю­мов, вилл и так далее. Он начи­нает чув­ство­вать жизнь своей души. Это – начало само­по­зна­ния, кото­рое в конце концов может при­ве­сти и к позна­нию Бога.

— Доста­точно замо­лить грех – можно с чистой сове­стью жить дальше?

– Да нет в цер­ков­ном бого­сло­вии такого тер­мина – «замо­лить грех». Нет тут мате­ма­тики – сколько молитв надо про­чи­тать для отпу­ще­ния вот такого-то греха. Но если чело­век начал такую молитву – это уже хорошо. Значит, он уже осо­знал нечто как свой грех и уже наме­тил дви­же­ние своей воли в сто­рону, уво­дя­щую от этого греха. Это первый шаг. Но это еще не иско­ре­не­ние греха и не зажив­ле­ние его послед­ствий. Болез­нен­ное вос­по­ми­на­ние о том грехе должно оста­ваться навсе­гда. Чистая совесть только у людей с корот­кой памя­тью.


При­ме­ча­ния:

1. См. Бью­ке­нен П. Дж. Смерть Запада. Спб., 2004, сс. 45 и 47.
2. Ницше Ф. Так гово­рил Зара­ту­стра. М., 1990, с. 77.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки