Родовая земля - 35

• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16
• 17
• 18
• 19
• 20
• 21
• 22
• 23
• 24
• 25
• 26
• 27
• 28
• 29
• 30
• 31
• 32
• 33
• 34
• 35
• 36
• 37
• 38
• 39
• 40
• 41
• 42
• 43
• 44
• 45
• 46
• 47
• 48
• 49
• 50
• 51
• 52
• 53
• 54
• 55
• 56
• 57
• 58
• 59
• 60
• 61
• 62
• 63
• 64
• 65
• 66
• 67
• 68
• 69
• 70
• 71
• 72
• 73
• 74
• 75
• 76
• 77
• 78
• 79
• 80
• 81
• 82
• 83
• 84
• 85
• 86
• 87

35

Утром Иван Охотников, по подсказке Дарьи, переговорил с Семёном, и Семён легко отпустил Елену в Зимовейное. И закрутилась её молодая, жаждущая перемен и нови жизнь, как колесо, пущенное ребятишками с погожской высокой горы. Ярко помнила Елена из своего детства, как с мальчишками пускала к Ангаре старое тележное колесо.

Обычно сначала оно как бы неохотно катится, покачивается с бока на бок, вот-вот может упасть. Но склон становится круче — и колесо разгоняется, веселеет, с шумом врывается в заросли травы или мелкого кустарника. Минет секунда-две — оно уже с озорными пружинистыми подскоками несётся с кручи обок Погожего, резво взлетает на взгорок перед обрывистым берегом Ангары и — летит, летит над каменистой россыпью, над травянистой рябью мелководья. Сверкает спицами и ступицей, кованым ободьем, с которых от ударов отлетела столетняя грязь. Но не долог этот торжествующий полёт: было колесо, сверкало, крутилось в воздухе и — нет как нет его. Навечно ушло в зеленоватые, быстрые воды Ангары, прощально взыграв волнами и брызгами. И теперь, быть может, куда-то далеко-далеко катится вместе с рекой, песком и камнями. А может, упало и заилилось, здесь же — напротив Погожего.

Так грустно и весело вспомнилось Елене детство, когда в пролётке вместе с весёлыми Дарьей и Иваном, которые запевали «Эх, мать-перемать, глазок милой не видать…», проезжала она туманным утром по Московскому тракту, всматриваясь в теряющийся за лесом уютный и родной Погожий, в затаившуюся ангарскую речную долину, в синь пологих, лысоватых сопок на другом берегу. И сладко, и тревожно было в её сердце. «К любимому…» — подрагивала робкая мысль. Нетвёрдо правила лошадьми.

Семёна прельстило в предложении Ивана не то, что Елена будет коптить рыбу с Дарьей, а потому запросто отпустил он жену, что должен был через день на целую неделю или даже больше отбыть в Бодайбо, на Ленские прииски, с четырьмя подводами свинины и говядины: установилась холодная погода, которая позволяла это сделать пораньше, чем в прошлом году. Тем более спешил, что цены на мясо держались пока дельные. Когда, с ноября, потянутся на севера караваны из подвод, то цены упадут, да и предложение может превысить спрос, и придётся, кто знает, отдавать товар за бесценок. Однажды, лет семь назад, с Михаилом Григорьевичем такая оказия приключилась — ни с чем вернулся с приисков, даже две лошади пали в пути. Потому и радовался он нынешней холодной осени, потому и поторапливал зятя со сборами, ожидая немалые прибытки. Оставлять жену один на один со своими стариками Семёну не хотелось: видел, волнуясь и переживая, — не сошлись близко мать его и Елена. Однако как помочь обеим — не знал.

В дороге Иван и Дарья ещё выпили — медовухи из горлышка фаянсового хайтинского кувшина. И дружно запели двумя сплетающимися в бархатистое кружево голосами:

— Я, млада девица, загуляла,

Белую берёзу заломала…

Елена не пела и не пила, как её весёлые, жизнерадостные попутчики. Всю дорогу молчала, думала. Секундами сердце девушки обмирало, когда вспоминался Виссарион или Семён; казалось ей, что начинает задыхаться. Развязала шаль, скинула её на плечи, расстегнула на груди пуговицы собольей дошки.

Из-за пихтовых желтовато-седых зарослей сопки увидели в обед Байкал. Замолчали. Задумчиво, серьёзно смотрели на озеро, словно бы впервые встретили его на своём жизненном пути или же давно не видели, наскучавшись.

— Здравствуй, Байкалушка, здравствуй, родной, — еле слышно сказал Иван взволнованным, не своим грудным голосом, как-то сразу протрезвев, посерьёзнев. — Скока друг дружку не видали? День — а всё как сто лет. — На его румяном загорелом лице высветилась ласковая улыбка. Он провёл ладонью по стриженной, но лопатисто широкой бороде, одёрнул овчинный полушубок, снял с кудлатой головы кожаную фуражку — неспешно, солидно перекрестился. Поклонился, чуть привстав, Байкалу. Спросил у озера: — Лежишь? Лежи-и-и.

Дарья следом перекрестилась и принаклонилась.

В лица, как только выехали из-за скалистого подножия сопки, дохнуло теплым влажным — казалось, что парным, как от молока, — свежайшим воздухом. Байкал отдавал накопленное, припасливо сбережённое за весну и лето тепло. Пахло рыбой, смолой и мшаниками. У синеватого горизонта плыли в небе заснеженные хребты, и представлялось Елене: чуть подует ветер — горы действительно улетучатся, взнесутся в неведомые выси, столь легковесными и призрачными они представлялись издали. Округа стояла замершей, напряжённой. Однако высокие волны бились о каменистый берег, разлетались пенными брызгами: это с далёкого-далёкого севера пришла, накатилась штормовая волна. И Елене подумалось, что какая-то сила словно бы возвестила людей — тишина мира обманчива, недолговечна. Елене секундами представлялось, что её поднимает, поднимает и несёт куда-то в нагущенную даль. На колдобинах, когда встряхивало пролётку, девушка испуганно вздрагивала, резко натягивала сползшие к колёсам и упряжи вожжи — лошади встряхивались, но не переходили на рысь, чувствуя настроение и возницы, и хозяев. В пролётке все молчали, будто бы чего-то ожидая необычного, невероятного.

Но произошло лишь только то, что Байкал внезапно утих, как бы прилёг, приласкавшись к прибрежным валунам и песку с галькой. И казалось — тоже стал чего-то ждать, высматривать или к чему-то готовиться.

Растянутое почти на вёрсту деревянное, с дымящимися трубами Зимовейное жило обычным трудовым ладом. От берега, столкнутые с брёвен наката, отчаливали лодки, боты и карбасы; или, напротив, причаливали с уставшими, раскрасневшимися, обветренными рыбаками. Две лошади скучно ходили по кругу — затягивали на берег большой невод с верёвкой не меньше как в версту длиной. На изломистой косе берега сушились развешанные на тынах и шахах — кольях — видавшие виды, чиненные-перечиненные неводы, бредни, рядом валялись корчаги, морды-верши, моребойные, сгнившие лодки с покосившимися, надломленными шеглами, изорванные, истлевшие паруса. От лабазов и дворов к берегу и обратно качко, неспешно ходили бородатые мужики в грубых чекменях, в овчинных душегрейках, в потёртых кожанах. Шустро бегали в разношенных котах, в потрёпанных холщёвых штанах пацаны, помогавшие со всем усердием старшим. Все они, и мужики, и их дети, переносили в корзинах и коробах рыбу, снасти и другой немудрящий рыбацкий скарб. От кабака шли, качаясь и распевая, загулявшие рыбаки. Они дружно и радостно закричали Охотниковым:

— Здорово, Григорич! Здорово, Дарья! Кто тама у вас на облучке? Михайлова дочка, чё ли?

Иван, показывая в улыбке крепкие зубы, приподнял фуражку:

— Здорово, здорово, православные, коли не шутите.

Дарья крикнула:

— Щас вам бабы ваши зададут перцу, гуляки!

— Не пужай пугливого! Наши бабы учёные: мы — к воротам, а они нам шкалик: «Получи-де, благодетель, кормилец». Чё, не знашь нашенских баб?

— Знамо, знамо, каким шкаликом вас, морячков, встречают жёнки! На Троицу, Никитка, тебя встрели как? С неделю али дольше у тебя под глазьми сияли пятаки с полтинниками! Али ты занял их иде в другом месте? А тебя, Федотка, Клавка как гоняла по задворью? Чай, стёр до пяток сапоги. Ась, не так было?

— Ух ты, языкастая!

— Языкастая, не языкастая, а плыву по жизни весело да играючи! И-и-и-их! — привстала и притопнула Дарья, взмахнув пышным сарафаном.

Весёлая перепалка, быть может, ещё продолжалась бы, но внезапно над озером и землёй, ударившись о подножия сопок, прошёл утробный, нарастающий гул ветра. Вода густо взволновалась, забулькала, высоко взнялась у берега, и первая волна с кудрявым пенным гребнем трескуче упала на валуны и гальку. Брызги долетели и до дороги, угодили мелко и колковато в лица людей. С Байкала дохнуло теплом. Но следом ещё одна волна нашла, — оказалась выше, мощнее, туже. Порывом ветра с мужиков сорвало картузы и ушанки. Брызги окатили пролётку и лошадей. Дарья засмеялась и кокетливо-грубо завизжала, а Елена наддала вожжами лошадям, которые заметались и били копытами. И они, напуганные и напруженные до последней жилки, сразу перешли на стремительную рысь.

«Байкал, неужели отгоняешь меня, грешницу, непутёвую?» — с весёлым отчаянием подумала Елена, погоняя и без того ходко скакавших лошадей и пытливо всматриваясь в бушующий Байкал. Он очаровал её. Ещё и ещё поднимались над голубоватой ласковой гладью озера высокие волны. Люди суетились на берегу, собирая скарб и снасти: не унесло бы в пучину. В чистом безмятежном небе спело и греюще сияло солнце, желтовато озаряя сопки и озеро. Вдали басовито и тревожно прогудел пароход. Было по-весеннему тепло, будто бы перемешались времена года. Сердце Елены было охвачено сильным чувством — радостным и таким же порывистым, как эти нежданные штормовые волны среди тихого дня. Она, красивая, молодая, задорная, правила лошадями, привстав на облучке и чему-то вызывающе, дерзко улыбаясь бледными, зловато-красивыми губами. Платок спал на плечи, и слабо заплетённые в косу длинные волосы рассыпались и трепались на ветру. «Не отгоняй меня, Байкал! Подпусти меня к любимому!» Не ощущала в глазах слёз, потому что они сразу высыхали.

Пролетка остановилась возле розоватого охотниковского дома, и Елена неожиданно увидела вышедшего из ворот Виссариона.

— Здравствуйте, Елена.

Она мельком увидела его чёрные, настойчиво ищущие её взгляда глаза, отвернулась и тихо отозвалась, заливаясь краской беспричинной досады и стыда:

— Здравствуйте… Виссарион.

Он любовался ею.

Дарья первая спрыгнула на песок, установила руки на боках:

— А нас чего же не приветствуешь, нехрись этакий?

— Вас, Дарья Бадмаевна, столбовую русскую дворянку, по-особенному — с поклоном-с, — подмигнул ей Виссарион, выделив «русскую».

— Ишь ты кышты! — неясно отозвалась незлобивая Дарья, потянулась, зевнула и писаной походкой прошла на свой широкий гостеприимный двор.

Виссарион поздоровался за руку с Иваном. Из зимовий, каких-то клетушей, с сеновала выходили-выползали заспанные, подпухшие с похмелья артельные, весело здоровались с хозяином и хозяйкой. За изгородью блеяла коза, с цепи рвался пёс Франт, норовя лизнуть руку Дарьи. На шее Елены повисли Глаша, Луша и Груня. Всё перемешалось в чувствах Елены, но она знала — сердце её просило и ожидало любви, большой и захватывающей.