Психиатрия и проблемы духовной жизни

проф. Д.Е. Меле­хов

Оглав­ле­ние


Пре­ди­сло­вие

Свя­щен­нику в пас­тыр­ской дея­тель­но­сти при­хо­дится иногда встре­чаться с про­яв­ле­ни­ями пси­хи­че­ских рас­стройств и духовно окорм­лять нервно- и пси­хи­че­ски боль­ных. Встает вопрос, как помочь душевно боль­ному чело­веку, как пра­вильно оце­ни­вать его состо­я­ние и пере­жи­ва­ния. С такими вопро­сами нередко обра­ща­лись и к Дмит­рию Евге­нье­вичу многие свя­щен­ники и посы­лали к нему, круп­ней­шему совет­скому пси­хи­атру и глу­боко веру­ю­щему чело­веку, для кон­суль­та­ции и лече­ния своих духов­ных детей.

Будучи чело­ве­ком пра­во­слав­ным, хорошо зна­ко­мым с тво­ре­ни­ями Святых Отцов и пси­хи­ат­ром по спе­ци­аль­но­сти, Дмит­рий Евге­нье­вич много раз­мыш­лял над соот­но­ше­нием в чело­веке телес­ного, душев­ного и духов­ного, о душев­ных и духов­ных болез­нях. Эти вопросы начали его вол­но­вать еще на сту­ден­че­ской скамье. Извест­ный Дмит­рию Евге­нье­вичу в годы его моло­до­сти старец архи­манд­рит Геор­гий из Дани­лова мона­стыря очень четко раз­ли­чал эти болезни и одним он гово­рил: “Ты, деточка, иди к врачу”, – а другим – “Тебе у врачей делать нечего”. Бывали случаи, когда старец, нала­див духов­ную жизнь, реко­мен­до­вал схо­дить к пси­хи­атру или наобо­рот брал от пси­хи­атра людей к себе на духов­ное лече­ние. Оба они – мало­об­ра­зо­ван­ный старец, молит­вен­ник и аскет, и круп­ный совре­мен­ный ученый с миро­вым именем, – оди­на­ково видели тесное соче­та­ние в чело­веке душев­ного и духов­ного начал и их раз­ли­чия. Один шел от своего духов­ного пас­тыр­ского опыта, другой от своей обшир­ной пси­хи­ат­ри­че­ской прак­тики, соеди­нен­ной с пра­во­слав­ной верой и зна­нием Свя­щен­ного Писа­ния и свя­то­оте­че­ской лите­ра­туры. В раз­го­во­рах Дмит­рий Евге­нье­вич под­чер­ки­вал, что у него нет опыта духов­ни­че­ства, и что свою работу “Пси­хи­ат­рия и про­блемы духов­ной жизни” он пишет прежде всего как врач-пси­хи­атр. Она пред­на­зна­ча­ется им как посо­бие для сту­ден­тов духов­ных Ака­де­мий и свя­щен­ни­ков.

Подоб­ных посо­бий, когда Дмит­рий Евге­нье­вич начи­нал соби­рать мате­риал для своей работы, не было. Позже, за рубе­жом, стали появ­ляться книги типа “Пси­хи­ат­рия для пас­ты­рей”. Однако, они пред­став­ляют упро­щен­ные учеб­ники пси­хи­ат­рии, сход­ные с теми, кото­рые суще­ствуют в нашей стране для сред­них меди­цин­ских училищ. Про­фес­сор Д. Е. Меле­хов видел свою задачу в ином – подойти к душев­ным болез­ням путем соеди­не­ния научно-меди­цин­ского и рели­ги­оз­ного пони­ма­ния лич­но­сти. Это был ори­ги­наль­ный подход, в кото­ром нуж­да­ются совре­мен­ные пас­тыри. Дмит­рий Евге­нье­вич мечтал послед­ние годы своей жизни пол­но­стью посвя­тить книги “Пси­хи­ат­рия и духов­ная жизнь”, но ему не уда­ва­лось отстра­ниться от мно­го­чис­лен­ных дел и вра­чеб­ных обя­зан­но­стей.

Доктор меди­цин­ских наук, про­фес­сор Меле­хов (1899–1979), сын свя­щен­ника Рязан­ской епар­хии, был уче­ни­ком и спо­движ­ни­ком осно­ва­те­лей совет­ской пси­хи­ат­рии С. С. Кор­са­кова, П. Б. Ган­нуш­кина. Он явля­ется одним из осно­ва­те­лей совре­мен­ной соци­аль­ной пси­хи­ат­рии, т.е. той обла­сти пси­хи­ат­рии, кото­рая выра­ба­ты­вает прин­ципы воз­врата душевно боль­ных в жизнь. Круп­ный ученый, автор более 170 науч­ных работ по “раз­лич­ным вопро­сам кли­ни­че­ской и соци­аль­ной пси­хи­ат­рии, реа­би­ли­та­ции пси­хи­че­ских боль­ных и орга­ни­за­ции пси­хи­ат­ри­че­ской помощи, исто­рии пси­хи­ат­рии и обще­ме­то­ди­че­ским вопро­сам”, один из орга­ни­за­то­ров совет­ской меди­цины (он один из осно­ва­те­лей ЦНИИ экс­пер­тизы и орга­ни­за­ции труда инва­ли­дов, в тече­ние несколь­ких лет являлся дирек­то­ром Невро-пси­хи­ат­ри­че­ского инсти­тута им. П. Б. Ган­нуш­кина), талант­ли­вый педа­гог и тон­чай­ший кли­ни­цист Дмит­рий Евге­нье­вич поль­зо­вался огром­ным авто­ри­те­том и своих коллег в Совет­ском Союзе, и за рубе­жом, но у тысячи страж­ду­щих и душев­но­боль­ных и их близ­ких, среди кото­рых было немало веру­ю­щих, про­фес­сор Д. Е. Меле­хов остался в памяти как вели­ко­леп­ный врач, нико­гда не отка­зы­ва­ю­щий в помощи. Сколь­ким он помог в труд­ную минуту! Выпи­сан­ные из боль­ницы ста­ра­лись встре­титься с ним, только, чтобы услы­шать от него лас­ко­вое слово. Имело зна­че­ние не только тонкое пони­ма­ние болез­нен­ных про­яв­ле­ний, но и глу­бо­кое ува­же­ние, кото­рое он испы­ты­вал к каж­дому чело­веку, в каком бы иска­жен­ном облике тот не пред­став­лялся перед ним – в каждом чело­веке зало­жен образ Божий. Он умел пред­ви­деть и пока­зать самому боль­ному здо­ро­вые сто­роны его лич­но­сти, на кото­рые надо опе­реться в борьбе с душев­ным неду­гом. В бесе­дах с дру­зьями Дмит­рий Евге­нье­вич неод­но­кратно при­во­дил при­меры, когда, несмотря на пси­хи­че­ские забо­ле­ва­ния, бла­го­даря духовно пра­виль­ному образу жизни, чело­век сохра­нял свою лич­ность, ее кра­соту и ока­зы­вался тру­до­спо­соб­ным. Он знал случаи, когда духов­ные рас­строй­ства – при упор­ство­ва­нии в них – вели к пси­хи­че­ским рас­строй­ствам и дегра­да­ции.

Это был чело­век дея­тель­ной любви к людям, раз­го­вор и встречи с кото­рым всегда достав­ляли радость. Хри­сти­ан­ство он вос­при­ни­мал как радост­ную пол­ноту жизни во Христе, люби­мыми молит­вами его были молитвы бла­го­дар­ствен­ные. 13 мая 1979 г., в 80-летнем воз­расте, он почил хри­сти­ан­ской кон­чи­ной. До послед­них часов своей жизни он сохра­нил интел­лек­ту­аль­ную ясность – светло-радост­ное вос­при­я­тие жизни.

В име­ю­щихся главах неза­вер­шен­ной работы Д. Е. Меле­хова свя­щен­ники, сту­денты духов­ных ака­де­мий, веру­ю­щие врачи и все инте­ре­су­ю­щи­еся духов­ной жизнью, несо­мненно, найдут для себя много полез­ного и повод для глу­бо­ких раз­мыш­ле­ний. И хочется наде­яться, что работа, нача­тая Дмит­рием Евге­нье­ви­чем, со вре­ме­нем будет про­дол­жена.

I. Поиски целост­ного учения о чело­веке

(син­те­ти­че­ская теория лич­но­сти)

В совре­мен­ной пси­хо­ло­гии и пси­хи­ат­рии в про­цессе раз­ра­ботки науч­ных теорий лич­но­сти все яснее высту­пает стрем­ле­ние найти общие пути науч­ного и рели­ги­оз­ного пони­ма­ния лич­но­сти, а в прак­ти­че­ской работе пси­хо­ло­гов, пси­хи­ат­ров и свя­щен­ни­ков идти путем вза­и­мо­по­мощи, вза­и­мо­ува­же­ния и вза­и­мо­об­мена опытом в под­ходе к вопро­сам вос­пи­та­ния здо­ро­вой лич­но­сти и лече­ния боль­ных людей.

Науч­ные пси­хо­ло­ги­че­ские теории лич­но­сти за послед­нее сто­ле­тие прошли путь раз­ви­тия от чисто опи­са­тель­ного под­хода на основе интро­спек­ции (реше­ние вопроса пси­хо­ло­гии лич­но­сти только на основе чисто субъ­ек­тив­ного метода само­на­блю­де­ния) к объ­ек­тивно-экс­пе­ри­мен­таль­ным мето­дам Бунга и теперь – к био­ло­ги­че­ски-ори­ен­ти­ро­ван­ным, – чисто физио­ло­ги­че­ским, меха­ни­че­ски-мате­ри­а­ли­сти­че­ским тео­риям (рефлек­со­ло­ги­че­ские и бихе­ви­о­ри­сти­че­ские школы). Во всех этих послед­них тео­риях поня­тие лич­но­сти неиз­бежно обед­ня­лось: изу­че­ние огра­ни­чи­ва­лось иссле­до­ва­нием отдель­ных “опе­ра­ций” или объ­ек­тивно реги­стри­ру­е­мых реак­ций. Внут­рен­няя жизнь лич­но­сти в экс­пе­ри­менте не реги­стри­ро­ва­лась и высту­пала в лучшем случае как “инди­ви­ду­аль­ный фактор, бро­са­ю­щийся в глаза в лабо­ра­тор­ном экс­пе­ри­менте”, либо как “помеха в лабо­ра­тор­ном опыте”; за упо­треб­ле­ние физио­ло­гами пси­хо­ло­ги­че­ских тер­ми­нов в про­цессе экс­пе­ри­мента взи­мался штраф. Здесь нет воз­мож­но­сти, ни необ­хо­ди­мо­сти изла­гать эти мно­го­чис­лен­ные теории каждую в отдель­но­сти.

Неудо­вле­тво­рен­ность, одно­сто­рон­ность, огра­ни­чен­ность этих теорий теперь стали обще­при­знан­ными. Идет про­цесс про­ник­но­ве­ния поня­тия лич­но­сти даже в био­ло­ги­че­ски ори­ен­ти­ро­ван­ные теории. Повсе­мест­ными ста­но­вятся поиски син­те­ти­че­ского под­хода, учи­ты­ва­ю­щего в струк­туре лич­но­сти все ее сто­роны, все аспекты.

Совре­мен­ные социо­ло­ги­че­ские теории лич­но­сти тре­буют рас­смот­ре­ния как био­ло­ги­че­ских – “био­ген­ных”, так и психологических—“психогенных”, и соци­аль­ных – “социо­ген­ных” ее аспек­тов.

Диа­лек­ти­че­ская пси­хо­ло­гия, в отли­чие от меха­ни­че­ских, мате­ри­а­ли­сти­че­ских теорий, видит глав­ное, опре­де­ля­ю­щее в лич­но­сти в ее обще­ствен­ных отно­ше­ниях (В. Н. Мяси­щев), в ее высших идей­ных уста­нов­ках, моти­вах, целях и цен­но­стях (обще­ствен­ных и духов­ных), кото­рые опре­де­ляют “лич­ност­ный смысл” пове­де­ния и поступ­ков чело­века (А. Н. Леон­тьев), явля­ются необ­хо­ди­мой и опре­де­ля­ю­щей частью лич­но­сти, обес­пе­чи­ва­ю­щей тор­мо­же­ние и регу­ля­цию всех врож­ден­ных и при­об­ре­тен­ных форм пове­де­ния, физио­ло­ги­че­скую основу этой высшей, чисто чело­ве­че­ской инстан­ции И. П. Павлов видел во 2‑ой сиг­наль­ной системе.

Выдви­га­ется в каче­стве основ­ного тезиса диа­лек­ти­че­ской пси­хо­ло­гии – “един­ство созна­ния и дея­тель­но­сти”, ибо “без­де­я­тель­ная созна­тель­ность есть чистый дух, абстрак­ция, а бес­со­зна­тель­ная дея­тель­ность есть обрат­ная сто­рона той же интро­спек­тив­ной пси­хо­ло­гии” (Рубин­штейн).

Так, по мере осво­бож­де­ния от при­ми­тив­ного меха­ни­че­ски-мате­ри­а­ли­сти­че­ского мыш­ле­ния (“пси­хика – функ­ция мозга, такая же как выде­ле­ние желчи – функ­ция печени”) воз­ни­кает при­зна­ние духов­ных цен­но­стей, духов­ных основ лич­но­сти, не сво­ди­мых к физико-хими­че­ским про­цес­сам.

Тезис, став­ший в XIX веке дог­ма­том о том, что наука может успешно свести все пси­хи­че­ские про­яв­ле­ния чело­века к физи­че­ским и хими­че­ским про­цес­сам, изме­ря­е­мым в про­стран­стве и во вре­мени, рас­це­ни­ва­ется как “опас­ность совре­мен­ной циви­ли­за­ции и важ­ней­шая мето­до­ло­ги­че­ская ошибка” (А. Харди – про­фес­сор есте­ствен­ной исто­рии и дирек­тор науч­ного центра по объ­ек­тив­ному иссле­до­ва­нию рели­ги­оз­ного опыта – Ман­че­стер, Англия).

Так, все­об­щим и импе­ра­тив­ным тре­бо­ва­нием ста­но­вится рас­смот­ре­ние чело­века, как целого, во всей пол­ноте его физи­че­ских, пси­хи­че­ских и духов­ных про­яв­ле­ний, как духов­ной лич­но­сти. И это – бес­спор­ное дости­же­ние совре­мен­ной науч­ной мысли, в осо­бен­но­сти по срав­не­нию с тем пери­о­дом, когда само поня­тие лич­но­сти в нашей науч­ной и худо­же­ствен­ной лите­ра­туре было оди­оз­ным, а пси­хо­ло­гия и социо­ло­гия, как науч­ные дис­ци­плины, объ­яв­ля­лись ненуж­ными. Веру­ю­щий пси­хо­лог или пси­хи­атр могут и должны с инте­ре­сом сле­дить за тем, как углуб­ля­ется и рас­ши­ря­ется мыш­ле­ние совре­мен­ных мате­ри­а­ли­стов в иссле­до­ва­ниях и тео­ре­ти­че­ских кон­цеп­циях лич­но­сти и ее раз­ви­тия в норме и пато­ло­гии (В. Н. Мяси­щев, А. Н. Леон­тьев, С. Л. Рубин­штейн, Щекань­ский, Шебу­тани и др.). И пусть на данном этапе офи­ци­ально при­ня­тые в нашей стране социо­ло­ги­че­ские и пси­хо­ло­ги­че­ские теории видят в раз­ви­тии духов­ной лич­но­сти чело­века только “все­мо­гу­щее вли­я­ние обще­ствен­ных отно­ше­ний, всей суммы обще­ственно-исто­ри­че­ского и лич­ного опыта”. Будет очень инте­ресно наблю­дать, как станет рас­ши­ряться у объ­ек­тив­ных ученых пони­ма­ние духов­ной лич­но­сти чело­века и ее отно­ше­ний к ниже­ле­жа­щим пла­стам бытия – душев­ным и био­ло­ги­че­ским.

Для нас же теперь пред­став­ляют инте­рес неко­то­рые пси­хо­ло­ги­че­ские и фило­соф­ские теории, кото­рые вос­при­ни­мают лич­ность как “само­де­я­тель­ную, само­со­зи­да­ю­щую, целе­устрем­лен­ную и осмыс­лен­ную дея­тель­ность, как закон­чен­ную систему скорее мета­фи­зи­че­ски, чем экс­пе­ри­мен­тально обос­но­ван­ную” (В. Штерн).

Этого типа фило­соф­ски ори­ен­ти­ро­ван­ные теории лич­но­сти берут начало от М. Целера, кото­рого по его мораль­ным и интел­лек­ту­аль­ным каче­ствам назы­вают “Сокра­том совре­мен­но­сти”. Он – созда­тель целост­ного учения о чело­веке на основе хри­сти­ан­ского опыта. В основе этого учения – необ­хо­ди­мость учи­ты­вать все слои лич­но­сти: сома­ти­че­ские, виталь­ные, пси­хи­че­ские и духов­ные в их вза­и­мо­дей­ствии. Он ана­ли­зи­рует не только объ­ек­тивно реги­стри­ру­е­мые пси­хи­че­ские про­яв­ле­ния или реак­ции чело­века, но и такие пере­жи­ва­ния как доб­рота, бла­го­го­ве­ние, любовь, рас­ка­я­ние, стыд, обре­чен­ность, что такое мое “я”, смысл жизни и т.д.

Постав­лена и реша­ется задача пре­одо­леть све­де­ние чело­века к одному био­ло­ги­че­скому или пси­хи­че­скому суще­ство­ва­нию. Пред­мет иссле­до­ва­ния – чело­века как целое, как духов­ная лич­ность, обла­да­ю­щая извест­ной авто­но­мией в отно­ше­нии био­ло­ги­че­ских и пси­хи­че­ских про­цес­сов. Рели­ги­оз­ные пере­жи­ва­ния не нечто слу­чай­ное или только отра­жа­ю­щее про­из­вод­ствен­ные и обще­ствен­ные отно­ше­ния: они имеют опре­де­лен­ное зна­че­ние во всей целост­ной системе лич­но­сти, в общей “иерар­хии цен­но­стей” в жизни лич­но­сти. Больше того, личная духов­ная сфера им мыс­лится как доми­ни­ру­ю­щая и нахо­дя­ща­яся в опре­де­лен­ных отно­ше­ниях с душев­ной и био­ло­ги­че­ской. Совре­мен­ная рели­ги­оз­ная пси­хо­ло­гия при­знает диа­лек­ти­че­ское и дина­ми­че­ское отно­ше­ние с Богом как одно из важ­ней­ших изме­ре­ний лич­но­сти.

Именно на почве такого син­те­ти­че­ского учения о лич­но­сти чело­века (“пер­со­на­ли­сти­че­ская антро­по­ло­гия”), учи­ты­ва­ю­щего все слои бытия, воз­ни­кают пло­до­твор­ные отно­ше­ния между тео­ло­гом, пси­хи­ат­ром и пси­хо­ло­гом и уста­нав­ли­ва­ются пра­виль­ные отно­ше­ния между наукой и рели­гией (Н. Нейман).

Есте­ственно, что в науч­ной обла­сти эта кон­цеп­ция еще не может счи­таться завер­шен­ной, она только раз­ви­ва­ется, и поэтому пло­до­творна в науке. В ней мы нахо­дим много близ­кого и созвуч­ного с уче­нием пра­во­слав­ных бого­сло­вов и Отцов Церкви, для кото­рых лич­ность чело­века имеет непо­вто­ри­мую вечную цен­ность, абсо­лютно неза­ме­ни­мую в полном смысле слова. И эта вечная цен­ность чело­века не уми­рает в смысле пол­ного уни­что­же­ния. Дух его пере­хо­дит в иную сферу бытия, из одной формы суще­ство­ва­ния в другую, бес­ко­нечно более вели­кую.

II. Три­хо­то­ми­че­ское пони­ма­ние стро­е­ния лич­но­сти в хри­сти­ан­ской антро­по­ло­гии

Весь мно­го­ве­ко­вой рели­ги­оз­ный опыт бого­слов­ского и прак­ти­че­ского под­хода к чело­ве­че­ской лич­но­сти в хри­сти­ан­стве про­ни­зан идеей три­хо­то­ми­че­ского стро­е­ния лич­но­сти, рас­кры­тия в ней не только духов­ного, но и душев­ного и телес­ного (био­ло­ги­че­ского, “при­род­ного”) пла­стов бытия. Как у древ­них, так и у совре­мен­ных Отцов и учи­те­лей Церкви мы неиз­менно обна­ру­жи­ваем вни­ма­ние ко всей лич­но­сти в целом, не только к духу и душе чело­века, но и к телу, уча­стие кото­рого в рели­ги­оз­ном опыте при­зна­ется как акси­ома. Хри­сти­ан­ская антро­по­ло­гия пра­во­слав­ного свя­того Гри­го­рия Паламы (XIV век), как и хри­сти­ан­ская по своей при­роде педа­го­гика К. Ушин­ского (XIX век), стро­ится на основе пони­ма­ния в чело­веке диф­фе­рен­ци­ро­ван­ных и нахо­дя­щихся во вза­и­мо­дей­ствии про­яв­ле­ний духа, души и тела (Напом­ним, что основ­ной труд Ушин­ского “Педа­го­ги­че­ская антро­по­ло­гия” состоит из трех томов: 1. Вос­пи­та­ние тела. 2. Вос­пи­та­ние души. 3. Вос­пи­та­ние духа, – и рели­ги­оз­ные основы его антро­по­ло­гии совер­шенно оче­видны). Един­ство и гар­мо­ния всех сторон чело­ве­че­ской лич­но­сти счи­та­ются при­зна­ком здо­ро­вой лич­но­сти, состо­я­ние, кото­рое дано было чело­веку в его пер­во­здан­ной чистоте, затем было уте­ряно в резуль­тате пре­не­бре­же­ния зако­нами духов­ной жизни и теперь явля­ется задан­ным чело­веку, иско­мым состо­я­нием: “чтобы ваш дух, душа и тело были совер­шенны во всей пол­ноте и без вся­кого недо­статка” (1Фес.5:22).

Это заве­ща­ние ап. Павла про­хо­дит через все века. Вот несколько при­ме­ров: Нико­дим Свя­то­го­рец (XIX век) пишет: “Дух твой, ищущий Бога небес­ного, да власт­вует над душою и телом, назна­че­ние кото­рых – устро­ить вре­мен­ную жизнь”.

Для Мака­рия Вели­кого, подвиж­ника IV века, была оче­видна наша зави­си­мость от пси­хо­фи­зи­че­ского орга­низма (то, что на совре­мен­ном языке физио­ло­гии при­нято назы­вать кон­сти­ту­цией или типом высшей нерв­ной дея­тель­но­сти). Он пишет: “У пре­успе­ва­ю­щих в духов­ной жизни есте­ство оста­ется преж­ним: чело­веку суро­вому остав­ля­ется его суро­вость, а уступ­чи­вому – его уступ­чи­вость… иной по есте­ству будучи суро­вым пре­дает свою волю Гос­поду, и при­ем­лет его Бог, а есте­ство пре­бы­вает в своей суро­во­сти. А иной доб­ро­нра­вен, скро­мен и добр, посвя­щает себя Богу, и его при­ем­лет Гос­подь”. Но это не значит, что про­яв­ле­ния этих при­рож­ден­ных осо­бен­но­стей оста­ются в духов­ной жизни неиз­мен­ными: они, “хотя и оста­ются преж­ними в своем суще­стве, но в своих про­яв­ле­ниях изме­ня­ются под вли­я­нием духов­ной жизни”. Он при­во­дит два при­мера раз­ного осу­ществ­ле­ния запо­веди мило­сер­дия у чело­века с мягким харак­те­ром и суро­вого: “один по мяг­ко­сти умо­ляет греш­ника и зовет к пока­я­нию, другой – суро­вый – нака­зы­вает согре­шив­шего, сооб­ра­зу­ясь с его силами, и следит за дей­ствием нака­за­ния и ждет пока­я­ния”.

Широко изве­стен рас­сказ его о раз­лич­ных про­яв­ле­ниях пока­я­ния у двух мона­хов с раз­лич­ным харак­те­ром: они изме­нили мона­ше­скому обету, ушли в мир и стали жить по обы­чаям мир­ской жизни, а потом рас­ка­я­лись и про­сили братию вер­нуть их в мона­стырь. Им был назна­чен годич­ный срок испы­та­ния. Вер­нув­шись через год, они дали отчет: один весь год горько плакал о соде­ян­ном, другой – весь год радо­вался, от какой беды и паде­ния изба­вил его Гос­подь. Когда монахи отчи­та­лись братии о том как они про­вели этот год оба они, пере­жив­шие пока­я­ние явно раз­лично в зави­си­мо­сти (как мы скажем теперь) от своей “кон­сти­ту­ции”, “тем­пе­ра­мента”, были при­знаны “равно достой­ными” вер­нуться в мона­стырь.

Более близ­кое к нам время – XIX век – опи­са­ние жизни стар­цев отшель­ни­ков на ост­рове Вала­аме дает убе­ди­тель­ные при­меры разных харак­те­ров и тем­пе­ра­мента. Напом­ним два при­мера: один отшель­ник выбрал для своей жизни север­ную сто­рону ост­рова, на берегу тени­стой бухты, зарос­шей веко­выми сос­нами, где нико­гда не было солнца. Он питался суха­рями и водой, не общался с людьми, соблю­дая обет мол­ча­ния, не при­ни­мал гостей, ходил в темной одежде, пре­не­бре­гая пра­ви­лами гиги­ены и т.д.

Другой избрал для себя южную бухту, окру­жен­ную свет­лыми бере­зами, рас­чи­стил кусо­чек земли, раз­во­дил огород, имел неболь­шой пчель­ник, любил пить чай с медом и охотно при­ни­мал и угощал при­ез­жих гостей, летом носил белый под­ряс­ник, был всегда опря­тен, весел, жиз­не­ра­до­стен, любил петь высо­ким тено­ром молитвы. Посе­щав­шие его гости, поки­дая на лодке его бухту, далеко еще слы­шали вос­пе­ва­е­мые его звон­ким голо­сом люби­мые им гимны, про­слав­ля­ю­щие Бого­ма­терь: “О Тебе раду­ется, Бла­го­дат­ная, всякая тварь”. При­ме­ча­тельно то, что в собор­ном созна­нии руко­вод­ства мона­стыря на ост­рове оба эти отшель­ника почи­та­лись как “равно ува­жа­е­мые”.

Такое же раз­но­об­ра­зие харак­те­ров нашел о. Вален­тин Свен­циц­кий, когда в 1913 году, тогда еще жур­на­лист и ищущий фило­соф, зна­ко­мился с отшель­ни­ками Кав­каз­ских гор и описал потом свою поездку в книге “Граж­дане неба”.

Теперь рас­смот­рим, как эти мысли древ­них отцов и подвиж­ни­ков отра­зи­лись в созна­нии учи­те­лей Церкви XIX века.

Епи­скоп Михаил Таври­че­ский – широко обра­зо­ван­ный чело­век, сто­яв­ший на уровне совре­мен­ного ему раз­ви­тия био­ло­гии и пси­хо­ло­гии – раз­ли­чал “четыре” “тече­ния” (“сферы”) внут­рен­ней жизни чело­века:

  1. Тече­ние мате­ри­аль­ной и чув­ствен­ной жизни, где люди сти­хийно несутся и дви­жутся во вза­им­ной жесто­кой борьбе (здесь, видимо, сома­ти­че­ский и виталь­ный слой Шелра отне­сены к одной сфере).
  2. Сфера умствен­ной жизни со своими зако­нами и свой­ствами соеди­няет людей един­ством идей в своем колеб­лю­щемся и меня­ю­щемся свете.
  3. Сфера высших чело­ве­че­ских сим­па­тий — (то, что совре­мен­ная пси­хо­ло­гия объ­еди­няет поня­тием “высшие соци­аль­ные чув­ства”) и состра­да­ния (“горя­чая струя в исто­рии согре­вает людей и состав­ляет из них живой орга­низм”).
  4. Сфера сво­бод­ной веры: здесь – лучи духов­ного солнца, даю­щего всем жизнь и теп­лоту, кото­рыми “мы живем, и дви­жемся, и суще­ствует” (Деяния Апо­сто­лов 17,27–28).

В борьбе этих тече­ний (сфер) совер­ша­ется драма внут­рен­ней жизни чело­века. У каждой из этих сфер – свои законы, своя при­рода, направ­ле­ние и приемы борьбы.

Во власти чело­века непо­сред­ственно – только область духов­ной сво­боды: она не уни­что­жа­ется нико­гда.

Все другое течет и раз­ви­ва­ется по своим при­род­ным зако­нам, ничего общего не име­ю­щим со сво­бо­дой чело­века. Только сво­бода чело­века, как солнце, может живить и исправ­лять сти­хий­ные силы и сферы, живу­щие по своим зако­нам, под внеш­ним вли­я­нием, бушуя и затоп­ляя собой все.

Слабая сво­бода только своим созна­нием пас­сивно при­сут­ствует там, куда увле­кают чело­века сти­хий­ные силы и тече­ния, под­чи­ня­ется их зако­нам и даже может уси­ли­вать своим созна­нием эти при­род­ные тече­ния. Если у него доброе сердце, он под­чи­ня­ется дви­же­ниям эмоций, живет своим созна­нием в этой обла­сти и тем уси­ли­вает ее.

Если у него ясный и острый ум, чело­век своим созна­нием и сво­бо­дой сле­дует за его логи­че­скими постро­е­ни­ями и уси­ли­вает их.

Если у него могу­чая фан­та­зия, он отда­ется миру обра­зов и грез.

Если – несо­кру­ши­мая сила чув­ствен­но­сти и эго­изма, он ста­но­вится без­за­вет­ным слугою их и под­чи­няет им свою сферу духов­ной сво­боды.

Коле­ба­ния воз­можны в зави­си­мо­сти от при­род­ного склада чело­века, от силы его сти­хий­ных вле­че­ний.

Но схема оста­ется одна и та же. Епи­скоп Феофан Затвор­ник, в том же XIX веке, систе­ма­ти­че­ски иссле­до­вал “что есть духов­ная жизнь”, “что есть дух в чело­веке” в отли­чие от души и тела.

В его пони­ма­нии дух в душев­ной жизни чело­века про­яв­ля­ется трояко: в бла­го­го­ве­нии и страхе Божием, в сове­сти, и в иска­нии Бога. Духов­ность – есть “норма” чело­ве­че­ской жизни и про­яв­ля­ется она в созна­нии и сво­боде, “оду­хо­тво­рен­но­сти всех трех сторон чело­ве­че­ской пси­хики: эмо­ци­о­наль­ная сто­рона при­об­ре­тает стрем­ле­ние к кра­соте, воля – при­об­ре­тает стрем­ле­ние к бес­ко­рыст­ным поступ­кам, ум – “стрем­ле­ние к иде­аль­но­сти”. В един­стве и рав­но­ве­сии всех сторон (духа, души и тела) чело­ве­че­ской при­роды коре­нится, по мнению епи­скопа Фео­фана, сво­бода и созна­ние, под­лин­ное здо­ро­вье чело­ве­че­ской лич­но­сти, основа целост­ного нашего “я”. Лицо чело­века опре­де­ля­ется тем, что в нем пре­об­ла­дает: дух, душа или тело. Если созна­ние и сво­бода помра­чены и под­чи­нены душевно-телес­ному (мы теперь скажем пси­хо­фи­зи­че­скому), тогда это уже не чело­век. Отли­чи­тель­ная черта чело­века, высшая сто­рона чело­ве­че­ской жизни в духе, выде­ля­ю­щая его из всех других тварей, это – неотъ­ем­ле­мая при­над­леж­ность нашего суще­ства и про­яв­ля­ется она у всех свое­об­разно.

Итак, мы видим, что пред­став­ле­ние о “слоях бытия”, о “сферах” и тече­ниях чело­ве­че­ской лич­но­сти в дета­лях раз­ли­ча­ется в разные исто­ри­че­ские эпохи и у раз­лич­ных авто­ров даже одного и того же направ­ле­ния или веро­ис­по­ве­да­ния, но бес­спорно един­ство во всех веках обна­ру­жи­ва­ется в стрем­ле­нии ана­ли­зи­ро­вать чело­ве­че­скую лич­ность как целое, во всей пол­ноте ее духов­ного и душевно-телес­ного бытия и пре­одо­леть све­де­ние чело­века к одному био­ло­ги­че­скому или пси­хи­че­скому суще­ство­ва­нию[1]. Этот тезис необ­хо­дим для даль­ней­шего изло­же­ния сто­я­щих перед совре­мен­ным веру­ю­щим пси­хо­ло­гом и пси­хи­ат­ром про­блем: как соот­но­сится духов­ное и душев­ное здо­ро­вье? Духов­ные и душев­ные болезни? Всегда ли они раз­ви­ва­ются парал­лельно или в нераз­рыв­ной связи? Можно ли быть душевно здо­ро­вым будучи духовно боль­ным? И наобо­рот – будучи духовно здо­ро­вым, забо­леть душев­ной болез­нью в меди­цин­ском смысле?

III. Попытки объ­ек­тив­ного пони­ма­ния рели­ги­оз­ного опыта в совре­мен­ной пси­хо­ло­гии

Вза­и­мо­от­но­ше­ние есте­стенно-науч­ной (меди­цин­ской) и тео­ло­ги­че­ской точек зрения на пато­ло­ги­че­ские про­яв­ле­ния в пси­хике чело­века и исто­рии куль­туры было раз­лич­ным. Можно выде­лить три пери­ода.

I. Гос­под­ство рели­ги­озно-мисти­че­ского пони­ма­ния всех пси­хо­па­то­ло­ги­че­ских про­яв­ле­ний. Пси­хи­ат­рии, как меди­цин­ской дис­ци­плины, еще не суще­ство­вало. Все пси­хи­че­ские болезни рас­смат­ри­ва­лись как резуль­тат воз­дей­ствия дья­вола, бесо­одер­жи­мость, или как непо­сред­ствен­ный резуль­тат пер­во­род­ного греха (Гейм­рот). Лечить их поэтому должны не врачи, а свя­щен­ники, фило­софы, мора­ли­сты. Орга­ни­за­ци­онно этому дона­уч­ному пери­оду раз­ви­тия пси­хо­ло­гии соот­вет­ство­вал мона­стыр­ский период пси­хи­ат­рии, когда госу­дар­ство, не имея пси­хи­ат­ри­че­ских боль­ниц и врачей-пси­хи­ат­ров, воз­ла­гало на мона­стыри при­зре­ние пси­хи­че­ских боль­ных (“бесных”, “безум­ных”, слабых умом, сла­бо­ум­ных) наряду с дру­гими убо­гими людьми (“хромцы”, “слепцы” и др.).

Спра­вед­ли­вость тре­бует ска­зать, что уже тогда – в дале­кие вре­мена – мы имеем пример диф­фе­рен­ци­ро­ван­ного под­хода к пси­хи­че­ски боль­ным даже в мона­сты­рях, где опыт застав­лял раз­гра­ни­чи­вать пере­жи­ва­ния людей, воз­ник­шие под воз­дей­ствием злой духов­ной силы, демон­ских иску­ше­ний – с одной сто­роны, и пере­жи­ва­ния, явля­ю­щи­еся резуль­та­том есте­ствен­ных при­род­ных про­цес­сов в орга­низме – с другой. Так чело­век боль­шого духов­ного опыта и тонкой наблю­да­тель­но­сти, насто­я­тель мона­стыря, Иоанн Лествич­ник (VI век) при­во­дит опре­де­лен­ные при­знаки, по кото­рым он сове­тует раз­ли­чать воз­ни­ка­ю­щие помимо воли мона­хов рас­строй­ства духов­ного про­ис­хож­де­ния от таких же, не усту­па­ю­щих молитве и силе крест­ного зна­ме­ния, настро­е­ний, раз­ви­тие кото­рых зави­сит, как он пишет, “от есте­ства”.

Также осно­ва­тель мона­ше­ства в Киев­ской Руси – Анто­ний Печер­ский 3 года уха­жи­вал за мона­хом, боль­ным ката­то­нией (пси­хо­мо­тор­ным затор­мо­же­нием), рас­смат­ри­вая его состо­я­ние как болезнь, хотя и считал, что она воз­никла в резуль­тате “пре­ле­сти” и воз­дей­ствия злого духа. (Пример этот цити­ру­ется в Исто­рии Пси­хи­ат­рии проф. Т. И. Юдина).

II-й период – XIX век – ста­нов­ле­ние пси­хи­ат­рии как науч­ной меди­цин­ской дис­ци­плины на основе раци­о­на­ли­сти­че­ских теорий (школа сома­ти­ков). По мнению сто­рон­ни­ков этих теорий пси­хи­че­ские болезни ничем не отли­ча­ются от сома­ти­че­ских болез­ней. Только врач, исходя из чисто телес­ных, сома­ти­че­ских и моз­го­вых про­цес­сов, может пони­мать пси­хо­па­то­ло­ги­че­ские про­яв­ле­ния. Теолог и пас­тырь здесь ни при чем. Всякий неме­ди­цин­ский путь отвер­га­ется и осуж­да­ется как не име­ю­щий позна­ва­тель­ного зна­че­ния (Гри­зен­гер – 1861 г.). Про­яв­ле­ния рели­ги­оз­ной жизни трак­то­ва­лись (как иногда и в наше время) как пси­хи­че­ские забо­ле­ва­ния или симп­томы болезни.

Рели­ги­оз­ные дог­маты и идеи рас­це­ни­ва­ются как навяз­чи­вые идеи нев­ро­ти­ков (Раин — 1922 г.).

Для Фрейда рели­гия – “мас­со­вое безу­мие” и в то же время попытка само­ле­че­ния чело­ве­че­ства, помо­га­ю­щая огра­ни­чить власть инстинк­тов и вле­че­ний.

В после­ду­ю­щие годы ста­но­вится задача созда­ния “пози­тив­ной пси­хо­ло­гии рели­гии” путем экс­пе­ри­мен­таль­ного вос­про­из­ве­де­ния и иссле­до­ва­ния рели­ги­оз­ных пере­жи­ва­ний с помо­щью рели­ги­оз­ных тек­стов и поня­тий как раз­дра­жи­те­лей, воз­буж­да­ю­щих рели­ги­оз­ные пере­жи­ва­ния.

Этого типа иссле­до­ва­тели, есте­ственно, не идут дальше фор­маль­ного опи­са­ния рели­ги­оз­ных пере­жи­ва­ний. Зна­че­ние содер­жа­ния духов­ного пере­жи­ва­ния, его “лич­ност­ный смысл” отсту­пает на задний план и игно­ри­ру­ется, как это вообще свой­ственно экс­пе­ри­мен­таль­ным, чисто био­ло­ги­че­ски ори­ен­ти­ро­ван­ным, тео­риям в физио­ло­гии и пси­хо­ло­гии.

III период – XX век, когда в пси­хо­ло­гии и пси­хи­ат­рии воз­ни­кает импе­ра­тив­ная необ­хо­ди­мость син­те­ти­че­ского рас­смот­ре­ния пси­хи­че­ских про­яв­ле­ний чело­века в норме и пато­ло­гии, во всей пол­ноте его духов­ного и пси­хо­фи­зи­че­ского бытия. Это направ­ле­ние в пси­хо­ло­гии и пси­хо­па­то­ло­гии при­влекло вни­ма­ние и сочув­ствие многих круп­ных ученых.

Уста­нов­лено, что наше знание обу­слов­лено тем или иным позна­ва­тель­ным мето­дом, что науч­ные поло­же­ния имеют огра­ни­чен­ную и пере­хо­дя­щую цен­ность в зави­си­мо­сти от при­ме­ня­е­мого метода (К. Ясперс). Целост­ное антро­по­ло­ги­че­ское воз­зре­ние на чело­века во всей пол­ноте его духов­ных и пси­хо­фи­зи­че­ских про­яв­ле­ний при­вле­кало вни­ма­ние таких ученых как пси­хи­атры Бон­хё­фер и Крем­чер, нев­ро­лог Лар­митт и др.

Ими при­зна­ется необ­хо­ди­мость рас­смат­ри­вать рели­ги­оз­ные пере­жи­ва­ния в двух аспек­тах:

а) поскольку про­яв­ле­ния рели­ги­оз­ной жизни в душе чело­века пред­став­ляют собой опре­де­лен­ные пси­хо­ло­ги­че­ские состо­я­ния всей лич­но­сти в целом и всегда свя­заны с теми или иными физио­ло­ги­че­скими про­цес­сами в орга­низме чело­века, постольку они могут быть пред­ме­том пси­хо­ло­ги­че­ского, пси­хо­фи­зио­ло­ги­че­ского, а в случае пато­ло­гии – пси­хи­ат­ри­че­ского иссле­до­ва­ния.
б) но содер­жа­ние рели­ги­оз­ных пере­жи­ва­ний выхо­дит за пре­делы ком­пе­тен­ции этих мето­дов: оно должно быть пред­ме­том рели­ги­оз­ного иссле­до­ва­ния тео­ло­гии. Пси­хи­ат­ри­че­ские гипо­тезы, пси­хо­ло­ги­че­ские обоб­ще­ния и теории не адек­ватны для объ­яс­не­ния рели­ги­оз­ных пере­жи­ва­ний (так же, как и для объ­яс­не­ния поэ­ти­че­ского, музы­каль­ного и худо­же­ствен­ного твор­че­ства).

Поэтому рели­ги­оз­ный чело­век, его пове­де­ние, состо­я­ние и даже заблуж­де­ния должны вос­при­ни­маться во всем целост­ном строе чело­ве­че­ской лич­но­сти, кото­рый вклю­чает не только пси­хо­фи­зи­че­ское, но и духов­ное бытие. Таков этот широ­кий “гори­зонт обще­ний”, кото­рый про­па­ган­ди­ру­ется “Сокра­том совре­мен­но­сти” Шеле­ром и при­ни­ма­ется мно­гими уче­ными. В книге Шелера “Суще­ствен­ная фено­ме­но­ло­гия рели­гии” (1921) дела­ется попытка по воз­мож­но­сти точно опре­де­лить спе­ци­фи­че­ские черты рели­ги­оз­ного пере­жи­ва­ния и дать анализ этих осо­бен­но­стей. Выдви­га­ется в каче­стве необ­хо­ди­мого для объ­ек­тив­ного уче­ного тре­бо­ва­ние не только фор­маль­ного опи­са­ния рели­ги­оз­ных пере­жи­ва­ний, но обя­за­тель­ного рас­кры­тия их духов­ного содер­жа­ния и вли­я­ния их на пове­де­ние лич­но­сти. В каче­стве основ­ного поло­же­ния (посту­лата) при­ни­ма­ется, что рели­ги­оз­ный чело­век на любой сте­пени рели­ги­оз­ного опыта про­ни­кает в одну глу­боко отлич­ную от всего осталь­ного опыт­ного мира область бытия и духов­ных цен­но­стей.

Поэтому под­линно рели­ги­оз­ный акт отли­ча­ется сле­ду­ю­щими чер­тами: а) ему при­суща “тен­ден­ция к над­мир­но­сти”; б) он осу­ществ­ля­ется только посред­ством Боже­ствен­ного начала, в живой встрече с Богом, только при нали­чии неко­его бытий­ного воз­дей­ствия со сто­роны Боже­ства, по Своей воле отда­ю­ще­гося чело­веку. Таким обра­зом утвер­жда­ется “само­быт­ность и непро­из­воль­ность рели­ги­оз­ного опыта” (Шелер). Это – свое­об­раз­ный син­те­ти­че­ский акт, в кото­ром мысль и функ­ция “я” сплав­лены в нерас­тор­жи­мое един­ство” (Шелер) и кото­рый досту­пен фор­маль­ному исто­ри­че­скому ана­лизу: “отно­ше­ние к духов­ному бытию стоит на первом плане в струк­туре рели­ги­оз­ного пере­жи­ва­ния” (Виль­воль – 1939 г.). Для этого пере­жи­ва­ния харак­терна “целост­ность вос­при­я­тия”: рели­ги­оз­ное пере­жи­ва­ние откры­ва­ется одно­вре­менно как “дух и жизнь” (Ин.6:43), как “духов­ность, излу­ча­ю­ща­яся в область ирра­ци­о­наль­ного, как ирра­ци­о­наль­ная жизнь, соеди­ня­ю­ща­яся с духов­но­стью”.

“Любовь и бла­го­го­ве­ние опи­сы­ва­ются как наи­бо­лее выда­ю­щи­еся черты, при­су­щие только рели­ги­оз­ному миро­вос­при­я­тию, как не про­стые эмо­ци­о­наль­ные вели­чины, но духовно-лич­ност­ные цен­но­сти, кото­рые воз­ни­кают лишь в личном опыте и имеют отно­ше­ние только к лич­ному носи­телю цен­но­стей” (Виль­воль). ,

И, нако­нец, Триль­фас (1952 г.) под­чер­ки­вает, что под­лин­ный рели­ги­оз­ный акт нераз­рывно связан с его воле­вым побу­ди­тель­ным ком­по­нен­том (его “интен­ци­о­наль­ным кор­ре­ля­то­ром”). “Вера как форма позна­ния имеет духов­ное содер­жа­ние, но как норма прак­ти­че­ской жизни — она есть тип чело­ве­че­ского пове­де­ния”.

Таковы в самых общих чертах эти попытки совре­мен­ной рели­ги­оз­ной пси­хо­ло­гии опре­де­лить объ­ек­тивно не только форму, но и содер­жа­ние рели­ги­оз­ного пере­жи­ва­ния.

В этих попыт­ках можно видеть общие усилия нераз­рывно свя­зан­ных между собой дис­ци­плин: пси­хо­ло­гии рели­гии, рели­ги­оз­ной фено­ме­но­ло­гии и рели­ги­оз­ной социо­ло­гии, направ­лен­ные на обоб­ще­ние рели­ги­оз­ного (в основ­ном хри­сти­ан­ского) опыта чело­ве­че­ской лич­но­сти.

Такое опре­де­ле­ние формы и содер­жа­ния рели­ги­оз­ного пере­жи­ва­ния помо­жет нам в даль­ней­шем изло­же­нии раз­гра­ни­чи­вать здо­ро­вое и боль­ное в рели­ги­оз­ной жизни чело­века, истинно рели­ги­оз­ное и псев­до­ре­ли­ги­оз­ное. В этом плане будут иметь особо важное зна­че­ние сле­ду­ю­щие харак­те­ри­стики рели­ги­оз­ного пере­жи­ва­ния:

  1. “Над­мир­ность” этой живой встречи с Богом, про­ник­но­ве­ние в отлич­ную от всего осталь­ного опыт­ного мира область, отно­ше­ние к духов­ному бытию.
  2. Син­те­ти­че­ский харак­тер этого пере­жи­ва­ния, в кото­ром мысль и все функ­ции чело­ве­че­ской лич­но­сти высту­пают во всей их целост­но­сти, в един­стве, в кото­ром участ­вует сердце (не ана­то­ми­че­ский орган, не центр только эмо­ци­о­наль­ной жизни, но серд­це­вина, центр чело­ве­че­ской жизни, “место совер­шен­ного син­теза”, “фокус всего бытия”).
  3. Любовь и бла­го­го­ве­ние как наи­бо­лее важные черты, при­су­щие рели­ги­оз­ному миро­вос­при­я­тию.
  4. Нераз­рыв­ная связь с воле­вым, побу­ди­тель­ным ком­по­нен­том, обя­за­тель­ное отра­же­ние рели­ги­оз­ного опыта в делах, в пове­де­нии чело­века.

IV. Отно­ше­ние врача-пси­хи­атра к рели­ги­оз­ным пере­жи­ва­ниям боль­ного и отно­ше­ние свя­щен­ника к пато­ло­ги­че­ским про­яв­ле­ниям в пси­хике (общие поло­же­ния)

Вопросы, постав­лен­ные в назва­нии этой главы, по суще­ству явля­ются зада­чей всех после­ду­ю­щих глав, поэтому здесь даются только общие поло­же­ния, кото­рые найдут кон­крет­ное при­ме­не­ние в после­ду­ю­щих главах.

Из них, в част­но­сти, станет вполне оче­вид­ным, что рели­ги­оз­ные пере­жи­ва­ния в общей струк­туре лич­но­сти могут зани­мать очень разное (прямо до про­ти­во­по­лож­но­сти) поло­же­ние: они могут быть в слу­чаях пато­ло­гии непо­сред­ствен­ным отра­же­нием симп­то­мов болезни (гал­лю­ци­на­ций, бре­до­вых идей, физи­че­ски ощу­ща­е­мого воз­дей­ствия на мысли и физи­че­ские про­яв­ле­ния чело­века). Они могут быть и про­яв­ле­нием здо­ро­вой лич­но­сти, и тогда, даже при нали­чии болезни, они помо­гают боль­ному сопро­тив­ляться ей, при­спо­соб­ляться к ней и ком­пен­си­ро­вать дефекты вне­сен­ные болез­нью в лич­ность боль­ного.

Вот почему для врача недо­пу­стимо при иссле­до­ва­нии боль­ного “сходу” трак­то­вать всякое рели­ги­оз­ное пере­жи­ва­ние, как пато­ло­гию или заблуж­де­ние и тут же в про­цессе иссле­до­ва­ния начи­нать анти­ре­ли­ги­оз­ную про­па­ганду или демон­стри­ро­вать свое эле­мен­тар­ное, дог­ма­ти­че­ски мате­ри­а­ли­сти­че­ское отно­ше­ние к рели­ги­оз­ным иска­ниям и сомне­ниям своего паци­ента. Более тер­пимо снис­хо­ди­тельно-скеп­ти­че­ское отно­ше­ние на уровне либе­раль­ного запад­но­ев­ро­пей­ского миро­воз­зре­ния, но и оно не вызо­вет дове­рия боль­ного и необ­хо­ди­мость кон­такта с врачом. Врач должен с боль­шим вни­ма­нием и ува­же­нием к лич­но­сти боль­ного объ­ек­тивно про­сле­дить раз­ви­тие не только личных качеств и болез­нен­ных симп­то­мов, но и рели­ги­оз­ных пере­жи­ва­ний, их логи­че­ские, фило­соф­ские и эмо­ци­о­наль­ные истоки, озна­ко­миться с рели­ги­оз­ным опытом боль­ного в про­шлом и насто­я­щем и помочь ему разо­браться, раз­гра­ни­чить, что в этом опыте непо­сред­ственно про­дик­то­вано болез­нью, при­род­ными пси­хо­фи­зи­че­скими осо­бен­но­стями и пато­ло­ги­че­скими про­цес­сами, и что явля­ется ценным духов­ным опытом здо­ро­вых сторон лич­но­сти, кото­рые могут помочь в борьбе с болез­нью и послу­жить базой пси­хо­те­ра­пев­ти­че­ской работы врача.

Свя­щен­ник, духов­ник, пас­тырь чело­ве­че­ских душ, имеет дело с самыми глу­бо­кими и сокро­вен­ными пере­жи­ва­ни­ями чело­века как в норме, так и в пато­ло­гии. Часто он первым заме­чает в при­шед­шем к нему за духов­ной помо­щью началь­ные при­знаки пси­хи­че­ского забо­ле­ва­ния. Он посто­янно имеет дело с живой чело­ве­че­ской душой, с ее труд­но­стями и болез­нями. Его ком­пе­тен­ция – болезни чело­ве­че­ского духа, вли­я­ние греха и помощь людям в пре­одо­ле­нии послед­ствий греха, его власти и чув­ства вины.

Хри­стос твердо сказал: “не здо­ро­вые имеют нужду во враче, но боль­ные. Я пришел при­звать не пра­вед­ни­ков, а греш­ни­ков к пока­я­нию”.

Грех – уни­вер­саль­ный факт чело­ве­че­ской лич­но­сти. Осо­зна­ние греха и пока­я­ние – един­ствен­ный путь борьбы с грехом и его пре­одо­ле­ния. “Наше эмпи­ри­че­ски данное состо­я­ние есть состо­я­ние гре­хо­па­де­ния и одер­жи­мо­сти стра­стями, т.е. дей­ству­ю­щий в нас грех стал почти зако­ном нашего зем­ного бытия” (Арх. Софро­ний). Под вли­я­нием греха живая чело­ве­че­ская душа, не поте­ряв­шая совесть, испы­ты­вает чув­ство вины, печаль, муче­ние и потреб­ность осво­бо­диться от греха. Веру­ю­щий чело­век идет за помо­щью в цер­ковь, обра­ща­ется к духовно опыт­ному чело­веку. Он испы­ты­вает духов­ную боль и стра­да­ние, а иногда и несет физи­че­ские послед­ствия греха.

Перед духов­ни­ком, а также перед пси­хи­ат­ром, если он веру­ю­щий чело­век, стоит первая задача – поста­вить “духов­ный диа­гноз”, т.е. необ­хо­димо опре­де­лить, что в этих стра­да­ниях чело­века имеет непо­сред­ственно духов­ную при­чину и под­ле­жит лече­нию духов­ному. Одно­вре­менно надо уста­но­вить, что в его пере­жи­ва­ниях ока­зы­ва­ется про­яв­ле­нием душев­ной болезни, име­ю­щей при­чину в нару­ше­ниях моз­го­вой дея­тель­но­сти или всего орга­низма, а потому тре­бует вра­чеб­ной ком­пе­тен­ции, воору­жен­ной совре­мен­ными зна­ни­ями зако­нов пси­хо­ло­ги­че­ской жизни, зако­нов био­ло­ги­че­ской, эмо­ци­о­наль­ной душев­ной жизни и меди­цин­ского воз­дей­ствия (область пси­хи­ат­рии и пси­хо­фар­ма­ко­ло­гии). Или, нако­нец, у при­шед­шего име­ются такие пси­хо­фи­зи­че­ские нару­ше­ния, кото­рые явля­ются непо­сред­ствен­ным след­ствием личных или семей­ных грехов и тогда нуж­да­ются в духов­ных и пси­хи­ат­ри­че­ских мето­дах лече­ния одно­вре­менно. В таких слу­чаях духов­ное выздо­ров­ле­ние может при­ве­сти к пси­хи­че­скому и физи­че­скому выздо­ров­ле­нию. (Именно так Хри­стос исце­лил рас­слаб­лен­ного, когда видел духов­ную при­чину болезни и начал с ее устра­не­ния: “Чадо, про­ща­ются тебе грехи твои”).

Вот этот этап опре­де­ле­ния пра­виль­ного духов­ного диа­гноза – не менее, а, веро­ятно, даже более ответ­ствен­ный, чем только пси­хи­ат­ри­че­ский диа­гноз. Это – опре­де­ле­ние духов­ного уровня раз­ви­тия, кото­рого достиг чело­век, выяс­не­ние глу­боко скры­того в тай­ни­ках души его отно­ше­ния к Богу и ко греху, и спо­соб­ность его сопро­тив­ляться силе греха. Здесь необ­хо­дима ком­пе­тен­ция умного и опыт­ного чело­века, кото­рый имеет особый дар – как при­су­щую ему спо­соб­ность духов­ной про­зор­ли­во­сти или как резуль­тат обоб­ще­ния духов­ного опыта. Апо­стол Павел это назы­вал “раз­ли­че­ние духов” (discretio spiritum) и пере­чис­лял его среди даров духа, раз­лич­ных дей­ствий духа и слу­же­ний (“слово муд­ро­сти, слово знания, вера, исце­ле­ния, чудо­тво­ре­ния, про­ро­че­ство, раз­ли­че­ние духов” — 1Кор.12:4–11).

В слож­ных слу­чаях, когда име­ется одно­вре­менно и духов­ная и душев­ная (пси­хи­че­ская) болезнь, необ­хо­дима ком­пе­тен­ция пас­тыря-бого­слова и врача-пси­хи­атра, чтобы охва­тить ана­ли­зом все сферы (“тече­ния”) лич­но­сти, все слои бытия в целом. Именно поэтому в совре­мен­ной зару­беж­ной лите­ра­туре стала акси­о­мой необ­хо­ди­мость сов­мест­ной работы врача-пси­хи­атра и пас­тыря-бого­слова. Это – веле­ние вре­мени, дик­ту­е­мое инте­ре­сами боль­ных и широ­кого все­сто­рон­него пони­ма­ния чело­ве­че­ской лич­но­сти. Такая сов­мест­ная работа необ­хо­дима в слож­ных слу­чаях как на этапе диа­гноза, так и на этапе лече­ния.

В каче­стве воз­мож­ного вари­анта реше­ния вопроса удач­ным явля­ется соче­та­ние врача-пси­хи­атра и пас­тыря в одном лице.

Таков пример Уотер­ха­уза, кото­рый на осно­ва­нии своей 30-летней работы пси­хо­те­ра­певта и пас­тыря напи­сал полез­ную книгу “Пси­хо­ло­гия, рели­гия и лече­ние”, к сожа­ле­нию, в основ­ном отра­жа­ю­щую не пра­во­слав­ный, а про­те­стант­ский опыт веде­ния пас­тыр­ской работы.

В пре­ди­сло­вии к этой книге Уотер­хауз, име­ю­щий 15 лет такого духов­ного и пси­хи­ат­ри­че­ского опыта веде­ния боль­ных, пишет: “Первый вопрос, кото­рый я задаю вся­кому при­хо­дя­щему ко мне за пси­хо­те­ра­пией: “Какова ваша рели­ги­оз­ная вера, рели­ги­оз­ные убеж­де­ния?” И если мне боль­ной гово­рит, что он – веру­ю­щий, я гораздо более уверен в том, что смогу ему помочь, чем тогда, когда он лишен такой веры”.

Но такое соче­та­ние пси­хо­те­ра­певта – врача и духов­ника в одном лице явля­ется ред­ко­стью. Обычно в таких слу­чаях воз­ни­кает необ­хо­ди­мость у духов­ника реко­мен­до­вать боль­ному обра­титься к вра­чеб­ной ком­пе­тен­ции.

Поводы для такого обра­ще­ния к меди­цин­ской ком­пе­тен­ции можно ука­зать сле­ду­ю­щие:

  1. При­падки исте­ри­че­ские, эпи­леп­ти­че­ские и сме­шан­ные, веге­та­тивно-вазо­мо­тор­ные.
  2. Нарас­та­ю­щее паде­ние рабо­то­спо­соб­но­сти, утом­ля­е­мость, про­грес­си­ру­ю­щее сни­же­ние памяти и интел­лек­ту­аль­ных спо­соб­но­стей.
  3. Резкое и про­грес­сив­ное изме­не­ние основ­ных черт харак­тера, немо­ти­ви­ро­ван­ное и неза­ви­си­мое от внеш­них усло­вий раз­ви­тие воз­бу­ди­мо­сти, холод­но­сти, злоб­но­сти, жесто­ко­сти, тре­вож­но­сти, эмо­ци­о­наль­ной неустой­чи­во­сти.
  4. Повто­ря­ю­щи­еся обманы зрения, слуха, обо­ня­ния, так­тиль­ные обманы (пато­ло­ги­че­ские ощу­ще­ния в коже), ощу­ще­ния воз­дей­ствия элек­тро­то­ком и т.д.
  5. Глу­бо­кие и стой­кие, или часто реци­ди­ви­ру­ю­щи­еся состо­я­ния депрес­сии, тоски с без­на­деж­но­стью, уны­нием, в осо­бен­но­сти с мыс­лями о само­убий­стве или состо­я­ния бес­при­чин­ной весе­ло­сти с бес­по­ря­доч­ной повы­шен­ной актив­но­стью, некон­тро­ли­ру­е­мым наплы­вом мыслей и пере­оце­нок своих воз­мож­но­стей.
  6. Неуправ­ля­е­мые, насиль­ствен­ные, навяз­чи­вые мысли, наплывы бес­по­ря­доч­ных мыслей, непро­из­воль­ные оста­новки и обрывы в ходе логи­че­ского про­цесса, ощу­ще­ние искус­ствен­ных не своих, “сде­лан­ных” вну­шен­ных мыслей, воз­ни­ка­ю­щих, по мнению боль­ного, под воз­дей­ствием элек­тро­тока, гип­ноза, радио­волн или бес­со­дер­жи­мо­сти.
  7. Яркие и повто­ря­ю­щи­еся состо­я­ния “оза­ре­ния”, “про­зре­ния”, виде­ния, голоса, не выте­ка­ю­щие из преж­него опыта и чуждые общей струк­туре лич­но­сти.
  8. Непре­одо­ли­мая власть грубых био­ло­ги­че­ских вле­че­ний, “хуль­ных” мыслей, чуждый для основ­ного ядра лич­но­сти, чув­ство потери бла­го­сти, бого­остав­лен­но­сти с уны­нием, отча­я­нием и мыс­лями о само­убий­стве.
  9. Край­няя гор­дость, уве­рен­ность в пра­виль­но­сти своих оши­боч­ных суж­де­ний, вопреки оче­вид­ной реаль­но­сти и объ­ек­тив­ному мнению окру­жа­ю­щих (бре­до­вые идеи рев­но­сти, изоб­ре­та­тель­ства, рефор­ма­тор­ства в граж­дан­ской и цер­ков­ной жизни). Или, наобо­рот, ком­плекс при­ни­жен­но­сти, само­уни­чи­же­ния как про­яв­ле­ния тайной гор­до­сти и эго­цен­тризма.

(“Люди, назы­ва­е­мые в чело­ве­че­ском быту поме­шан­ными, на языке подвиж­ни­ков име­ну­ются пре­льщен­ными, нахо­дя­щи­мися в состо­я­нии “пре­ле­сти” – Арх. Софро­ний).

Духов­ный отец, при­бе­гая к помощи врача, должен отда­вать себе отчет, что врач подой­дет к пси­хо­ло­ги­че­ским явле­ниям с точки зрения их объ­ек­тив­ного ана­лиза в соот­вет­ствии с совре­мен­ным уров­нем науки, т.е. не будет пытаться рас­крыть духов­ный смысл пере­жи­ва­ний или трак­то­вать их как про­яв­ле­ния бес­со­дер­жи­мо­сти, но будет выяс­нять осо­бен­но­сти их пато­ге­неза (раз­ви­тия) на основе совре­мен­ных знаний физио­ло­гии и пато­ло­гии мозга, обмена веществ, эндо­крин­ной системы и объ­ек­тив­ных зако­нов пси­хо­фи­зио­ло­гии и пси­хо­па­то­ло­гии. Его лечеб­ные меро­при­я­тия будут про­дик­то­ваны этими зако­нами и его кли­ни­че­ским опытом, т.е. зна­нием зако­нов и дина­мики раз­ви­тия пато­ло­ги­че­ских явле­ний в кли­нике и уров­нем раз­ви­тия пси­хо­фар­ма­ко­ло­гии.

Что же каса­ется отно­ше­ния самого духов­ника к пси­хи­че­ски боль­ному, то здесь уместно сослаться на авто­ри­тет еп. Игна­тия Брян­ча­ни­нова, кото­рый так писал: “И сле­пому, и про­ка­жен­ному, и повре­жден­ному рас­суд­ком, и груд­ному мла­денцу, и уго­лов­ному пре­ступ­нику, и языч­нику окажи почте­ние как образу Божию. Что тебе за дело до его немо­щей и недо­стат­ков? Наблю­дай за собой, чтобы тебе не иметь недо­статка в любви”.

Этот совет отра­жает мно­го­ве­ко­вой опыт пра­во­слав­ного созна­ния, прак­тики мона­сты­рей, тюрем­ных и боль­нич­ных храмов (кото­рые были и в пси­хи­ат­ри­че­ских боль­ни­цах): душев­но­боль­ные здесь неиз­менно встре­чали любовь, состра­да­ние, пора­зи­тель­ную тер­пи­мость к их пато­ло­ги­че­ским про­яв­ле­ниям и инди­ви­ду­аль­ным осо­бен­но­стям харак­тера и пове­де­ния, заботу, уход и при­вле­че­ние к общему труду, не говоря о при­вле­че­нии к уча­стию в бого­слу­же­нии и таин­ствах (если они были в созна­нии и готовы к пока­я­нию).

Здесь уместно обра­тить вни­ма­ния на прин­ци­пи­аль­ное зна­че­ние такого вни­ма­тель­ного отно­ше­ния к про­яв­ле­нию пси­хи­че­ских забо­ле­ва­ний и ува­же­ния к инди­ви­ду­аль­ным осо­бен­но­стям харак­тера и тем­пе­ра­мента веру­ю­щих людей. Оно коре­нится в при­зна­нии того, что чело­век сво­бо­ден только в своей духов­ной сфере и созна­тель­ном выборе своего пути к Богу или про­те­ста против него. Что же каса­ется пси­хи­че­ской формы, душев­ной жизни, то уже у Мака­рия Еги­пет­ского мы встре­чаем при­зна­ние “мате­ри­аль­но­сти души” (хотя и под­чер­ки­ва­ется, что это – мате­рия осо­бого рода). Еп. Феофан гово­рит о телес­ной сто­роне души, общей у чело­века с живот­ными, о при­зна­ках ее оду­хо­тво­рен­но­сти под воз­дей­ствием духа и утвер­ждает, что именно душев­ная сфера объ­еди­няет в себе телес­ную и духов­ную сто­роны чело­ве­че­ской при­роды.

Это при­зна­ние детер­ми­ни­ро­ван­но­сти инди­ви­ду­аль­ных черт чело­ве­че­ской пси­хики, типов душев­ного устро­е­ния чело­века, рав­ного досто­ин­ства “этих разных типов” вполне соот­вет­ствует совре­мен­ному учению о харак­те­рах и тем­пе­ра­мен­тах, о пси­хо­ло­ги­че­ских витально-био­ло­ги­че­ских осно­вах аффек­тов и вле­че­ний, о био­хи­ми­че­ских, эндо­крин­ных, гене­ти­че­ских и даже цере­браль­ных меха­низ­мах, вли­я­ю­щих на струк­туры этих вле­че­ний. В соот­вет­ствии с такими взгля­дами весь подвиж­ни­че­ский опыт гово­рит о том, что изме­нять свой харак­тер, аффекты, стра­сти и при­стра­стия можно только дли­тель­ной и упор­ной рабо­той над собой, систе­мой аске­ти­че­ских при­е­мов, вли­я­ю­щих как на пси­хику, так и на сома­тику, как на душу, так и на тело. Всякая мысль о про­из­воль­но­сти и лег­ко­сти изме­не­ния своей при­род­ной орга­ни­за­ции при­зна­ется неосно­ва­тель­ной, про­дик­то­ван­ной только отсут­ствием духов­ного опыта. Отсюда необ­хо­ди­мость духов­ного руко­вод­ства моло­дыми подвиж­ни­ками. Отсюда целая система вос­пи­та­тель­ных при­е­мов и необ­хо­ди­мость созда­ния соот­вет­ству­ю­щей среды. Еп. Феофан Затвор­ник в своих пись­мах о хри­сти­ан­ской жизни и в книге “Что есть духов­ная жизнь и как на нее настро­иться” дает очень точное опи­са­ние необ­хо­ди­мых мер воз­дей­ствия на тело и душу в про­цессе духов­ного роста и пока­зы­вает, что необ­хо­дима про­ду­ман­ная орга­ни­за­ция жизни и сферы, в кото­рой мы живем, выбор людей, пред­ме­тов, картин, мело­дий, обра­зов, окру­жа­ю­щих нас повсе­дневно, если мы желаем изме­нить свою пси­хо­фи­зи­че­скую орга­ни­за­цию в соот­вет­ствии с тре­бо­ва­ни­ями духов­ной жизни.

V. Болезнь и здо­ро­вье в пси­хике чело­века

Много веков чело­ве­че­ская лич­ность стоит перед про­бле­мой здо­ро­вья и болезни: опре­де­ле­ния этих поня­тий, раз­гра­ни­че­ния их и пере­хо­дов между ними.

Рели­ги­озно-нрав­ствен­ное пони­ма­ние всякой болезни, в том числе и пси­хи­че­ской болезни, отли­ча­ется от раци­о­наль­ного и науч­ного. Для веру­ю­щего чело­века болезнь всегда вызы­вает удив­ле­ние, недо­уме­ние и необ­хо­ди­мость само­про­верки, выяс­не­ния духов­ного смысла послан­ного испы­та­ния: чело­век в болезни имеет время поду­мать, сосре­до­то­читься с помо­щью друзей, близ­ких или духов­ного отца, про­ве­рить свою жизнь, свои ошибки и паде­ния, кото­рые могли послу­жить при­чи­ной болезни, испра­вить их послед­ствия через пока­я­ние и таким обра­зом исполь­зо­вать время болезни для духовно-нрав­ствен­ного исправ­ле­ния.

Сми­рен­ное при­ня­тие болезни, тер­пе­ли­вое несе­ние этого пери­ода, надежда на помощь не только врачей, но и Того, Кто силен вра­че­вать все болезни – все эти каче­ства всегда были типичны для людей высо­кого духа в период болезни. Каждый чело­век должен иметь такое отно­ше­ние к болезни, как обра­зец для под­ра­жа­ния.

Именно такое при­ня­тие болезни откры­вает воз­мож­ность духов­ного воз­рас­та­ния, служит успо­ко­е­нию чело­века перед лицом труд­но­пе­ре­но­си­мых стра­да­нии, явля­ется источ­ни­ком уте­ше­ния, само­по­зна­ния и духов­ного подъ­ема в несча­стье (Ясперс).

Био­ло­ги­че­ское пони­ма­ние болезни как одной из форм нару­ше­ния все­об­щего закона при­спо­соб­ле­ния к усло­виям суще­ство­ва­ния тре­бует объ­ек­тив­ного выяс­не­ния причин и меха­низ­мов этого (в данном случае нару­шен­ного) при­спо­соб­ле­ния. Знание причин и меха­низ­мов раз­ви­тия этих нару­ше­ний явля­ется осно­вой для помощи орга­низму в пре­одо­ле­нии повре­жде­ний, вне­сен­ных болез­нью, в моби­ли­за­цию защит­ных, ком­пен­са­тор­ных меха­низ­мов, помо­га­ю­щих устра­нить или, по край­ней мере, умень­шить про­яв­ле­ние болезни.

Обще­че­ло­ве­че­ское отно­ше­ние к болезни, как оно отра­зи­лось в жизни, фило­соф­ских и худо­же­ствен­ных про­из­ве­де­ниях, свя­зано с пони­ма­нием несо­вер­шен­ства чело­ве­че­ской при­роды, какого-то исход­ного ее нару­ше­ния и повре­жде­ния. Для одних (как Ницше) это повре­жде­ние изна­чаль­ное, выяв­ля­ю­щее пороч­ность самой чело­ве­че­ской лич­но­сти. Для других – оно – резуль­тат какой-то мета­фи­зи­че­ской духовно-нрав­ствен­ной ката­строфы, совер­шив­шейся в глу­би­нах чело­ве­че­ского духа и извра­тив­шей пер­во­здан­ную гар­мо­нию чело­ве­че­ской лич­но­сти, кото­рая (т.е. гар­мо­ния) теперь явля­ется для чело­века задан­ной и иско­мой.

Всякая болезнь, и осо­бенно пси­хи­че­ская – вызы­вает недо­уме­ние, удив­ле­ние, про­тест. Чело­век про­хо­дит ряд сту­пе­ней (уров­ней) – от дис­гар­мо­нии, деко­ор­ди­на­ции струк­тур­ных частей его лич­но­сти до их рас­пада, дез­ин­те­гра­ции, дегра­да­ции. В ряде слу­чаев на разных этапах болезни про­ис­хо­дит заост­ре­ние отдель­ных качеств лич­но­сти, выяв­ле­ние ранее не заме­чен­ных твор­че­ских воз­мож­но­стей и даже какой-то особой муд­ро­сти и нрав­ствен­ной высоты этих людей (напр. Дон Кихота, Гам­лета, князя Мыш­кина и многих других).

Эти обще­че­ло­ве­че­ские и фило­соф­ские попытки опре­де­лить сущ­ность здо­ро­вья и болезни могут иметь опре­де­лен­ный инте­рес:

  • Актеон опре­де­лял здо­ро­вье как гар­мо­нию про­ти­во­сто­я­щих сил.
  • Цице­рон — как пра­виль­ное вза­и­мо­от­но­ше­ние пси­хи­че­ских сил.
  • Для Эпи­кура — здо­ро­вье – полное удо­вле­тво­ре­ние всех потреб­но­стей.
  • Для стоика — высо­кий мораль­ный подход в пре­одо­ле­нии стра­да­ний.
  • Для Ницше — здо­ро­вья как тако­вого в при­роде не суще­ствует.
  • Для Груле — здо­ро­вье – “сво­бод­ное раз­ви­тие врож­ден­ного вле­че­ния к добру”.
  • Вейн­зек­кер опре­де­ляет здо­ро­вье как есте­ствен­ную воз­мож­ность выпол­нить чело­ве­че­ское пред­на­зна­че­ние или найти самого себя в наи­бо­лее полном и гар­мо­ни­че­ском вклю­че­нии в обще­ство.
  • Коми­тет экс­пер­тов ВОЗ ООН близок к этому и опре­де­ляет здо­ро­вье не только как отсут­ствие болез­ней и стра­да­ний, но и воз­мож­ность пол­но­цен­ной обще­ствен­ной актив­но­сти.
  • И. П. Павлов видел основу здо­ро­вой лич­но­сти, целост­но­сти нашего “я” в пра­виль­ном вза­и­мо­от­но­ше­нии и вза­и­мо­дей­ствии трех инстан­ций, трех систем высшей нерв­ной дея­тель­но­сти: а) без­услов­ных рефлек­сов – врож­ден­ных био­ло­ги­че­ских потреб­но­стей и инстинк­тов, б) услов­ных рефлек­сов, отра­жа­ю­щих кон­крет­ный опыт лич­но­сти и в) тре­тьей инстан­ции – второй сиг­наль­ной системы, отра­жа­ю­щей в рече­вой и обоб­щен­ной абстракт­ной форме высшие дости­же­ния чело­ве­че­ской лич­но­сти, исто­рии и куль­туры.

Здесь уместно напом­нить то, что было ска­зано в главе 1‑й о пони­ма­нии здо­ро­вья еп. Фео­фа­ном и Нико­ди­мом Свя­то­гор­цем, для кото­рых основ­ным при­зна­ком здо­ро­вья было един­ство и гар­мо­ния всех трех сту­пе­ней (сфер, слоев) чело­ве­че­ской лич­но­сти – духов­ной, душев­ной и телес­ной, и это един­ство и гар­мо­ния дости­га­ются только при усло­вии пре­об­ла­да­ю­щего вли­я­ния сферы духа, кото­рый должен власт­во­вать над душой и телом. В этом един­стве и гар­мо­нии – здо­ро­вье, норма чело­ве­че­ской жизни. В этом “спа­се­ние” (гре­че­ское слово sotirik значит одно­вре­менно и спа­се­ние и здо­ро­вье).

В болезни, наобо­рот, видят распад и изо­ля­цию про­ти­во­по­ложно дей­ству­ю­щих сил или эле­мен­тов и слоев лич­но­сти.

Но в исто­рии, поэзии, в искус­стве мы нахо­дим посто­ян­ное стрем­ле­ние осмыс­лить зна­че­ние болезни для чело­века. Часто обра­щают вни­ма­ние на то, что суще­ствуют какие-то скры­тые отно­ше­ния между болез­нью и самыми глу­бо­кими чело­ве­че­скими воз­мож­но­стями, между муд­ро­стью и болез­нью, твор­че­ством и болез­нью. Посто­янно ста­вится вопрос: рас­кры­тие твор­че­ских воз­мож­но­стей у душевно-боль­ного чело­века про­ис­хо­дит бла­го­даря болезни или вопреки болезни, за счет сохра­ня­ю­щихся твор­че­ских воз­мож­но­стей лич­но­сти.

Вопрос о соот­но­ше­нии рели­ги­оз­ных пере­жи­ва­ний чело­века и болезни стоит в ряду этих про­блем. Мы рас­смот­рим на кон­крет­ных при­ме­рах три сто­роны этого вопроса:

  1. Рели­ги­оз­ные пере­жи­ва­ния чело­века, как про­яв­ле­ния болезни, когда боль­ной вос­при­ни­мает эти про­яв­ле­ния болезни как откро­ве­ние, как реаль­ность: “ложная мистика” по тер­ми­но­ло­гии запад­ных пси­хо­ло­гов и пси­хи­ат­ров, состо­я­ние “пре­ле­сти”, “пре­льще­ния” – по тер­ми­но­ло­гии пра­во­слав­ных подвиж­ни­ков.
  2. Рели­ги­оз­ные пере­жи­ва­ния, поло­жи­тель­ная здо­ро­вая мистика боль­ного чело­века, их роль в борьбе с болез­нью и зна­че­ние их для ком­пен­са­ции послед­ствий болезни. Может ли душевно боль­ной чело­век сохра­нить духов­ное здо­ро­вье?
  3. Рели­ги­оз­ные пере­жи­ва­ния, свя­зан­ные с болез­нью: могут ли они быть источ­ни­ком поло­жи­тель­ного рели­ги­оз­ного опыта?

Ответ на эти вопросы тре­бует вни­ма­тель­ного ана­лиза соот­но­ше­ния духов­ных и душев­ных про­цес­сов при раз­лич­ных пси­хи­че­ских забо­ле­ва­ниях (пато­ло­ги­че­ских формах) с учетом харак­тера тече­ния и стадии болезни, а также кли­ни­че­ского состо­я­ния (син­дрома), в кото­ром болезнь про­яв­ля­ется на той или иной стадии раз­ви­тия.

Для этой нашей задачи целе­со­об­разно иметь в виду совре­мен­ное раз­де­ле­ние трех видов пси­хи­че­ских забо­ле­ва­ний, в зави­си­мо­сти от их тече­ния и сте­пени уча­стия орга­ни­че­ски деструк­тив­ных моз­го­вых про­цес­сов и их раз­ви­тия.

1‑ая группа болез­ней, в основе кото­рых лежат сома­ти­че­ские забо­ле­ва­ния и орга­ни­че­ские про­цессы в голов­ном мозге. Пси­хо­па­то­ло­ги­че­ские про­яв­ле­ния здесь отра­жают уста­нов­лен­ные физи­че­ские изме­не­ния. Их точная ква­ли­фи­ка­ция, а не только пси­хо­па­то­ло­ги­че­ский анализ, явля­ется конеч­ной целью врача: пра­вильно постав­лен­ный диа­гноз откры­вает пути к лече­нию и помощи боль­ному. Эти орга­ни­че­ские забо­ле­ва­ния мозга в соб­ствен­ном смысле дают около 28% всех боль­ных, нахо­дя­щихся на лече­нии в пси­хи­ат­ри­че­ских боль­ни­цах и дис­пан­се­рах. Сюда отно­сятся травмы и опу­холи мозга, послед­ствия энце­фа­ли­тов и менин­ги­тов, моз­го­вые спе­ци­фи­че­ские инфек­ции (сифи­лис мозга и про­грес­сив­ный пара­лич), скле­роз голов­ного мозга, атро­фи­че­ские стар­че­ские забо­ле­ва­ния, состо­я­ния врож­ден­ного сла­бо­умия и умствен­ной отста­ло­сти.

Это срав­ни­тельно про­стая для пони­ма­ния группа болез­ней остав­ляет еще не решен­ные вопросы в связи с отсут­ствием сов­па­де­ния и парал­ле­лизма между тяже­стью болезни мозга и пси­хи­че­скими нару­ше­ни­ями. Есть тяже­лые пси­хозы при уме­ренно выра­жен­ном стра­да­нии мозга и есть тяже­лые сома­ти­че­ские моз­го­вые пора­же­ния при уме­ренно выра­жен­ных нару­ше­ниях пси­хики и даже при ясном созна­нии и душев­ном здо­ро­вье до самой смерти.

2‑ая группа пси­хи­че­ских забо­ле­ва­ний — так назы­ва­е­мые эндо­ген­ные про­цессы. В этой группе нет спе­ци­фи­че­ских для диа­гноза сома­ти­че­ских при­зна­ков. Диа­гноз ста­вится в основ­ном на осно­ва­нии харак­тер­ных изме­не­ний пси­хики. Во многих слу­чаях име­ются отдель­ные сома­ти­че­ские нару­ше­ния, кото­рые поз­во­ляют пред­по­ла­гать нали­чие пато­ло­ги­че­ских про­цес­сов в голов­ном мозге или явле­ний инток­си­ка­ции (само­отрав­ле­ния) в орга­низме. Но часто сома­ти­че­ские нару­ше­ния отсут­ствуют, в осо­бен­но­сти на началь­ных этапах про­цесса или при бла­го­при­ят­ном его тече­нии. Если в даль­ней­шем они будут обна­ру­жены (в чем у части пси­хи­ат­ров, в част­но­сти, у наших оте­че­ствен­ных, есть уве­рен­ность) – тогда эти болезни могут перейти в 1‑ую группу.

При этих болез­нях уста­нов­лены спе­ци­фи­че­ские и необыч­ные для здо­ро­вых людей пси­хи­че­ские про­яв­ле­ния, пси­хозы, при­падки, изме­не­ния лич­но­сти, кото­рые имеют опре­де­лен­ные и уста­нов­лен­ные зако­но­мер­но­сти раз­ви­тия и состав­ляют основу нозо­ло­ги­че­ской харак­те­ри­стики и меха­низ­мов раз­ви­тия забо­ле­ва­ния.

Эти забо­ле­ва­ния состав­ляют подав­ля­ю­щее боль­шин­ство боль­ных, нахо­дя­щихся в боль­ни­цах и дис­пан­се­рах (50–60%).

Сюда отно­сятся три основ­ные нозо­ло­ги­че­ские формы:

  1. Мани­кально-депрес­сив­ный психоз, цик­ло­то­мия, вся группа аффек­тив­ных пси­хо­зов, типич­ные и ати­пич­ные формы их.
  2. Шизо­фре­ния с раз­лич­ными ее фор­мами и вари­ан­тами тече­ния (мед­ленно теку­щие – так назы­ва­е­мые вялые – бла­го­при­ят­ные формы, пери­о­ди­че­ские при­сту­по­об­раз­ные реци­ди­ви­ру­ю­щие формы, непре­рывно теку­щие бре­до­вые формы и юно­ше­ские зло­ка­че­ственно теку­щие забо­ле­ва­ния).
  3. Эпи­леп­сия.

При всех этих забо­ле­ва­ниях уста­нов­лено опре­де­лен­ное зна­че­ние наслед­ствен­ного пред­рас­по­ло­же­ния, что дает осно­ва­ние при­зна­вать их обу­слов­лен­ность внут­рен­ними про­цес­сами в орга­низме при опре­де­лен­ном зна­че­нии фак­то­ров внеш­ней среды, вос­пи­та­ния, пси­хи­че­ских травм, защит­ных меха­низ­мов и сопро­тив­ля­е­мо­сти лич­но­сти для выяв­ле­ния этого наслед­ствен­ного пред­рас­по­ло­же­ния, кото­рое (т.е. выяв­ле­ние) не счи­та­ется роко­вым.

Ана­то­ми­че­ские находки в мозгу отсут­ствуют при мани­а­кально-депрес­сив­ном пси­хозе, не харак­терны для шизо­фре­нии, при эпи­леп­сии кор­ре­ли­руют с тече­нием болезни и, воз­можно, явля­ются не при­чи­ной, а след­ствием повто­ря­ю­щихся при­пад­ков. (Эпи­леп­ти­че­ские забо­ле­ва­ния при орга­ни­че­ских про­цес­сах в мозгу отно­сятся к 1‑й группе болез­ней).

3‑я группа забо­ле­ва­ний: наи­бо­лее легких функ­ци­о­наль­ных и пси­хо­ген­ных, а также кон­сти­ту­ци­о­наль­ных ано­ма­лий лич­но­сти, не име­ю­щих в своей основе деструк­тив­ных, т.е. раз­ру­ши­тель­ных про­цес­сов в голов­ном мозгу. Эти забо­ле­ва­ния не угро­жают про­грес­си­ру­ю­щим тече­нием, раз­ру­ше­нием лич­но­сти, сни­же­нием интел­лекта, сла­бо­умием. Сюда отно­сятся реак­тив­ные пси­хо­ген­ные забо­ле­ва­ния, нев­розы пси­хо­па­тии, пато­ло­ги­че­ские харак­теры, ано­ма­лии лич­но­сти и пове­де­ния. В боль­ни­цах эти формы дают не более 10–15%. Их чаще можно встре­тить в сана­то­риях, дис­пан­се­рах и даже в общих поли­кли­ни­ках. По зару­беж­ным данным в усло­виях урба­ни­за­ции и инду­стри­а­ли­за­ции “нев­ро­зами, если учесть и самые легкие формы, стра­дает боль­шая часть чело­ве­че­ства”. Сле­до­ва­тельно, это те погра­нич­ные забо­ле­ва­ния, сто­я­щие на гра­нице между здо­ро­вьем и болез­нью, с кото­рыми врачу-пси­хо­те­ра­певту и пас­тырю Церкви при­хо­дится встре­чаться чаще всего. Скажем о них несколько подроб­нее:

  1. Пси­хо­па­тии, пато­ло­ги­че­ские харак­теры (врож­ден­ные и при­об­ре­тен­ные в связи с небла­го­при­ят­ными усло­ви­ями вос­пи­та­ния) типа воз­бу­ди­мых, эмо­ци­о­нально лябиль­ных, пато­ло­ги­че­ски замкну­тых, эмо­ци­о­нально холод­ных, кон­сти­ту­ци­о­наль­ных асте­нико-нев­ра­сте­ни­ков, инфан­тиль­ных, эмо­ци­о­нально-лябиль­ных-исте­рич­ных, эго­цен­трич­ных-инерт­ных упрям­цев, склон­ных к сверх­цен­ным (пере­оце­ни­ва­е­мым) и бре­до­вым обра­зо­ва­ниям (одер­жи­мых идеями рев­но­сти, стя­жа­тель­ства, изоб­ре­та­тель­ства, рефор­ма­то­ров обще­ства), фан­та­зе­ров, сек­су­ально извра­щен­ных и т.д. Незре­лость суж­де­ния и черты инфан­тиль­но­сти явля­ются общей осо­бен­но­стью боль­шин­ства этих болез­ней.
  2. Нев­розы, нев­ро­ти­че­ские реак­ции и затяж­ные нев­ро­ти­че­ские раз­ви­тия лич­но­сти воз­ни­кают в ответ на пси­хо­трав­ми­ру­ю­щие ситу­а­ции у кон­сти­ту­ци­о­нально слабых или неурав­но­ве­шен­ных лич­но­стей, в осо­бен­но­сти тогда, когда они ока­зы­ва­ются несо­сто­я­тель­ными перед лицом непо­силь­ных тре­бо­ва­ний или сверх­силь­ных раз­дра­жи­те­лей окру­жа­ю­щей среды. Раз­де­ляют нев­розы исте­ри­че­ские, навяз­чи­вые, фоби­че­ские, ипо­хон­дри­че­ские, псих­асте­ни­че­ские.

К этим формам врач будет под­хо­дишь в поис­ках сома­ти­че­ских и био­ло­ги­че­ских причин и почвы, на кото­рой они раз­ви­лись. Пси­хо­те­ра­певт поста­ра­ется устра­нить пси­хо­трав­ми­ру­ю­щие при­чины или, по край­ней мере, научить боль­ного пра­вильно на них реа­ги­ро­вать.

Опыт­ный духов­ник помо­жет боль­ному пре­одо­леть мораль­ные при­чины, дефекты вос­пи­та­ния, помочь боль­ному достиг­нуть здо­ро­вого уровня в духов­ной жизни, найти посиль­ные и вызы­ва­ю­щие инте­рес заня­тия и про­фес­сию, пре­одо­леть мораль­ные затруд­не­ния.

Здесь пси­хо­те­ра­пев­ти­че­ская работа часто свя­зана с глу­бо­ким ана­ли­зом душев­ных пере­жи­ва­ний и мно­го­лет­ним вос­пи­та­нием, “веде­нием” боль­ного, пси­ха­го­гика (от гре­че­ского слова ago – веду), как вид пси­хо­те­ра­пии. В зави­си­мо­сти от убеж­де­ний и воз­мож­но­стей боль­ного он часто обра­ща­ется за этим к духов­нику.

Но даже и врачи-пси­хо­те­ра­певты в этих слу­чаях аппе­ли­руют к мораль­ной сто­роне лич­но­сти и обя­за­тельно обра­щают вни­ма­ние на нали­чие сове­сти и чув­ства вины у боль­ного.

Один чело­век видит в болезни выход и выгоду для себя (при исте­рии), у дру­гого мораль­ная реак­ция на симп­том болезни воз­буж­дает про­тест, будит совесть, спо­соб­ность к кри­тике (Вайн­зек­кер). Аме­ри­кан­ский пси­хи­атр Кар­п­мен в своей клас­си­фи­ка­ции погра­нич­ных состо­я­ний (нев­ро­зов и пси­хо­па­тий) даже пол­но­стью отхо­дит от медико-био­ло­ги­че­ской точки зрения и при­дает реша­ю­щее зна­че­ние мораль­ной само­оценке боль­ного и той реак­ции, кото­рую вызы­вает боль­ной у врача. По его мнению пси­хо­пат может вызвать только отри­ца­тель­ную реак­цию, ибо “пси­хо­паты без­душны, без­за­ботны, лишены чув­ства вины. Жизнь у них про­хо­дит в при­ми­тив­ном живот­ном плане. Они не счи­та­ются с внеш­ними обсто­я­тель­ствами. Их пове­де­ние опре­де­ля­ется живот­ными инстинк­тами, не под­чи­ня­ю­щи­мися дик­тату созна­ния. Они не спо­собны на слож­ные эмо­ци­о­наль­ные реак­ции”.

Кар­п­мен даже пред­ло­жил заме­нить термин пси­хо­па­тия на термин анэто­па­тия (пато­ло­ги­че­ское отсут­ствие мораль­ного чув­ства). Один из после­до­ва­те­лей его – Р. Миллер на этом осно­ва­нии пред­ло­жил такой диф­фе­рен­ци­ально-диа­гно­сти­че­ский при­знак:

Если у боль­ного есть совесть и чув­ство вины – это не пси­хо­па­тия, а только невроз. У пси­хо­пата нет сове­сти и чув­ства вины. В лучшем случае, только чув­ство неудоб­ства от тех или иных про­яв­ле­ний пси­хо­па­ти­че­ского харак­тера.

Мы так подробно при­вели здесь эту край­нюю чисто мора­ли­зи­ру­ю­щую точку зрения для того, чтобы пока­зать, что она далека от объ­ек­тив­ной медико-био­ло­ги­че­ской и соци­аль­ной харак­те­ри­стики пси­хо­па­тий, от научно-меди­цин­ского и пси­хо­те­ра­пев­ти­че­ского под­хода. Хри­сти­ан­ский подход не заме­няет, не под­ме­няет медико-био­ло­ги­че­ского под­хода, а лишь его допол­няет и обо­га­щает.

Эта мора­ли­зи­ру­ю­щая точка зрения по суще­ству чужда и хри­сти­ан­скому под­ходу к боль­ным с пси­хи­че­скими ано­ма­ли­ями: она про­ти­во­ре­чит всему мно­го­ве­ко­вому опыту пра­во­слав­ной Церкви и в част­но­сти, мона­стыр­ской пси­хи­ат­рии, заве­там Христа о помощи боль­ным и при­ве­ден­ному выше пра­вилу еп. Игна­тия Брян­ча­ни­нова. Но подроб­нее об этом речь будет идти в после­ду­ю­щих главах, при опи­са­нии отдель­ных форм забо­ле­ва­ний и кон­крет­ных при­ме­ров.

Здесь, в заклю­че­ние этих ввод­ных глав, необ­хо­димо ска­зать о том важном, что опре­де­ляет всех трех пред­ста­ви­те­лей науки и рели­гии, кото­рые при­званы вра­че­вать душев­ные недуги: врача, пред­став­ля­ю­щего медико-био­ло­ги­че­скую точку зрения, пси­хо­те­ра­певта, исполь­зу­ю­щего методы пси­хи­че­ского воз­дей­ствия на боль­ного, и духов­ника, пред­став­ля­ю­щего рели­ги­оз­ную точку зрения и исполь­зу­ю­щего методы духовно-душев­ного воз­дей­ствия.

Все они в про­цессе работы с боль­ными имеют одну общую задачу: помочь боль­ному осо­знать свою болезнь, кри­ти­че­ски отне­стись к симп­то­мам болезни, к своим недо­стат­кам, дефек­там пси­хики (интел­лекта, тем­пе­ра­мента, харак­тера и пове­де­ния). Врач, исполь­зу­ю­щий методы био­ло­ги­че­ского и лекар­ствен­ного (пси­хо­фар­ма­ко­ло­ги­че­ского) воз­дей­ствия для подав­ле­ния бреда (гал­лю­ци­на­ций), воз­буж­де­ния или депрес­сии, будет видеть успех своего лече­ния, если боль­ной начи­нает пони­мать болез­нен­ное про­ис­хож­де­ние этих симп­то­мов, отно­ситься к ним, как к явле­ниям, чуждым его лич­но­сти. Такое кри­ти­че­ское отно­ше­ние гово­рит о выздо­ров­ле­нии, В других слу­чаях боль­ной гово­рит врачу: это было в про­шлом (голоса, бред, воз­дей­ствия кол­дов­ства, одер­жи­мо­сти), а теперь этого нет, “они меня оста­вили и не бес­по­коят”. Такие боль­ные иногда так и не пони­мают болез­нен­ного про­ис­хож­де­ния симп­то­мов, но зная, что лекар­ство помо­гает их пре­одо­леть, сами при­хо­дят к врачу в момент обостре­ния или начи­нают вновь при­ни­мать назна­чен­ное ранее и помо­гав­шее лекар­ство. Врач в этих слу­чаях кон­ста­ти­рует непол­ное выздо­ров­ле­ние, вре­мен­ное “послаб­ле­ние” хро­ни­че­ской болезни, “ремис­сию”, с непол­ной кри­ти­кой к болезни, с двой­ствен­ным, амби­ва­лент­ным, колеб­лю­щимся, неустой­чи­вым отно­ше­ниям к ее симп­то­мам.

Врач-пси­хо­те­ра­певт сосре­до­то­чит вни­ма­ние на тех симп­то­мах, кото­рые имеют пси­хи­че­ское, пси­хо­ген­ное про­ис­хож­де­ние, кото­рые свя­заны с пси­хо­трав­ми­ру­ю­щими пере­жи­ва­ни­ями (депрес­сии, навяз­чи­вые идеи, страхи, ипо­хон­дри­че­ские идеи) или с тяже­лой реак­цией на физи­че­ское или пси­хи­че­ское забо­ле­ва­ние, име­ю­щее орга­ни­че­ское, моз­го­вое про­ис­хож­де­ние (скле­роз мозга, эпи­леп­сия, шизо­фре­ния) или обу­слов­лены кон­сти­ту­цией, болез­нен­ным пред­рас­по­ло­же­нием (пато­ло­гия харак­тера, пси­хо­па­тия). Во всех этих слу­чаях зада­чей пси­хо­те­ра­певта явля­ется выяс­нить путем деталь­ного иссле­до­ва­ния про­ис­хож­де­ние болезни, явные или скры­тые пси­хо­па­то­ло­ги­че­ские или кон­сти­ту­ци­о­наль­ные корни болезни, объ­яс­нить их боль­ному, дове­сти до его созна­ния, помочь их осо­знать, кри­ти­че­ски оце­нить, пре­одо­леть мето­дами пси­хо­те­ра­пии, раци­о­наль­ной пси­хо­те­ра­пии (разъ­яс­не­нием, раз­убеж­де­нием, вну­ше­нием), гип­но­зом, ауто­ген­ной тре­ни­ров­кой, нако­нец, вос­пи­та­тель­ной рабо­той, пси­хо­ло­ги­че­скими мето­дами и т.д.

Осо­зна­ние с помо­щью врача порою давно забы­тых или вытес­нен­ных из созна­ния трав­ми­ру­ю­щих пере­жи­ва­ний помо­гает боль­ному осво­бо­диться от их вли­я­ния (катар­сис древ­них греков). Пра­виль­ное разум­ное отно­ше­ние к пси­хо­па­ти­че­ским чертам харак­тера или к болез­нен­ным вле­че­ниям с при­ме­не­нием необ­хо­ди­мой био­ло­ги­че­ской тера­пии также облег­чает состо­я­ние таких боль­ных. В этих ста­диях болезни нужна систе­ма­ти­че­ская пси­хо­те­ра­пия и про­дол­же­ние лекар­ствен­ной, назы­ва­е­мой теперь под­дер­жи­ва­ю­щей, тера­пии.

Перед духов­ни­ком стоит та же задача: помочь боль­ному пра­вильно, кри­ти­че­ски отне­стись к пси­хи­че­ской болезни, осо­знать ее и активно ей про­ти­во­сто­ять, поль­зу­ясь в необ­хо­ди­мых слу­чаях помо­щью врача.

Веру­ю­щий чело­век, живу­щий здо­ро­вой духов­ной жизнью, посто­янно кон­тро­ли­рует себя, состо­я­ние своего “сердца”, слышит голос сове­сти, по мере духов­ного роста осо­знает свои грехи, может тяжело пере­жи­вать рас­ка­я­ние (“плач о грехах”), но в молитве, в пока­я­нии, в литур­гии нахо­дит облег­че­ние, осво­бож­де­ние и радость (“печаль, кото­рая от Бога, про­из­во­дит неиз­мен­ное пока­я­ние ко спа­се­нию”, ведет к духов­ному выздо­ров­ле­нию). Совсем иная “печаль мир­ская”, депрес­сия, кото­рая не про­хо­дит от молитвы и пока­я­ния, при­во­дит чело­века в состо­я­ние тоски, отча­я­ния, уныния, “про­из­во­дит смерть”, вызы­вает мысли о само­убий­стве.

Духов­ник должен уметь пока­зать при­шед­шему к нему болез­нен­ный харак­тер такой депрес­сии, явля­ется ли она резуль­та­том чрез­мер­ной болез­нен­ной реак­ции, на ту или иную потерю (близ­ких людей, доро­гих вещей, состо­я­ния), на тяже­лое физи­че­ское забо­ле­ва­ние, или резуль­та­том нару­ше­ния моз­го­вой дея­тель­но­сти, виталь­ной депрес­сии, эндо­ген­ной, цир­ку­ляр­ной или даже шизо­фре­ни­че­ской (т.е. про­ис­хо­дит “от при­роды”; “от есте­ства”). В таких слу­чаях необ­хо­димо кроме лекар­ствен­ной тера­пии посто­янно и тер­пе­ливо напо­ми­нать боль­ному, что это болезнь и она прой­дет (аффек­тив­ные пси­хозы теперь доступны тера­пии).

Также необ­хо­димо при­ве­сти боль­ного к созна­нию болезни при про­ти­во­по­лож­ных состо­я­ниях – воз­буж­де­ния, пере­оценки своих сил, гор­де­ли­вых, бре­до­вых мыслях о своем богат­стве, об исклю­чи­тель­ных спо­соб­но­стях, об изоб­ре­те­ниях миро­вого зна­че­ния, об исклю­чи­тель­ном пони­ма­нии и праве всех учить, обли­чать (пара­нойя – бред изоб­ре­та­тель­ства, рефор­ма­тор­ства, сутяж­ни­че­ства, рев­но­сти и т.д.). В этих слу­чаях задача дли­тель­ного и упор­ного лече­ния – при­ве­сти боль­ного к само­кри­ти­че­ской оценке своего состо­я­ния. То же самое и при гал­лю­ци­на­циях, бре­до­вых идеях воз­дей­ствия, навяз­чи­вых идеях, осо­бенно тягост­ных для веру­ю­щего чело­века, непре­одо­ли­мых навяз­чи­вых и авто­ма­ти­че­ских, нере­гу­ли­ру­е­мых волей идеях хуль­ного содер­жа­ния (т.н. “хуль­ных мыслях”). Они тре­буют дли­тель­ного лече­ния. Духов­ник своим авто­ри­те­том должен помочь боль­ному понять, что эти идеи не явля­ются резуль­та­том воз­дей­ствия злого духа, бес­со­дер­жи­мо­сти, а про­ис­хо­дят от болез­нен­ного состо­я­ния цен­траль­ной нерв­ной системы, от “есте­ства”, “от при­роды”. То же самое отно­сится к гал­лю­ци­на­циям, и к голо­сам обод­ря­ю­щего, импе­ра­тив­ного харак­тера или типа повто­ря­ю­щихся “оза­ре­ний” и “откро­ве­ний”.

Во всех этих слу­чаях нужна особая трез­вость оценки, пра­виль­ный духов­ный диа­гноз и умение раз­ли­чить духов­ные явле­ния от болез­нен­ных. На при­ме­рах в даль­ней­шем изло­же­нии будет пока­зано, что опыт, в част­но­сти, пра­во­слав­ных подвиж­ни­ков, помо­гает отли­чить под­линно духов­ные пере­жи­ва­ния от болез­нен­ных, кото­рые при отсут­ствии кри­ти­че­ского к ним отно­ше­ния неиз­менно при­во­дят веру­ю­щего в состо­я­ние “пре­ле­сти”.

VI. Соот­но­ше­ния и вза­им­ное вли­я­ние духов­ных и душев­ных пере­жи­ва­ний при аффек­тив­ных пси­хо­зах

Анализ раз­лич­ных вза­и­мо­от­но­ше­ний духов­ных и душев­ных пере­жи­ва­ний мы начнем с срав­ни­тельно про­стых и очень рас­про­стра­нен­ных аффек­тив­ных пси­хо­зов, при кото­рых пер­вич­ными явля­ются сдвиги в аффек­тив­ных, виталь­ных, жиз­ненно-био­ло­ги­че­ских слоях пси­хики со сменой пери­о­дов упадка, подав­лен­но­сти, депрес­сии и пери­о­дов подъ­ема, экзаль­та­ции, так назы­ва­е­мого мани­а­каль­ного состо­я­ния. Причем пери­оду депрес­сии соот­вет­ствует замед­ле­ние, затор­мо­же­ние мыслей и дей­ствий по темпу и мрач­ная окраска содер­жа­ния мыш­ле­ния (идеи само­уни­чи­же­ния, исклю­чи­тель­ной гре­хов­но­сти, пре­ступ­но­сти, без­на­деж­но­сти, уныния, духов­ной гибели и само­убий­ства). Пери­оду экзаль­та­ции, мани­а­каль­ного состо­я­ния соот­вет­ствует быст­рый темп дви­же­ний, гипе­р­ак­тив­ность, обилие мыслей и отвле­ка­е­мость, “скачка идей”, пере­оценка своих воз­мож­но­стей, дости­га­ю­щая сте­пени идеи вели­чия, могу­ще­ства и т.д. Эти пери­о­ди­че­ские смены фаз депрес­сии и подъ­ема настро­е­ния, так назы­ва­е­мые цир­ку­ляр­ные пси­хозы, в легких амбу­ла­тор­ных слу­чаях носят назва­ние цик­ло­то­мии, часто не диа­гно­сти­ру­ются и про­хо­дят как пери­оды особой про­дук­тив­но­сти в работе, сол­неч­ного настро­е­ния, живо­сти и ост­ро­умия в обы­ден­ной жизни и наобо­рот, как пери­оды мелан­хо­лии, мрач­ного настро­е­ния, мед­ли­тель­но­сти в мыслях и дей­ствиях[2]. Такие состо­я­ния депрес­сии нередко при­во­дят к неожи­дан­ному для окру­жа­ю­щих само­убий­ству. В более тяжких слу­чаях они ослож­ня­ются бре­до­выми идеями пре­сле­до­ва­ния, воз­дей­ствия, состо­я­ния сту­пора, непо­движ­но­сти и тогда дают осно­ва­ния для диа­гноза ати­пич­ного цир­ку­ляр­ного пси­хоза и цик­ло­фре­нии в одних пси­хи­ат­ри­че­ских школах или для цир­ку­ляр­ной и пери­о­ди­че­ской шизо­фре­нии в других.

Для нас нозо­ло­ги­че­ская оценка этих сме­шан­ных, ослож­нен­ных пере­ход­ных форм не имеет зна­че­ния. Важно лишь то, что воз­ни­кают они у лиц осо­бого пси­хо­па­ти­че­ского склада или на почве орга­ни­че­ской непол­но­цен­но­сти мозга, или в резуль­тате шизо­фре­нии, про­те­ка­ю­щей во время первых при­сту­пов по типу аффек­тив­ных или шизо­фре­ни­че­ских пси­хо­зов.

Типич­ные, “про­стые”, неослож­нен­ные аффек­тив­ные пси­хозы чаще раз­ви­ва­ются у лиц мягких, общи­тель­ных, эмо­ци­о­нально-теплых, “син­тон­ных” (т.е. гар­мо­нич­ных по своему складу), а по гос­под­ству­ю­щему настро­е­нию отно­сятся к кон­сти­ту­ци­о­нально-депрес­сив­ным, склон­ным к пони­жен­ному настро­е­нию, чув­ству соб­ствен­ной мало­цен­но­сти, недо­оце­ни­ва­ю­щих себя, в духов­ной обла­сти склон­ных к повы­шен­ному чув­ству гре­хов­но­сти, к слезам и печа­лям о своих ошиб­ках, к сомне­ниям в воз­мож­ность про­ще­ния и редко посе­ща­ю­щему чув­ству радо­сти про­ще­ния при пока­я­нии. Другие наобо­рот обла­дают повы­шен­ным фоном настро­е­ния; это – “гипер­ти­мики”, они опти­ми­сты, само­уве­рен­ные, дея­тель­ные, часто гипе­р­ак­тив­ные, но поверх­ност­ные, лег­ко­мыс­лен­ные люди. Чув­ства пока­я­ния и плача о грехах им не дано от при­роды, по их “есте­ству”. Если первых надо при­зы­вать к радо­сти про­ще­ния, то вторым надо при­ви­вать чув­ство сове­сти, само­кон­троля, греха и пока­я­ния. Третьи из пред­рас­по­ло­жен­ных к аффек­тив­ным пси­хо­зам живут под флагом посто­ян­ной смены пери­о­дов депрес­сии, экзаль­та­ции и пери­о­дов ров­ного, сред­него настро­е­ния или даже депрес­сии (цик­ло­то­мики).

Рас­смот­рим круг отно­ся­щихся к этим забо­ле­ва­ниям про­блем на при­мере болезни Н. В. Гоголя, кото­рый умер в 1852 г., когда еще цир­ку­ляр­ный психоз не был описан. Его болезнь в то время не была пра­вильно рас­по­знана, врачи ее непра­вильно лечили, духов­ный его руко­во­ди­тель непра­вильно оце­ни­вал состо­я­ние боль­ного, хотя он за 18 лет пере­нес 9 аффек­тив­ных при­сту­пов болезни, кото­рые услож­ня­лись от при­ступа к при­ступу, при­ни­мали ати­пич­ную форму, бла­го­даря вклю­че­нию бре­до­вых и ката­то­ни­че­ских (сту­по­роз­ных) симп­то­мов (затор­мо­жен­но­сти). И боль­ной умер от тяже­лого исто­ще­ния с нару­ше­нием обмена веществ, бредом гре­хов­но­сти, само­уни­чи­же­ния, а на высоте при­ступа с упор­ным отка­зом от пищи, полной дви­га­тель­ной и мыс­ли­тель­ной затор­мо­жен­но­сти и мутиз­мом (10 дней не гово­рил ни слова). Сожже­ние 2‑го тома “Мерт­вых душ” было также совер­шено во время при­ступа депрес­сии с болез­нен­ным созна­нием своей винов­но­сти и гре­хов­но­сти своего твор­че­ства. По своему харак­теру Н. В. Гоголь был, конечно, не син­тон­ным чело­ве­ком: био­графы гово­рят о стран­ной смеси упрям­ства, дерз­кой само­на­де­ян­но­сти, и самого уни­жен­ного сми­ре­ния при склон­но­сти к ипо­хон­дри­че­ским пере­жи­ва­ниям и стран­ным выход­кам еще во время учебы в лицее.

Нозо­ло­ги­че­ская трак­товка болезни Гоголя (для нашей задачи не име­ю­щая суще­ствен­ного зна­че­ния) до сих пор оста­ется пред­ме­том дис­кус­сии (мани­а­кально-депрес­сив­ный психоз или при­сту­по­об­раз­ная шизо­фре­ния, на первых этапах про­те­ка­ю­щая в форме аффек­тив­ных при­сту­пов).

Первый при­ступ болезни Гоголь пере­но­сит в 1840 г. в Риме. Он сознает, что нахо­дится в необы­чай­ном болез­нен­ном состо­я­нии и пишет в пись­мах о тяже­сти в груди, дав­ле­нии, дотоле неис­пы­тан­ном, об оста­но­вив­шемся пище­ва­ре­нии (что типично для депрес­сии), о “болез­нен­ной тоске, кото­рой нет осно­ва­ния”, “как смерт­ный ужас”.

“Солнце, небо – все мне непри­ятно. Моя бедная душа: ей здесь нет приюта. Я теперь гожусь больше для мона­стыря, чем для жизни свет­ской”.

Про­ти­во­по­лож­ные состо­я­ния – 5.3. 1841 г. В письме к Акса­кову: “Да, мой друг, я глу­боко счаст­лив, я слышу и знаю дивные минуты, созда­ние чудное тво­рится и совер­ша­ется в душе моей”, 13.3 – “труд мой велик, мой подвиг спа­си­те­лен”.

Дани­лев­скому – 7.8 – “О, верь словам моим. Вла­стью высшей обле­чено отныне мое слово”.

Язы­кову – 23.10 – “У меня на душе хорошо и свежо”.

Акса­ков потом пишет об этих пери­о­дах: “Гоголь в эти пери­оды впадал в про­тив­ный тон само­уве­рен­ного настав­ника”. В состо­я­нии пато­ло­ги­че­ской экзаль­та­ции появи­лись мысли о его про­ви­ден­ци­аль­ном назна­че­нии.

В первых при­сту­пах еще сохра­ня­лась оценка своего состо­я­ния и пове­де­ния. Гоголь сам знал эти пери­оды воз­буж­де­ния, насту­пав­шие на выходе из депрес­сии на несколько недель, когда он не вполне владел своими чув­ствами и волей. В част­но­сти, о “Пере­писке с дру­зьями” он писал о. Матфею и Ива­нову, что он напи­сал и выпу­стил эту книгу “слиш­ком скоро после своего болез­нен­ного состо­я­ния, когда ни нервы, ни голова не пришли еще в нор­маль­ный поря­док”.

1842 г. Новый при­ступ депрес­сии, и он пишет: “Мной овла­дела моя обык­но­вен­ная (NB! уже обык­но­вен­ная) пери­о­ди­че­ская болезнь, во время кото­рой я оста­юсь в почти непо­движ­ном состо­я­нии в ком­нате иногда в про­дол­же­нии 2–3 недель”. “Голова моя одер­ве­нела. Разо­рваны послед­ние узы, свя­зы­ва­ю­щие меня со светом. Нет выше звания монаха”. (Письмо Про­ко­по­вичу).

Снова 1846 г.: состо­я­ние настолько тяже­лое, что пове­ситься или уто­питься кажется ему един­ствен­ным выхо­дом, как бы похо­жим на лекар­ство. “Моли­тесь, друг мой, да не оста­вит меня Бог в минуты скорби и уныния” (Письмо Язы­кову).

1848 г. Перед поезд­кой в Пале­стину письма еще отра­жают сопро­тив­ле­ние и борьбу с насту­па­ю­щим при­сту­пом болезни. Он рас­сы­лает близ­ким и дру­зьям состав­лен­ную им молитву с прось­бой вспо­ми­нать его и молиться о нем по этой запи­сочке “сверх того, что нахо­дится в общих молеб­нах”. “Душу же его исполни бла­го­дат­ных мыслей во все время дороги его. Удали от него духа коле­ба­ния, духа помыс­лов мятеж­ных и вол­ну­е­мых, духа суе­ве­рия, пустых примет и мало­душ­ных пред­чув­ствий, ничтож­ного духа робо­сти и боязни”. (Письмо Шере­ме­тье­вой, 22.1 из Неа­поля).

При­ступы уча­ща­ются и ста­но­вятся тяже­лее: в 1849 г. — Жуков­скому: “Что это со мной? Ста­рость или вре­мен­ное оце­пе­не­ние сил? Или в самом деле 42 года для меня ста­рость? Отчего, зачем на меня нашло такое оце­пе­не­ние – этого я не могу понять. Если бы Вы знали, какие со мной стран­ные про­ис­хо­дят пере­во­роты, как сильно все рас­тер­зано внутри меня. Боже, сколько я пере­жил (био­граф Шернок читает – пере­жег?), сколько пере­стра­дал”.

Послед­ний при­ступ болезни (12.2 1852), в кото­ром Гоголь погиб, про­те­кал зло­ка­че­ственно, на фоне нарас­та­ю­щего аффекта с бре­до­выми идеями само­об­ви­не­ния и гибели, с ката­то­ни­че­ским сту­пор­ным состо­я­нием, про­грес­си­ру­ю­щим исто­ще­нием и с полным отка­зом от пищи. Известно, что 2 суток он провел перед ико­нами на коле­нях без пищи и пития. Слуга обра­ща­ется к дру­зьям, так как опа­са­ется за его жизнь. 11–12.2 он сжи­гает все руко­писи 2‑го тома “Мерт­вых душ”. С этой ночи он 10 дней лежит в напря­жен­ной позе в постели, и ни с кем не гово­рит до самой смерти (вслед­ствие бурно нарас­та­ю­щего исто­ще­ния).

Итак, даже при отсут­ствии исто­рии болезни и ком­пе­тент­ного вра­чеб­ного опи­са­ния из этих потря­са­ю­щих по наблю­да­тель­но­сти и худо­же­ствен­ной точ­но­сти само­опи­са­ния ясно сле­ду­ю­щее:

  1. Гоголь стра­дал аффек­тивно-бре­до­вым пси­хо­зом с ката­то­ни­че­скими симп­то­мами и при­сту­по­об­раз­ным цир­ку­ляр­ным тече­нием.
  2. Гоголь знал о своей “обык­но­вен­ной” пери­о­ди­че­ской болезни и боролся с ней с помо­щью друзей и духов­ника о. Матфея.
  3. Опи­са­ние этой болезни в пси­хи­ат­ри­че­ской лите­ра­туре не было известно и появи­лось через 2 года после смерти Гоголя (в 1854 г.). Пове­де­ние врачей и духов­ника в отно­ше­нии пато­ло­ги­че­ских состо­я­ний Гоголя было оши­боч­ным.
  4. При таких состо­я­ниях – обя­зан­ность духов­ника вовремя рас­по­знать аффек­тив­ные, виталь­ные корни депрес­сий и маний, вовремя реко­мен­до­вать обра­титься к врачу за помо­щью и помочь бороться во время депрес­сии с уны­нием, с гре­хов­ными мыс­лями о само­убий­стве, с без­на­деж­но­стью, “мир­ской печа­лью”, с тоской, кото­рая “про­из­во­дит смерть”, а во время экзаль­та­ции – помочь бороться с гор­де­ли­выми мыс­лями, пере­оцен­кой своих воз­мож­но­стей, кото­рые непо­сред­ственно смы­ка­ются с состо­я­нием пре­ле­сти.
  5. В рели­ги­оз­ных пере­жи­ва­ниях Гоголя были, осо­бенно в первых при­сту­пах и даже до 1848 г., эле­менты борьбы с болез­нью, сопро­тив­ле­ния, молит­вен­ного при­зы­ва­ния к помощи Божией и просьб к близ­ким и дру­зьям о помощи в борьбе с мятеж­ными мыс­лями, суе­ве­ри­ями, пустыми при­ме­тами и мало­душ­ными пред­чув­стви­ями. В даль­ней­ших при­сту­пах, и осо­бенно в послед­нем, было уже полное гос­под­ство бреда гре­хов­но­сти, само­уни­чи­же­ния, потери веры в воз­мож­ность про­ще­ния, т.е. все то, что запад­ными пси­хо­ло­гами рели­гии рас­це­ни­ва­ется как “ложная мистика”, про­дик­то­ван­ная болез­нью.
  6. Отсут­ствие исто­рии болезни, опи­са­ния состо­я­ния боль­ного между при­сту­пами, и, нако­нец, недо­ступ­ность для изу­че­ния твор­че­ства Гоголя в послед­ние 10 лет его жизни не остав­ляет места для дис­кус­сий о нозо­ло­ги­че­ском диа­гнозе (цир­ку­ляр­ный психоз ати­пич­ный или реци­ди­ви­ру­ю­щая цир­ку­ляр­ная шизо­фре­ния) . В пользу послед­него диа­гноза гово­рят бре­до­вые и ката­то­ни­че­ские про­яв­ле­ния во время при­сту­пов, изме­не­ние лич­но­сти и твор­че­ства, утрата твор­че­ской сво­боды, и того лег­кого жиз­не­ра­дост­ного искря­ще­гося весе­лья и юмора гения, кото­рым Гоголь владел до начала болезни.

Все это поз­во­ляет гово­рить о том, что у боль­ного в ходе болезни нарас­тали шизо­фре­ни­че­ские изме­не­ния лич­но­сти, выхо­дя­щие за рамки только ослаб­ле­ния и одрях­ле­ния, кото­рые иногда наблю­да­ются у боль­ных цир­ку­ляр­ным пси­хо­зом в более пожи­лом воз­расте. Пси­хи­атр скажет, что в ремис­сии у боль­ного хотя и не было пол­ного вос­ста­нов­ле­ния, наблю­да­лись оста­точ­ные явле­ния болезни, син­дром изме­не­ния лич­но­сти.

При­ме­ча­ние: при отказе от пищи и про­грес­си­ру­ю­щем исто­ще­нии врачи при­ме­няли с лечеб­ной целью пиявки, кро­во­пус­ка­ния, мушки, рвот­ные сред­ства вместо укреп­ля­ю­щего лече­ния, искус­ствен­ного пита­ния и т.п.

Духов­ник не пони­мал, что имеет дело далеко не с обыч­ным пока­я­нием, “печа­лью о грехах” здо­ро­вого чело­века, кото­рая в общей диа­лек­тике здо­ро­вого пока­я­ния закан­чи­ва­ется радо­стью про­ще­ния и воз­вра­ще­нием в дом Отца.

У Гоголя была депрес­сия виталь­ная, от при­род­ных био­ло­ги­че­ских про­цес­сов, “по есте­ству”, печаль не та, кото­рая от Бога и “кото­рая про­из­во­дит неиз­мен­ное пока­я­ние ко спа­се­нию”, а “печаль мир­ская, кото­рая про­из­во­дит смерть” (по ап. Павлу). Поэтому вместо обод­ре­ния и при­зыва к само­про­верке, вместо разъ­яс­не­ния боль­ному, что он впал в болезнь, кото­рая имеет есте­ствен­ное био­ло­ги­че­ское про­ис­хож­де­ние, что эту болезнь надо при­нять и с тер­пе­нием нести, как чело­век пере­но­сит тиф и вос­па­ле­ние легких или тубер­ку­лез, духов­ник сове­то­вал бро­сить все и идти в мона­стырь, а во время послед­него при­ступа привел Гоголя в ужас угро­зами загроб­ной кары, так что Гоголь пре­рвал его сло­вами: “Довольно! Оставьте! Не могу больше слу­шать! Слиш­ком страшно!”, а 6.2 просил у него изви­не­ния за то, что “оскор­бил его” (письмо Плет­нева Жуков­скому).

Болезнь и смерть Гоголя – типич­ный случай, когда врачи еще не умели рас­по­зна­вать это забо­ле­ва­ние, кото­рое еще не было опи­сано в меди­цин­ской лите­ра­туре, а духов­ник тоже не знал био­ло­ги­че­ских зако­нов этого забо­ле­ва­ния, тол­ко­вал его одно­сто­ронне, духовно-мисти­че­ски, а не в аспекте “широ­кого гори­зонта” чело­ве­че­ской лич­но­сти, един­ства в ней био­ло­ги­че­ского, пси­хо­ло­ги­че­ского и духов­ного, в их слож­ных вза­и­мо­он­то­ше­ниях,

Таковы резуль­таты недо­ста­точ­ной ком­пе­тен­ции вра­чеб­ного и (поз­во­лим себе ска­зать) духов­ного диа­гноза, кото­рые в наше время, уже непро­сти­тельны: избе­жать их в таких слу­чаях можно только объ­еди­нен­ными уси­ли­ями врача и духов­ника: веру­ю­щий боль­ной нуж­да­ется в помощи их обоих.

VII. Эпи­леп­сия

Из боль­шого и весьма раз­но­об­раз­ного по своим про­яв­ле­ниям круга забо­ле­ва­ний мы рас­смат­ри­ваем в этой главе только основ­ную группу гену­ин­ной, врож­ден­ной эпи­леп­сии. В этой группе глав­ной при­чи­ной болезни явля­ется пере­да­ю­ща­яся по зако­нам наслед­ствен­но­сти готов­ность к судо­рож­ным при­пад­кам (“паду­чая” болезнь по старой тер­ми­но­ло­гии) и их пси­хи­че­ским экви­ва­лен­там нередко в соче­та­нии с особым скла­дом харак­тера у боль­ных и типич­ными осо­бен­но­стями их нев­ро­со­ма­ти­че­ской орга­ни­за­ции, кото­рые могут про­яв­ляться с дет­ства (лево­ру­кость, заи­ка­ние, миг­рени, ночные сно­хож­де­ния и страхи, с полным отсут­ствием вос­по­ми­на­ний о них и т.д.)[3].

Раз­ли­чают “про­стую” – судо­рож­ную форму эпи­леп­сии и слож­ную – “пси­хи­че­скую эпи­леп­сию”, с раз­лич­ными при­сту­пами пси­хи­че­ских рас­стройств, заме­ня­ю­щих или сопро­вож­да­ю­щих судо­рож­ные парок­сизмы.

А. “Про­стая форма эпи­леп­сии” про­яв­ля­ется в одно­тип­ных срав­ни­тельно редких судо­рож­ных при­сту­пах, имеет отно­си­тельно бла­го­при­ят­ное тече­ние и не сопро­вож­да­ется гру­быми изме­не­ни­ями лич­но­сти и явле­ни­ями сла­бо­умия, боль­шей частью лечится не у пси­хи­ат­ров, а у нев­ро­па­то­ло­гов, так как боль­ные не счи­та­ются пси­хи­че­ски боль­ными. Они нередко свои при­падки скры­вают – “дис­си­ми­ли­руют” их или сами о них ничего не помнят.

Для духов­ной лич­но­сти чело­века это забо­ле­ва­ние ставит по суще­ству те же про­блемы, как и всякая телес­ная, сома­ти­че­ская болезнь. Такая форма эпи­леп­сии была у Цезаря, Маго­мета и, видимо, у св. Тихона Задон­ского, кото­рый из-за при­пад­ков должен был оста­вить епи­скоп­скую кафедру и огра­ни­чить свою дея­тель­ность лите­ра­тур­ными тру­дами и забо­той о чело­ве­че­ских душах. Его высо­кий мораль­ный уро­вень и очень теплое отно­ше­ние к стра­да­ниям людей особо отме­чает М. Горь­кий, вообще не склон­ный к поло­жи­тель­ным оцен­кам свя­щен­но­слу­жи­те­лей, встре­ча­ю­щихся на его жиз­нен­ном пути.

Эта форма эпи­леп­сии может раз­ви­ваться у людей раз­лич­ного склада лич­но­сти, но есть неко­то­рые осо­бен­но­сти, кото­рые чаще других соче­та­ются с при­пад­ками “паду­чей” болезни, входят в струк­туру типич­ного наслед­ствен­ного пред­рас­по­ло­же­ния к этой болезни, а нередко углуб­ля­ются, “заост­ря­ются” в ходе болезни и дости­гают сте­пени бро­са­ю­щейся в глаза пато­ло­гии, осо­бенно при уча­ще­нии при­пад­ков, кото­рые явля­ются одним из симп­то­мов обостре­ния болезни.

Обя­зан­ность духов­ника в отно­ше­нии этих боль­ных дво­я­кая:

  1. Помочь боль­ному пра­вильно отне­стись к своей болезни, осво­бо­дить его от страха перед при­пад­ком, побу­дить к актив­ному лече­нию совре­мен­ными и доста­точно эффек­тив­ными анти­су­до­рож­ными и дру­гими необ­хо­ди­мыми лекар­ствен­ными сред­ствами, а также содей­ство­вать ква­ли­фи­ци­ро­ван­ному обсле­до­ва­нию боль­ного, чтобы выяс­нить, не явля­ется ли при­чи­ной эпи­леп­сии менинго-энце­фа­лит, опу­холь, травмы мозга, кото­рые тре­буют спе­ци­аль­ного лече­ния.
  2. Помочь боль­ному в борьбе с пато­ло­ги­че­скими про­яв­ле­ни­ями в его харак­тере и пове­де­нии, кри­ти­че­ском осо­зна­нии своих ано­ма­лий харак­тера и мыш­ле­ния (о чем речь – ниже).

В пси­хи­ат­рии эти пато­ло­ги­че­ские черты лич­но­сти боль­ных эпи­леп­сией опре­де­ля­ются как “эпи­леп­то­ид­ные”, а в более тяже­лых слу­чаях как “эпи­леп­ти­че­ский харак­тер”. Известны несколько его вари­ан­тов: а) воз­бу­ди­мые, агрес­сив­ные люди силь­ных, непре­одо­ли­мых вле­че­ний, без­удерж­ных вспы­шек гнева и стра­сти, при­сту­пов злоб­ного агрес­сив­ного пове­де­ния. После таких вспы­шек боль­ной может рас­ка­и­ваться, про­сить про­ще­ния, созна­вать без­нрав­ствен­ность и гре­хов­ность своего пове­де­ния, давать обе­ща­ние испра­виться; веру­ю­щий чело­век может искать помощи в этой труд­ной борьбе в молитве, что создает такому чело­веку репу­та­цию неис­крен­но­сти и хан­же­ства, так как при­ступы гнева и агрес­сив­ного пове­де­ния повто­ря­ются. Отсюда опре­де­ле­ние старых учеб­ни­ков эпи­леп­тика как “чело­века с камнем за пазу­хой и молит­вен­ни­ком в кар­мане”.

б) Асте­ни­зи­ро­ван­ные, утом­ля­е­мые или туго­по­движ­ные, мед­ли­тель­ные, с пре­об­ла­да­нием не агрес­сив­ных, а защит­ных реак­ций (“дефек­тив­ный тип”), вязких аффек­тов, инерт­но­сти мысли. У одних доми­ни­рует чув­ство долга и сочув­ствия к людям, “гипер­со­ци­аль­ного” пове­де­ния, у других пре­об­ла­дает прак­тич­ность, береж­ли­вость, ску­пость, хозяй­ствен­ность, что в усло­виях ста­рого обще­ства также рас­це­ни­ва­лось как “гипер­со­ци­аль­ность”, типы “креп­кого”, “эго­и­сти­че­ского” хозя­ина-кулака или “ску­пого рыцаря”.

в) Боль­ные, склон­ные к тяже­лым рас­строй­ствам настро­е­ния “дис­тро­фиям”, насту­па­ю­щим без внеш­них причин при­ступа мрач­ной, злоб­ной тоск­ли­во­сти, ворч­ли­во­сти, недо­воль­ства, про­дол­жа­ю­щимся от несколь­ких часов (“встал с левой ноги”) до несколь­ких дней. Такие при­ступы могут сопро­вож­даться неудер­жи­мым вле­че­нием к алко­голю или к дви­же­нию, что создает кар­тину запой­ного пьян­ства и пери­о­ди­че­ского бро­дяж­ни­че­ства (“эпи­леп­ти­че­ская фуга-бег­ство”).

В других слу­чаях такие при­ступы про­хо­дят под знаком подъ­ема настро­е­ния и актив­но­сти, со стрем­ле­нием к поуче­ниям, мора­ли­зи­ро­ва­нию, с повы­шен­ной само­оцен­кой и склон­но­стью к сутяж­ному пове­де­нию.

О так­тике врача и духов­ника в отно­ше­нии этих вари­ан­тов эпи­леп­ти­че­ских харак­те­ров речь будет идти подроб­нее при опи­са­нии вари­ан­тов пато­ло­ги­че­ских харак­те­ров (пси­хо­па­тий).

Конечно, если до болезни паци­ент отли­чался силь­ным харак­те­ром, высо­ким интел­лек­том и урав­но­ве­шен­ным типом высшей нерв­ной дея­тель­но­сти, его сопро­тив­ля­е­мость болезни сохра­ня­ется дольше и борьба с пато­ло­ги­че­скими чер­тами харак­тера ведется более успешно, чем при врож­ден­ной неурав­но­ве­шен­но­сти и пато­ло­ги­че­ских чертах харак­тера.

Наобо­рот, в тяже­лых и далеко зашед­ших слу­чаях эпи­леп­сии, в осо­бен­но­сти начав­шейся в дет­стве или ослож­нен­ной дру­гими забо­ле­ва­ни­ями голов­ного мозга, может раз­виться кар­тина “эпи­леп­ти­че­ского сла­бо­умия” со сни­же­нием памяти, спо­соб­но­сти к суж­де­ниям. с мед­ли­тель­но­стью, вяз­ко­стью, туго­по­движ­но­стью мыс­ли­тель­ных про­цес­сов, узо­стью и эго­и­сти­че­ской направ­лен­но­стью инте­ре­сов, спо­соб­но­стью к одно­сто­рон­ним, необъ­ек­тив­ным суж­де­ниям, про­дик­то­ван­ным аффек­том и дости­га­ю­щим сте­пени бре­до­вой убеж­ден­но­сти в пра­виль­но­сти своих пато­ло­ги­че­ских идей (напри­мер, рев­но­сти, пре­сле­до­ва­ния, сутяж­ни­че­ства и т.п.). Эти тяже­лые случаи часто раз­ви­ва­ются при второй форме (“сме­шан­ной” или “пси­хо­эпи­леп­сии”), но даже и при редких при­пад­ках они крайне затруд­няют при­спо­соб­ле­ние этих боль­ных к жизни в кол­лек­тиве и полез­ную тру­до­вую дея­тель­ность. Такие боль­ные эпи­леп­сией со сла­бо­умием и бре­до­выми идеями, недо­ступ­ными кри­тике и кор­рек­ции, подолгу нахо­дятся в лечеб­ных учре­жде­ниях и могут про­дук­тивно рабо­тать при посто­ян­ном лече­нии и кор­рек­ции их пове­де­ния со сто­роны мед­пер­со­нала или родных в семье.

Б. Другая форма эпи­леп­сии кроме судо­рож­ных при­пад­ков про­яв­ля­ется в пси­хи­че­ских экви­ва­лен­тах (“заме­ни­те­лях” при­пад­ков), при­сту­пах помра­че­ния или пол­ного выклю­че­ния созна­ния с гал­лю­ци­на­ци­ями, бредом, злоб­ным аффек­том, без­удерж­ной агрес­сией и опас­но­стью для окру­жа­ю­щих или наобо­рот – в состо­я­ниях экс­таза, оза­ре­ния, также с гал­лю­ци­на­тор­ными пере­жи­ва­ни­ями. Такие состо­я­ния помра­че­ния созна­ния могут быть крат­кими и про­те­кать в виде “выклю­че­ния”, “отклю­че­ния” от окру­жа­ю­щей обста­новки, “отсут­ствия” (фран­цуз­ское – absense), с неяс­ным бор­мо­та­нием, при­чмо­ки­ва­нием или дру­гими бес­смыс­лен­ными “авто­ма­ти­зи­ро­ван­ными” дви­же­ни­ями, бег­ства, “фуги” вра­ще­ния и т.п.

Эти пси­хи­че­ские экви­ва­ленты могут насту­пать в каче­стве пред­вест­ни­ков боль­ших судо­рож­ных при­пад­ков или, наобо­рот, непо­сред­ственно сле­до­вать за при­пад­ком. Такие “слож­ные” сме­шан­ные формы эпи­леп­сии с судо­рож­ными при­пад­ками и пси­хи­че­скими экви­ва­лен­тами быст­рее при­во­дят к более грубым изме­не­ниям лич­но­сти со сни­же­нием интел­лекта и нару­ше­нием пра­виль­ного пове­де­ния в семье и обще­стве. Опи­сан­ные выше типич­ные вари­анты харак­те­ро­ло­ги­че­ских нару­ше­ний высту­пают здесь в более грубой форме, в слож­ных соче­та­ниях “поляр­ных” – про­ти­во­по­лож­ных качеств: черты гру­бо­сти, агрес­сив­но­сти, гнев­ли­во­сти соче­та­ются с чер­тами угод­ли­во­сти, сла­ща­во­сти, льсти­во­сти и дру­гими защит­ными фор­мами пове­де­ния (поляр­ность агрес­сив­но­сти и дефен­зив­но­сти). Или черты вяз­ко­сти, мед­ли­тель­но­сти, туго­по­движ­но­сти, “гипер­со­ци­аль­но­сти” – с вспыш­ками гнева, без­удерж­ных вле­че­ний, жесто­ко­сти и т.д. (поляр­ность свя­зан­но­сти, замед­лен­но­сти и без­удерж­ных вле­че­ний – gebunden-getreeben немец­ких авто­ров). Или, нако­нец, поляр­ность про­свет­ле­ния, экс­таза, подъ­ема настро­е­ния и мрач­ной, злоб­ной тоск­ли­во­сти и упадка. Такие соче­та­ния одно­вре­менно про­яв­ля­ю­щихся или сме­ня­ю­щих друг друга про­ти­во­ре­чи­вых поляр­ных при­зна­ков про­из­во­дят тяже­лое впе­чат­ле­ние двой­ствен­но­сти, “двой­ни­че­ства”, про­ти­во­ре­чи­во­сти (Иван Гроз­ный – как пример такого эпи­леп­ти­че­ского харак­тера).

При частых при­пад­ках и экви­ва­лен­тах, при отсут­ствии свет­лых про­ме­жут­ков и вос­ста­нов­ле­ния кри­ти­че­ского отно­ше­ния к своему пове­де­нию у боль­ных утра­чи­ва­ется спо­соб­ность к пра­виль­ной оценке (соци­аль­ной и мораль­ной) своего пове­де­ния, насту­пает тор­мо­же­ние умствен­ных спо­соб­но­стей, сни­же­ние уровня лич­но­сти или эпи­леп­ти­че­ское сла­бо­умие. В таких слу­чаях могут воз­ни­кать не только судо­рож­ные парок­сизмы и крат­ко­вре­мен­ные экви­ва­ленты, но и затяж­ные на несколько дней и недель пси­хозы, когда боль­ные непра­вильно вос­при­ни­мают окру­жа­ю­щее, ста­но­вятся агрес­сив­ными и при изме­не­нии созна­ния могут быть опас­ными для окру­жа­ю­щих. Однако, при усло­вии лече­ния, даже и после тяже­лых при­пад­ков и пси­хо­зов, воз­можны про­свет­ле­ния, “ремис­сии”, послаб­ле­ния в ходе болезни, с воз­вра­ще­нием интел­лек­ту­аль­ной актив­но­сти, кри­ти­че­ского отно­ше­ния, пра­виль­ной мораль­ной оценки, рас­ка­я­ния или сожа­ле­ния о тяже­лых анти­со­ци­аль­ных поступ­ках, име­ю­щих место во время пси­хоза.

Неожи­дан­ное наступ­ле­ние тяже­лых при­пад­ков, сотря­са­ю­щих боль­ного, повер­га­ю­щих его в судо­ро­гах и корчах на землю, вызы­ва­ю­щих впе­чат­ле­ние какого-то посто­рон­него “чуж­дого для лич­но­сти” воз­дей­ствия, в преж­ние вре­мена давало осно­ва­ние рас­це­ни­вать эти при­ступы как резуль­тат вме­ша­тель­ства злой силы, одер­жи­мо­сти бесами или в других слу­чаях как резуль­тат боже­ствен­ных вли­я­ний, откуда пошло старое назва­ние эпи­леп­сии “свя­щен­ная болезнь” (morbus sacer).

Еще в начале XX века воз­ник­но­ве­ние эпи­леп­сии, в осо­бен­но­сти первых при­пад­ков, свя­зы­вали с пси­хи­че­ской трав­мой, испу­гом, что поз­во­ляло опи­сы­вать эту болезнь в учеб­ни­ках в главе “нев­ро­зов”, т.е. забо­ле­ва­ний без орга­ни­че­ской основы. Совре­мен­ными иссле­до­ва­ни­ями в меди­цине уста­нов­лены опре­де­лен­ные осо­бен­но­сти дина­мики нерв­ных про­цес­сов, а в ряде слу­чаев и оча­го­вые: орга­ни­че­ские изме­не­ния в голов­ном мозге, вызы­ва­ю­щие при­па­док, что поз­во­ляет врачам с успе­хом лечить этих боль­ных про­ти­во­су­до­рож­ными и дру­гими сред­ствами с опре­де­лен­ным режи­мом жизни и пита­ния. При нали­чии оча­го­вых изме­не­ний в коре голов­ного мозга, в осо­бен­но­сти после травм, менин­ги­тов и при опу­хо­лях мозга успех дости­га­ется опе­ра­тив­ным вме­ша­тель­ством в ней­ро­хи­рур­ги­че­ских учре­жде­ниях.

Очень поучи­тель­ным для свя­щен­ника при­ме­ром врож­ден­ной наслед­ствен­ной эпи­леп­сии явля­ется болезнь Ф.М. Досто­ев­ского: гени­аль­ный писа­тель стра­дал с 15 лет эпи­леп­сией. Это была отно­си­тельно бла­го­при­ят­ная по тече­нию форма сме­шан­ной эпи­леп­сии с ред­кими при­пад­ками и экви­ва­лен­тами, бла­го­даря чему он до конца жизни сохра­нил твор­че­ские спо­соб­но­сти, хотя и стра­дал зна­чи­тель­ными дефек­тами памяти.

Забо­ле­ва­ние дало обостре­ние в сту­ден­че­ские годы, а затем в период суда, смерт­ного при­го­вора, лет каторги и сол­дат­ской службы.

Грубой ошиб­кой явля­ются наив­ные попытки объ­яс­нить болез­нью, “выво­дить из болезни” миро­воз­зре­ние и твор­че­ство писа­те­лей и обще­ствен­ных дея­те­лей. Ф.М. Досто­ев­ский был гени­аль­ным писа­те­лем “не бла­го­даря, а вопреки” болезни. Будучи писа­те­лем авто­био­гра­фи­че­ским, он в своем твор­че­стве пока­зал в част­но­сти и все мно­го­об­ра­зие и про­ти­во­ре­чи­вость про­яв­ле­ний и пере­жи­ва­ний неурав­но­ве­шан­ных типов чело­ве­че­ской лич­но­сти. В то же время как веру­ю­щий чело­век, вера кото­рого прошла “сквозь все гор­нила сомне­ний”, он в ряде своих героев отра­зил и свои попытки осмыс­лить свою болезнь и опыт борьбы с болез­нью.

Наи­бо­лее полное отра­же­ние эта сто­рона пере­жи­ва­ний писа­теля нашла в образе князя Мыш­кина (роман “Идиот”).

В сопо­став­ле­нии с само­опи­са­ни­ями автора в его пись­мах, пись­мах и днев­ни­ках жены мы имеем воз­мож­ность по этому роману детально позна­ко­миться с раз­ду­мьями гени­аль­ного худож­ника и мыс­ли­теля о болезни в свете рели­ги­оз­ного опыта.

Из запис­ных книжек Досто­ев­ского мы знаем, что к созда­нию образа князя Мыш­кина он под­хо­дил с четко осо­знан­ной зада­чей “пока­зать поло­жи­тель­ного героя в усло­виях нашей рус­ской дей­стви­тель­но­сти”. “Вос­ста­но­вить и вос­кре­сить чело­века”. Обсуж­дая при этом бывшие до него попытки дать образ поло­жи­тель­ного героя в лите­ра­туре, автор упо­ми­нает Дон Кихота, Пик­вика, Жана Валь­жана и счи­тает их неудач­ными. А для выпол­не­ния постав­лен­ной задачи выби­рает образ и судьбу чело­века, боль­ного эпи­леп­сией?!

Перед нами – чело­век боль­ной с дет­ства. Мы встре­ча­емся с ним после его мно­го­лет­него лече­ния, про­ве­ден­ного в усло­виях спе­ци­аль­ного лечеб­ного учре­жде­ния. Болезнь замед­лила его раз­ви­тие, оста­вила в его пси­хике черты дет­ско­сти, незре­ло­сти, наив­но­сти. Пси­хо­фи­зи­че­ская его орга­ни­за­ция над­лом­лена болез­нью, но тем не менее по своим духовно-мораль­ным каче­ствам он стоит неиз­ме­римо выше всех окру­жа­ю­щих. Кли­ни­че­ски состо­я­ние его опи­сы­ва­ется в начале романа как состо­я­ние тера­пев­ти­че­ской ремис­сии, “послаб­ле­ния болезни”, в пери­оде без при­пад­ков и экви­ва­лен­тов, что поз­во­ляет ему вер­нуться на родину. Он полон любо­вью к людям, осо­бенно к детям. В его планах – работа по вос­пи­та­нию детей, орга­ни­за­ция клуба для них. Но при встрече его с обще­ством того вре­мени начи­нают выяв­ляться пара­доксы: это – нездо­ро­вый чело­век, с эпи­леп­ти­че­скими чер­тами харак­тера и пове­де­ния, с пре­об­ла­да­нием защит­ных дефен­зив­ных черт и гипер­со­ци­аль­но­сти. Его за необыч­ные суж­де­ния и поступки, не стес­ня­ясь, в лицо назы­вают “иди­о­том”. Но в то же время он про­из­во­дит на окру­жа­ю­щих неиз­гла­ди­мое впе­чат­ле­ние: он поко­ряет самых разных людей своей чело­веч­но­стью, доб­ро­той и муд­ро­стью. Конечно, с точки зрения вра­чеб­ной, он и в это время ремис­сии не пол­но­стью здоров: его орга­ни­за­ция над­лом­лена болез­нью (как и сам автор был, конечно, над­лом­лен болез­нью, хотя и не слом­лен), его рани­мость, сверх­чув­стви­тель­ность к чужому горю и неспра­вед­ли­во­сти окру­жа­ю­щей жизни обре­кают его на стра­да­ния.

Его душев­ный мир нару­ша­ется бла­го­даря край­ней рани­мо­сти, сен­си­тив­но­сти, что при­во­дит в конце концов к реци­ди­вам при­пад­ков, но в этой чуждой среде петер­бург­ского мещан­ства того вре­мени он ока­зы­ва­ется един­ствен­ным чело­ве­ком, кто “сохра­няет духов­ную неза­ви­си­мость, поэ­ти­че­скую гар­мо­нию есте­ственно про­яв­ля­е­мых чувств” (как стре­мится пока­зать его артист Смок­ту­нов­ский на сцене).

И, нако­нец, что самое уди­ви­тель­ное, наи­бо­лее высо­кие состо­я­ния духов­ного подъ­ема, оза­ре­ния, самые глу­бо­кие, почти про­ро­че­ские выска­зы­ва­ния непо­сред­ственно свя­заны у этого боль­ного чело­века с пред­при­па­доч­ными состо­я­ни­ями, входят как бы в общую струк­туру пред­вест­ни­ков при­падка. Отно­ше­ние самого боль­ного, как веру­ю­щего чело­века, к этим состо­я­ниям пред­став­ляет боль­шой инте­рес для врача и свя­щен­ника. Поэтому здесь при­во­дится опи­са­ние случая на вечере у Епан­чи­ных цели­ком, так как оно сде­лано авто­ром, конечно, на основе своего опыта и дано с точ­но­стью и пол­но­той меди­цин­ского доку­мента (“Идиот”, изд. 1957, стр. 626).

“Князь был “вне себя”, много сме­ялся корот­ким, вос­тор­жен­ным смехом, говоря корот­кими фра­зами, между кото­рыми не всегда улав­ли­ва­лась связь. “Неужели в самом деле можно быть несчаст­ным? Знаете, я не пони­маю, как можно про­хо­дить мимо дерева и не быть счаст­ли­вым, что видишь его? О, я только не умею выска­зать, а сколько вещей на каждом шагу пре­крас­ных, кото­рые даже самый поте­ряв­шийся чело­век нахо­дит пре­крас­ными? Посмот­рите на ребенка, посмот­рите на Божью зарю, на траву, как она растет, посмот­рите в глаза, кото­рые вас любят…” – он давно уже гово­рил стоя… (про­пуск). Аглая быстро под­бе­жала к нему, успела при­нять в свои руки и с ужасом услы­шала дикий крик “духа сотряс­шего и поверг­шего” несчаст­ного. Боль­ной лежал на ковре”.

Напом­ним, что в другой раз перед при­пад­ком (стр. 266) при встрече с Рого­жи­ным на лест­нице “князь помнил только первый звук своего стран­ного вопля, кото­рый он ника­кой силой не мог оста­но­вить”. И еще одна стра­ница (255–256), где Федор Михай­ло­вич в словах князя Мыш­кина изла­гает, конечно, свои раз­мыш­ле­ния над про­бле­мой болезни и ее зна­че­ния в общем духов­ном опыте чело­века. “Он думал о том, что в эпи­леп­ти­че­ском состо­я­нии его была одна сте­пень, когда (если только при­па­док про­хо­дил наяву), вдруг среди грусти, душев­ного мрака, дав­ле­ния – мгно­ве­ни­ями как бы вос­пла­ме­нялся мозг, и с необык­но­вен­ным поры­вом разом напря­га­лись все силы жизни. Ум, сердце оза­ря­лись необык­но­вен­ным светом, все вол­не­ния, все сомне­ния, все бес­по­кой­ства как бы уми­ро­тво­ря­лись разом, раз­ре­ша­лись в какое-то высшее спо­кой­ствие, полной, ясной, гар­мо­ни­че­ской радо­сти и надежды, полной разума и окон­ча­тель­ной при­чины (но и это было только пред­чув­ствие той окон­ча­тель­ной секунды, с кото­рой начи­на­ется самый при­па­док. Эта секунда была, конечно, невы­но­сима)”.

“Раз­ду­мы­вая об этом мгно­ве­нии уже в здо­ро­вом состо­я­нии, — про­дол­жает дальше Досто­ев­ский, – он часто гово­рил себе, что все эти мгно­ве­ния и про­блески выс­шего бытия не что иное как болезнь, как нару­ше­ния нор­маль­ного состо­я­ния, а если так, то это вовсе не высшее бытие, а наобо­рот, должно быть при­чис­лено к самому низ­шему. И однако же, он дошел, нако­нец, до чрез­вы­чайно пара­док­саль­ного вывода: что же в том, что это болезнь! Какое до этого дела, что это напря­же­ние ненор­мально, если самый резуль­тат, если минута ощу­ще­ния, при­по­ми­на­е­мая и рас­смат­ри­ва­е­мая уже в здо­ро­вом состо­я­нии, ока­зы­ва­ется в высшей сте­пени гар­мо­нией, кра­со­той, дает неслы­хан­ное и нега­дан­ное дотоле чув­ство пол­ноты, меры, при­ми­ре­ния и вос­тор­жен­ное молит­вен­ное сли­я­ние с самым высшим син­те­зом жизни”.

В этот момент, гово­рил он Рого­жину, ста­но­вится понят­ным необы­чай­ное слово, что “вре­мени больше не будет”. Эти туман­ные выра­же­ния каза­лись ему очень понят­ными, хотя еще слиш­ком сла­быми. В том же, что это – дей­стви­тельно “кра­сота и молитва”, что это дей­стви­тельно “высший синтез жизни”, в этом он сомне­ваться не мог, да и сомне­ний не мог допу­стить.

“Ведь не виде­ния же ему сни­лись в этот момент, как от гашиша, опиума или вина. Мгно­ве­ния эти были именно одним только уси­лием само­со­зна­ния. Эта секунда по бес­пре­дель­ному своему сча­стью может стоить всей жизни”.

“Впро­чем, за диа­лек­ти­че­скую часть своего вывода он не стоял: оту­пе­ние, душев­ный мрак, иди­о­тизм стояли перед ним яркими послед­стви­ями этих высо­чай­ших минут… Но дей­стви­тель­ность ощу­ще­ния была вне сомне­ния и сму­щала его”.

“Что же в самом деле делать с дей­стви­тель­но­стью?”

Отсут­ствие лече­ния, быто­вая неустро­ен­ность, сверх­силь­ное напря­же­ние пере­жи­ва­ний в чужой среде при­во­дят к новому обостре­нию. Буду­щее князя Мыш­кина оста­ется неиз­вест­ным. Но этим не ума­ля­ется зна­че­ние попытки князя Мыш­кина (alter ego – второе “я” Досто­ев­ского-эпи­леп­тика) осмыс­лить зна­че­ние болезни в общей сумме рели­ги­оз­ного опыта лич­но­сти.

Князь Мышкин (он же и Досто­ев­ский) “не стоит за диа­лек­ти­че­скую часть своего вывода”, но явно допус­кает, что пере­жи­ва­ния болез­нен­ного про­ис­хож­де­ния, непо­сред­ственно свя­зан­ные с дина­ми­кой болезни, при опре­де­лен­ных усло­виях могут стать источ­ни­ком поло­жи­тель­ного духов­ного опыта, име­ю­щего боль­шое зна­че­ние для лич­но­сти: “что же в том, что это болезнь?.. если самый резуль­тат ока­зы­ва­ется в высшей сте­пени гар­мо­нией… дает неслы­хан­ное чув­ство пол­ноты… кра­соты и молитвы… выс­шего син­теза жизни… бес­пре­дель­ного сча­стья?..” Такой вывод пред­по­ла­гает мораль­ную ответ­ствен­ность чело­века и за про­ти­во­по­лож­ные обу­слов­лен­ные болез­нью состо­я­ния злобы, агрес­сии, жесто­ко­сти и т.п., но об этом ниже.

Здесь, в порядке отступ­ле­ния, необ­хо­димо хотя бы коротко сум­ми­ро­вать поучи­тель­ное для вра­че­ва­те­лей тела и души боль­ных отно­ше­ние Досто­ев­ского к болезни и борьбе с ней. Боль­ной гений! Всю созна­тель­ную жизнь боров­шийся с болез­нью и пре­одо­лев­ший ее! Это нахо­дит отра­же­ние в днев­ни­ках Досто­ев­ского и его жены, в издан­ных ею вос­по­ми­на­ниях и пись­мах, и в твор­че­стве. Гени­аль­ность, конечно, не болезнь. Но болезнь гения – явля­ется фактом боль­шой худо­же­ствен­ной и духов­ной зна­чи­мо­сти, в осо­бен­но­сти у Досто­ев­ского. Все его герои в их про­ти­во­ре­чи­во­сти и двой­ствен­но­сти отра­жают его личный опыт, его “уди­ви­тель­ную, пре­крас­ную и жесто­кую судьбу” (Б. Бурцев).

Отли­чи­тель­ная черта пато­ло­ги­че­ских харак­те­ров – выра­жен­ная поляр­ность, про­ти­во­ре­чи­вость про­яв­ле­ний – отра­жа­ется в его жизни и твор­че­стве необы­чайно ярко.

Ампли­туда коле­ба­ний – необы­чай­ная. Дис­гар­мо­ния – по види­мо­сти – сплош­ная. Пери­оды без­удерж­ного вле­че­ния к азарт­ной игре в рулетку вплоть до зрелых лет, при­ступы дикого гнева, когда он, по его словам, “спо­со­бен убить чело­века” и пери­оды горь­кого рас­ка­я­ния и само­уни­чи­же­ния.

Пери­оды твор­че­ского подъ­ема, когда он за 26 дней пишет к сроку роман “Игрок”, кото­рые он сам срав­ни­вает с увле­че­нием рулет­кой, и пери­оды упадка, насту­па­ю­щие после при­пад­ков, кото­рые его “доби­вают окон­ча­тельно, и после каж­дого он суток чет­веро ста­но­вится бес­па­мят­ным, не может сооб­ра­зиться с рас­суд­ком”.

Состо­я­ние высо­кого подъ­ема, сча­стья, оза­ре­ния, про­ник­но­ве­ния в “иные миры” и пери­оды, когда он (в осо­бен­но­сти в утрен­ние часы и в дни после при­пад­ков) ста­но­вится, по сви­де­тель­ству Белин­ского, уже в сту­ден­че­ские годы “в обще­нии с людьми труд­ным до невоз­мож­но­сти, с ним нельзя быть в нор­маль­ных отно­ше­ниях, что весь мир зави­дует ему и пре­сле­дует его”. Или, по сви­де­тель­ству его жены Анны Гри­го­рьевны, уже при первой встрече с ним в 1866 году он про­из­во­дит на нее “такое тяже­лое, поис­тине удру­ча­ю­щее впе­чат­ле­ние, какого не про­из­во­дил ни один чело­век в мире”[4]. Сам он пишет о себе: “Я дитя века, дитя неве­рия и сомне­ния до сих пор (1854 г.), даже и до гро­бо­вой крышки”, а к концу жизни, ссы­ла­ясь на Вели­кого Инкви­зи­тора и главу о детях в “Бра­тьях Кара­ма­зо­вых”, гово­рит, что “нет и не было до него такой силы ате­и­сти­че­ских выра­же­ний: стало быть, не как маль­чик я верую во Христа и Его испо­ве­дую, а через боль­шое сомне­ние моя осанна прошла…”

Такую же поляр­ность мы видим и в героях рома­нов, кото­рые ведут начало от Досто­ев­ского как чело­века: Рас­коль­ни­ков и Пор­фи­рий Пет­ро­вич в романе “Пре­ступ­ле­ние и нака­за­ние”, князь Мышкин и Рого­жин в “Идиоте”; ясность, сми­ре­ние и вера старца Зосимы и “бунт” Ивана Кара­ма­зова; ясность и чистота Алеши Кара­ма­зова и глу­бо­кое мораль­ное урод­ство (“инфер­на­тиль­ность”) Федора Кара­ма­зова и Смер­дя­кова; без­удерж­ная власть вле­че­ний и аффек­тов у Дмит­рия, сме­ня­ю­ща­яся глу­бо­ким пока­я­нием, жаждой избав­ле­ния путем стра­да­ния и т.д. И, нако­нец, в жизни самого Федора Михай­ло­вича соеди­не­ние над­лома, над­рыва, само­казнь, созна­ние себя неис­пра­ви­мым греш­ни­ком и про­ро­че­ский харак­тер выступ­ле­ний, вер­ши­ной кото­рого была речь о Пуш­кине. Он созна­вал себя плен­ни­ком своей судьбы и болезни и вел с ней борьбу. Двой­ствен­ность, двой­ни­че­ство – судьба не только его героев, многие из кото­рых гибнут в борьбе со своими двой­ни­ками. Двой­ни­че­ство он созна­вал и в себе и к концу жизни под­во­дил итоги своего опыта борьбы с ним. Еще до каторги (как видно из письма к брату Миха­илу) он знает, что он болен, что хотя глу­бо­кая депрес­сия пре­одо­лена, но “болезнь оста­ется при мне”. А в 1867 г. пишет Май­кову: “Харак­тер мой боль­ной, и я пред­ви­дел, что она (Анна Гри­го­рьевна) со мной наму­ча­ется”. А неза­долго до смерти он в письме так ана­ли­зи­рует двой­ствен­ность: “Эта черта свой­ственна чело­ве­че­ской при­роде вообще. Чело­век может, конечно, век дво­иться и, конечно, будет при этом стра­дать… надо найти в себе исход в какую-либо дея­тель­ность, спо­соб­ную дать пищу духу, уто­лить жажду его… Я имею у себя всегда гото­вую писа­тель­скую дея­тель­ность, кото­рой пре­да­юсь с увле­че­нием, в кото­рую влагаю все мои стра­да­ния, все радо­сти и надежды мои, и даю этой дея­тель­но­стью исход”.

Итак, перед нами пример боль­ной лич­но­сти гения, кото­рый был чело­ве­ком исклю­чи­тель­ной силы. Каторга “пере­ло­мила его жизнь надвое, но не сло­мила его”. Он жил на 15 лет дольше Гоголя, но до конца своих дней сохра­нил твор­че­ские силы, кри­ти­че­ское отно­ше­ние к болезни, к своему харак­теру и живое сочув­ствие к людям. Двой­ни­че­ство было тра­ге­дией боль­ного гения и его героев. Но он сохра­нил, как писал о нем Стра­хов, “глу­бо­кий душев­ный центр, опре­де­ля­ю­щий все содер­жа­ние ума и твор­че­ства”, из кото­рого исхо­дила энер­гия, ожив­ля­ю­щая и пре­об­ра­зу­ю­щая всю дея­тель­ность. “Пора­жала всегда неис­то­щи­мая подвиж­ность его ума, неис­ся­ка­е­мая пло­до­твор­ность его души. Он не отка­зы­вался от сочув­ствия к самым раз­но­род­ным людям и даже про­ти­во­по­лож­ным явле­ниям, как скоро сочув­ствие к ним успе­вало в нем воз­ник­нуть”. Пси­хи­атры скажут, что мы в Досто­ев­ском имеем пример серьез­ного и дли­тель­ного забо­ле­ва­ния, кото­рое бла­го­даря боль­шой сопро­тив­ля­е­мо­сти гени­аль­ного худож­ника и мыс­ли­теля поз­во­лило ему до конца жизни сохра­нить “ядро лич­но­сти”, твор­че­ские спо­соб­но­сти, созна­ние болезни и кри­ти­че­ское отно­ше­ние к себе, несмотря на выра­жен­ные черты пато­ло­ги­че­ского харак­тера, нало­жив­шего печать болезни на всю его жизнь и твор­че­ство.

На этом при­мере можно кратко сум­ми­ро­вать отно­ше­ние самого веру­ю­щего боль­ного к про­яв­ле­ниям болезни и наме­тить основ­ные линии пове­де­ния свя­щен­ника духов­ника с боль­ным эпи­леп­сией. О двух основ­ных обя­зан­но­стях свя­щен­ника духов­ника в отно­ше­нии этих боль­ных было ска­зано раньше: 1) побу­дить боль­ного к вра­чеб­ному обсле­до­ва­нию и в случае необ­хо­ди­мо­сти – систе­ма­ти­че­скому лече­нию и 2) помочь боль­ному в борьбе с болез­нью, в кри­ти­че­ском осо­зна­нии и пре­одо­ле­нии своих ано­ма­лий харак­тера и пове­де­ния.

Врач-пси­хи­атр может лечить боль­ного в пери­оды острых пси­хо­зов, помочь сде­лать при­ступы болезни и при­падки более ред­кими и по воз­мож­но­сти пре­ду­пре­дить их реци­дивы.

Роль духов­ника осо­бенно важна для этих боль­ных в пери­оды между при­пад­ками, когда они осо­знают мучи­тель­ные про­ти­во­ре­чия поляр­ных состо­я­ний подъ­ема и упадка, оза­ре­ния и дикого гнева, про­свет­ле­ния и помра­че­ния созна­ния, поляр­ных состо­я­ний бла­гост­ного доб­ро­же­ла­тель­ства к миру и людям и мрач­ного озлоб­ле­ния, раз­дра­же­ния, подо­зри­тель­но­сти и мора­ли­зу­ю­щих поуче­ний. Острее чем при других пси­хи­че­ских забо­ле­ва­ниях веру­ю­щий боль­ной вос­при­ни­мает мир, вместе с геро­ями Досто­ев­ского как арену борьбы Бога с дья­во­лом, а сердца людей как “поле битвы” добра и зла. Пове­де­ние свя­щен­ника опре­де­ля­ется общей зада­чей пас­тыр­ства: помочь чело­веку найти глу­бину пока­я­ния, вос­ста­но­вить пра­виль­ное духов­ное ощу­ще­ние жизни в душе чело­века, пра­виль­ное отно­ше­ние к своему греху и к своему бес­смерт­ному чело­ве­че­скому досто­ин­ству, кото­рое под­вер­га­ется таким дра­ма­ти­че­ским испы­та­ниям у боль­ных, когда “двой­ни­че­ство” выра­жено мак­си­мально. Неуди­ви­тельно, что в этом плане имеет такое боль­шое зна­че­ние судьба Досто­ев­ского и его героя князя Мыш­кина, образ кото­рого создан со спе­ци­аль­ной целью: “вос­ста­но­вить и вос­кре­сить чело­века”.

В книге “Фило­со­фия пра­во­слав­ного пас­тыр­ства” диф­фе­рен­ци­ру­ются 2 формы (сте­пени) одер­жи­мо­сти по их духовно-душев­ной струк­туре:

  1. Бес­но­ва­тость (песес­сия) – как полная свя­зан­ность души демо­ном, когда чело­век теряет всякое само­со­зна­ние; лич­ность его совер­шенно пле­нена, и
  2. Одер­жи­мость (обес­сия) – как частич­ная пле­нен­ность злой силой души чело­ве­че­ской или тела: чело­век сохра­няет полное само­со­зна­ние, воз­мож­ность нрав­ствен­ной оценки своих поступ­ков, но не имеет силы спра­виться с “вле­ку­щей его силой”.

“Уго­во­рить одер­жи­мого, а тем более бес­но­ва­того – нельзя, ему надо помочь”.

С точи зрения вра­чеб­ной также раз­гра­ни­чи­ва­ются 2 формы эпи­леп­ти­че­ских при­пад­ков и нару­ше­ния пси­хи­че­ской дея­тель­но­сти.

  1. С полной поте­рей само­со­зна­ния во время при­ступа и полным после­ду­ю­щим забве­нием (амне­зией) всего про­ис­хо­див­шего с боль­ным и совер­шен­ного им.
  2. С частич­ным помра­че­нием или суже­нием созна­ния, с сохра­не­нием созна­ния своей лич­но­сти и вос­по­ми­на­ний о про­ис­шед­шем, с невоз­мож­но­стью спра­виться со своими аффек­тами, вле­че­ни­ями и побуж­де­ни­ями. Воз­можны (в осо­бен­но­сти при дли­тель­ных экви­ва­лен­тах и суме­реч­ных состо­я­ниях) коле­ба­ния ясно­сти созна­ния, смена пери­о­дов сохран­но­сти вос­по­ми­на­ний и отне­се­ния пере­жи­ва­ний к “я”, к лич­но­сти боль­ного и пери­о­дов крат­ко­вре­мен­ного помра­че­ния или суже­ния созна­ния, когда эти пери­оды как облака на ясном небе (“обну­би­ля­ция” – колеб­лю­ще­еся, мер­ца­ю­щее созна­ние).

Все собы­тия и поступки боль­ных во время при­сту­пов пер­вого типа, даже самые тяже­лые пре­ступ­ле­ния, судеб­ной пси­хи­ат­рией опре­де­ля­ются как поступки, совер­шен­ные в состо­я­нии невме­ня­е­мо­сти; боль­ные осво­бож­да­ются от ответ­ствен­но­сти за совер­шен­ные деяния, выно­сится реше­ние о необ­хо­ди­мо­сти их ста­ци­о­нар­ного лече­ния. В слу­чаях тяже­лых пра­во­на­ру­ше­ний (убийств, наси­лий, лишен­ных цели мно­го­днев­ных путе­ше­ствий с нару­ше­нием правил обще­жи­тия и т.д.) назна­ча­ется при­ну­ди­тель­ное дли­тель­ное лече­ние в усло­виях стро­гой изо­ля­ции и над­зора.

Если эти боль­ные, узна­вая от окру­жа­ю­щих или от врачей о совер­шен­ных ими пре­ступ­ле­ниях против юри­ди­че­ских зако­нов и нрав­ствен­ных норм, при­хо­дят в недо­уме­ние, в ужас и сознают всю тяжесть своего анти­со­ци­аль­ного пове­де­ния, сожа­леют о нем, то это служит при­зна­ком сохран­но­сти лич­но­сти боль­ного, спо­соб­но­сти кри­ти­че­ского отно­ше­ния к болезни и гаран­тией того, что боль­ной будет впредь выпол­нять все меди­цин­ские назна­че­ния и примет необ­хо­ди­мость ста­ци­о­нар­ного (и даже при­ну­ди­тель­ного) лече­ния.

Если же боль­ной явля­ется веру­ю­щим хри­сти­а­ни­ном, созна­ю­щим не только соци­аль­ную и мораль­ную, но и духов­ную ответ­ствен­ность за свои поступки, то он при­не­сет пока­я­ние за поступки даже совер­шен­ные и в бес­со­зна­тель­ном состо­я­нии. Это будет выра­же­нием и дока­за­тель­ством пра­виль­ной, само­кри­ти­че­ской оценки своего пове­де­ния и созна­ния того, что “извнутрь из сердца чело­ве­че­ского” (а значит, и из обла­сти под­со­зна­ния) исхо­дят злые помыслы и они осквер­няют чело­века даже в состо­я­нии сна и бес­па­мят­ства. Когда пове­де­ние опре­де­ля­ется био­ло­ги­че­скими, пси­хо­фи­зи­че­скими, “при­род­ными” про­цес­сами, “от есте­ства”, по Иоанну Лествич­нику, у такого чело­века, име­ю­щего созна­ние духов­ной ответ­ствен­но­сти за свои поступки, совер­шен­ные даже и при помра­че­нии созна­ния, свя­щен­ник не может отка­заться при­нять пока­я­ние, отпу­стить грехи (если нужно, то с нало­же­нием эпи­ти­мьи), и это будет путем к пра­виль­ной само­оценке и вос­ста­нов­ле­нию чело­ве­че­ского досто­ин­ства у боль­ного, при­шед­шего в ужас или депрес­сию от созна­ния совер­шен­ного им.

Отсут­ствие такого созна­ния явля­ется сви­де­тель­ством либо далеко зашед­шего эпи­леп­ти­че­ского сла­бо­умия, либо врож­ден­ного мораль­ного урод­ства, пре-мор­бид­ной пато­ло­гии нрав­ствен­ного созна­ния и сове­сти, что должно учи­ты­ваться и вра­чами, и духов­ни­ком в про­цессе их пси­хо­те­ра­пев­ти­че­ской и вос­пи­та­тель­ной работы с боль­ным.

Так было в одном случае бес­смыс­лен­ного, без­мо­тив­ного и крайне жесто­кого убий­ства, совер­шен­ного эпи­леп­ти­ком в суме­реч­ном состо­я­нии: рав­но­душ­ное отно­ше­ние к пре­ступ­ле­нию при выходе из суме­реч­ного состо­я­ния у моло­дого чело­века без явле­ний сла­бо­умия вызвало недо­уме­ние у врачей. Когда же они, собрав все данные о раз­ви­тии и жизни боль­ного, обна­ру­жили у него старое орга­ни­че­ское забо­ле­ва­ние мозга с задерж­кой раз­ви­тия высших качеств лич­но­сти, с гос­под­ством низших био­ло­ги­че­ских потреб­но­стей, без каких-либо инте­ре­сов и мораль­ных цен­но­стей, это отсут­ствие мораль­ной оценки стало понят­ным. Боль­ной был при­знан невме­ня­е­мым, и ему было реко­мен­до­вано при­ну­ди­тель­ное лече­ние в усло­виях стро­гой изо­ля­ции как пред­став­ля­ю­щему соци­аль­ную опас­ность, совер­шив­шему пре­ступ­ле­ние в суме­реч­ном состо­я­нии.

Необ­хо­ди­мость вос­пи­та­ния пра­виль­ного кри­ти­че­ского отно­ше­ния и соци­аль­ной и мораль­ной оценки своего пове­де­ния, своих поступ­ков и ано­ма­лий харак­тера в полной мере отно­сится к при­сту­пам вто­рого типа, про­те­ка­ю­щим без помра­че­ния созна­ния, с сохра­не­нием вос­по­ми­на­ний о про­ис­шед­шем.

Эти поступки и ано­ма­лии харак­тера имеют зако­но­мер­ную, опре­де­ля­е­мую внут­рен­ними, физио­ло­ги­че­скими про­цес­сами, смену фаз и дина­мику, кото­рая поко­ряет волю боль­ного и во время при­ступа делает его неспо­соб­ным спра­виться с “вле­ку­щей его силой аффек­тов и вле­че­ний”.

По кри­те­риям Иоанна Лествич­ника такие состо­я­ния и коле­ба­ния настро­е­ния, непод­власт­ные духов­ным воз­дей­ствиям и не пре­кра­ща­ю­щимся от молитвы, про­ис­хо­дят “от при­роды, от есте­ства”. И тем не менее, поскольку они про­хо­дят с ясным само­со­зна­нием, с сохра­не­нием чув­ства “я”, отне­сен­но­сти этих пере­жи­ва­ний к “я” и сохра­ня­ются в памяти боль­ного, они входят в общую сумму отри­ца­тель­ного или поло­жи­тель­ного лич­ност­ного опыта, и, конечно, под­ле­жат нрав­ствен­ной и духов­ной оценке. И борьба с ними должна вестись как вра­чеб­ными и фар­ма­ко­ло­ги­че­скими (лекар­ствен­ными) сред­ствами, так и у веру­ю­щего чело­века – духов­ными мето­дами и прежде всего выра­бот­кой “пра­виль­ного отно­ше­ния к своему греху и своему чело­ве­че­скому досто­ин­ству”.

Этот вывод тре­бует неко­то­рого пояс­не­ния в свете поло­же­ний, при­ве­ден­ных в первых главах.

Раз­де­ляя в чело­веке три сферы, три пласта его бытия, мы никак не должны забы­вать, что лич­ность чело­века должна рас­смат­ри­ваться в един­стве ее телес­ной и духовно-душев­ной орга­ни­за­ции. Мит­ро­по­лит Анто­ний (врач-хирург и пси­хи­атр по своему обра­зо­ва­нию и про­фес­сии) гово­рит так о зна­че­нии тела в духов­ной жизни: “Тело, даже мерт­вое, лежа­щее в гробу, это не только кусок поно­шен­ной одежды, кото­рая должна быть отбро­шена, чтобы душа могла быть сво­бод­ной. Для хри­сти­ан­ства тело – нечто гораздо боль­шее: нет ничего из того, что про­ис­хо­дит с душой, в чем тело не при­ни­мало бы уча­стия. Мы полу­чаем все впе­чат­ле­ния в этом мире, но также и в духов­ном мире частично через тело: вода кре­ще­ния, хлеб и вино Евха­ри­стии и т.д. взяты из мате­ри­аль­ного мира. Мы не можем быть доб­рыми или злыми иначе, чем в союзе с нашим телом. С пер­вого и до послед­него дня жизни тело оста­ется сорат­ни­ком души во всех делах и вместе с душой состав­ляет целост­ного чело­века. Оно по праву соеди­нено с миром духов­ным, боже­ствен­ным”.

Досто­ев­ский лучше многих других знал, что стрем­ле­ния к духов­ным иде­а­лам стоят чело­веку боль­ших усилий. Пре­кло­ня­ясь перед сво­бо­дой чело­ве­че­ского духа, он уважал есте­ствен­ные законы раз­ви­тия: “Что бы он ни делал, на всякое дело он смот­рел как на выяв­ле­ние натуры” (Бурсов). Также он пони­мал и болез­нен­ные про­яв­ле­ния в своих при­пад­ках и харак­тере. Навер­ное, он не раз вместе с ап. Павлом мог вос­кли­цать: “Бедный я чело­век! Кто изба­вит меня от сего тела смерти?” И, пони­мая болез­нен­ное про­ис­хож­де­ние, при­род­ную обу­слов­лен­ность (“от есте­ства”) как своих вспы­шек гнева и стра­сти, так и своих высо­ких минут оза­ре­ния и сча­стья, он не осво­бож­дал себя от ответ­ствен­но­сти за состо­я­ние злобы, мрака и двой­ни­че­ства, не мог их отде­лить от “себя”, рас­ка­и­вался в них и вел с ними борьбу. Также не мог он отка­заться от состо­я­ний сча­стья и выс­шего молит­вен­ного рас­кры­тия мира, при­роды и людей в минуты оза­ре­ния: они обо­га­щали его внут­рен­ний опыт и вхо­дили в общую иерар­хию цен­но­стей, кото­рыми он обла­дал. Не слу­чайно эти слова князя Мыш­кина о сча­стье любви ко всем людям, ко всей при­роде, потом повто­ряет старец Зосима.

* * *

Здесь мы подо­шли к глу­боко интим­ным пере­жи­ва­ниям веру­ю­щего чело­века перед лицом болезни. И вывод этот имеет зна­че­ние не только для боль­ных эпи­леп­сией, но и для других болез­нен­ных форм.

Депрес­сия обре­кает боль­ного на созна­ние без­на­деж­но­сти, уныния, пре­уве­ли­чен­ного чув­ства вины за свои грехи с мыс­лями о само­убий­стве. Рас­кры­вая боль­ному болез­нен­ное, “при­род­ное” про­ис­хож­де­ние этих мыслей, духов­ник должен помо­гать врачу воору­жать боль­ного на борьбу с этими мыс­лями и наме­ре­ни­ями, рас­кры­вать их гре­хов­ный харак­тер, напо­ми­нать, что веру­ю­щий чело­век не может под­чи­ниться унынию и тем более думать о само­убий­стве. При­ня­тие и тер­пе­ли­вое несе­ние креста в недели и месяцы депрес­сии, если она не усту­пает лече­нию – един­ственно верный путь.

Также боль­ным в про­ти­во­по­лож­ном мани­а­каль­ном состо­я­нии, с пере­оцен­кой своих воз­мож­но­стей, с сол­неч­ным без­об­лач­ным настро­е­нием, с наплы­вом гор­де­ли­вых мыслей о рефор­ма­тор­ских, пара­но­яль­ных, бре­до­вых планах надо помо­гать сохра­нять само­кри­тику, при­зы­вать к сми­ре­нию и рас­ка­я­нию в своих без­рас­суд­ных поступ­ках во время болезни. Вос­ста­нов­ле­ние кри­тики к болезни будет симп­то­мом выздо­ров­ле­ния – пси­хи­че­ского и духов­ного, как это было в послед­ние годы жизни Дон Кихота, кото­рый отбро­сил все свои бре­до­вые планы о рыцар­ских подви­гах, принес пока­я­ние за свои без­рас­суд­ные путе­ше­ствия и закон­чил жизнь в душев­ном мире.

Итак, на при­мере болезни Ф. М. Досто­ев­ского – князя Мыш­кина – выяви­лось в полной мере зна­че­ние борьбы за сохра­не­ние кри­ти­че­ского отно­ше­ния к болезни духов­ного ядра лич­но­сти и глу­бины пока­я­ния. Пока у боль­ного это сохра­ня­ется, можно гово­рить о духов­ном здо­ро­вье даже при нали­чии душев­ной болезни, если она не мешает боль­ному сохра­нять основ­ные при­знаки “духа в чело­веке” (по еп. Фео­фану):

  1. жажду Бога, стрем­ле­ние к Нему.
  2. бла­го­го­ве­ние и страх Божий.
  3. совесть, при­во­дя­щую чело­века к пока­я­нию. При этих усло­виях болезнь душев­ная даже и вры­ва­ясь в область духов­ных пере­жи­ва­ний, может сохра­нить боль­ного от ложной мистики, от бреда, от пре­ле­сти.

Видимо, этот вопрос о сохра­не­нии духов­ного ядра лич­но­сти в болезни и кри­ти­че­ского отно­ше­ния к ней Ф. М. Досто­ев­скому пред­став­лялся столь важным, что он в поис­ках поло­жи­тель­ного героя, с целью “вос­кре­сить и вос­ста­но­вить чело­века”, оста­но­вился на чело­веке боль­ном. Именно поэтому твор­че­ство Досто­ев­ского и обла­дает такой силой – пси­хо­те­ра­пев­ти­че­ского воз­дей­ствия на боль­ных и духовно воз­рож­да­ю­щего вли­я­ния на всех людей.


При­ме­ча­ния:

[1] Поз­во­лим себе напом­нить только на двух при­ме­рах, что эта мысль о един­стве, цель­но­сти всех сторон лич­но­сти чело­века, как при­знака здо­ро­вья, про­ни­кает не только в рели­ги­оз­ную пси­хо­ло­гию, но и в объ­ек­тив­ную науку и худо­же­ствен­ную лите­ра­туру. И. П. Павлов к концу своей жизни гово­рил не раз, что его физио­ло­ги­че­ское пони­ма­ние высшей нерв­ной (пси­хи­че­ской) дея­тель­но­сти никак не зачер­ки­вает духов­ных про­яв­ле­ний чело­ве­че­ской лич­но­сти. В част­но­сти, для физио­ло­ги­че­ского пони­ма­ния высших чело­ве­че­ских функ­ций, регу­ли­ру­ю­щих и тор­мо­зя­щих дея­тель­ность системы без­услов­ных (чисто био­ло­ги­че­ских) рефлек­сов и систем услов­ных (ассо­ци­а­тив­ных, позна­ва­тель­ных) рефлек­сов он создал учение о 3‑ей функ­ци­о­наль­ной системе высшей нерв­ной дея­тель­но­сти, так назы­ва­е­мой 2‑й сиг­наль­ной системе – спе­ци­фи­че­ски чело­ве­че­ской, кото­рой и при­да­вал высшее регу­ли­ру­ю­щее зна­че­ние. При этом он прямо гово­рил, что основа здо­ро­вой лич­но­сти, цель­но­сти нашего “я” коре­нится в един­стве и вза­и­мо­дей­ствии этих “трех систем друг на друга”. Аме­ри­кан­ский писа­тель Леон Фейхтван­гер хорошо писал о наших пред­ках, кото­рые “обла­дали спо­соб­но­стью вос­при­ни­мать дух и пере­но­сить его на других без посред­ства обед­ня­ю­щей и иссу­ша­ю­щей пись­мен­но­сти и устной речи. Они могли непо­сред­ственно вос­при­ни­мать все суще­ство чело­века как нечто единое. Так земля впи­ты­вает дождь. Мы – совре­мен­ные люди – нищие. Мы лиши­лись этого дара. Только немно­гие еще обла­дают им”.

[2] Ср. само­на­блю­де­ния А. С. Пуш­кина: осен­ние пери­оды подъ­ема и твор­че­ской про­дук­тив­но­сти и весен­ние пери­оды упадка (“весной я болен”, “таков мой орга­низм”).

[3] Сле­до­ва­тельно, в этой главе не рас­смат­ри­ва­ются те случаи, когда эпи­леп­ти­че­ские при­ступы раз­ви­ва­ются в струк­туре какого-либо орга­ни­че­ского забо­ле­ва­ния голов­ного мозга (менин­ги­тов, энце­фа­ли­тов , травм, опу­хо­лей, ате­ро­скле­роза и т. п.), т.е. явля­ются лишь симп­то­мами этих забо­ле­ва­ний и потому нередко имеют общее назва­ние симп­то­ма­ти­че­ских эпи­леп­сий.

[4] Эта встреча была как раз в период после оче­ред­ного при­падка у 46-лет­него Досто­ев­ского и не поме­шала ей, тогда 20-летней девушке, через месяц при­нять его пред­ло­же­ние о браке.

“Рус­ское воз­рож­де­ние” №№ 46–49, 1989–1990

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки