<span class=bg_bpub_book_author>Сергей Нилус</span><br>Полное собрание сочинений. Том 3. Святыня под спудом

Сергей Нилус
Полное собрание сочинений. Том 3. Святыня под спудом

(18 голосов4.3 из 5)

1845 год

13 мая

Молит­вами свя­тых отец наших, Гос­поди Иисусе Хри­сте, Сыне Божий, поми­луй греш­ного раба Тво­его, иеро­ди­а­кона Евфимия!

Пре­свя­тая Бого­ро­дице, спаси мя, грешного!

Уединение

— Скажи мне, — спро­сил некто сво­его уже углу­бив­ше­гося в бла­го­че­стие друга, — отчего иные любят уеди­не­ние и ищут его, а дру­гие не тер­пят и от него убе­гают? К одному и тому же такое про­ти­во­по­лож­ное рас­по­ло­же­ние в людях — откуда оно?

— Когда нет вокруг тебя шума, — отве­чал он, — тебе слышно, если кто, хотя бы и тихо, сту­чится к тебе в дверь. Потому, если ты ждешь в уеди­не­нии к себе друга или бла­го­де­теля, то вся­че­ски жела­ешь осво­бо­диться от шума, чтобы в тишине уло­вить пер­вое его при­кос­но­ве­ние к твоей двери и спе­шить к нему навстречу. А если недруга или гроз­ного судию ждешь ты, то желал бы, чтобы шумом тебе заглу­шили неснос­ный тот стук. Но Сам Бог изрек одна­жды вслух всего чело­ве­че­ства: «Се стою при две­рях и толку» (Отк. 3:20). Поэтому, для кого Бог есть Бог любви и кто сам любит Его, тот бежит от шума суеты мир­ской в уеди­не­ние: там, когда свя­тая, таин­ствен­ная тишина осе­няет и объ­ем­лет его, ему слышно, как уда­ряет в двери сердца его Бог любви.

Напро­тив, кто в сове­сти своей сознает, хотя бы незримо и неслышно для его разума, что Бог для него есть Бог суда, и кто не любит Его — тот бежит из уеди­не­ния, чтобы шумом света заглу­шить неснос­ные удары пер­ста Божия. Когда чув­ства его заглу­ша­ются быст­рым дви­же­нием вещей мир­ских, когда разум омра­ча­ется чашею удо­воль­ствий света, ему не слышно, как сту­чится в двери сердца его гроз­ный Судия Бог или тяж­кий посе­ти­тель — про­буж­да­ю­ща­яся совесть.

Наказание за самочиние, в ночь под 1 августа приключившееся

На мона­стыр­ской рыб­ной ловле, что по кон­тракту по реке Жиз­дре и в озе­рах казен­ного леса про­тив села Полош­кова, нахо­ди­лись монах Афа­на­сий, послуш­ник Алек­сей Ива­нов (с дав­него вре­мени на рыб­ном послу­ша­нии) и несколько чело­век рабо­чих. По раз­ным слу­чаям, а более чтобы не терять вре­мени напрасно, вос­пре­щено им было отцом игу­ме­ном выби­рать мед и огре­бать пчел из дубов, попа­дав­шихся им неча­янно в казен­ном лесу. В ночь под 1 авгу­ста трое — монах Афа­на­сий, послуш­ник Алек­сей и один рабо­чий — выбравши в глуши леса, в верху дуба, мед, захо­тели огре­сти и пчел. Алек­сей пред­чув­ство­вал беду и не согла­шался, но, понуж­да­е­мый Афа­на­сием, влез с работ­ни­ком на дерево. Вдруг Алек­сей осту­пился и поле­тел с верха дуба на землю и весь раз­бился: пере­ло­мил челю­сти, позво­ноч­ник и пора­нил себя топо­ром, кото­рый у него был за поя­сом. Кроме рук, у него все оне­мело. Живой мерт­вец!… Печаль насто­я­телю и бра­тии, а монаху Афа­на­сию — язва по гроб…

13 октября, попо­лу­дни в тре­тьем часу, скон­чался послуш­ник Алек­сей Ива­нов, стра­дав­ший с 1 авгу­ста жесто­кой болез­нью от ушиба, полу­чен­ного им при паде­нии с дерева. Все время, более сем­на­дцати лет, он тру­дился в послу­ша­нии при мона­стыр­ской рыб­ной ловле, в про­стоте сердца. Гра­моте не учен; послуш­лив и уступ­чив вся­кому. Про­му­чив­шись в жесто­ких стра­да­ниях с 1 авгу­ста по 13 октября, живой мерт­вец, он питался только теп­ло­тою или жид­ким кисе­лем, а за 8 дней до смерти он и того не мог при­ни­мать в пищу. Часто при­об­щался Свя­тых Таин, был собо­ро­ван св. елеем и тер­пел свои стра­да­ния бла­го­душно, с самоукорением.

12 октября он крайне изне­мог и попо­лу­дни при­об­щился Св. Таин.

В ночь с 11-го на 12‑е, часу в две­на­дца­том, он тихо подо­звал к себе боль­нич­ного послуш­ника Иону и про­шеп­тал в восторге:

— Смотри-ка, брат, вон при­шли три Ангела! Какие хоро­шие! Ах, как мне весело и радостно, что они пришли!

Через несколько минут он опять подо­звал Иону, охва­тил его руками и опять в вос­торге шеп­тал ему:

— Смотри-ка, смотри-ка, брат, вон идут два митрополита!

— Как их звать? — спро­сил Иона.

— Не знаю, брат, как звать-то! — отве­чал боль­ной в восхищении.

13 октября, во время ран­ней Литур­гии, Алек­сей при­ча­стился еще раз Св. Таин, а в 3‑м часу попо­лу­дни скон­чался тихо, в надежде Божией мило­сти за пре­тер­пе­ние болезни.

От роду ему было около 40 лет; росту сред­него; светло-русый. Погре­бен 15-го, в понедельник.

25 октября

Отправ­лен из мона­стыря ука­зом по назна­че­нию в Харь­ков, к началь­нику тамош­ней губер­нии, быв­ший иеро­мо­нах Греко-уни­ат­ского обряда, Фла­виан Лисов­ский. К нам в мона­стырь был при­слан по рас­по­ря­же­нию Св. Синода 12 июля 1842 года из Заго­ров­ского мона­стыря Волын­ской епар­хии для про­дол­же­ния уве­ща­ния к рас­се­я­нию его заблуж­де­ний и воз­вра­ще­нию в Православие.

Про­жив в мона­стыре нашем три года и два с поло­ви­ной месяца, Фла­виан Лисов­ский ока­зы­вал наруж­ное пови­но­ве­ние насто­я­телю; к бра­тии отно­сился услуж­ливо, ока­зы­вал рев­ность во внеш­них доб­ро­де­те­лях, твер­дость, но только не в унии, а в като­ли­че­стве; при­вер­жен­ность же свою к папе рим­скому он дово­дил до обо­жа­ния. При уве­ща­ниях он гово­рил, что готов был бы при­со­еди­ниться к Пра­во­сла­вию, но боится трех страш­ных при­сяг, дан­ных им папе. По делам же Лисов­ского впо­след­ствии обна­ру­жи­лось одно при­твор­ство и иезу­ит­ские при­емы при­влечь кого-либо к сво­ему като­ли­че­скому муд­ро­ва­нию. Фла­виан более всего ста­рался обо­льстить кого-либо из про­сто­душ­ных и немощ­ных, но Чело­ве­ко­лю­би­вый Гос­подь покры­вал их Своею благодатию.

Одна­жды живу­щий в сосед­ней с Фла­виа­ном келье рясо­фор­ный монах Геор­гий, полу­гра­мот­ный, про­сто­сер­деч­ный и пре­ста­ре­лый, услы­хав от Фла­ви­ана про­тив­ное Церкви муд­ро­ва­ние о Пре­свя­той Бого­ро­дице, начал вечер­нее свое пра­вило в келье своей и поду­мал: «А может быть, и в самом деле пра­виль­нее верует Фла­виан: ведь он и живет честно!»

При этой мысли Геор­гий вдруг оце­пе­нел и не только не мог про­дол­жать сво­его пра­вила, но и пово­ро­титься не мог. Испу­гав­шись, он тут же упрек­нул себя мыс­ленно в согла­сии с Фла­виа­ном и вос­клик­нул со сле­зами: «О Пре­чи­стая Дево Бого­ро­дице! Согре­ших аз пред тобою: поми­луй мя, грешного!»

И пал на колени пред ико­ной. Оце­пе­не­ния как не бывало, и он окон­чил правило.

Поутру он объ­яс­нил все духов­нику, а духов­ник посо­ве­то­вал ему не иметь обще­ния с Флавианом.

В при­слан­ном послуж­ном списке Фла­ви­ана, в графе «Каких качеств и спо­соб­но­стей» — отме­чено: «коры­сто­лю­бив; осо­бен­ных спо­соб­но­стей не имеет, только к Бого­слу­же­нию, но и того по упрям­ству не совершал».

Таково вос­пи­та­ние папистов!

Фла­виан Лисов­ский росту высо­кого, плот­ного тело­сло­же­ния, 50 лет от роду, ино­гда весе­лый; но крайне без­об­ра­зен от стри­же­ния на голове волос догола и бри­тья бороды…

«Ева. Дева»

Два слова, сход­ные по звуку, смыс­лом разным
Напо­ми­нают нам:
Каким мы сча­стием, каким и злом ужасным
Обя­заны женам!
Нам Ева смерть внесла, Мария — жизнь от древа:
Что отняла жена, то воз­вра­тила Дева.

(Из книги «О Кресте»)

О недостатке веры в мире

«Сын Чело­ве­че­ский при­шед обря­щет ли веру на земли?»

Если при­дет Он ныне, най­дет ли Он в нас веру? Где наша вера? Где при­знаки ее? Думаем ли мы, что насто­я­щая жизнь есть только крат­кий пере­ход к жизни луч­шей? Пом­ним ли мы, что прежде должны стра­дать с Иису­сом Хри­стом, чтобы после цар­ство­вать вме­сте с Ним? Почи­таем ли мы мир сей только обман­чи­вым при­зра­ком, а смерть — пере­хо­дом к истин­ному веч­ному бла­жен­ству? Нет, мы не живем верою, она не оду­шев­ляет нас! Наше сердце не чув­ствует важ­но­сти и силы веч­ных истин, кото­рые она пред­ла­гает нам. Мы не питаем души своей духов­ною пищею с такой же забот­ли­во­стью, с какой питаем тело свое пищею телес­ною. Мы еще не умеем смот­реть на все вещи мира сего очами веры. Мы не забо­тимся оду­шев­лять верою все наши мысли, чув­ство­ва­ния и жела­ния. Мы еже­ми­нутно заграж­даем ей вход в сердце наше. Мы и думаем обо всем и посту­паем все­гда, как языч­ники. Чело­век, име­ю­щий веру, стал ли бы жить, как мы живем?

Будем опа­саться, чтобы Цар­ствие Божие не было отнято у нас и дано тем, кото­рые будут при­но­сить плоды лучше наших. Цар­ствие Божие есть вера, оду­шев­ля­ю­щая чело­века. Счаст­ливы те, кто имеет духов­ное зре­ние видеть в себе Цар­ствие это! Плоть и кровь неспо­собны к тому: муд­рость чело­века плот­ского слепа в этом слу­чае; для нее дей­ствия Бога в душе чело­века — мечта и сно­ви­де­ние. Чтобы видеть чудеса внут­рен­него Цар­ствия, должно уме­реть внеш­нему чело­веку. И это-то кажется миру неле­пым!… Но пусть мир пре­зи­рает, пусть осуж­дает Боже­ствен­ное уче­ние о необ­хо­ди­мо­сти воз­рож­де­ния, — мы, по запо­веди Гос­пода, должны верить Ему, дабы быть сынами Божи­ими и вку­шать сла­дость небес­ных даров…

Но, Боже мило­сти­вый, во что же Ты попус­ка­ешь обра­титься миру с его без­за­ко­ни­ями, с без­ве­рием его!…

Не страшно умереть!…
Не страшно уме­реть!… Да, правда: 
Мы с смер­тью свык­лися в наш век. 
Но не посмерт­ная награда,
Не то, чем выс­ший человек 
Мечту о смерти услаждает,
Нас с душ­ным гро­бом примиряет, — 
Нам ничего за гро­бом нет,
Нам про­сто опро­ти­вел свет!
Нам надо­ело жизни бремя, 
Наску­чил жиз­нен­ный парад.
Мы обыг­рать хотели время,
И каж­дый про­иг­рал заклад…
Мы раз­га­дали все загадки,
Все тайны сорвали с земли;
И стали низки мы и гадки 
Пред оком соб­ствен­ной души. 
Ужас­ный век! Что он посеял! 
Какую будущ­ность взрастил! 
Какую силу с сердца свеял, 
Какую жизнь в нас погубил!
Нет больше юно­сти беспечной 
С ее меч­та­тель­ной душой,
С ее невин­но­стью сердечной,
С ее душев­ной простотой.
Нам ныне тесно с колыбели;
Мы рвемся к гробу поскорей: 
Мы, не дозрев, уж перезрели 
В огне без­вре­мен­ных страстей. 
Нам уж смешно почти, нам стыдно 
Невин­ным быть в пят­на­дцать лет, 
Еще хра­нить свой дет­ский цвет… 
Как ядо­ви­тые ехидны,
Впи­лись мы с пер­вых лет в себя: 
Здо­ро­вье, силы, красота -
Заране все облито ядом;
Заране жизнь облита хладом;
Еще пух дет­ства на устах -
Уж пре­сы­ще­ние в глазах;
Уж опыт выел пре­лесть жизни, 
Раз­бил цвет­ной ее кумир.
Как насмо­лен­ный факел тризны, 
Покрыл он чадом целый мир…
Уж все отверг­нуто. Все цели,
Все блага отцве­сти успели:
Зима — средь луч­ших дней весны!
В пят­на­дцать лет мы — старики!
А там — как царь между рабами, 
В серд­цах мате­рия одна 
Сво­ими гряз­ными цепями 
Все стра­сти мира обвила, 
Раз­ме­же­вала жизнь, как поле, 
Из нужд слила для нас кумир 
И погребла в своей неволе: 
Рас­чет убил духов­ный мир!
И стало все добы­чей злата; 
Рас­су­док на вес продают;
Наука — путь к сетям разврата; 
Искус­ство моло­том куют.
И нет ни чувств высо­ких, смелых, 
Ни слав­ных замыс­лов в груди,
В огне тер­пе­ния созрелых, 
Взра­щен­ных кре­по­стью души.
Нет больше места им!… Надменно 
Пытая сча­стье и судьбу,
Мы дали волю лишь уму;
Мы жаж­дем слы­шать непременно 
Его рас­чет­ли­вый ответ.
А сердце? Сердцу веры нет!
Долой с души все украшенья!
Как с лика Божьего сребро,
Мы все рас­хи­тили с нее 
И — про­мо­тали!… И в забвенье, 
Ске­леты голые душой 
Бре­дем по тер­нию сомненья, 
Гор­дяся нашей наготой.
Стра­шимся чув­ству дать свободу; 
Как мерт­вецы в своих гробах, 
Питаем тле­нием природу 
И точим яд зем­ной и прах.
Нет больше ближнего! 
Все пало, Все сочтено, все решено!
Самих себя уже нам мало;
В дру­гих нет больше ничего.
В гря­ду­щем — голая равнина;
В былом — сожжен­ная пустыня 
Да пепел рушен­ных надежд:
Все отцвело, все изменило -
И не страшна теперь могила!…
Как насмерть ранен­ный атлет,
Наш эго­изм голод­ный бродит 
И ничего уж не находит:
Что было — в юно­сти пожрал,
Что есть — дер­жав­ный опыт взял…
Нет, други, нет! Не сын я века!
Я с вами в этот век вступил,
Но вме­сте с жиз­нью человека 
Я жизнь иную получил.
Я также был в его служеньи,
Я также нес его ярмо 
И, пол­ный думы и сомненья,
Кло­нил задум­чиво чело…
Теперь прочь дума! Чистый, ясный 
Мне в душу влился новый свет,
И ум, това­рищ мой опасный,
Уви­дел радост­ный рассвет.
Тоска рас­сы­па­лась мечтами,
И пала с сердца чешуя,
И жизнь вол­шеб­ными крылами 
Мне снова душу обвила.
Нет, страшно уме­реть!… Туманен 
В очах греха загроб­ный путь,
Тот стран­ный путь, где каж­дый равен, 
Где веч­ный сон не даст заснуть.
Отчет пря­мой, отчет ужасный 
Гото­вит небу сын утрат.
И гроб, наш про­вод­ник безгласный,
Ведет и в рай и… в веч­ный ад…

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки