- 1
- 2
- 3
- 4
- 5
- 6
- 7
- 8
- 9
- 10
- 11
- 12
- 13
- 14
- 15
- 16
- 17
- 18
- 19
- 20
- 21
- 22
- 23
- 24
- 25
- 26
- 27
- 28
- 29
- 30
- 31
- 32
- 33
- 34
- 35
- 36
- 37
- 38
- 39
- 40
- 41
- 42
- 43
- 44
- 45
- 46
- 47
- 48
- 49
- 50
- 51
- 52
- 53
- 54
- 55
- 56
- 57
- 58
- 59
- 60
- 61
- 62
- 63
- 64
- 65
- 66
- 67
- 68
- 69
- 70
- 71
- 72
- 73
- 74
- 75
- 76
- 77
- 78
- 79
- 80
- 81
- 82
- 83
- 84
- 85
- 86
- 87
35
Утром Иван Охотников, по подсказке Дарьи, переговорил с Семёном, и Семён легко отпустил Елену в Зимовейное. И закрутилась её молодая, жаждущая перемен и нови жизнь, как колесо, пущенное ребятишками с погожской высокой горы. Ярко помнила Елена из своего детства, как с мальчишками пускала к Ангаре старое тележное колесо.
Обычно сначала оно как бы неохотно катится, покачивается с бока на бок, вот-вот может упасть. Но склон становится круче — и колесо разгоняется, веселеет, с шумом врывается в заросли травы или мелкого кустарника. Минет секунда-две — оно уже с озорными пружинистыми подскоками несётся с кручи обок Погожего, резво взлетает на взгорок перед обрывистым берегом Ангары и — летит, летит над каменистой россыпью, над травянистой рябью мелководья. Сверкает спицами и ступицей, кованым ободьем, с которых от ударов отлетела столетняя грязь. Но не долог этот торжествующий полёт: было колесо, сверкало, крутилось в воздухе и — нет как нет его. Навечно ушло в зеленоватые, быстрые воды Ангары, прощально взыграв волнами и брызгами. И теперь, быть может, куда-то далеко-далеко катится вместе с рекой, песком и камнями. А может, упало и заилилось, здесь же — напротив Погожего.
Так грустно и весело вспомнилось Елене детство, когда в пролётке вместе с весёлыми Дарьей и Иваном, которые запевали «Эх, мать-перемать, глазок милой не видать…», проезжала она туманным утром по Московскому тракту, всматриваясь в теряющийся за лесом уютный и родной Погожий, в затаившуюся ангарскую речную долину, в синь пологих, лысоватых сопок на другом берегу. И сладко, и тревожно было в её сердце. «К любимому…» — подрагивала робкая мысль. Нетвёрдо правила лошадьми.
Семёна прельстило в предложении Ивана не то, что Елена будет коптить рыбу с Дарьей, а потому запросто отпустил он жену, что должен был через день на целую неделю или даже больше отбыть в Бодайбо, на Ленские прииски, с четырьмя подводами свинины и говядины: установилась холодная погода, которая позволяла это сделать пораньше, чем в прошлом году. Тем более спешил, что цены на мясо держались пока дельные. Когда, с ноября, потянутся на севера караваны из подвод, то цены упадут, да и предложение может превысить спрос, и придётся, кто знает, отдавать товар за бесценок. Однажды, лет семь назад, с Михаилом Григорьевичем такая оказия приключилась — ни с чем вернулся с приисков, даже две лошади пали в пути. Потому и радовался он нынешней холодной осени, потому и поторапливал зятя со сборами, ожидая немалые прибытки. Оставлять жену один на один со своими стариками Семёну не хотелось: видел, волнуясь и переживая, — не сошлись близко мать его и Елена. Однако как помочь обеим — не знал.
В дороге Иван и Дарья ещё выпили — медовухи из горлышка фаянсового хайтинского кувшина. И дружно запели двумя сплетающимися в бархатистое кружево голосами:
— Я, млада девица, загуляла,
Белую берёзу заломала…
Елена не пела и не пила, как её весёлые, жизнерадостные попутчики. Всю дорогу молчала, думала. Секундами сердце девушки обмирало, когда вспоминался Виссарион или Семён; казалось ей, что начинает задыхаться. Развязала шаль, скинула её на плечи, расстегнула на груди пуговицы собольей дошки.
Из-за пихтовых желтовато-седых зарослей сопки увидели в обед Байкал. Замолчали. Задумчиво, серьёзно смотрели на озеро, словно бы впервые встретили его на своём жизненном пути или же давно не видели, наскучавшись.
— Здравствуй, Байкалушка, здравствуй, родной, — еле слышно сказал Иван взволнованным, не своим грудным голосом, как-то сразу протрезвев, посерьёзнев. — Скока друг дружку не видали? День — а всё как сто лет. — На его румяном загорелом лице высветилась ласковая улыбка. Он провёл ладонью по стриженной, но лопатисто широкой бороде, одёрнул овчинный полушубок, снял с кудлатой головы кожаную фуражку — неспешно, солидно перекрестился. Поклонился, чуть привстав, Байкалу. Спросил у озера: — Лежишь? Лежи-и-и.
Дарья следом перекрестилась и принаклонилась.
В лица, как только выехали из-за скалистого подножия сопки, дохнуло теплым влажным — казалось, что парным, как от молока, — свежайшим воздухом. Байкал отдавал накопленное, припасливо сбережённое за весну и лето тепло. Пахло рыбой, смолой и мшаниками. У синеватого горизонта плыли в небе заснеженные хребты, и представлялось Елене: чуть подует ветер — горы действительно улетучатся, взнесутся в неведомые выси, столь легковесными и призрачными они представлялись издали. Округа стояла замершей, напряжённой. Однако высокие волны бились о каменистый берег, разлетались пенными брызгами: это с далёкого-далёкого севера пришла, накатилась штормовая волна. И Елене подумалось, что какая-то сила словно бы возвестила людей — тишина мира обманчива, недолговечна. Елене секундами представлялось, что её поднимает, поднимает и несёт куда-то в нагущенную даль. На колдобинах, когда встряхивало пролётку, девушка испуганно вздрагивала, резко натягивала сползшие к колёсам и упряжи вожжи — лошади встряхивались, но не переходили на рысь, чувствуя настроение и возницы, и хозяев. В пролётке все молчали, будто бы чего-то ожидая необычного, невероятного.
Но произошло лишь только то, что Байкал внезапно утих, как бы прилёг, приласкавшись к прибрежным валунам и песку с галькой. И казалось — тоже стал чего-то ждать, высматривать или к чему-то готовиться.
Растянутое почти на вёрсту деревянное, с дымящимися трубами Зимовейное жило обычным трудовым ладом. От берега, столкнутые с брёвен наката, отчаливали лодки, боты и карбасы; или, напротив, причаливали с уставшими, раскрасневшимися, обветренными рыбаками. Две лошади скучно ходили по кругу — затягивали на берег большой невод с верёвкой не меньше как в версту длиной. На изломистой косе берега сушились развешанные на тынах и шахах — кольях — видавшие виды, чиненные-перечиненные неводы, бредни, рядом валялись корчаги, морды-верши, моребойные, сгнившие лодки с покосившимися, надломленными шеглами, изорванные, истлевшие паруса. От лабазов и дворов к берегу и обратно качко, неспешно ходили бородатые мужики в грубых чекменях, в овчинных душегрейках, в потёртых кожанах. Шустро бегали в разношенных котах, в потрёпанных холщёвых штанах пацаны, помогавшие со всем усердием старшим. Все они, и мужики, и их дети, переносили в корзинах и коробах рыбу, снасти и другой немудрящий рыбацкий скарб. От кабака шли, качаясь и распевая, загулявшие рыбаки. Они дружно и радостно закричали Охотниковым:
— Здорово, Григорич! Здорово, Дарья! Кто тама у вас на облучке? Михайлова дочка, чё ли?
Иван, показывая в улыбке крепкие зубы, приподнял фуражку:
— Здорово, здорово, православные, коли не шутите.
Дарья крикнула:
— Щас вам бабы ваши зададут перцу, гуляки!
— Не пужай пугливого! Наши бабы учёные: мы — к воротам, а они нам шкалик: «Получи-де, благодетель, кормилец». Чё, не знашь нашенских баб?
— Знамо, знамо, каким шкаликом вас, морячков, встречают жёнки! На Троицу, Никитка, тебя встрели как? С неделю али дольше у тебя под глазьми сияли пятаки с полтинниками! Али ты занял их иде в другом месте? А тебя, Федотка, Клавка как гоняла по задворью? Чай, стёр до пяток сапоги. Ась, не так было?
— Ух ты, языкастая!
— Языкастая, не языкастая, а плыву по жизни весело да играючи! И-и-и-их! — привстала и притопнула Дарья, взмахнув пышным сарафаном.
Весёлая перепалка, быть может, ещё продолжалась бы, но внезапно над озером и землёй, ударившись о подножия сопок, прошёл утробный, нарастающий гул ветра. Вода густо взволновалась, забулькала, высоко взнялась у берега, и первая волна с кудрявым пенным гребнем трескуче упала на валуны и гальку. Брызги долетели и до дороги, угодили мелко и колковато в лица людей. С Байкала дохнуло теплом. Но следом ещё одна волна нашла, — оказалась выше, мощнее, туже. Порывом ветра с мужиков сорвало картузы и ушанки. Брызги окатили пролётку и лошадей. Дарья засмеялась и кокетливо-грубо завизжала, а Елена наддала вожжами лошадям, которые заметались и били копытами. И они, напуганные и напруженные до последней жилки, сразу перешли на стремительную рысь.
«Байкал, неужели отгоняешь меня, грешницу, непутёвую?» — с весёлым отчаянием подумала Елена, погоняя и без того ходко скакавших лошадей и пытливо всматриваясь в бушующий Байкал. Он очаровал её. Ещё и ещё поднимались над голубоватой ласковой гладью озера высокие волны. Люди суетились на берегу, собирая скарб и снасти: не унесло бы в пучину. В чистом безмятежном небе спело и греюще сияло солнце, желтовато озаряя сопки и озеро. Вдали басовито и тревожно прогудел пароход. Было по-весеннему тепло, будто бы перемешались времена года. Сердце Елены было охвачено сильным чувством — радостным и таким же порывистым, как эти нежданные штормовые волны среди тихого дня. Она, красивая, молодая, задорная, правила лошадями, привстав на облучке и чему-то вызывающе, дерзко улыбаясь бледными, зловато-красивыми губами. Платок спал на плечи, и слабо заплетённые в косу длинные волосы рассыпались и трепались на ветру. «Не отгоняй меня, Байкал! Подпусти меня к любимому!» Не ощущала в глазах слёз, потому что они сразу высыхали.
Пролетка остановилась возле розоватого охотниковского дома, и Елена неожиданно увидела вышедшего из ворот Виссариона.
— Здравствуйте, Елена.
Она мельком увидела его чёрные, настойчиво ищущие её взгляда глаза, отвернулась и тихо отозвалась, заливаясь краской беспричинной досады и стыда:
— Здравствуйте… Виссарион.
Он любовался ею.
Дарья первая спрыгнула на песок, установила руки на боках:
— А нас чего же не приветствуешь, нехрись этакий?
— Вас, Дарья Бадмаевна, столбовую русскую дворянку, по-особенному — с поклоном-с, — подмигнул ей Виссарион, выделив «русскую».
— Ишь ты кышты! — неясно отозвалась незлобивая Дарья, потянулась, зевнула и писаной походкой прошла на свой широкий гостеприимный двор.
Виссарион поздоровался за руку с Иваном. Из зимовий, каких-то клетушей, с сеновала выходили-выползали заспанные, подпухшие с похмелья артельные, весело здоровались с хозяином и хозяйкой. За изгородью блеяла коза, с цепи рвался пёс Франт, норовя лизнуть руку Дарьи. На шее Елены повисли Глаша, Луша и Груня. Всё перемешалось в чувствах Елены, но она знала — сердце её просило и ожидало любви, большой и захватывающей.
Комментировать