<span class=bg_bpub_book_author>Сергей Нилус</span><br>Полное собрание сочинений. Том 3. Святыня под спудом

Сергей Нилус
Полное собрание сочинений. Том 3. Святыня под спудом

(18 голосов4.3 из 5)

Дневник иеромонаха Евфимия

1860 год

Мно­гое из обра­ще­ния вели­ких стар­цев наших с мир­скими людьми ута­и­ва­ется от нашего мона­ше­ского наблю­де­ния, частью за соб­ствен­ным делом по послу­ша­нию, а частью по бли­зо­сти нашей к их вели­чию: нельзя изблизи огля­деть всей кра­соты и вели­чия горы высо­кой; от нее для того надо отойти на извест­ное рас­сто­я­ние. Так и мы со стар­цами нашими: живешь близко, точно при­вы­ка­ешь, как будто так и быть должно, и уже не дивишься, не наблю­да­ешь зорко за несрав­нен­ною кра­со­тою духов­ного их подвига, за див­ным вели­чием дел их. А между тем нет-нет как из-за тучки рав­но­душ­ной при­вычки про­гля­нет и блес­нет луч их славы, отра­же­ния славы Присносущного.

Мно­гие из нас пом­нят одну бес­но­ва­тую жен­щину, кото­рая, сидя на дорожке, веду­щей из мона­стыря в Скит, поно­сила старца Мака­рия, выкрикивая:

— Скоро ли умрет Мака­рий? Он изму­чил весь мир… Ох, горе мне!

И дей­стви­тельно, бесам было вели­кое горе от Старца. Возь­мем хоть такой при­мер из тысячи, веро­ятно, ему подоб­ных: один из людей обра­зо­ван­ного круга имел несча­стие под­верг­нуться при­пад­кам бес­но­ва­ния; род­ные сове­то­ва­лись с искус­ней­шими док­то­рами; те лечили долго дома, нако­нец послали боль­ного за гра­ницу — на воды; облег­че­ния не было. Несмотря на оче­вид­ные при­знаки бес­но­ва­ния (при­падки болезни сов­па­дали с днями особо чти­мых цер­ков­ных празд­ни­ков[23], а кон­вуль­сии уси­ли­ва­лись от при­кос­но­ве­ния свя­щен­ных пред­ме­тов: свя­того кре­ста, Еван­ге­лия, бого­яв­лен­ской воды; нако­нец, боль­ной не в состо­я­нии был при­сту­пать доб­ро­вольно к таин­ствам пока­я­ния и при­ча­ще­ния), род­ные боя­лись или не хотели назвать болезнь своим име­нем. Один из дру­зей боль­ного, видя его бес­по­мощ­ное состо­я­ние, взялся из состра­да­ния свезти боль­ного к нам в мона­стырь с тем, чтобы посо­ве­то­ваться насчет непо­нят­ной болезни сво­его при­я­теля со Стар­цем, кото­рого он лично знал. Успел ли он уго­во­рить боль­ного или хит­ро­стью при­вез в мона­стырь — не знаю; только тот­час же по при­езде, оста­но­вясь на гости­нице, он послал попро­сить к себе Старца, не упо­ми­ная ни слова о при­е­хав­шем с ним това­рище и об этом ничего не говоря и ему самому. Но несмотря на это боль­ной, в то же самое время, начал обна­ру­жи­вать силь­ное бес­по­кой­ство — при­знак при­бли­жа­ю­ще­гося при­падка — и заговорил:

— Мака­рий идет, Мака­рий идет!

И едва Ста­рец вошел в зани­ма­е­мые ими покои гости­ницы, — боль­ной бро­сился на него с бешен­ством, про­из­нося раз­ные неисто­вые слова и, прежде чем успели удер­жать его, зау­шил Старца. Доб­лест­ный воин Хри­стов, зная, кто управ­ляет в этом дей­ствии рукою несчаст­ного, упо­тре­бил про­тив него силь­ней­шее ору­жие — по запо­веди Хри­сто­вой, быстро под­ста­вил ему дру­гую ланиту, про­из­нося слова Еван­ге­лия: «Аще тя кто уда­рит в дес­ную твою ланиту, обрати ему дру­гую». Опа­лен­ный сми­ре­нием бес оста­вил стра­дальца; боль­ной упал без чувств к ногам сми­рен­ного Старца и про­ле­жал дол­гое время в совер­шен­ном оце­пе­не­нии. Потом он встал совер­шенно здо­ро­вым, не сохра­нив ни малей­шего вос­по­ми­на­ния о своем поступке, в кото­ром он, попу­ще­нием Божиим, был лишь орудием.

Как же было не вопить бесам устами бес­но­ва­тых, что о. Мака­рий «изму­чил весь мир», осо­бенно если знать, как мы все знаем, сте­пень вли­я­ния старца Мака­рия и дру­гих его сотруд­ни­ков в дела­нии духов­ном на направ­ле­ние рус­ской само­быт­ной мысли в лице таких ее бога­тыр­ских пред­ста­ви­те­лей, какими были, напри­мер, почив­ший Иван Васи­лье­вич Кире­ев­ский или Н. В. Гоголь? Кому с досто­вер­ной точ­но­стию можно преду­га­дать и учесть, на сколько лет, бла­го­даря этому вли­я­нию, отсро­чено было в Выш­нем Совете испол­не­ние тор­же­ства диа­во­лова дела в Рос­сии и с нею во всем мире?..

25 августа

Втор­ник. В мона­стыр­ской гости­нице скон­ча­лась г‑жа Мария Михай­ловна Каве­лина, супруга козель­ского поме­щика, рот­мистра Алек­сандра Алек­сан­дро­вича Каве­лина, из роду Нахи­мо­вых, дво­ю­род­ная сестра Сева­сто­поль­ского героя-адми­рала и мать постри­женца нашей оби­тели иеро­мо­наха Леонида.

Год тому назад, бывши на краю гроба, она про­сила старца Мака­рия, по своей вере к нему, помо­литься Гос­поду, чтобы Он про­длил дни ее для сви­да­ния с люби­мым сыном, о. Лео­ни­дом, кото­рый был тогда в отлучке из оби­тели. Ста­рец тогда ска­зал ей:

— Ты выздо­ро­ве­ешь, а умрем мы вместе.

Выздо­ро­вев, она гово­рила близким:

— Бой­тесь моей смерти: с нею свя­зана жизнь Старца.

За бла­го­че­сти­вую ее жизнь и кон­чина была ее мир­ная. Глу­боко бла­го­го­вела она к оби­тели нашей; во все посты говела и при­об­ща­лась Св. Таин в оби­тели. Так было и в тепе­реш­ний Успен­ский пост. После при­об­ще­ния она должна была отпра­виться на празд­ник к сво­ему семей­ству, но почему-то вне­запно отло­жила свой отъ­езд, ска­зав старцам:

— Что-то мне не хочется ехать.

И оста­лась; а на дру­гой день забо­лела и с каж­дым днем сла­бела, а 23-го, при­об­щив­шись Св. Таин за десять минут до кон­чины, ска­зала послед­ние слова:

— Я не могу вам выра­зить моей радо­сти: во всю жизнь не чув­ство­вала себя так покой­ной, как теперь.

И тут же уснула навеки.

25-го по Литур­гии совер­шено отпе­ва­ние ее тела в при­сут­ствии супруга и детей: иеро­мо­наха Лео­нида (Льва, гвар­дии штабс-капи­тана), Миха­ила, отстав­ного пору­чика, и близ­ких род­ных. Еще ее сын слу­жил в Св. Синоде, а дочь Алек­сандра — мона­хи­ней в Бори­сов­ском деви­чьем монастыре.

Ста­рец Мака­рий при­сут­ство­вал при бла­жен­ной кон­чине болярыни Марии, назвал кон­чину эту «пре­по­доб­ни­че­скою» и промолвил:

— Я счи­таю себя счаст­ли­вым, что Бог спо­до­бил меня видеть кон­чину праведную.

Еще задолго до смерти г‑жи Каве­ли­ной Ста­рец стал часто пого­ва­ри­вать уче­ни­кам своим:

— Пора, пора домой!

Теперь слова эти он стал повто­рять еще чаще. Но видом еще, слава Богу, доста­точно кре­пок, хотя ему уже пошел 72‑й год от рождения.

26 августа

Ста­рец Мака­рий вне­запно забо­лел. Вчера, 25-го, нака­нуне празд­но­ва­ния явле­ния чудо­твор­ной иконы Вла­ди­мир­ской Божией Матери, осо­бенно чти­мой Стар­цем, он отправ­лял в честь ее в своей кел­лии все­нощ­ное бде­ние, а сего­дня забо­лел при­пад­ками болезни, кото­рой стра­дал по вре­ме­нам и прежде. К вечеру поло­же­ние боль­ного ухудшилось.

27 августа

Ста­рец нака­нуне вече­ром испо­ве­до­вался, а сего­дня после ран­ней обедни при­ча­стился Св. Таин. Состо­я­ние здо­ро­вья не улучшается.

30 августа

Втор­ник. Ста­рец в 6 часов утра вто­рично при­об­щался Св. Таин. Согласно его жела­нию, вслед за сим, над ним совер­шено Таин­ство Св. Еле­освя­ще­ния, кото­рое совер­шал о. Игу­мен Анто­ний с шестью иеро­мо­на­хами. После сего Ста­рец про­щался с бра­тией и сде­лал необ­хо­ди­мые рас­по­ря­же­ния на слу­чай своей кончины.

31 августа

Батюшка о. Мака­рий духом совер­шенно покоен, и по телу ему как будто получше. На вопрос уче­ни­ков: «Как нам быть без вас, батюшка?» — Ста­рец ука­зал им в Алфа­вит­ном Пате­рике ответ аввы Иса­ака скит­ского на подоб­ный же вопрос: «Ска­зы­вали об авве Иса­аке: когда он был бли­зок к пре­став­ле­нию, собра­лись к нему старцы и вопро­сили: «Что мы будем делать без тебя, отче?» Он же ска­зал: «Вы видели, как я вел себя пред вами; если хотите под­ра­жать сему, сохра­няйте и вы запо­веди Божии, и Бог пошлет бла­го­дать Свою и сохра­нит место сие; если же не будете сохра­нять запо­ве­дей — не пре­бу­дете на месте сем. И мы также скор­бели, когда отхо­дили от нас ко Гос­поду отцы наши; но, соблю­дая запо­веди Божии и заве­ща­ния стар­цев, жили так, как будто они были с нами. Посту­пайте так и вы — и спасетесь».

1 сентября

В мона­стыр­ских церк­вах мно­же­ство спешно при­быв­ших с раз­ных сто­рон лиц всех сосло­вий, поль­зо­вав­шихся духов­ными настав­ле­ни­ями Старца. Слу­жат бес­пре­рыв­ные молебны — мно­гие с горя­чими сле­зами — о его выздо­ров­ле­нии. О. Архи­манд­рит Мои­сей говорит:

— Видно, за грехи мои Бог нака­зы­вает меня, отни­мая у оби­тели опыт­ного Старца, а у меня — духов­ного друга и муд­рого советника.

О. Игу­мен Анто­ний только пла­чет и молится.

2 сентября

После полу­дня из Москвы при­е­хала вдова Ивана Васи­лье­вича Кире­ев­ского Ната­лия Пет­ровна и при­везла Старцу от Мит­ро­по­лита Фила­рета финиф­тя­ную икону Вла­ди­мир­ской Божией Матери и обе­ща­ние молиться за него Гос­поду сил.

3 сентября

Ста­рец сла­беет. При­ча­щался Св. Таин, кото­рые ему были при­не­сены из церкви.

4 сентября

После вечерни Ста­рец выра­зил жела­ние вновь при­об­щиться и при­нял Св. Таины уже сидя в крес­лах. Молитва не схо­дит с уст его.

5 сентября

В ночь с поне­дель­ника на втор­ник скон­чался в мона­стыре 90-лет­ний схим­ник Ила­рион. После утрени, по мона­стыр­скому обы­чаю, трое­крат­ный удар боль­шого коло­кола воз­ве­стил бра­тии оби­тели об отше­ствии в веч­ность одного из среды их. Все поду­мали, что это весть о кон­чине Старца, и бро­си­лись в бес­по­рядке бежать к скит­ским вра­там. Ста­рец еще жив, слава Богу, но про­дол­жает слабеть.

6 сентября

У Старца появи­лось уду­шье. После позд­ней обедни он при­ча­стился Св. Таин. Архи­манд­рит Мало­я­ро­слав­ского мона­стыря Нико­дим при­вез с собою двух меди­ков, но им ничего не оста­ва­лось делать, как дивиться тер­пе­нию воина Хри­стова, кото­рый стра­дал молча, лишь изредка сте­ная, и все время молился.

К вечеру боль­ному сде­ла­лось зна­чи­тельно хуже, и он вновь поже­лал при­об­щиться Св. Таин, что и испол­нил в 8 часов, сидя в крес­лах. Около полу­ночи Ста­рец потре­бо­вал к себе духов­ника и после полу­ча­со­вой беседы с ним попро­сил читать отход­ную. «Слава Тебе, Царю мой и Боже мой!» — вос­кли­цал Ста­рец при чте­нии отход­ной, обра­щая свои взоры то на сто­я­щую про­тив его ложа на сто­лике икону Спа­си­теля в тер­но­вом венце, то на осо­бенно чти­мую им икону Вла­ди­мир­ской Божией Матери. «Матерь Божия, помози мне!» — так молился ей отхо­дя­щий в путь всея земли батюшка, прося ско­рей­шего раз­ре­ше­ния от уз тела.

7 сентября

Свер­ши­лось! В 6 часов утра в послед­ний раз Ста­рец удо­сто­ился при­ча­ститься Св. Таин Тела и Крови Хри­сто­вых, а в 7 часов, при окон­ча­нии чте­ния канона на раз­лу­че­ние души от тела, на 9‑й его песне, Ста­рец пре­дал свою пра­вед­ную душу в руце Божии. Кон­чина Старца была мир­ная и вме­сте вели­ча­вая, как и вся жизнь угас­шего пра­вед­ника. Питая глу­бо­кую сер­деч­ную веру к Царице неба и земли, он ото­шел и в оби­тели веч­ные в пред­празд­но­ва­ние все­чест­ного Ее Рождества.

9 сентября

Сего­дня полу­чено с почты письмо Мит­ро­по­лита Филарета.

«Мир вам от Господа!

Что ска­жет немощ­ный духом, смотря на подвиж­ника страж­ду­щего телом, но не изне­мо­га­ю­щего духом? Потерпи Гос­пода, отче, мужайся и да кре­пится сердце твое.

Но, Гос­поди, аще и непод­ви­зав­шихся и пре­ще­ния достой­ных милу­еши, облегчи под­ви­зав­ше­гося Тебе ради. Если и пра­ведно ему желати раз­ре­ши­тися и с Тобою быти, но и еще пре­быти во плоти не бла­го­по­требно ли есть мно­гих ради? При­зри на сих и еще им даруй его.

Обаче Ты един веси луч­шая и дару­еши полез­ней­шая. Твоя да будет воля, и Тебе слава во веки. Аминь».

С тою же поч­тою было полу­чено письмо и от лечив­шего Старца док­тора. Письмо это заме­ча­тельно тем, что писав­ший не при­над­ле­жит к Пра­во­слав­ной Церкви.

«Только теперь, — пишет он, — могу ска­зать, что видел чело­века, гово­рил с чело­ве­ком. Не знаю, почему я прежде его не видел, а 18 лет зна­ком­ства, кажется, могли открыть глаза. Вот как трудно видеть совер­шен­ство, а достиг­нуть до совер­шен­ства, я думал, не в натуре чело­века… Пред­ставьте себе теперь мое поло­же­ние: уви­деть чело­века таким, каким он дол­жен быть!… Так неча­янно уви­деть живой обра­зец чело­века потрясло меня. Ах! почему вы прежде не открыли глаза мне?.. Сохрани нам, Гос­поди, жизнь о. Мака­рия. Но сердце гово­рит да и ум, что такой чело­век есть жилец дру­гого мира: мы недо­стойны иметь его».

В два часа попо­лу­дни тело усоп­шего о Гос­поде было пере­не­сено из скит­ской церкви в мона­стыр­скую при огром­ней­шем сте­че­нии народа.

10 сентября

Ни запаха, ни при­зна­ков тле­ния, несмотря на теп­лую погоду, от пре­по­доб­ни­че­ских остан­ков старца Макария.

После позд­ней Литур­гии, кото­рую слу­жил о. архи­манд­рит Мои­сей с шестью иеро­мо­на­хами, и по отпе­ва­нии, им же совер­шен­ном с четыр­на­дца­тью скит­скими и мона­стыр­скими иеро­мо­на­хами, взя­тое от земли пре­дано земле. Веч­ная память, веч­ная память, веч­ная память почив­шему праведнику!

Октябрь

Что поте­ряли мы в почив­шем Старце, про то знает наше мона­ше­ское сердце. Но что в нем утра­тил мир в тех, по край­ней мере, его пред­ста­ви­те­лях, чье сердце еще сохра­нило спо­соб­ность вос­при­ни­мать истину, — пока­зы­вает лежа­щая предо мною руко­пись, состав­лен­ная одним высо­ко­име­ни­тым духов­ным сыном почив­шего батюшки о. Мака­рия и при­слан­ная в оби­тель нашу с тем, чтобы испро­сить у о. Архи­манд­рита бла­го­сло­ве­ние на ее напечатание.

«Пусть изви­нят меня, — так пишет автор руко­писи, — если начало рас­сказа моего пока­жется кому-либо несколько дале­ким от дела. Я не могу не начать его так: мне нужно пока­зать, что послу­жило мне пово­дом к зна­ком­ству с одним из вели­ких стар­цев Руси Пра­во­слав­ной, кото­рый стал впо­след­ствии моим настав­ни­ком в дея­тель­но­сти хри­сти­ан­ской, моим отцом духов­ным, усерд­ным молит­вен­ни­ком пред Богом, у пре­стола Коего пред­стоит он в венце праведника…

Итак, несколько слов о самом себе.

Я — рус­ский поме­щик и, по мило­сти Божией, женат. Оба мы полу­чили совре­мен­ное обра­зо­ва­ние; но, вос­пи­тан­ный покой­ною моею мате­рью в пра­во­сла­вии, я убе­рег в душе моей искру страха Божия, и ни сту­ден­че­ская жизнь, ни гусар­ская служба, ни сто­лич­ные раз­вле­че­ния не пога­сили ее во мне. Правда, подобно дру­гим, и я редко посе­щал храмы Божии, забы­вал утрен­ние и вечер­ние молитвы, любил театры и раз­ные дру­гие обще­ствен­ные уве­се­ле­ния; но бывали минуты, когда в душе моей неот­ра­зи­мыми упре­ками заго­ва­ри­вала совесть, и я, с глу­бо­ким вздо­хом сокру­ше­ния о моем ока­ян­стве, обра­щал мысль мою к Тому, Кто ска­зал: «Не хощу смерти греш­ника, но еже обра­ти­тися и живу быти ему».

Одна­жды слу­чи­лось мне про­ехать по делам своим в раз­ные места. Это было в сырую и пас­мур­ную осень. Грязь была невы­лаз­ная, к тому же поло­же­ние дел моих не слиш­ком радо­вало меня; есте­ственно поэтому, что я был в самом дур­ном рас­по­ло­же­нии духа. Жена, встре­тив меня на пороге моего дома, ска­зала, что к нам собра­лось несколько зна­ко­мых. Не до них мне было; но делать нечего, я пере­оделся и вышел в залу. Поздо­ро­вав­шись с гостями и усев­шись вокруг кипя­щего само­вара, мы повели раз­го­воры о сене, о гре­чихе и дру­гих подоб­ных пред­ме­тах, «вызы­ва­ю­щих на раз­мыш­ле­ние». Беседа наша час от часу ста­но­ви­лась шум­нее; посы­па­лись анек­доты и рас­сказы про раз­ные дере­вен­ские слу­чаи… Вдруг докла­ды­вают, что в при­хо­жей дожи­да­ется какой-то монах. После несколь­ких секунд коле­ба­ния решено было при­нять неждан­ного гостя. Вошел инок и, помо­лясь пред ико­нами, объ­явил, что он — иеро­ди­а­кон Опти­ной Пустыни, К. После обыч­ных при­вет­ствий он объ­яс­нил при­чину сво­его при­езда, что-де послан от оби­тели для сбора доб­ро­хот­ных пода­я­ний на нужды мона­стыр­ские. Было уже поздно. Я и жена пред­ло­жили ему пере­но­че­вать; он согла­сился. Затем мы стали про­дол­жать пре­рван­ную беседу и скоро вошли в обыч­ную колею тол­ков и пере­су­дов. Нас немного стес­няло при­сут­ствие монаха, и потому мы ста­ра­лись вести речь больше на фран­цуз­ском языке. Монах мол­чал. Чув­ствуя нелов­кость нашего поло­же­ния, мы про­бо­вали как-нибудь втя­нуть в общий раз­го­вор и гостя. Как там оно слу­чи­лось, не помню, но только речь наша кос­ну­лась вопро­сов рели­ги­оз­ных; под­ня­лись сна­чала лег­кие, а потом и более серьез­ные споры. Монах все мол­чал. Нако­нец, когда я, чтобы пре­кра­тить неумест­ную поле­мику, заго­во­рил несколько в тоне поучи­тель­ном, гость пре­рвал свое мол­ча­ние. Частью из любо­пыт­ства, частью из учти­во­сти все наше обще­ство пере­стало спо­рить и вни­ма­тельно при­слу­ши­ва­лось к скром­ной и про­стой речи инока. Довольно гово­рил он; откла­няв­шись затем, он вышел от нас в отве­ден­ную ему ком­нату. Мы тоже недолго оста­ва­лись вме­сте: через час каж­дый из нас отпра­вился с думами, далеко не теми, какие были у всех при начале вечера.

На дру­гой день инок, полу­чив от нас посиль­ное при­но­ше­ние, уехал.

К зав­траку мы собра­лись, как и нака­нуне, целым обще­ством; но уже не тот был у нас раз­го­вор: все как-то не вяза­лось, не кле­и­лось. Про­буж­ден­ная про­стым, но силь­ным сло­вом инока совесть не давала покоя; что прежде нам каза­лось пустым и ничего не зна­ча­щим, то теперь для нас полу­чило смысл и выпукло стало пред открыв­ши­мися нашими внут­рен­ними очами — по край­ней мере, так чув­ство­вал я.

До борьбы с гре­хом было еще далеко, но созна­ние своей пороч­но­сти уже яви­лось; образ жизни пошел по-преж­нему, но спо­кой­ствие духа уже было нарушено.

На сле­ду­ю­щий год опять посе­тил нас тот же о. К. Мы обра­до­ва­лись ему, как давно зна­ко­мому, и упро­сили про­быть у нас целый день. Мы и не заме­тили, как про­шел этот для нас пре­крас­ный день: так много было сла­дост­ного в беседе чело­века, напи­тан­ного духов­ною муд­ро­стию опыт­ных подвиж­ни­ков жизни духов­ной. Очень есте­ственно, что мне и жене моей захо­те­лось побы­вать в Опти­ной Пустыни и позна­ко­миться с тамош­ними подвиж­ни­ками, осо­бенно со стар­цами: иеро­мо­на­хом Лео­ни­дом (Львом) и иеро­мо­на­хом о. Мака­рием, о кото­рых о. К. рас­ска­зы­вал нам много инте­рес­ного. Впро­чем, про­ект наш на этот раз остался только про­ек­том. Уже на дру­гой год мы с женой испол­нили наше сер­деч­ное жела­ние и при­были в Оптину Пустынь, пом­нится, в конце сентября.

Оста­но­вив­шись в мона­стыр­ской гости­нице, мы послали за нашим зна­ко­мым, о. К. Он не замед­лил явиться и, пови­дав­шись с нами, пошел и при­вел с собою о. Макария.

Пер­вая наша встреча со Стар­цем, про­тив нашего ожи­да­ния, не имела ничего осо­бен­ного. При­по­ми­ная себе рас­сказы о. К., мы думали встре­тить подвиж­ника с осо­бен­ным выра­же­нием в лице, с осо­бен­ными при­е­мами; ока­за­лось, что это был про­стой, обык­но­вен­ный монах, чрез­вы­чайно скром­ный, нераз­го­вор­чи­вый и к тому же кос­но­языч­ный. Я поло­жи­тельно был разо­ча­ро­ван; но жена моя, несмотря на свою свет­скую бой­кость, с пер­вого раза почув­ство­вала какой-то без­от­чет­ный страх, сме­шан­ный с бла­го­го­ве­нием; а в сле­ду­ю­щие его посе­ще­ния при­вя­за­лась к нему всей своей душой.

Отго­вев и при­об­щив­шись Св. Таин, мы воз­вра­ти­лись в деревню, а через несколько вре­мени выехали в Петербург.

Это была пора, или, как гово­рят, сезон обще­ствен­ных уве­се­ле­ний. Спек­такли, балы, мас­ка­рады, вечера не давали отдыха вели­ко­свет­ским людям. Не каж­дый день, но, однако ж, и мы посе­щали театры, бывали на балах; только стран­ное дело! — как-то неспо­койна была совесть, и звон коло­кола, бла­го­ве­стив­шего ко все­нощ­ной, про­буж­дал в душе чув­ство, похо­жее на стыд и угры­зе­ние, когда, бывало, уже поре­шено было нам ехать на балет или в оперу. Нару­ше­ние поста тоже пере­стало нам казаться делом неваж­ным: мы начи­нали пони­мать, что живем не так, как того тре­бует Пра­во­слав­ная Цер­ковь. Пред встре­вож­ными взо­рами души неот­ра­зимо стоял Ста­рец со своим тихим, спо­кой­ным взо­ром, со своею умо­ля­ю­щею речью…

В сле­ду­ю­щую осень мы опять посе­тили Оптину Пустынь. Отец Мака­рий был уже обхо­ди­тель­нее и откро­вен­нее с нами. Он подробно рас­спра­ши­вал нас о нашем житье-бытье, гово­рил о Петер­бурге и встре­ча­ю­щихся в нем на каж­дом шагу иску­ше­ниях. Когда я при­знался в сму­ще­ниях, кото­рые так без­от­вязно пре­сле­до­вали меня среди сто­лич­ных раз­вле­че­ний, отец

Мака­рий заго­во­рил так, как нико­гда до того не гово­рил с нами. Жадно ловили мы каж­дое слово подвиж­ника и, по уходе его, сорев­нуя друг другу, запи­сали чуд­ную речь Старца Божия.

— Всяк чело­век, — гово­рил о. Мака­рий, — создан для того, чтобы, живя, сла­вить Бога. Создан он хоро­шим; но, по вре­мени, увле­ка­е­мый телес­ными стра­стями, нис­па­дает в состо­я­ние гре­хов­ное; однако нико­гда не поздно вся­кому греш­нику ста­раться воз­вра­тить себе пер­во­быт­ное состояние.

Пока­я­ние и ста­ра­ние испол­нять запо­веди Божии — вот вер­ней­ший путь к мило­сер­дому Гос­поду для каждого.

Хри­сти­а­нину обя­за­тельно еже­часно обра­щаться к Богу и пола­гать начало исправ­ле­нию сво­его духов­ного бытия.

Никто не дол­жен сму­щаться своим гре­хов­ным состо­я­нием: «Несть чело­век, иже пожи­вет и не согре­шит»; и чем гре­хов­нее чело­век, тем силь­нее будет помощь Божия для изве­де­ния его из тины гре­хов­ной. Но помощь Божия бывает тогда лишь, когда греш­ник с сокру­ше­нием сердца кается, имеет про­из­во­ле­ние испра­виться и, не видя в себе столько сил душев­ных, чтобы самому собою отторг­нуться от дел гре­хов­ных, ищет помощи Божией. Тут-то часто бывает види­мое мило­сер­дие Гос­пода, «не хотя­щего смерти греш­ника, но еже обра­ти­тися и живу быти ему». Но ни в каком слу­чае не должно ни на минуту отла­гать начало сво­его исправ­ле­ния; и ежели голос сове­сти воз­буж­дает в нас чув­ство угры­зе­ния или рас­ка­я­ния, то должно усердно молить Ангела-хра­ни­теля жизни чело­ве­че­ской, да сохра­нит он нас от тле­твор­ных паде­ний и да помо­жет нам «рабо­тати Гос­по­деви со стра­хом и трепетом…»

Как, однако же, вяло слово чело­ве­че­ское, когда оно укла­ды­ва­ется в раз­ме­рен­ные строки и обу­слов­лен­ные знаки, про­зван­ные бук­вами!… Доселе чув­ству­ется в сердце та невы­ра­зи­мая сла­дость, та непо­бе­ди­мая сила речей о. Мака­рия, кото­рыми он тогда потряс все суще­ство наше… Вся пош­лость жизни свет­ской встала перед нами во всем своем без­об­ра­зии; в груди стало тесно от нако­пив­шихся слез, кото­рые неудер­жимо потекли пото­ком из глаз моих. Да, мы пла­кали! и сладки были эти слезы глу­бо­кого рас­ка­я­ния в гре­хах!… Отец Мака­рий уте­шал нас сло­вами Свя­щен­ного Писа­ния и писа­ний оте­че­ских. Боже мой! Как много было в речах его вра­чу­ю­щей елей­но­сти, какая чуд­ная заря неве­чер­него дня Хри­стова под­ни­ма­лась тогда из-за туч нашей греш­ной души!…

О. Мака­рий посо­ве­то­вал нам пого­веть и, бла­го­сло­вив нас, пошел в дру­гие номера гости­ницы для нази­да­ния и поуче­ния посе­ти­те­лей, кото­рые жаж­дали его вну­ша­ю­щего слова. Мы сами видели, как встре­чали его на дворе гости­ницы: ему кла­ня­лись в ноги, тес­ни­лись, чтобы при­нять бла­го­сло­ве­ние и кре­сти­лись от радо­сти, полу­чив его.

Во все время при­го­тов­ле­ния нашего к испо­веди и Св. При­ча­ще­нию Ста­рец еже­дневно наве­щал нас и нази­дал духовно. Мы рас­кры­вали перед ним все наши помыш­ле­ния… Как-то раз зашла у нас речь о постах. При­знаться, я боялся ска­зать ему о винов­но­сти своей в этом отно­ше­нии, опа­са­ясь услы­шать стро­гий выго­вор за нару­ше­ние поста­нов­ле­ний Церкви. Вышло совсем не так. Отец Мака­рий кротко заме­тил нам, что это дурно, нехо­рошо, что в Церкви на то и суще­ствуют раз­ные поста­нов­ле­ния, чтобы мы, как дети ее, соблю­дали их со всею стро­го­стью; что они обя­за­тельны для вся­кого, невзи­рая ни на какие усло­вия обы­ден­ной жизни; все это он гово­рил так мягко и лас­ково, что у меня яви­лась сме­лость спро­сить его:

— А можно ли, в слу­чае нужды, напри­мер: в дороге, в гостях, вообще, где неудобно найти пост­ную пищу, раз­ре­шать на скоромную?

О. Мака­рий, улыб­нув­шись, отве­чал мне на

это:

— Могу ли я — иеро­мо­нах — раз­ре­шать то, что запре­тила Цер­ковь? Нет, я бы про­сил вас, хоть из любви ко мне, начать соблю­де­ние постов.

Мы реши­лись послу­шаться. Сна­чала труд­ненько было, а потом при­выкли и теперь, бла­го­даря Бога, не чув­ствуем в этом ника­кой тягости.

Раз­го­ва­ри­вая с о. Мака­рием, я как-то ска­зал ему, что живя и вра­ща­ясь в свете, слу­ча­ется, что вдруг, ни с того ни с сего, понра­вится какая-нибудь девица; слово за слово и при­вя­жешься к ней, да так, что после нахо­дишь необ­хо­ди­мым из опа­се­ния рев­но­сти скры­вать это от жены; даже на молитве и в храме Божием все дума­ешь о ней да о ней. Конечно, с тече­нием вре­мени эта при­вя­зан­ность сама собой про­хо­дит и забы­ва­ется, а все-таки…

— Да, — со вздо­хом ска­зал о. Мака­рий, — вам, людям свет­ским, такая вет­ре­ность кажется пустою, незна­чу­щею; а между тем в ней кро­ется страш­ное зло, вле­ку­щее за собою без­дну бед и напа­стей и окра­ды­ва­ю­щее вашу духов­ную сокро­вищ­ницу. Спа­си­тель прямо гово­рит: «Всяк, иже воз­зрит на жену, во еже вожде­лети ея, уже любо­дей­ствова с нею в сердце своем». Видите, вы только взгля­нули с вожде­ле­нием, а грех уже совер­шен и запо­ведь Гос­подня нару­шена. А с житей­ской-то точки зре­ния — сколько горь­ких скор­бей вле­кут за собою подоб­ные при­стра­стия! Вот вы теперь, как я вижу, живете счаст­ливо и покойно в вашем семей­ном быту, любите вашу жену, и она вас любит, откро­венны вы с нею; вы име­ете в ней друга, кото­рый искренно участ­вует в ваших скор­бях и радо­стях; а лишь только в сердце ваше про­ник­нет помысл об измене — иску­си­тель тот­час схва­тится за него и повле­чет вас с такою силой, что трудно уже будет оста­но­виться и воро­титься к свя­щен­ному вашему долгу. До паде­ния тут уже неда­леко; а совер­шись оно — все тогда рас­стро­и­лось! В жене вашей, если она верна вам, вы будете иметь ско­рее врага, чем друга; вме­сто любви вы нач­нете питать к ней нена­висть; вме­сто уте­ше­ния вы будете видеть в ней помеху удо­вле­тво­ре­нию вашей гру­бой нече­ло­ве­че­ской стра­сти; вы и не заме­тите, как ста­нете без­за­кон­ным вра­гом вашей закон­ной супруги, что за горь­кая будущ­ность такой жизни! Но это еще здесь; а что там, за гро­бом!… Страшно… страшно греш­нику впа­сти в руце Бога Живаго!

— Научите же, батюшка, — ска­зал я, — как сохра­ниться от страст­ных увле­че­ний вообще, и от соблаз­ня­ю­щих помыс­лов дома на молитве и даже в церкви?

— Начало всех этих иску­ше­ний, — отве­чал Ста­рец, — есть гор­дость. Вооб­ра­зит себе чело­век, что он живет бла­го­че­стиво, нимало не рас­суж­дая о своей гре­хов­но­сти, да еще ино­гда и осуж­дая дру­гих, — вот Гос­подь и попу­стит дей­ство­вать на него коз­ням врага… Будьте вни­ма­тельны к сво­ему образу жизни, пове­ряйте вашу совесть, — и вы вся­кий раз невольно будете при­хо­дить к тому убеж­де­нию, что вы еще ни одной запо­веди не испол­нили, как сле­дует хри­сти­а­нину. Рас­суж­дая таким обра­зом, вы ясно уви­дите ваши немощи душев­ные, кото­рые вле­кут за собою и плот­ские паде­ния. Чтобы изба­виться от этих паде­ний, должно при­об­ре­сти сми­ре­ние. Что же каса­ется до гре­хов­ных помыс­лов в церкви и дома на молитве, то этим сму­щаться не должно, ибо это про­ис­хо­дит не от вас, а от врага; вы же ста­рай­тесь не кос­неть в этих помыс­лах, а ско­рее обра­щаться к Богу с молит­вою: Гос­поди Иисусе Хри­сте, Сыне Божий, поми­луй мя, греш­ного! Вот вам при­мер: когда роди­тели идут с малень­кими детьми сво­ими гулять, то обык­но­венно детей пус­кают впе­ред, чтобы не выпус­кать их из виду; вдруг откуда-нибудь из-за угла выбе­жит собака и бро­сится на детей, — что делают дети? Сей­час же кида­ются к роди­те­лям с кри­ком «Папа! Мама!» Они с дет­скою про­сто­той и чистою верой ожи­дают помощи от роди­те­лей. Так и вы на пути вашей вре­мен­ной жизни, ежели иску­си­тель ваш диа­вол и нач­нет коз­но­дей­ство­вать, не сму­щай­тесь и отнюдь не помыш­ляйте обхо­диться сво­ими соб­ствен­ными сред­ствами, но с дет­скою про­сто­тою спе­шите к Отцу Небес­ному с воп­лем: Гос­поди, я — созда­ние Твое, поми­луй меня!… Нако­нец, скажу вам и то, что, по моему разу­ме­нию, трудно сохра­ниться от соблаз­нов жизни, живя в боль­ших горо­дах. Как усто­ять чело­веку, еще сла­бому в духов­ном дела­нии, про­тив иску­ше­ний совре­мен­ного света? Заметьте, что насто­я­щее свет­ское обще­ство состоит частью из людей ино­вер­ных, частью из хри­стиан хотя и пра­во­слав­ных, но, по сла­бо­сти их, так увле­чен­ных обы­ча­ями света, что они пра­во­слав­ные лишь по имени, а в сущ­но­сти далеко укло­ни­лись от истин­ного Пра­во­сла­вия. Трудно бороться со стра­стями, но несрав­ненно труд­нее усто­ять про­тив посто­ян­ных соблаз­нов. Нако­нец, рос­кошь, сле­до­ва­ние за модой, самые потреб­но­сти жиз­нен­ные — все это так дорого, что какого хотите состо­я­ния мало для удо­вле­тво­ре­ния всем тре­бо­ва­ниям света. Вот вы сами гово­рите, что ваши денеж­ные дела в рас­строй­стве; а как пожи­вете подольше в деревне, сред­ства-то ваши и попра­вятся. Да это ли одно! Душа чело­ве­че­ская, как суще­ство бес­смерт­ное, не может оста­ваться в одном и том же поло­же­нии: она или улуч­ша­ется, или ухуд­ша­ется; очень немуд­рено, что при тихой дере­вен­ской жизни — конечно при помощи Божией — и духов­ное ваше устро­е­ние должно хоть сколько-нибудь улучшаться.

И много гово­рил муд­рый Ста­рец такого, что глу­боко запало в душу, жаж­ду­щую слова правды. Нико­гда в жизни моей не ощу­щал я такого усла­ди­тель­ного спо­кой­ствия, как в эти неза­бвен­ные минуты с бла­го­дат­ным подвиж­ни­ком; все помыслы стре­ми­лись к одному твер­дому наме­ре­нию — поло­жить начало жить, как сле­дует пра­во­слав­ному хри­сти­а­нину. Слова Старца, как роса небес­ная, ложи­лись на иссох­шую землю сердца, и чуя­лось, как внутри его начи­нало про­зя­бать зерно слад­кого упо­ва­ния, что и для меня не закрыт путь спа­се­ния, путь к бла­жен­ной жизни, что и я могу быть хри­сти­а­ни­ном не по одному назва­нию. Я наме­ре­вался совсем поки­нуть зим­ние поездки в города, потому что после этих собе­се­до­ва­ний и мне, и жене моей реши­тельно опро­ти­вела шум­ная город­ская жизнь. Мы как будто в пер­вый раз уви­дели логич­ность той про­стой истины, что гораздо будет разум­нее при­ве­сти в поря­док свои дела и, вме­сто того чтобы про­жи­ваться, напри­мер, в Петер­бурге, ино­гда попо­лам с нуж­дою, жить без­бедно и даже со всеми удоб­ствами в деревне.

В таком настро­е­нии чувств и мыс­лей воро­тился я домой, усердно занялся хозяй­ством и стал жить, сле­дуя по воз­мож­но­сти сове­там о. Макария.

Насту­пили Филип­повки. Я стал строго содер­жать пост; но, увы, похот­ству­ю­щая на дух плоть скоро взбун­то­ва­лась про­тив свя­того поста­нов­ле­ния Церкви. Сна­чала — коле­ба­ние, потом раз­ные думы и раз­мыш­ле­ния, нако­нец даже — досада на Старца Божия, воз­му­тив­шего, как мне каза­лось, спо­кой­ствие моей сове­сти, — все это реши­тельно рас­стро­ило меня. В таком раз­дра­жен­ном состо­я­нии духа я как-то резко ска­зал жене, что мне надо­ело жить в деревне, что, собрав­шись с день­гами, я поло­жил ехать в Петер­бург, куда, дей­стви­тельно, меня звали род­ные. Жена выслу­шала меня спо­койно, но потом мало-помалу при­ня­лась отсо­ве­то­вать мне поездку; она умо­ляла меня хоть на этот раз послу­шаться Старца. Но я таки настоял на своем и ска­зал реши­тельно, что едем в Петер­бург в пер­вых чис­лах декабря.

Оста­ва­лось дней пять до отъ­езда; мне что-то не поздо­ро­ви­лось. Вооб­ра­зив себе, что это от пост­ной пищи, я при­ка­зал гото­вить себе ско­ром­ную. Но в первую же ночь после нару­ше­ния запо­веди, когда все в доме уго­мо­ни­лось, остав­шись один, я почув­ство­вал какое-то бес­по­кой­ство, похо­жее на угры­зе­ние сове­сти: само­воль­ное раз­ре­ше­ние на ско­ром­ную пищу, а, глав­ное, ропот на о. Мака­рия и пре­слу­ша­ние люб­ве­обиль­ного его совета пре­сле­до­вали меня неот­ра­зимо. Я не спал почти всю ночь. Утром я рас­ска­зал об этом жене; она снова начала упра­ши­вать меня отло­жить поездку; но опа­се­ние пока­заться бес­ха­рак­тер­ным не поз­во­ляло мне согла­ситься на ее пред­став­ле­ния. Кон­чи­лось тем, что после дол­гих спо­ров мы поло­жили послать нароч­ного в Оптину Пустынь с пись­мом к о. Мака­рию и про­сить его бла­го­сло­ве­ния на поездку в Петер­бург, объ­яс­нив и при­чину тому. Я при­нялся писать; но странно, — вме­сто того чтобы при­сту­пить прямо к делу, я, по какому-то неудер­жи­мому чув­ству своей винов­но­сти, писал вовсе не то, что думал писать, при­ни­ма­ясь за перо. Вот что напи­сал я:

«Долго думал я, как начать письмо мое к вам, бла­го­де­тель и покро­ви­тель души моей, батюшка отец Мака­рий! Слу­ча­лось мне красно выра­жаться в сочи­не­ниях свет­ских, но недо­умею выра­зить того, что чув­ствую в насто­я­щую минуту. Умо­ляю вас при­нять и обра­тить вни­ма­ние на мое посла­ние. Вино­ват пред вами, вино­ват пред Гос­по­дом: про­стите ради мило­сти хри­сти­ан­ской! Свежо сохра­ня­ются в памяти моей ваши бла­гие советы, но, увы, почти ничего из них не испол­нено. Очень горько мне, и крайне сму­щает меня, что не испол­нил я ваших при­ка­за­ний. Я со стра­хом реша­юсь писать к вам, но письмо мое состоит из вер­ного опи­са­ния моих гре­хов­ных дей­ствий и помыш­ле­ний. Я по делам моим решился ехать в Петер­бург без вашего бла­го­сло­ве­ния; я сето­вал на вас, что вы не сове­ту­ете поездки в сто­лицы. Напе­ред прошу вас про­стить меня, как наиг­реш­ней­шего сына Церкви. Созна­юсь вам, я и теперь боялся писать вам о неис­пол­не­нии сове­тов ваших, даже тяго­тился ими, помыш­ляя так: ведь я — не монах, не могу оста­вить мира. Нако­нец, и теперь меня не остав­ляет мысль, что вы вос­пре­тили мне поездки в сто­лицы и мир­ские уве­се­ле­ния. Все опи­сан­ное сильно тре­во­жит мою греш­ную душу, но более всего боюсь что-либо ута­ить от вас…»

Письмо мое было наскоро пере­пи­сано и отправлено.

Когда нароч­ный уехал, я стал пере­чи­ты­вать чер­но­вик письма и при­шел в необык­но­вен­ное сму­ще­ние. Мне сде­ла­лось так досадно на себя, и на жену, и на о. Мака­рия, что я готов был послать в погоню за нароч­ным и воро­тить его, и послал-таки, но послан­ный воро­тился ни с чем. Я был про­сто вне себя от досады и тогда только успо­ко­ился, когда полу­чил от о. Мака­рия ответ­ное письмо. Вот оно:

«Досто­по­чтен­ней­ший о Господе!

В письме вашем созна­ете в неко­то­рых слу­чаях неис­пол­не­ние долж­ного, назы­вая оное моим при­ка­за­нием. Но что я значу и могу ли что кому при­ка­зы­вать? Да без вопроса не могу никому и ни о чем сове­то­вать; а кто о чем вопро­шает меня, я, молясь тогда, при­зы­ваю Бога в помощь, что кому и как должно гово­рить, но не при­ка­зы­вать, а давать советы, согласно с запо­ведьми Божи­ими и поста­нов­ле­ни­ями Церкви. За неис­пол­не­ние оного я не могу тре­бо­вать отчета или взыс­ка­ния, ибо я не о себе сове­тую, а вся­кий дол­жен пове­рять свою совесть, в чем согре­шит пред Богом, и при­но­сить рас­ка­я­ние с наме­ре­нием поло­жить начало ко исправ­ле­нию. Вы боя­лись мне сознаться, помыш­ляя, что вы — не монах и не можете оста­вить мира и что я вос­прещу вам поездки в сто­лицы и мир­ские уве­се­ле­ния. Это как же? Какое право я имею вос­пре­щать вам? Но дол­жен ска­зать не как монаху, а как хри­сти­а­нину, уче­ние св. апо­стола: «Аще кто хощет быти друг миру, враг Божий бывает»; и паки: «Не любите мира, ни яже в мире; аще кто любит мир, несть любве Отчи в нем, яко все, еже в мире, похоть плот­ская и похоть очес, и гор­дость житей­ская: несть от Отца, но от мира сего есть». Видите, что есть мир, кото­рого дружба постав­ляет на вражду с Богом; не люди, но стра­сти, кото­рым мы под­вер­га­емся из под­ра­жа­ния миру и свету. Не поду­майте, что, напи­сав вам это, вос­пре­щаю вам обра­щаться с миром, но я только пред­ла­гаю вам уче­ние апо­сто­лов в предо­сто­рож­ность. Вы име­ете само­вла­стие, разум и закон: могу ли я посу­дить само­вла­стие, разум, рас­суж­де­ние и волю? А вы можете изби­рать, что хотите — бла­гое или сопротивное».

Про­чи­тав несколько раз письмо Старца, я не знал, что пред­при­нять; но когда мысли мои при­шли в нор­маль­ное состо­я­ние, взвол­но­ван­ный дух успо­ко­ился, тогда я взве­сил на весах моего разума истины, пред­ло­жен­ные о. Мака­рием. Какая логи­че­ски вер­ная правда, что сует­ная дружба с миром постав­ляет нас во вражду с Богом! Очень ясно, что не люди, а стра­сти наши, кото­рым мы так легко под­вер­га­емся из под­ра­жа­ния свету, бес­пре­станно увле­кают нас к паде­нию. Кто из нас, пове­рив свою совесть, не созна­ется, что если не совсем невоз­можно, то очень трудно удер­жаться от под­ра­жа­ния свет­ским, не совсем-то пра­во­слав­ным обы­чаям! Воз­можно ли сохра­нить чув­ство цело­муд­рия в обо­льсти­тельно-изящ­ном балете? Явится ли сокру­ше­ние духа после крик­ли­вой оперы или сми­ре­ние — после потеш­ного воде­виля?.. Сооб­ра­жая все это, я чув­ство­вал, как сердце мое сжи­ма­лось тягост­ною тугою; во взвол­но­ван­ной душе под­ни­мался вопрос о смерт­ном часе: ужас объял меня, и я «чаях» только «Бога, спа­са­ю­щаго мя от мало­ду­шия и от бури». Вспом­ни­лись мне в эти минуты слова Старца о детях, гуля­ю­щих под при­зо­ром роди­те­лей, и, сму­щен­ный духом, я думал с дет­скою про­сто­тою обра­титься к Богу с испро­ше­нием Его помощи. Но где же взять про­стоты дет­ской? Она чужда рас­тлен­ному чело­ве­че­скому сердцу; она подав­лена кич­ли­вым разу­мом и без­мер­ным само­лю­бием… Делать было нечего: при­хо­ди­лось обра­титься к сми­рен­ной муд­ро­сти Старца Божия. Мы так и сде­лали: вме­сто поездки в Петер­бург отпра­ви­лись в Оптину Пустынь.

С каким-то зами­ра­нием сердца въе­хал я на двор мона­стыр­ской гости­ницы. Было около трех часов попо­лу­дни. Лишь только отвели нам квар­тиру, вошел к нам о. Мака­рий, быв­ший на ту пору в гости­нице. Бла­го­сло­вив и при­вет­ство­вав нас, он ска­зал шут­ли­вым тоном:

— Видите, какой я страш­ный! Вы за сто верст и то меня бои­тесь. А я, ежели правду ска­зать, раду­юсь и бла­го­дарю Бога за вас; ведь вы не меня бои­тесь, а вас пугает, что живете-то нехо­рошо. Не сму­щай­тесь, однако ж, этим: Гос­подь вам помо­жет. Пола­гайте начало вашего исправ­ле­ния. Имейте только про­из­во­ле­ние бла­гое, а уж Гос­подь устроит ваше спа­се­ние. А ежели я неис­ку­сен и не сумел вас научить так, чтобы вы не сму­ща­лись, то в этом про­стите, Бога ради, и не посе­туйте на меня: ведь я тоже чело­век, как и все люди, даже греш­нее мно­гих, очень мно­гих. Ежели и вы что-нибудь помыс­лили, или ска­зали обо мне что-либо худое, то забудьте и не думайте об этом. Мы — хри­сти­ане: каж­дый из нас обя­зан, про­щая друг другу, поне­сти немощь брат­скую, по сло­вам апо­стола: «Друг друга тяготы носите, да тако испол­ните закон Хри­стов». Успо­кой­тесь, прошу вас, и будьте мирны.

Пого­во­рив еще немного, отец Мака­рий ушел. Остав­шись один, я поду­мал: что за чудеса такие! Несколько недель душа моя была в бес­пре­рыв­ном вол­не­нии, мысли бес­пре­станно меня­лись и порож­дали в сердце то злобу, то досаду, тоску, бес­по­кой­ство, — и вдруг, после его лас­ко­вых, испол­нен­ных хри­сти­ан­ской любви слов, вся это буря духов­ная мино­ва­лась… Неужели это от вооб­ра­же­ния? Отчего же, однако, никто дру­гой нико­гда не влиял на меня так, как этот про­стой монах? Ведь это ж не сказка, что я назад тому сряду несколько недель был нездо­ров душою, почти ни одной ночи не спал покойно, — и вот теперь чув­ствую, как будто на свет наро­дился. Нет, поне­воле при­дешь к тому убеж­де­нию, что тут есть Боже­ствен­ная бла­го­дать, все­гда «немощ­ная вра­чу­ю­щая», что она увра­че­вала меня, при молит­вен­ной помощи Старца, что вме­сте с ним яви­лась ко мне все­силь­ная помощь Божия и изгнала из души моей скорбь, зами­ра­ние сердца заме­нила какою-то тиши­ною, про­лила во все суще­ство мое лег­кость, мир и спо­кой­ствие. «Нет, Ста­рец Божий! — ска­зал я реши­тельно. — Теперь уж не отстану от тебя и, насколько сил хва­тит, буду испол­нять все твои советы!»

В тече­ние несколь­ких дней, про­ве­ден­ных нами в Опти­ной Пустыни, вот что пре­иму­ще­ственно сохра­ни­лось в моей памяти.

Когда у нас зашла речь о послед­нем письме Старца, по кото­рому я и при­е­хал в оби­тель, о. Мака­рий сказал:

— Помните, — я писал вам, что вы име­ете само­вла­стие, разум и закон. Рас­су­дите здраво: вам дана воля жить, как вы хотите; дан нам всем закон, как обя­заны мы жить и, нако­нец, — разум, чтобы понять закон и видеть, как управ­ляем мы нашею волею: сооб­разны ли с уло­же­ни­ями закона по воле нашей тво­ри­мые дела? Что пре­об­ла­дает в нас: твер­дое ли наме­ре­ние испол­нять запо­веди или лука­вый и вме­сте с тем заман­чи­вый соблазн житей­ских насла­жде­ний? Кто в состо­я­нии сам собою усто­ять про­тив иску­ше­ний вра­жиих? Кто, плывя по житей­скому морю, не знает бур­ных напа­стей на зыб­ких вол­нах? А между тем каж­дому из нас надо стре­миться к тихому при­ста­нищу, воз­во­дя­щему от тли к Гос­поду, Кото­рый при­зы­вает всех труж­да­ю­щихся и обре­ме­нен­ных, обе­щая упо­ко­ить их. Помните, что все мы здесь вре­менны, и никому не известно, когда мы пред­ста­нем пред Гос­по­дом славы; но ведайте, в чем нас заста­нут, в том и судить будут; и ежели мы наше само­вла­стие упо­тре­бим во зло и разум­ную волю нашу не поко­рим закону, повто­ряю — страшно будет греш­нику впа­сти в руце Бога Живаго… Не поду­майте, чтобы я пред­ла­гал вам убе­гать обще­ния со све­том или чуж­даться зна­ком­ства с доб­рыми и хоро­шими людьми, — нет: вся­кий чело­век дол­жен жить там, где Гос­подь опре­де­лил ему жить. Вы — чело­век свет­ский, вы — член вашего обще­ства; не чуж­дай­тесь же его, но ста­рай­тесь жить бла­го­че­стиво, никого не осуж­дая, всех любя; во всех житей­ских столк­но­ве­ниях уко­ряйте себя, ста­ра­ясь изви­нять дру­гого. Если же вас кто чем оскор­бил, то помыш­ляйте, что это попу­щено Богом, дабы испы­тать, насколько велико ваше хри­сти­ан­ское тер­пе­ние. Поми­найте чаще вели­чие Божие и свое убо­гое ничто­же­ство; будьте вни­ма­тельны к сво­ему дела­нию и не допус­кайте в себе мысли о вашем досто­ин­стве, подобно фари­сею, но почаще повто­ряйте молитву мытаря; читайте книги стар­че­ские; выпи­шите себе духов­ные жур­налы — это будет зани­мать вас и утвер­ждать в духов­ном делании.

Когда я обжился в деревне, — так про­дол­жает автор руко­писи, — и позна­ко­мился ближе с сосе­дями, про­шел слух, что меня хотят назна­чить на службу по выбо­рам. Крепко мне не хоте­лось зака­ба­лить себя на несколько лет, не пред­видя в этом ничего, кроме стес­не­ния в жизни и лише­ния себя сво­боды. Уви­дав­шись с о. Мака­рием, я обра­тился к нему с вопро­сом, как он мне посо­ве­тует посту­пить в этом случае.

— Не должно искать или про­сить, — отве­чал он, — чтобы вас избрали на какую бы то ни было долж­ность, но ни в каком слу­чае не должно и отка­зы­ваться, ибо не совсем доб­ро­со­ветно укло­няться от слу­же­ния обще­ству тем более, что ежели жре­бий слу­же­ния падет на вас, то это, конечно, не без Про­мысла Божия, кото­рому каж­дый из нас сми­ре­нием и любо­вию дол­жен поко­ряться. Нако­нец, ежели никто из бла­го­на­ме­рен­ных и спо­соб­ных людей не захо­чет слу­жить, то поне­воле место его зай­мет какой-нибудь мало­зна­ю­щий или, того еще хуже, чело­век с малыми сред­ствами к жизни, кото­рый ино­гда будет не в силах усто­ять про­тив иску­ше­ний денеж­ных, могу­щих встре­титься на службе: вами же выбран­ный чело­век нач­нет брать взятки, судить при­страстно, — а вы при­ме­тесь его бра­нить, осуж­дать да сер­диться на него, — а кто вино­ват? Вы сами, потому что лени­тесь слу­жить, тогда как име­ете все сред­ства к тому, чтобы удер­жаться от каких бы то ни было неза­кон­ных дохо­дов. Ведь вас не соблаз­нит мше­ло­им­ство? — спро­сил он, устре­мив на меня свои доб­рые, в душу про­ни­ка­ю­щие очи, — не правда ли?

— Конечно, — отве­чал я, — лично для меня это неопасно. Бывши в граж­дан­ской и воен­ной службе, я нико­гда не имел ника­ких дохо­дов; убеж­ден и теперь, что нико­гда и впредь их иметь не буду.

— Ой, как вы нехо­рошо гово­рите! — почти с гне­вом пере­бил Ста­рец, — какие у вас гор­де­ли­вые мысли! Как можно так само­на­де­янно гово­рить? Неужели вы не зна­ете при­ме­ров, что бывали люди, о коих обще­ствен­ное мне­ние гово­рило, что они, в стро­гом смысле, честны, — и неоши­бочно было это мне­ние: они, дей­стви­тельно, были без­уко­риз­ненно честны; но когда дове­рили их рас­по­ря­же­нию боль­шие суммы, то тут-то лука­вый и попу­тал их, — гор­де­ли­вое само­лю­бие ска­за­лось: страст­ная при­вя­зан­ность к житей­ским насла­жде­ниям иску­сила их сла­бые души. Конечно, не без труда и не без угры­зе­ния сове­сти реши­лись они покло­ниться тельцу зла­тому, как сред­ству для удо­вле­тво­ре­ния своих стра­стей. И пали они оттого, что их чест­ность была осно­вана на одном лишь само­лю­бии: они были само­на­де­янно честны и при­том боя­лись только света, не помыш­ляя о буду­щей жизни и об ответ­ствен­но­сти пред Все­пра­вед­ным Судией живых и мерт­вых… Вам сове­тую я о своих наме­ре­ниях рас­суж­дать без само­на­де­ян­но­сти, но со сми­ре­нием. Понятно, что вас не соблаз­нят сто руб­лей или тысяча, поло­жим, даже более этого, потому что, по вашему состо­я­нию, подоб­ная сумма не так еще важна; а ежели бы пред­ста­вился вам слу­чай при­об­ре­сти мильон, несколько мильо­нов, и при­об­ре­сти их с надеж­дою — авось не узнают, — что бы вы сде­лали? Я вам на это отвечу так: ежели обра­ти­тесь ко Гос­поду, то Он помо­жет и сохра­нить вас от постыд­ного паде­ния; а ежели пона­де­е­тесь на себя, то весьма немуд­рено, что впа­дете в пре­ступ­ле­ние, от чего да сохра­нит вас Гос­подь Бог и Царица Небесная!…

Раз как-то ска­зал я о. Мака­рию, что ко мне заехал монах со сбо­ром на мона­стырь, что он дер­жал себя непри­лично сво­ему зва­нию, и манеры его были для меня так непри­ятны, что я рас­сер­дился и с тру­дом удер­жался, чтобы не выска­зать ему этого. Отец Мака­рий заду­мался и потом сказал:

— Попал к вам в гости наш брат монах и дер­жал себя непри­лично сво­ему зва­нию — жалко его! А все-таки это слу­чи­лось не без Про­мысла Божия, путе­во­дя­щего всех нас. Почем вы зна­ете — может быть, Про­мысл завел его к вам, чтобы испы­тать, насколько у вас хри­сти­ан­ской любви и снис­хож­де­ния к впад­шему во иску­ше­ние чело­веку? Поду­майте-ка хоро­шенько: ваше ли дело осуж­дать его? Конечно нет. Ваша обя­зан­ность — стран­ного при­нять, упо­ко­ить его да, по силе воз­мож­но­сти, подать ему. Зна­ете ли вы, что ежели вы при­ни­ма­ете при­шед­шего к вам во имя пра­вед­ника, то и мзду пра­вед­ничу при­и­мете; ежели — монаха, нося­щего на себе чин ангель­ский, досто­должно при­мете, то и за это мзды не лиши­тесь. А что монах чин свой носит непра­ведно, в том за него ответ­ство­вать не будете; да при­том, вы видите только, как он погре­шает, а известно ли вам, как он кается? Быть может, его рас­ка­я­нию и Ангелы Божии радуются…

Бывая в Опти­ной Пустыни, я позна­ко­мился с одним из духов­ных детей о. Мака­рия. Зна­комцу моему слу­чи­лось по делам своим заехать в нашу сто­рону. Вер­стах в трид­цати от нашего име­ния он захво­рал. Узнав об этом, я тот­час же наве­стил его, уха­жи­вал за ним как нянька — сло­вом, упо­треб­лял все сред­ства, чтобы быть ему полез­ным. Боль­ной трудно поправ­лялся и по при­го­вору меди­ков едва ли дол­жен был встать с болез­нен­ного одра. Но к общему удив­ле­нию он выздо­ро­вел и, при­е­хав ко мне, вме­сто бла­го­дар­но­сти, наго­во­рил и наде­лал мне кучу непри­ят­но­стей. Я страшно рас­сер­дился и если не наго­во­рил ему дер­зо­стей, то только из при­ли­чия и из опа­се­ния не наде­лать какого-либо скандала.

Уви­дав­шись с о. Мака­рием, я рас­ска­зал ему все, что слу­чи­лось, и горько жало­вался на моего зна­комца, не стес­ня­ясь нимало в изли­я­нии сво­его гнева. Отец Мака­рий все слу­шал да мол­чал. Мне стало досадно; замол­чал и я.

— Дей­стви­тельно, — ска­зал о. Мака­рий с обыч­ной ему скром­но­стью, — этот чело­век немного неосто­ро­жен, даже неучтив ино­гда; но что ж мне с ним делать? Видите, каковы у меня духов­ные дети! Я ино­гда тоже бываю неми­рен к нему и даже часто браню его. Что ж? и меня ино­гда не слу­ша­ется. Сколько раз я выго­ва­ри­вал ему за то, что он без толку ездит и каж­дый год испор­тит или совсем заго­нит несколько лоша­дей. Ведь это тоже нехо­рошо, — говорю ему; а он про­ти­во­ре­чит. Пого­дите: вот как он ко мне при­е­дет, я пого­ворю с ним, и, ежели Гос­подь помо­жет, вы поми­ри­тесь. А вам теперь сове­тую уми­рить ваш гнев и пого­веть. Это дело будет полез­ней для души вашей.

Я начал говеть; а через несколько дней при­е­хал и оскор­бив­ший меня оптин­ский мой зна­ко­мец. Когда я при­шел к о. Мака­рию при­нять от него про­ще­ние и бла­го­сло­ве­ние к испо­веди, Ста­рец сказал:

— Да ведь вы еще немирны к такому-то. Как же вы при­сту­пите к таин­ству пока­я­ния и при­ча­ще­ния, не при­ми­рив­шись со всеми? Я прошу вас: дока­жите мне на деле, что у вас есть жела­ние при­об­ре­сти сми­ре­ние: сми­ри­тесь и попро­сите про­ще­ния у оскор­бив­шего вас.

Трудно было совла­дать с оскорб­лен­ным само­лю­бием. Я несколько минут коле­бался, но потом уви­дал, что делать было нечего: надо было поко­риться Старцу. Впер­вые в жизни пошел я про­сить про­ще­ния у чело­века, оскор­бив­шего меня; но когда я вошел к нему и покло­нился, он так сму­тился, что мне стало жаль его. Мы обня­лись с ним и поце­ло­ва­лись лоб­за­нием мира. С необык­но­вен­ною радо­стью в сердце я воз­вра­тился к батюшке.

— Спаси вас Гос­поди за ваше ко мне послу­ша­ние! — ска­зал Ста­рец, когда я ему пове­дал все быв­шее между нами. — Вот теперь идите испо­ве­даться: Бог вас благословит!

По при­ня­тии Св. Таин я еще несколько дней оста­вался в Пустыни и при раз­го­во­рах с о. Мака­рием ска­зал как-то:

— Отчего вы, батюшка, в ту пору как я жало­вался на такого-то, не уко­рили меня, а напро­тив, даже сами осуж­дали его, при­ни­мая мою сторону?

— Да, — отве­чал Ста­рец, — я согре­шил в этом, что осу­дил брата моего; но что ж мне было делать? Если бы я тогда начал уко­рять вас, — очень немуд­рено, что вы и про­тив меня стали бы немир­ство­вать. Ведь огонь мас­лом не тушат. Когда чело­век неми­рен, то про­ти­во­ре­чие только раз­дра­жает его. Должно дать место гневу. А когда бур­ное состо­я­ние поза­тих­нет, мир нач­нет водво­ряться в душе его, — тогда можно и совет пред­ло­жить, кото­рый гораздо вер­нее подей­ствует и при­мется с боль­шею любо­вью. И вам сове­тую в подоб­ных слу­чаях быть осто­рож­ным: чело­века, в гневе сущего, не уко­ряйте, не обли­чайте и не спорьте с ним, а лучше оставьте его в покое. Будьте только вни­ма­тельны к самим себе, чтобы не впасть в немир­ствие, и когда чув­ству­ете, что сердце ваше раз­дра­жа­ется, то поми­найте мыс­ленно молитву Иису­сову и ста­рай­тесь поло­жить хра­не­ние устом своим.

В тече­ние несколь­ких лет зна­ком­ства моего с Опти­ной Пусты­нью и руко­вод­ства о. Мака­рия я начи­тался и наслу­шался мно­гого из Свя­щен­ного Писа­ния и от стар­че­ских книг. Свой­ствен­ное мне само­лю­бие родило во мне охоту вести рели­ги­оз­ные раз­го­воры в обще­стве раз­но­род­ных людей, ино­гда всту­пать в споры, с жела­нием поста­вить на своем. Когда я встре­чал сопро­тив­ле­ние, то я раз­дра­жался и выхо­дил из себя. Одна­жды я рас­ска­зал об этом отцу Мака­рию, — и вот что отве­чал мне на это:

— Ежели вам слу­чится сой­тись с людьми еди­но­мыс­лен­ными, то отчего же не гово­рить о рели­гии? Этот раз­го­вор несрав­ненно лучше и при­лич­нее для хри­сти­а­нина, чем какое-нибудь празд­но­сло­вие и пусто­сло­вие. Почему не послу­шать духовно-разум­ную речь бла­го­мыс­ля­щего чело­века или отчего не пере­дать того, что вы сами зна­ете? Но если воз­ник­нет спор, то гораздо разум­нее избе­гать его, по уче­нию апо­стола, вос­пре­ща­ю­щего сло­во­пре­ние, потому что оно слу­жит «не на потребу, а на разо­ре­ние слы­ша­щих» (2Тим. 2:14). В этом слу­чае лучше пре­кра­тить раз­го­вор, но и то разумно, с сми­рен­но­муд­рием, — или пере­ме­нив пред­мет рас­суж­де­ния, или посте­пенно выйдя из него, — но не заклю­чать разом, как бы вне­запно, ибо такое мол­ча­ние легко может в спо­ря­щих поро­дить такую мысль, что вы пре­не­бре­га­ете их обра­зом мысли или что вы не хотите с ними гово­рить, счи­тая их недо­стой­ными вашего раз­го­вора. Во вся­ком слу­чае, должно ста­раться вся­кого чело­века уми­ро­тво­рять, а не вовле­кать его в страсть гнев­ную. Ведайте и то, что для про­ти­во­ре­ча­щего поуче­ние бес­по­лезно, ибо поуча­ется лишь тот, кто желает и ищет поучения.

Много бы и еще можно было пове­дать нази­да­тель­ных речей и уро­ков в Бозе почив­шего старца Мака­рия, но довольно и этих, чтобы видеть всю духов­ную муд­рость и опыт­ность чело­века Божия[24].

Поста­ра­юсь, насколько сумею, очер­тить общий харак­тер его настав­ни­че­ской деятельности.

Что ни пред­ла­гал бы ста­рец о. Мака­рий, он все­гда ста­вил в гла­визне своих сове­тов — сми­ре­ние: из этой доб­ро­де­тели он выво­дил все про­чие доб­ро­де­тели, состав­ля­ю­щие харак­те­ри­стику истин­ного хри­сти­а­нина. Пове­рять свою совесть, быть в посто­ян­ной борьбе с сво­ими стра­стями, очи­щать душу от гре­хов, любить Бога в про­стоте сердца, веро­вать в Него без рас­суж­де­ния, бес­пре­станно иметь пред собою Его мило­сер­дие бес­пре­дель­ное и всеми силами души своей хва­лить и бла­го­да­рить. Его; во всех непри­ят­но­стях жизни искать вину в самом себе и вся­кую вину ближ­него про­тив нас про­щать, дабы исхо­да­тай­ство­вать тем у Бога про­ще­ние своих гре­хов; ста­раться водво­рить в себе любовь к ближ­нему; хра­нить мир и спо­кой­ствие в своем семей­ном кругу; чисто­сер­дечно участ­во­вать как в радо­стях, так и в скор­бях всех своих домо­чад­цев и всех зна­ко­мых; вспо­ми­нать почаще запо­веди Божии, ста­раться испол­нять их, равно как и поста­нов­ле­ния цер­ков­ные; если воз­можно, несколько раз в год говеть и при­ча­щаться Св. Таин; соблю­дать все четыре поста, а также — среду и пят­ницу; каж­дый празд­ник бывать у все­нощ­ной и у обедни; каж­до­дневно читать утрен­ние и вечер­ние молитвы и хоть несколько псал­мов, а ежели время поз­во­ляет, то — главу из Еван­ге­лия и Посла­ний Апо­столь­ских. Кроме того, утром и вече­ром молиться о упо­ко­е­нии усоп­ших и о спа­се­нии живу­щих и во главе сей молитвы с бла­го­го­ве­нием молиться о Госу­даре Импе­ра­торе и о всем Цар­ству­ю­щем Доме. Если же какую-либо из сих обя­зан­но­стей по каким-нибудь обсто­я­тель­ствам не при­ве­лось бы испол­нить, то уко­рять себя в этом, при­но­сить чисто­сер­деч­ное рас­ка­я­ние с твер­дым наме­ре­нием впредь сего не делать; молиться и за тех, к кому пита­ешь какое-либо неудо­воль­ствие, так как это есть вер­ней­шее сред­ство к при­ми­ре­нию о Хри­сте. Вот сущ­ность уро­ков, кото­рые пре­по­да­вал о. Мака­рий вся­кому жаж­дав­шему от него нази­да­ния и поучения.

Отли­чи­тель­ною чер­тою харак­тера о. Мака­рия была невы­ра­зи­мая любовь к ближ­нему. Когда он слы­шал о каком-либо несча­стии, или скорби ближ­него, или о каком-либо гре­хов­ном паде­нии, или о семей­ной ссоре и т. п., — то, как ни ста­рался Ста­рец скры­вать свои чув­ства, вся­кому видно было, что он соскор­бит скор­бя­щим и всею душою собо­лез­нует о них. Какою чистою любо­вью радо­вался он, когда с кем бы то ни было слу­ча­лось что-либо достой­ное духов­ной радо­сти! Один зна­ко­мый мне гос­по­дин около два­дцати лет жил врозь с женою; нена­висть между супру­гами была вза­им­ная; но, вслед­ствие уве­ща­ний Старца, они сошлись и живут теперь так, как при­веди Бог каж­дому жить. С каким вос­тор­гом батюшка рас­ска­зы­вал нам об этом, относя, разу­ме­ется, успех дела не к себе, а к Богу, не хотя­щему смерти греш­ника, и искренно воз­да­вая хвалу Ему!…

Изу­ми­тельно было спо­кой­ствие Старца в минуты его настав­ни­че­ской дея­тель­но­сти! Он с оди­на­ко­вым тер­пе­нием выслу­ши­вал неле­пое суе­ве­рие и безум­ное воль­но­дум­ство, бес­смыс­лен­ную жалобу кре­стьян­ской жен­щины и замыс­ло­ва­тую пыт­ли­вость эман­си­пи­ро­ван­ной барыни, бес­хит­рост­ный рас­сказ про­сто­лю­дина и хит­ро­спле­тен­ную фразу; ничто не могло воз­му­тить его хри­сти­ан­ского тер­пе­ния, его пол­ного духов­ного спо­кой­ствия — все было поко­рено им в себе глу­бо­чай­шему сми­ре­нию. Это был истин­ный учи­тель нрав­ствен­ного бого­сло­вия и духов­ного дела­ния. Не цве­ти­сты были поуче­ния его, но в них слы­шался дух, чув­ство­ва­лась теп­лота; раз­мяг­ча­лось самое оже­сто­чен­ное сердце…

Нака­нуне кон­чины о. Мака­рия, 6 сен­тября, я удо­сто­ился с семей­ством моим при­нять от него послед­нее бла­го­сло­ве­ние. Бла­го­де­тель наш бла­го­сло­вил нас ико­нами. И вот послед­ние, чуть слышно про­из­не­сен­ные слова его к нам:

— Помните Бога и смерт­ный час; хра­ните мир и любовь между собою и ко всем!

Быв лично сви­де­те­лем бла­жен­ной кон­чины пра­вед­ника, я только то могу ска­зать: пошли Бог вся­кому спо­до­биться такого мир­ного, без­мя­теж­ного пре­се­ле­ния от вре­мен­ной жизни в вечную!…

— Это что-то необы­чай­ное! — ска­зал о. Архи­манд­рит Мои­сей при пере­не­се­нии усоп­шего из скит­ской церкви в мона­стырь. — Восемь­де­сят лет живу я на свете, а не видал таких свет­лых похо­рон. Это более похо­дит на пере­не­се­ние мощей, нежели на погребение.

«Пра­вед­ницы во веки живут, и в Гос­поде мзда их, и уте­ше­ние их у Вышняго».

Да пре­бу­дет бла­го­сло­ве­ние Божие на ска­за­нии сем доб­рого мир­ского уче­ника и послуш­ника вели­кого старца нашего, отца Мака­рия! Да рас­тво­рит его Гос­подь солью Своею, и да осо­лит оно сердце чита­теля во еже позна­вати силу Божию, в нашей чело­ве­че­ской немощи совер­ша­ю­щу­юся. Много, много жатвы на беле­ю­щих уже нивах Гос­под­них; да изве­дет Гос­по­дин жатвы дела­те­лей Своих! Еще день, хотя и близ­кий к сво­ему закату, но все день, и можно пока рабо­тать во славу Божию и на спа­се­ние душ чело­ве­че­ских. Скоро насту­пит ночь, когда уже пре­ста­нет вся­кое дела­ние. Бла­го­слови же, Гос­поди, труд­ни­ков Твоих Тво­его еди­но­на­де­ся­того часа!…

1861 год

Январь

Девица Р., бла­го­че­сти­вая сама и из рода бла­го­че­сти­вого, под­верг­лась такому иску­ше­нию, о кото­ром если бы пове­дать совре­мен­ным нашим умни­кам, то легко было бы за сооб­ще­ние это уго­дить в их гла­зах в «обску­ранты». И выду­мано же такое сло­вечко, кото­рое столь же чуждо и рус­ской душе, и рус­ской речи, как чужды им и сами изоб­ре­та­тели!… О подоб­ном иску­ше­нии пра­во­слав­ному хри­сти­а­нину ведомо из жития Свя­щен­но­му­че­ника Кипри­ана и свя­той муче­ницы девицы Иустины, память кото­рых празд­ну­ется Цер­ко­вью 2 октября. Девицу Р. под­верг сво­ему пре­сле­до­ва­нию один моло­дой чело­век, кото­рый, видя, что все его уси­лия воз­бу­дить в ней к себе вза­им­ность оста­ются тщет­ными, обра­тился к волх­во­ва­нию и с помо­щью чаро­дея стал наво­дить на нее бесов­ское обо­льще­ние. В наше время, с пора­жа­ю­щим скорб­ное вни­ма­ние духов­ного наблю­да­теля раз­ви­тием силы бесов­ского спи­ри­ти­че­ского уче­ния, с новой энер­гией про­бу­ди­лись к дей­ствию адские силы, кото­рые под своей вла­стью столько веков содер­жали язы­че­ское чело­ве­че­ство. Девица Р., пре­ду­пре­жден­ная своей вер­ной слу­жан­кой о коз­нях того чело­века и начи­ная ощу­щать в себе дей­ствие вра­же­ской силы, обра­ти­лась с теп­лой молит­вой к Богу. В одну ночь вер­ная ее слу­жанка видит сон, что какой-то высо­кий монах плот­ного тело­сло­же­ния вхо­дит в ком­нату ее барышни, берет барышню за руку и выво­дит с собою, но уже в мона­ше­ской одежде. Вече­ром того дня, когда был виден этот сон, наш отец игу­мен Анто­ний, не будучи зна­ком с семей­ством Р., неожи­данно посе­тил его. При вступ­ле­нии его в дом Р. целая толпа бесов, види­мых о. Анто­нию, напала на него, с бра­нью и угро­зами вос­пре­щая ему вход; но ста­рец Божий не убо­ялся угрозы вра­гов рода чело­ве­че­ского и разо­гнал их Име­нем Божиим. Когда о. Игу­мен вошел к Р., то всеми было заме­чено, что мерт­вен­ная блед­ность покры­вала лицо его. Слу­жанка же в нем тот­час же узнала виден­ного ею во сне монаха. После этого посе­ще­ния девица Р., почув­ство­вав к батюшке пол­ное духов­ное дове­рие, напи­сала к нему письмо, в кото­ром и открыла страш­ную исто­рию своей жизни, прося духов­ной помощи. Ста­рец понял, что для этой девицы одно спа­се­ние — уда­литься в мона­стырь; но род­ные ее об этом и слы­шать не хотели. Отец Анто­ний стал усердно молиться о ней ко Гос­поду и в то же время пись­мами сво­ими укреп­лял ее в борьбе с неви­ди­мыми бесов­скими силами, наве­ден­ными на нее чаро­деем. Через несколько вре­мени о. Анто­ний посо­ве­то­вал всему этому семей­ству отпра­виться в Н. мона­стырь, где должно было совер­шиться постри­же­ние в мона­ше­ство неко­то­рых лиц. Пред­ло­же­ние это было при­нято и, за молитвы старца, обряд постри­же­ния про­из­вел такое впе­чат­ле­ние на мать девицы Р., что при выходе из церкви она неожи­данно объ­явила свое согла­сие на вступ­ле­ние и дочери своей в мона­стырь. Теперь девица Р. нахо­дится в Т‑ском мона­стыре. Но чаро­дей хва­лился, что он выта­щит ее и из оби­тели. Дей­стви­тельно, юная послуш­ница про­дол­жала ощу­щать и в мона­стыре дей­ствие вра­же­ской силы, не имея покоя ни днем ни ночью; и опять она нахо­дила себе под­креп­ле­ние в молит­вах и сове­тах о. Анто­ния. Совер­шен­ное же избав­ле­ние от томи­тель­ного вра­же­ского иску­ше­ния она полу­чила чрез вели­кого свя­ти­теля, бла­го­да­ре­ние Богу, и поныне здрав­ству­ю­щего Мос­ков­ского мит­ро­по­лита Фила­рета: он ей явился одна­жды во сне, про­чел 60‑й пса­лом, велел ей повто­рять за ним стихи этого псалма и потом дал ей запо­ведь выучить его наизусть. Проснув­шись, она почув­ство­вала, что иску­ше­ние, томив­шее ее в про­дол­же­ние мно­гих лет, совер­шенно ото­шло от нее.

Февраль

19-го сего месяца Рос­сия всту­пила на новый путь — сво­боды. Волею Бла­го­че­сти­вей­шего, Само­дер­жав­ней­шего Госу­даря Импе­ра­тора Алек­сандра II Рус­ский народ осво­бож­ден от кре­пост­ной зави­си­мо­сти. До сего дня он шел путем послу­ша­ния и сми­ре­ния; теперь — сво­боды и, по-види­мому, без ука­за­ния на необ­хо­ди­мость сохра­не­ния за собой преж­них хри­сти­ан­ских доб­ро­де­те­лей. Во что может обра­титься подоб­ная сво­бода, мы видели уже на при­мере Фран­ции и на дру­гих евро­пей­ских госу­дар­ствах. Но то — Запад, а на западе что может быть, кроме цар­ства тьмы? Мы — Восток; но и на востоке солнце также вос­хо­дит и… захо­дит. Да не узрят очи мои цар­ства тьмы!

Май

16-го. О. Архи­манд­рит Мои­сей, ехавши с дачи, упал, по оплош­но­сти кучера, с тара­тай­кой на бок и повре­дил в боку своем быв­шим у него молит­вен­ни­ком ребра. Рас­ти­ра­ния и банки не доста­вили облег­че­ния, так что 20-го и 21-го — Цар­ские дни — не в силах был выхо­дить в церковь.

20-го. Заме­ча­тель­ное собы­тие. Один из козель­ских жите­лей, узнав, что в Опти­ной есть изли­шек запаса кар­то­феля, поку­пал его под раз­ными пред­ло­гами, как бы для себя по 3 ? копейки за меру, а между тем, как после обна­ру­жи­лось, про­да­вал его по 16 копеек за чет­ве­рик (2 меры) и даже дороже нуж­да­ю­щимся для сажа­ния на ого­ро­дах. И так ску­пил и пере­про­дал до ста чет­вер­тей. В ночь с 14-го на 15‑е дом его, за плутни про­тив Бого­ма­тери, сго­рел до осно­ва­ния… «Кто Тебя не убла­жит, Пре­свя­тая Дево!…»

Август

4‑го. День прис­но­па­мят­ный. Аз, греш­ный и непо­треб­ный иеро­мо­нах Евфи­мий, 4 авгу­ста 1831 года, попо­лу­дни в 4 часа, при­был в сию свя­тую оби­тель — Оптину Пустынь и с того числа нахо­жусь в ней безыс­ходно. Трид­цать лет испол­ни­лось уже моего здесь пре­бы­ва­ния! Увы мне, греш­ному! Сколь­ких бла­го­де­я­ний удо­стоен я, по мило­сер­дию Гос­пода нашего Иисуса Хри­ста, чрез свя­тых стар­цев сей оби­тели, осо­бенно же чрез отца Насто­я­теля, Архи­манд­рита Мои­сея, моего глав­ней­шего бла­го­де­теля и отца, и почив­ших иеро­мо­на­хов — Льва и Мака­рия, а также всех мона­ше­ству­ю­щих в оби­тели и в Скиту, тер­пя­щих немощи мои даже доселе! А что сотво­рил я им в бла­го­дар­ность за все их ко мне мило­сти? Поло­жил ли я хоть начало сво­ему спа­се­нию? Увы, увы, увы!

Но слава и бла­го­да­ре­ние Гос­поду Богу за все!

4 авгу­ста 1831 года при­был в оби­тель сию.

24 июня 1835 года посвя­щен в стихарь.

В марте 1836 года постри­жен в рясо­фор и опре­де­лен ука­зом в братство.

4 авгу­ста 1840 года постри­жен в мантию.

18 июня 1843 года посвя­щен в иеродиаконы.

29 авгу­ста 1850 года посвя­щен в иеромонахи.

1859 года. Воз­ло­жен крест для ноше­ния на Вла­ди­мир­ской ленте, брон­зо­вый, учре­жден­ный в память войны 1853–1856 года.

Но спа­сут ли мою ока­ян­ную душу в день он все эти мило­сти, щедро на меня изли­ян­ные?.. Боже мой, Боже мой! Мило­стив буди мне, грешному!…

5 ноября

Попо­лу­дни в 3 часа почил о Гос­поде иеро­ди­а­кон Пал­ла­дий на 78‑м году от роду. В Оптину он при­был в 1814 году послуш­ни­ком из Пло­щан­ской пустыни. Это был ста­рец, якоже един от древ­них. 7 ноября совер­шено погре­бе­ние мно­го­бо­лез­нен­ного тела его, по Литур­гии, отцом Архи­манд­ри­том Мои­сеем (он же — духов­ник его) соборне: обла­ча­лись 8 иеро­мо­на­хов и 2 иеро­ди­а­кона. К месту послед­него упо­ко­е­ния почив­шего вели­кого старца сопро­вож­дала вся мона­стыр­ская и скит­ская братия.

1862 год

19 марта

Поне­дель­ник. Ново­лу­ние по свят­цам и явле­ние необык­но­вен­ное. До 17 марта зима сто­яла довольно сурово; 17-го попо­лу­дни — отте­пель; 18-го — тоже; 19-го — тучи и дожди при сла­бом запад­ном ветре. В ночи с 12 часов под 20‑е число — страш­ная туча, про­лив­ной дождь, бес­пре­рыв­ная, осле­пи­тель­ная мол­ния с силь­ными гро­мо­выми уда­рами. На Теля­чьем лугу уда­ром мол­нии раз­дро­било на корню боль­шой дуб. Явле­ние по силе, гроз­но­сти и по вре­мени года неслы­хан­ное. Что пред­ве­щает оно? Зна­ме­ние ли это только оби­тели нашей? или же в лице ее для нашего Оте­че­ства и с ним всего мира? Кто про­ник­нет в тайну сию? Без числа согре­ши­хом, Гос­поди; поми­луй нас!

Апрель

21-го. Утром в 6 часов скон­чался с марта 1838 года мно­го­стра­даль­ный иеро­ди­а­кон Мефо­дий на 65 году от рож­де­ния. Родом он был из поль­ских шлях­ти­чей, по имени Михаил Геор­гиев Склом­бов­ский. 33‑х лет он опре­де­лен был в число брат­ства Опти­ной Пустыни ука­зом от 12 июня 1825 года. Прежде жил в Софро­ни­е­вой пустыни и в Рых­лов­ском мона­стыре. В 1838 году он был раз­бит пара­ли­чом и в таком состо­я­нии пре­бы­вал до самой смерти, не только с тер­пе­нием, но и как бы с вос­тор­гом пере­нося свои мно­го­лет­ние стра­да­ния. Муче­ни­че­ство этого стра­дальца, соеди­нен­ное с непе­ре­да­ва­е­мым бла­го­ду­шием, весьма мно­гим при­но­сило вели­кую душев­ную пользу. В почив­шем Божием угод­нике неод­но­кратно был заме­чаем вни­ма­тель­ными и дар бла­го­дат­ной прозорливости.

Май

30-го. В 6 часов утра скон­чался рясо­фор­ный монах Нико­лай Ива­нов Новац­кий, из евреев; до кре­ще­ния имя его было — Вульф Янке­лев Абра­мо­вич. Он был келей­ни­ком мно­го­стра­даль­ного иеро­ди­а­кона Мефо­дия, скон­чав­ше­гося ровно 40 дней тому назад, 21 апреля, тоже в б часов утра. Сов­па­де­ние заме­ча­тель­ное, осо­бенно если вспом­нить, что монах Нико­лай испол­нял свои келей­ные обя­зан­но­сти при Мефо­дии не только с усер­дием, но и с вели­кой о Гос­поде к нему любовию.

16 июня

Послед­нее звено вели­кой цепи, соеди­няв­шей меня с зем­лею и ее при­вя­зан­но­стями, обо­рва­лось: сего­дня, в суб­боту, в 10 часов утра, почил о Гос­поде Насто­я­тель Опти­ной Пустыни, отец брат­ства и мой бла­го­де­тель, отец Архи­манд­рит Мои­сей.

На этом месте обо­рвался и днев­ник иеро­мо­наха Евфи­мия… Рас­смат­ри­вая дру­гие мона­стыр­ские руко­писи, я нашел еще тет­радку, писан­ную, по-види­мому, его же рукой, и в ней под 1866 годом та же рука начер­тала сле­ду­ю­щие строки:

«С ужа­сом хри­сти­ан­ское вни­ма­ние оста­нав­ли­ва­ется пред тем, что стало тво­риться в мире и, в част­но­сти, в тех явле­ниях нездеш­ней жизни, кото­рым усво­ено име­но­ва­ние «спи­ри­ти­че­ских». Впро­чем, уче­ние это не ново, и спи­риты не без осно­ва­ния отно­сят начало спи­ри­тизма к глу­бо­кой древ­но­сти. То, что прежде назы­ва­лось некро­ман­тией, яви­лось ныне под име­нем спи­ри­тизма. Жрица древ­них мисте­рий известна была под име­нем пифии, вол­шеб­ницы, кол­ду­ньи; жрец — под име­нем волхва, мага, зна­харя; теперь они зовутся меди­у­мами. Сущ­ность дела оста­лась та же; пере­ме­ни­лись только назва­ния, а запра­ви­тель его — все тот же змий древ­ний, тот же «дух пыт­лив», кото­рого изгнал св. апо­стол Павел и кото­рый боялся и тре­пе­тал за храм Арте­миды Эфесской.

Мне достав­лен пере­вод вто­рого номера жур­нала «Revue spirite» 1866 года. Вели­кий жрец спи­ри­тизма, как неко­его нового откро­ве­ния, Аллан-Кар­дек обмол­вился нако­нец круп­ною ново­стью, вполне опре­де­ля­ю­щею уче­ние спи­ри­тизма как уче­ния анти­хри­стова: он пред­ста­вил несколько быв­ших ему откро­ве­ний о ско­ром при­ше­ствии нового мес­сии. По сло­вам духов, это будет не Иисус Хри­стос, а осо­бый послан­ник. Вот что гово­рили духи устами Аллан-Кар­дека: «Звезда нового веро­ва­ния, буду­щий мес­сия уже воз­рас­тает в неиз­вест­но­сти, но враги его содро­га­ются, и силы небес­ные колеб­лются. Вы спра­ши­ва­ете: не будет ли новый мес­сия сам Иисус Назо­ря­нин? Какое вам дело, если одна и та же мысль будет при­над­леж­но­стью того и дру­гого? Если Богу угодно будет про­длить нашу жизнь, вы услы­шите про­по­ведь истин­ного еван­ге­лия Иисуса Хри­ста от нового послан­ника. Пере­мена вели­кая после­дует за про­по­ве­дью этого бла­го­сло­вен­ного чада. При звуке могу­чего его голоса люди раз­лич­ных вер пода­дут друг другу руки. Бес­спорно, что ваша эпоха есть эпоха пере­ход­ная, время вся­кого бро­же­ния, но она еще не достигла совер­шен­ной зре­ло­сти. Пере­делка чело­ве­че­ства бере­жется для два­дца­того сто­ле­тия. Чело­век, при­зван­ный совер­шить это, еще не готов для испол­не­ния этой мис­сии, но звезда его, укра­шен­ная вен­цом, взо­шла во Фран­ции… Недавно она была видна в Африке. Путь ее зара­нее обо­зна­чен: порча нра­вов, раз­лич­ные бед­ствия, упа­док веры будут ее пред­те­чами… Тот, Кто умер на кре­сте, испол­нил Свою мис­сию, но эта мис­сия воз­об­но­вится чрез дру­гих духов из боже­ствен­ного сон­мища. Это будет тот, о кото­ром Иисус ска­зал: «Я пошлю вам духа истины». Честь и слава этому боже­ствен­ному послан­нику, кото­рый вос­ста­но­вит запо­веди Иисуса Хри­ста, худо поня­тые и худо испол­ня­е­мые. Честь и слава спи­ри­тизму, пред­ше­ствен­нику мес­сии, разъ­яс­ня­ю­щему все это! Верьте, бра­тья, что только вы одни полу­ча­ете эти сооб­ще­ния; сохра­няйте же их в тайне!…»

Боже, Гос­поди! До чего все это страшно. Нужно родиться духовно сле­пым или быть неис­цельно ослеп­лен­ным диа­воль­скою лестью, чтобы не слы­шать во всем этом сата­нин­ском откро­ве­нии голоса того, кто в послед­ние дни мира, зная, что вре­мени ему уже оста­ется немного, в вели­кой яро­сти явится «льстить живу­щия на земли», кто каж­дому из своих после­до­ва­те­лей «дает начер­та­ние на дес­ней руце или на челах их» (Отк. 13:14,16)… «Змий, муд­рей­ший всех зве­рей, сущих на земли», лучше нас, смерт­ных, знает, что про­ро­че­ства тай­но­видца идут прямо и непо­сред­ственно к нему, и вот, он явля­ется Аллан-Кар­деку в образе Иоанна и ведет такую речь:

«Народы! Вни­майте! Гром­кий голос слы­шится от одного края все­лен­ной до дру­гого. Голос этот есть пред­теча, объ­яв­ля­ю­щий явле­ние духа истины, кото­рый гря­дет испра­вить стро­пот­ные пути, шествуя коими, чело­век заблу­дился, запу­тался в лож­ных софиз­мах. Читая Откро­ве­ние Иоанна, вы часто спра­ши­вали: что он хочет ска­зать? Как сбу­дутся эти недо­умен­ные вещи? И ваш недо­уме­ва­ю­щий разум углуб­лялся в мрач­ный лаби­ринт, из кото­рого не мог выйти, ибо вы хотели пони­мать бук­вально то, что гово­ри­лось ино­ска­за­тельно. Теперь, когда насту­пило время испол­ниться части пред­ска­за­ний, вы поне­многу научи­тесь читать книгу, кото­рой люби­мый уче­ник вве­рил то, что дано ему было уви­деть. Впро­чем, дур­ные пере­воды и лож­ные тол­ко­ва­ния будут еще несколько мешать вам. Но, настой­чиво тру­дясь, вы нако­нец достиг­нете того, что ста­нете пони­мать все, что теперь от вас сокрыто. Только знайте, что если Бог соиз­во­ляет, дабы запе­чат­лен­ное было для неко­то­рых рас­пе­ча­тано, то это дела­ется не для того, чтобы разу­ме­ние тайн оста­ва­лось в руках их бес­плод­ным, а для того, чтобы они, неуто­ми­мые тру­же­ники, рас­па­хали необ­ра­бо­тан­ные земли; для того, нако­нец, чтобы бла­го­дат­ною росою осве­жили сердца, иссу­шен­ные гор­до­стью, в кото­рых доб­рые семена живого слова не пустили еще рост­ков из-за сует­ной их жизни… Вы, кото­рые зна­ете всю цену вре­мени, вы, кото­рым законы веч­ной муд­ро­сти час от часу дела­ются яснее и яснее, — будьте в руках «все­мо­гу­щего» послуш­ным ору­дием, при­но­ся­щим собою свет и пло­до­твор­ность для тех душ, о кото­рых Иисус ска­зал: «Имут уши и не слы­шат, имут очи и не видят».

Спи­ри­тизм, — про­дол­жает мни­мый Иоанн, — есть тот могу­ще­ствен­ный голос, кото­рый гре­мит во всех кон­цах земли. Все его услышат!…»

Старцы наши, — так отме­чено в най­ден­ной тет­радке, — в один голос пред­ва­ряли нас и всех тех, кто хотел вни­мать их бого­муд­рым речам, что воз­ве­щен­ная ныне всему миру, за исклю­че­нием только дес­по­ти­че­ских стран Востока, сво­бода есть не что иное, как пред­две­рие близ гря­ду­щего без­на­ча­лия, пло­дов кото­рого не минует ни одна страна, ни одни народ. Сво­бода без Гос­пода Иисуса Хри­ста, осно­ван­ная на одном только лже­имен­ном разуме, есть сво­бода бес­пре­пят­ствен­ного раз­ли­тия зла, есть сво­бода пад­шего Ден­ницы. Во вре­мена же без­на­ча­лия дол­жен явиться и «сын поги­бели», имя же ему — анти­христ.

От соста­ви­теля

Закан­чи­вая малый труд, осно­ва­нием кото­рому послу­жил днев­ник Оптин­ского иеро­мо­наха Евфи­мия, об одном прошу и молю бого­лю­би­вого моего чита­теля: если только ска­зан­ное в книге этой най­дет отзвук в его сердце, то да помя­нет он в молитве своей к Творцу вся­че­ских греш­ное имя Сер­гея Нилуса.

Оптина Пустынь
28 апреля 1909 года


[23] Этот при­знак бес­но­ва­ния — при­чин­ная его зави­си­мость от чти­мых цер­ков­ных празд­ни­ков — не сле­до­вало бы упус­кать из виду совре­мен­ни­кам моим, опол­ча­ю­щимся в Госу­дар­ствен­ном совете про­тив празд­ни­ков: не познают ли они, какому духу этим слу­жат. — Прим. сост.

[24] Эта опыт­ность и муд­рость с осо­бен­ной силой ска­за­лась в пись­мах старца Мака­рия к мона­ше­ству­ю­щим и мир­ским, издан­ных Опти­ной Пустынью.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки