- 1
- 2
- 3
- 4
- 5
- 6
- 7
- 8
- 9
- 10
- 11
- 12
- 13
- 14
- 15
- 16
- 17
- 18
- 19
- 20
- 21
- 22
- 23
- 24
- 25
- 26
- 27
- 28
- 29
- 30
- 31
- 32
- 33
- 34
- 35
- 36
- 37
- 38
- 39
- 40
- 41
- 42
- 43
- 44
- 45
- 46
- 47
- 48
- 49
- 50
- 51
- 52
- 53
- 54
- 55
- 56
- 57
- 58
- 59
- 60
- 61
- 62
- 63
- 64
- 65
- 66
- 67
- 68
- 69
- 70
- 71
- 72
- 73
- 74
- 75
- 76
- 77
- 78
- 79
- 80
- 81
- 82
- 83
- 84
- 85
- 86
- 87
- Полный текст
42
Иркутский полк отдыхал непродолжительно: привели люди в порядок обмундирование, получили винтовки, патроны, выспались за три-четыре ночи в городке Заграиске, который утопал в садах, в весеннем беловатом солнце южной осени, и были двинуты со множеством другого военного народа в Польшу. С небольшой железнодорожной станции полк прибыл в местечко Лоза. Однако не успели остановиться, как с трёх точек стали бить по ним вражеские пулемёты, а из-за Вислы громыхнула артиллерия. Казалось, противник поджидал сибиряков. Рвалась к низкому небу тучная земля. Кто где стоял — там и падал, спешно окапывался, прятался в лесу, в балках и разбегался по пустой деревне. Спасла ночь. Солнце уже лежало за дубровой, тени густели, обволакивали равнину, — обстрел оборвался, и наступила немая тишина. Василий вслушивался в неё, но поначалу слышал только бьющуюся в голове вспененную кровь.
Всю ночь без устали, молчком работали. Мёрзнуть было некогда, хотя уже накатывал сырой хлипкий мороз. Утром Василий взглянул на свои ладони — кровавая чёрствая корка, а не ладони: всю ночь вкапывался, вгрызался со своим взводом в землю, ладил брустверы, устанавливал пулемёты, валил и отёсывал топором берёзы и ясени.
За лесом было обнаружено большое поле, через него пролёгла змееватая дорога. Поле было усеяно телами русских солдат; многие из них даже не успели снять винтовки, вынуть пистолеты. Один прапорщик зачем-то выхватил из ножен клинок, — вошло лезвие в землю, а прапорщик так и застыл, упёрся грудью в серебро рукоятки. Стоял на коленях, будто молился, но глазами — в стерню. В груди Василия холодело и в тоже время отчаянное и злобное чувство сотрясало его сердце.
— Боже праведный, — снял фуражку и перекрестился полковой командир Асламов. Сжал зубы, но как-то всё же произносил: — Наши, тобольские казаки и пехотинцы красноярские. Вон, лежит капитан Семиречный… Павел Семёнович. — Хотел, да не смог разжать зубы командир.
Солдаты за спинами офицеров онемело молчали. Василий склонился лбом к холодному стволу ясеня, не мог вздохнуть полной грудью. Суровый Волков смотрел в небо, но ничего ясно не различал.
Когда опустилась на тихую землю ночь, солдаты ходили на поле, чиркали спичками возле одеревеневших, синюшных лиц земляков — искали своих, сельчан. С немецких позиций на огоньки стреляли — пули искромётно вонзались в тело ночи. Один молоденький солдат нашёл шурина. Потом скулил в окопе, просил у унтера спирта — тот сжалился над мальчишкой, дал.
Василий со своим взводом находился у околицы этого совершенно вымершего местечка. За спиной стояли ясеневые и дубовые деревья, чуть поодаль — убогие, частью развороченные снарядами дома с островато высокими кровлями, по левую руку простиралось русло стремительной, журчащей Вислы. От влажной земли тянуло запахом навоза, перепревшей травы. Схватывался мокрый липкий снежок. Ночь провели спокойно, спали, склонив лица к винтовкам. Но чуть где шум — встряхивались, смотрели во тьму, ощущая прилив крови к голове.
И следующий день прошёл тихо. За лесом с поля убирали тела: пластуны привязывали к ним верёвки, а из леса — тянули. Хотели за день захоронить всех, но погибших оказалось до чрезвычайности много.
Ждали обещанной артиллерии, и она через два дня прибыла, но без снарядов.
Ждали снаряды и вели по притихшему противнику, который несомненно что-то выжидал, беспокоящий огонь из винтовок и пулемётов. Немец не сразу, но отвечал, и весьма жёстко — наши затихали. Приказ о наступлении полка уже был на руках у Асламова, однако без артиллерии об атаке не могло быть и речи. Приезжал на позиции какой-то седовласый, полный генерал, и Василий Охотников слышал, как он кричал в землянке на полкового командира:
— Под трибунал!.. Сгною!.. Трусы!.. Отечество!..
Асламов что-то тягуче бубнил в ответ, и Василий различал — «артиллерия», «огневая поддержка», «снаряды», но командира, очевидно, не очень-то слушали, перебивали, покрикивая. «Они все сумасшедшие, — думал Василий, натягивая на уши ворот шинели — чтобы никого не слышать. А лучше, не видеть и не слышать. — Все сумасшедшие — и мы, и враг».
Через два дня кончились патроны. Вестовые метались от штаба дивизии в полк и обратно, но патроны и гранаты не поступали на позиции. Немцы, прощупывая оборону, действовали дерзко и смело: в темноте пробирались к русским окопам и закидывали их гранатами. Нашим было нечем ответить, кроме как камнями, палками и комками глины. К тому же — начался голод: провизия закончилась. Пришлось забить трёх обозных лошадей. Василий с горечью видел, как старший конюх Потап Косолапов увёл за уздцы в лес Статную — молодую каурую кобылу, любимицу всего полка; у неё оказалась пораненной нога. Взлаял выстрел.
Затишье затянуться не могло: однажды ночью, ближе к утру, начался страшный артиллерийский обстрел — валило дубы и ясени, трещала земля. Воздух был наполнен свистом, грохотом, стоном. Заваливало целые взвода грудами разбухшего от влаги жнивья. Небо как будто пылало: окрашивалось в багровые прожилки, когда разрывалась шрапнель, метались лучи прожекторов, взмывали к бездонной выси осветительные ракеты. Потом с вражеской стороны застучали пулемёты и глухо забухали винтовочные залпы. А Иркутскому полку было нечем отвечать. Поддержал соседний мортирный полк, находившийся в версте за холмами. Он выдвинулся к Висле и пулемётным огнём и гранатами подавил несколько вражеских дотов. Однако поддержка была несущественной — артобстрел и пулемётный натиск усилились, иркутянам невозможно было поднять головы из окопа.
В какой-то момент затишья, уже в сиреневой наволочи раннего утра, полку была дана команда отступить ко второй линии обороны, потом — к третьей. Воевать, понял Василий, было просто-напросто нечем.
Наконец, часам к восьми утра ящики с патронами и снарядами были доставлены на подводах. Но только повеселевшие унтеры начали раздавать, как — атака немцев.
Немцы шли на иркутские позиции редкими, но ровными вышколенными шеренгами. Это было медленное, холодновато-презрительное шествие нескольких сот крепких, сытых, откормленных мужчин в серо-зелёных новых шинелях, в касках с рожками, с выставленными вперёд дулами и штыками винтовок. С правого и левого флангов по русским позициям беспрерывно косило несколько пулемётов, не позволяя сибирякам даже голову высунуть из-за бруствера. Унтеры — а им помогали взводные и даже ротные офицеры — спешно раздавали патроны. К пушкам подтаскивались ящики со снарядами. Но огонь вражеских пулемётов не обрывался ни на секунду, с ящиками в руках солдатам приходилось подолгу отлёживаться в буераках, за деревьями и окраинными хатами, выжидая момент, чтобы пробежать с тяжелейшей поклажей к орудиям, которые были замаскированы в березняке. Все осознали, что грядёт страшный поворот, быть может, выбор: нужно будет либо отступить, побросав снаряжение, лошадей, раненных, боеприпасы, либо — умереть.
Смерть, казалось, дыхнула в лицо каждого.
Передовая немецкая цепь стала по команде дружно палить из винтовок. Но угол стрельбы немецких пулемётов становился всё более рискованным для самих наступавших немцев: пулемётчики могли задеть своих. Сибиряки, спешно разбирая патроны и гранаты, наконец, произвели залпы из винтовок. Но за первой, второй, третьей и четвёртой немецкой цепью появилась на холме пятая. Следом — шестая и седьмая.
Из русских окопов стреляли уже бесперебойно, но патронов для стоящего залпового огня всё не было в достаточном количестве. Асламов переговорил по телефону со штабом, потом сухо бросил, приставляя к провалившимся глазам бинокль:
— На подходе две сотни донских казаков.
Весть вмиг облетела окопы, ходы сообщения и землянки, достигла расположенную в трёхстах саженях артиллерийскую батарею. Солдаты и офицеры повеселели, стали с надеждой всматриваться в синюю ленточку дороги, в седую, запорошенную снегом стерню полей. Но немцы, перешедшие на бег, уже находились, представлялось многим, перед глазами — не более как в двухстах с небольшим саженях. Василий ясно различал лица наступавших, раскраску шевронов, петлиц, поблёскивавшие пуговицы, добротную кожу сапог и бело-зеркальные жала штыков. Вспомнились родные, Погожее — искромётно, прощально: думал, живым из этого боя не выйдет.
Раньше представлялось Василию: если столкнётся на дороге жизни со смертью — испугается, струсит, кто знает. И вот смерть шла на него — не струсил. Удивился. Но и по-настоящему изумляться, как-то обдумывать это открытие не было времени.
Немцы бежали. Василий уже видел возле их губ лёгкий парок, волнистые морщины добротного сукна шинелей. Сибиряки спешно заполняли магазины винтовок патронами, пристёгивали штыки, крестились, подтягивались к брустверу, стреляли сходу. Становилось очевидным, что люди ожидали только одной команды — в штыковую атаку. Выбора не было. Тихо надеялись на чудо — вдруг всё же вымахнут из-за дубравы лихие, бесстрашные казачьи сотни, ударят из березняка орудия. Но надежды с каждой секундой таяли.
Светало. Синюшно окрашивалась долина, капризная излука Вислы. Над самым ухом Василия прозвучала нежданно и пугающе-ясноголосо команда:
— Вперёд, сибиряки! За мной, православные!
Василий увидел вымахнувшего из окопа полноватого командира взвода поручика Сомова. Поручик, без шинели, стянутый ремнями, поднял над головой браунинг, другой рукой, призывая, махнул. Солдаты ёжились, неохотно и медленно карабкались к брустверу.
Потом Василий обнаружил себя бегущим навстречу немцам. Удивился, как мог столь просто побежать навстречу — всё же навстречу погибели. Распознал перед собой Сомова, закричал, вторя командиру и ближним от себя солдатам:
— Ур-р-ра-а-а!
И снова, снова взмывало тягучее, но овладевающее землёй и небом, жизнью и смертью, прошлым и настоящим, добрым и злым, вечным и секундным:
— Ура-а-а!
И схлестнулись две людские волны. И вновь, как и в первом своём бою, Василий не способен был осознать себя — кто он, откуда и зачем появился на этом поле? Он стал единым целым со своим взводом, со своим командиром, стал единым криком, единым сердцем, едиными руками, крепко сжимавшими для броска винтовку. Всё его прошлое стало общим прошлым. У него не было теперь своей особой жизни, особого мнения, особого чувства. Но Василий ещё не мог знать по молодости лет, что всё это было восторгом — восторгом мужества, восторгом счастья, восторгом одухотворённого порыва. Он не мог также знать и того, что тысячелетиями до него формировался и лелеялся человеческой общностью этот восторг, чтобы ныне претвориться в атаку, в грозную грубую силу бегущих мужиков и дворян, забывших, что бегут единственно на смерть. Только на смерть. Но они с детства знали, смерти нет, а есть только жизнь — вечная и прекрасная. Но и об этом они сейчас не помнили. Или помнили только лишь их горячие сердца.
Василий вдруг обнаружил, что оказался в кольце серо-зелёных чужих шинелей. Через частокол касок с рожками увидел, как мечутся русские фуражки, погоны и шинели, кинулся на пролом. Однако сзади его крепко ударили прикладом по голове. Василий увидел в сыпавшейся из его глаз искристой мишуре улыбчиво оскаленные лица противника, услышал какую-то незнакомую, но вроде как насмешливую, весёлую речь. Ему показалось, что с ним как бы развлекаются, тешутся им.
— Ходы плен, рус Иван, — услышал он. — Будэшь зэмля Германия пахат.
Отчаяние овладело Василием. Он осознал: удар был такой силы, что бороться — не суждено. Винтовка соскальзывала с раскрытых ладоней. Он упал — упал прямо на своего командира, на Сомова, у которого была надвое рассечена голова. «Матушка…» — подумал Василий, не в силах собрать даже слова.
Но вдруг услышал необычное, произносившееся испуганно слово: «Козак, козак!..»
Различил топот сапог. Приподнял тяжёлую, как колода, голову. Увидел бежавших к Висле и лесу немцев. А от опушки — туча за тучей лошадей и людей проносилась мимо Василия. Свет нового дня резал глаза, будто хотел сказать: «Ты что же не замечаешь меня?! Смотри, любуйся, живи!» Ярко блестела Висла, и впервые она показалась Василию похожей на милую Ангару.
Начала бить из березняка русская артиллерия — снаряды летели за Вислу, попадали в хорошо укреплённые позиции немцев. А потом, когда казаки отступили на своих взмыленных горбоносых лошадях, отогнав и потрепав противника, снаряды стали разносить в щепьё укрепления с правого фланга.
Весь день противника били, гнали, и поздним вечером немцы отступили за Вислу, оставляя иркутские и свои окопы. Василий попал в летучий лазарет. Лежал в кибитке, засыпал, просыпался. Рядом стонал солдат с оторванной ногой. В сумерках подъезжали подвода за подводой с раненными, искалеченными. Тощий, землисто-чёрный солдат с выбитым глазом так кричал, что Василий, потрясённый, но и озлобленный, крепко затыкал свои уши.
Следующим утром Василий уже был отпущен — ранение оказалось лёгким. Запинаясь, быстро шёл ясеневым лесом, глубоко втягивал ноздрями сыроватую, прелую хмарь утра.
Волков легонько потрепал его по волосам с кровавыми струпьями, ласково сказал:
— Ну, здорово, старичок. Снега сёдни не было, а ты — бе-е-е-лый.
— Белый? — не понял Василий, устало улыбаясь Волкову, но губы не слушались — вело их, косило. Левая щека странно подрагивала: будто бы подёргивали её вверх-вниз за верёвочки. Смешило Василия, что не может совладать с тиком. Сказал, всматриваясь в родные серые глаза Волкова: — Бинты.
— Да нет, братишка: бинты — бинтами… Накось — глянь. — Волков подал ему зеркальце. Василий не признал себя: седой клок волос торчал на макушке, лицо — старое, с впалыми щетинистыми щеками. «Высосанный», — равнодушно подумал Василий.
«Если вернусь когда-нибудь в Погожее — ведь уже совсем-совсем другим буду человеком. И сразу стану хорошо жить, только хорошо. А как в Погожем по-другому можно жить?» — отчего-то и грустно, и радостно думалось ему следом.
Комментировать