Родовая земля - 86

• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16
• 17
• 18
• 19
• 20
• 21
• 22
• 23
• 24
• 25
• 26
• 27
• 28
• 29
• 30
• 31
• 32
• 33
• 34
• 35
• 36
• 37
• 38
• 39
• 40
• 41
• 42
• 43
• 44
• 45
• 46
• 47
• 48
• 49
• 50
• 51
• 52
• 53
• 54
• 55
• 56
• 57
• 58
• 59
• 60
• 61
• 62
• 63
• 64
• 65
• 66
• 67
• 68
• 69
• 70
• 71
• 72
• 73
• 74
• 75
• 76
• 77
• 78
• 79
• 80
• 81
• 82
• 83
• 84
• 85
• 86
• 87

86

В августе 16-го года она родила девочку. Разрешалась в муках, несколько часов, будто не хотел плод входить в этот мир, предчувствуя его неласковость.

Виссарион был в восторге, пришёл к роженице с огромным букетом роз.

— Любимая, — опустившись на колено, сказал он, когда Елена, измученная, выжатая, в дрёме лежала на кровати, — ты мне подарила дочь. Как я тебе благодарен. В твою честь я назову её Еленой! Елена — какое прекрасное имя! Знаешь, за Елену пала Троя…

Но Елена застонала — застонала умышленно, с чувством досады и даже злости на Виссариона: «Как он может сейчас болтать?!»

— Уйди, — выжала она и крепко сомкнула свои зловатые и словно припылённые губы.

Виссарион с жалостью взглянул на Елену и на цыпочках боком вышел, оставив её с сиделкой горянкой.

Сиделка отчего-то притворялась, что не понимает по-русски, и всё, о чём бы её ни попросила Елена, делала наоборот, не точно, зачастую затягивая. Просила её принести полотенце — подавала кувшин, просила кувшин — подавала полотенце. Елена боязливо всматривалась в большие, какие-то беспроглядные, как пропасть, глаза горянки, и ей начинало казаться, что эта чёрная странная женщина вот-вот уронит младенца. «Не иначе этот взбалмошный старикашка велел ей мучить меня».

— Вы православная? — как-то спросила у неё Елена.

Женщина промолчала, вышла, вернулась через минуту-другую с простенькой иконой без оклада, установила её на столике рядом с Еленой.

— Спасибо. Не надо на меня сердиться.

И женщина стала обходиться с Еленой мягче; однако так ни разу и не заговорила с ней, не откликнулась словом.

Виссарион всякий раз являлся с огромным букетом цветов, живописно опускался на колено и целовал Елену, а потом неизменно затевал разговоры о социалистах и революции, но Елена обрывала его:

— Господи, какой ты ещё ребёнок! Оставьте вы все народ в покое! И меня не мучай! Уйди!

Виссарион хмурился на столь грубые слова, но всё равно был ласков и уступчив. Однако Елене всё чаще хотелось укалывать, подкусывать, обижать Виссариона, противоречить ему даже в пустяшных мелочах. Они отдалялись друг от друга, хотя теперь уже были связаны навечно дочерью.

* * *

Старик умер холодным дождливым сентябрьским днём 17-го года, когда море нагоняло на берег грязно вспененные волны, закипало на скалистой отмели и хрипло рычало собакой на пустой каменистый берег, будто бы за что-то ругая его и, быть может, весь белый свет. Уже теряя сознание, старик успел попросить — чтобы перед его кроватью пел хор. И Елена почти полтора суток слушала прекрасное многоголосое грузинское пение, и растроганно плакала, жалея несчастного старика, глубокую душу которого она всё же поняла, даже что-то разглядев в ней родственное себе.

Вскрыли завещание — всё было передано единственному наследнику: и деньги на банковских счетах в Тифлисе и Петрограде, и дом, и обширные земли-сады в Мегрелии и Гурии. Была корявая приписка его рукой: «Только потому, внук, тебе передаю всё, что знаю: богатство поднимет в тебе гордость, встряхнёт мозги и сердце, и ты наконец вспомнишь и поймёшь, что ты грузин».

Виссарион сказал Елене, дав ей почитать завещание:

— Старик так и умер идеалистом.

— Не суди, да не судим будешь.

— Не занудствуй! — подхватил он её на руки и стал кружить: — Мы чертовски богаты!

— Но как жить с опустошённой душой?

— И у кого же из нас она пуста?

— У тебя.

— Довольно морали! Ты меня любишь?

Она промолчала, с настырной силой освободилась из его объятий, подошла к неспокойно спавшей дочери.

— Так ты меня любишь? — Он сильно взял её за плечо и повернул лицом к себе.

— Отпусти. Мне больно.

Он гневно и одновременно восхищённо смотрел в её прекрасные глубокие глаза. Она не отводила своего строгого взгляда. Он не выдержал первым, скорой походкой вышел из комнаты.

Между ними установились молчаливые, настороженные отношения. Виссарион подолгу не появлялся в доме, часто отлучался в Тифлис, принимал и отбивал какие-то депеши, получал письма и бандероли. Елена не интересовалась его делами. Вся её жизнь сосредоточилась на дочке: Еленка, крохотная, тоненькая, не растущая, беспрестанно болела, плохо спала, часто надрывалась в безысходном припадочном плаче. Елена выхудала, выжелтилась, её глубоко сидящие глаза ещё глубже залегли в синеватом тенистом окологлазье. Она совсем не смотрела за собой, не наряжалась, холодное отчаяние охватывало и сковывало её душу. Иногда подходила к огромному венецианскому зеркалу, подолгу всматривалась в себя, как будто знакомясь с кем-то посторонним, малознакомым; теребила свою великолепную длинную косу, которая, казалось, болталась верёвкой. Бывало, туго накручивала её на свою руку, стремительно, дергающе поднимала вверх и замирала, будто чего-то ожидала или к чему-то приготовляла себя.

Однажды Виссарион приехал из Тифлиса и торжественно объявил Елене, укачивавшей на руках больную, неспокойную дочку:

— Временное правительство разогнано, подонок Керенский бежал, осталось свернуть шею православию и — всё: Россия уверенно и без оглядок на всякое старьё пойдёт новым путём. Путём прогресса!..

— Да тише ты.

Виссарион на цыпочках подошёл к Елене, через её плечо заглянул в бледное наморщенное личико дочери; на её маленькой потной головке кучерявились чёрненькие волосёнки. Досадливо покусывая губу, шёпотом продолжил:

— Я тебе говорил однажды, что революция поглотит монархию? Теперь я тебе говорю, что со дня на день придёт конец православию — этому жестокому тирану народа, этой силе, которая сдерживала развитие народа. И ты мне снова не веришь?! А потом — грянет мировая революция! Понимаешь, человек будет совершенно свободен от каких бы то ни было догм и теорий. Человечество станет таким, будто бы все мы только-только народились.

— Да верю, верю! — ядовито и дерзко засмеялась Елена. — И эти народившиеся деточки тут же начнут создавать семьи, строить дома и заводы, распахивать поля и — рожать детей? Ой, заживём!..

Елена тайно уехала с дочерью глубокой холодной январской ночью. Только в поезде под тупой стук колёс она расплакалась, крепко прижав к себе сонную дочку. И это были необыкновенные, ранее незнакомые ей слёзы — слёзы горечи и счастья, любви и ненависти, страха и дерзновенности.