Дары и анафемы. Что христианство принесло в мир

диакон Андрей

Оглав­ле­ние:



Что хри­сти­ан­ство при­несло в мир

Вве­де­ние

Для многих людей про­шед­ший двух­ты­сяч­ный год дал повод заго­во­рить об уста­ре­ло­сти хри­сти­ан­ства. Вслу­шай­тесь в голос чело­века, вхо­див­шего в госу­дар­ствен­ный рос­сий­ский коми­тет по встрече юбилея: Среди движений–2000 мое люби­мое носит назва­ние «Зеро». Его сто­рон­ники, мусуль­мане афри­кан­ского про­ис­хож­де­ния, живу­щие в Аме­рике, во избе­жа­ние рели­ги­оз­ных рас­прей пред­ла­гают «обну­лить» кален­дарь. Они боятся, что с наступ­ле­нием 2000 года, когда хри­сти­ане будут празд­но­вать победу своей рели­гии, со сто­роны фана­ти­ков других веро­ис­по­ве­да­ний после­дует мощный тер­ро­ри­сти­че­ский взрыв. Поэтому един­ствен­ным спа­се­нием может стать объ­яв­ле­ние 2000 года годом «Зеро», не отя­го­щен­ным ничьим рож­де­нием. Нач­нется новый отсчет вре­мени, и, воз­можно, вокруг такого кален­даря объ­еди­нятся люди разных рели­гий».

Так, во имя «мира между рели­ги­ями», у хри­стиан будет ото­брана их свя­тыня. Марат Гель­ман, чьи мысли только что были про­ци­ти­ро­ваны, при­ду­мал и сим­во­лику встречи «года Зеро», кото­рой укра­шали даже госу­дар­ствен­ные юби­лей­ные меро­при­я­тия: цифра ХХХ сти­ли­зо­вана под песоч­ные часы с тремя чашеч­ками, в двух из кото­рых «песок про­сы­пался, а в тре­тьем только начи­нает»1 … Мол, время хри­сти­ан­ства истекло.

Что ж, значит надо заду­маться над тем, что именно хри­сти­ан­ство при­несло людям. Как объ­яс­нить людям свет­ским, что дары, при­не­сен­ные хри­сти­ан­ством, не уста­рели?

И поскольку речь идет о диа­логе с людьми свет­скими, это озна­чает, что сна­чала раз­го­вор пойдет о том, что важно в их системе цен­но­стей, но менее важно в нашей, хри­сти­ан­ской. Для свет­ских людей важна куль­тура, т.е. то, что для хри­стиан явля­ется чем-то вто­рич­ным и слу­жеб­ным. Срав­ните две фразы: «Троице-Сер­ги­ева Лавра явля­ется цен­тром древ­не­рус­ской куль­туры» и: «Осно­ва­тель Троице-Сер­ги­е­вой Лавры Прп. Сергий Радо­неж­ский ушел в пустынь для того, чтобы создать центр древ­не­рус­ской куль­туры». Первая из них оче­видно верна, а вторая столь же оче­видно нелепа. И значит, куль­тура вто­рична по отно­ше­нию к соб­ственно духов­ному подвигу… И все же сейчас речь пойдет о пере­ме­нах в куль­туре

Но прежде начала этого раз­го­вора я вынуж­ден сде­лать пре­ду­пре­жде­ние. Хри­сти­ан­ство рас­кры­вает свою новизну через сопо­став­ле­ние с миром, кото­рый оно пришло обно­вить. Нельзя ска­зать, чтобы весь мир согла­сился на это обнов­ле­ние. Язы­че­ский мир опре­де­ленно не остался в про­шлом: и сего­дня он про­ти­во­по­став­ляет себя хри­сти­ан­ству. Хоро­шим тоном, напри­мер, счи­та­ется высме­и­вать «неле­по­сти биб­лей­ских мифов». Что делали в подоб­ной ситу­а­ции древ­не­хри­сти­ан­ские апо­ло­геты? Они сов­ме­щали защиту Свя­щен­ного Писа­ния и разъ­яс­не­ние хри­сти­ан­ской веры с обна­же­нием неле­пиц, про­ти­во­ре­чий и без­нрав­ствен­но­сти в мифах самих языч­ни­ков.

Правда, древним апо­ло­ге­там было проще вести свою поле­мику: их совре­мен­ники знали мифы; порой доста­точно было лишь намека на самый гнус­ный из них – и ста­но­ви­лось понятно, что, имея такое бревно в соб­ствен­ном глазу, языч­ники весьма некстати пусти­лись на поиски сучков в еван­гель­ском оке. Сего­дняш­ние неоязыч­ники сводят язы­че­ство просто к «бли­зо­сти к при­роде» и абстракт­ному «кос­мизму». Что ж, тем более необ­хо­димо пока­зать им, что такое реаль­ное, исто­ри­че­ское язы­че­ство. Не то, кото­рое они рекон­стру­и­руют по своему вкусу, поль­зу­ясь двумя-тремя бро­шюр­ками, а то, кото­рое суще­ство­вало в дей­стви­тель­но­сти, кото­рое пред­ше­ство­вало хри­сти­ан­ству и сопро­тив­ля­лось Церкви.

Правда, если ста­вить задачу озна­ком­ле­ния с реаль­ным, непри­укра­шен­ным язы­че­ством, – то надо быть гото­вым к тому, что неко­то­рые, мягко говоря, мало­при­вле­ка­тель­ные вещи выле­зут наружу из язы­че­ских кла­до­вок. Ряд цитат из язы­че­ской лите­ра­туры и ряд образ­цов язы­че­ской мифо­ло­гии, кото­рые встре­тятся чита­телю в этой главе, могут пока­заться довольно-таки непри­лич­ными. Прошу про­ще­ния за это у пра­во­слав­ного хри­сти­а­нина, но наши свет­ские совре­мен­ники порой так заби­вают себе голову всякой дрянью, что им бывает очень трудно объ­яс­нить, что вот эта вот, напри­мер, штука издает вонь, а не аромат. «Что вы, что вы! Зачем же так кате­го­рично! Может, это фиалки!» И пока не пока­жешь им всю непри­гляд­ную изнанку неоязы­че­ства, они всё будут твер­дить про «обще­че­ло­ве­че­ские цен­но­сти» и «оди­на­ко­вую духов­ность всех рели­гий» 2.

Впро­чем, и пра­во­слав­ному чита­телю будет полезно сопро­во­дить эту нашу экс­кур­сию, чтобы осо­знать глу­бину раз­ли­чий между хри­сти­ан­ством и язы­че­ством. Ибо ты не будешь иметь вер­ного пред­став­ле­ния о своем доме до тех пор, пока одна­жды не вый­дешь на улицу и не посмот­ришь на него сна­ружи.

Так что же хри­сти­ан­ство внесло в чело­ве­че­ский дом, а что попро­бо­вало выме­сти из него?

Важ­ней­шие устои любой куль­туры – это пред­став­ле­ния чело­века о себе самом и окру­жа­ю­щем его мире, это пред­став­ле­ния чело­века об исто­ках и целях своего бытия и это его поня­тия об отно­ше­ниях с Богом. Вот именно в этом базо­вом опыте само­по­зна­ния хри­сти­ан­ство и про­из­вело наи­бо­лее зна­чи­тель­ные сдвиги.

Всегда ли плоха фами­льяр­ность?

1. Первый дар, при­не­сен­ный хри­сти­ан­ством людям, – это право пря­мого обра­ще­ния к Богу, право обра­щаться к Богу на Ты. Чело­век вновь обрел то, что Тер­тул­лиан, хри­сти­ан­ский писа­тель III в., назвал familiaritas Dei, т.е. семей­ствен­ную, дру­же­ствен­ную, сер­деч­ную бли­зость с Богом (см.: Тер­тул­лиан. Против Мар­ки­она. 2, 2). Нам кажется сего­дня есте­ствен­ным, что рели­ги­оз­ный чело­век молится Богу. Но в дохри­сти­ан­ском мире Бог мыс­лился нахо­дя­щимся вне рели­гии. Богу молиться было нельзя. Молиться надо было Гос­поду. Слова «Бог» и «Гос­подь» в исто­рии рели­гии отнюдь не сино­нимы. Самая суть язы­че­ства в том, что эти поня­тия раз­де­ля­ются и отно­сятся к разным рели­ги­оз­ным реа­лиям. Языч­ник убеж­ден, что пер­вич­ный бог, Пер­во­на­чало, не дей­ствует в мире.

Обще­из­вестно, что вер­хов­ное боже­ство у древ­них греков носит имя Зевса. Зевс – вла­дыка мира, «Гос­подь».

Но явля­ется ли он богом в высшем зна­че­нии этого слова, т.е. Пер­во­при­чи­ной, исто­ком вся­кого бытия, Абсо­лю­том? Нет. Про­ме­тей гово­рит, что Зевс – «ново­яв­лен­ный вождь»3 . Согласно Геси­оду, Зевс – потом­ствен­ный «пут­чист»: когда бабушке Зевса, Гее, надо­ели посто­ян­ные роды, то одна­жды она, вернув сына Кро­носа в свою утробу, «дала ему в руки серп остро­зу­бый и всяким ковар­ствам его обу­чила. Ночь за собою ведя, появился Уран и возлег он около Геи, любов­ным пылая жела­ньем, и всюду рас­про­стра­нился кругом. Неожи­данно левую руку сын про­тя­нул из засады, а правой, схва­тивши огром­ный серп остро­зу­бый, отсек у роди­теля милого член дето­род­ный и бросил назад его силь­ным раз­ма­хом» (Гесиод. Тео­го­ния. 174–181). Кронос-Время, однако, имел при­вычку пожи­рать своих детей («все­по­жи­ра­ю­щее Время»).

И когда рож­да­ется его сын Зевс – настает время мести…

Как видим, «гос­под­ство олим­пий­ских богов осно­вы­ва­ется на целом ряде бого­убийств. Те боги, от кото­рых про­изо­шли боги греков, – суть ото­шед­шие, недей­стви­тель­ные. Зевс – есть отец всех бес­смерт­ных, лишь поскольку он отце­убийца. И память об этом несу­ще­ству­ю­щем, раз­дроб­лен­ном боге (Кро­носе) всегда стоит между богами, пре­пят­ствуя их погло­ще­нию в един­стве Зевса».4 Ана­ло­гич­ные «ске­леты в шкафу» были и в пре­да­ниях других наро­дов. Шумеро-вави­лон­ская поэма «Энума Элиш» рас­ска­зы­вает о том, что пер­вич­ный бог «Апсу пер­во­быт­ный, созда­тель» ока­зался маги­че­ски усып­лен своим потом­ком, богом Эа, и также пре­тер­пел кастра­цию (от богини Мумму).5

У хеттов подоб­ный миф (о том, как изна­чаль­ный бог был лишен своей твор­че­ской мощи и был отстра­нен от дел) звучит так: «Прежде, в минув­шие годы, был Алалу на небе царем. Алалу сидел на пре­столе, и даже бог Ану могу­чий, что прочих богов пре­вос­хо­дит, скло­ня­ясь у ног его низко, стоял перед ним, словно крав­чий, и чашу держал для питья. И девять веков мино­вало, как цар­ство­вал в небе Алалу. Когда же настал век деся­тый, стал Ану сра­жаться с Алалу, и побе­дил его Ану, и Ану воссел на пре­столе… Когда же настал век деся­тый, стал с Ану сра­жаться Кумарби, Кумарби, пото­мок Алалу. Кумарби его настиг, схва­тил его за ноги крепко, вниз с неба он Ану стащил, и он укусил его в ногу и отку­сил его силу муж­скую, и стала, как бронза, литьем она у Кумарби во чреве».6 То же про­ис­хо­дит в уга­рит­ской мифо­ло­гии: Ваал, пред­став­ля­ю­щий чет­вер­тое поко­ле­ние богов, с бра­тьями ата­кует небес­ный дворец Эля, устра­няет его и, оче­видно, кастри­рует (миф эвфе­ми­сти­че­ски гово­рит: «Нечто упало на землю»). Оче­видно, травма слиш­ком тяжела, и Эль уже не может быть преж­ним. Даже когда в мифи­че­ской исто­рии Ваал на неко­то­рое время устра­ня­ется сле­ду­ю­щим богом (Мотом, союз­ни­ком Эля), Эль отка­зы­ва­ется вер­нуться на пре­стол. Вновь захва­тив власть, Ваал тре­бует, чтобы Эль уда­лился к исто­кам миро­зда­ния – исто­кам рек и про­па­стям земным. 7

Языч­ники убеж­дены, что миром правит не Бог. В язы­че­ском бого­сло­вии «Гос­подь» не явля­ется изна­чаль­ным богом, а изна­чаль­ный бог, оттес­нен­ный от дел, ста­но­вится празд­ным богом (dеus otiosus) и пере­стает быть «Гос­по­дом», Пра­ви­те­лем. Даже его имя посте­пенно забы­ва­ется (Овидий, рас­ска­зы­вая о начале кос­моса, так гово­рит о Творце: «Бог некий – какой, неиз­вестно…» [Овидий. Мета­мор­фозы. 1, 32]).

Высший, по пред­став­ле­ниям языч­ни­ков, бог или недо­сти­жим, или бес­си­лен, или вообще поко­ится в без­дей­ствии. Даже если его не свергли, – он сам не инте­ре­су­ется нашим миром, ибо мы слиш­ком ничтожны, и он деле­ги­рует управ­ле­ние миром людей духам низшей иерар­хии… Миром правят част­ные и мно­го­об­раз­ные «гос­пода» – узур­па­торы или «намест­ники». Каждый из них правит своим «уделом». Под­власт­ным им людям надо уметь выстро­ить отно­ше­ния с этими гос­по­дами, и не стоит тешить себя иллю­зией, будто наши молитвы может услы­шать кто-то другой, Высший и Изна­чаль­ный…

И вот на этом фоне вдруг звучит про­по­ведь Моисея: Тот, Кто создал мир (см.: Быт. 1:1), Тот, Кто был Богом покоя (Богом суб­боты), вошел в исто­рию людей. Он не утра­тил Своей силы, и Он не забыл Свое созда­ние. Забу­дет ли жен­щина груд­ное дитя свое, чтобы не пожа­леть сына чрева своего? но если бы и она забыла, то Я не забуду тебя! (Ис. 49:15).

Это – глав­ная новизна дерз­кой и радост­ной про­по­веди изра­иль­ских Про­ро­ков: «Бог есть Гос­подь». Тот, Кто ведет нас по доро­гам исто­рии, – Тот же, Кто нас создал. И Тот, Кто нас создал, есть Высший и Пер­во­на­чаль­ный. Нет Бога выше Гос­пода. И нет иного Гос­пода, кроме Бога. Да познает народ сей, что Ты, Гос­поди, Бог (3Цар. 18:37). Блажен народ, у кото­рого Гос­подь есть Бог (Пс. 143:15). Ибо именно Бог – Гос­подь, т.е. Творец Завета с людьми, и создал небо и землю… То, что пер­во­на­чально было уди­ви­тель­ной при­ви­ле­гией одного народа, – право пря­мого обще­ния с Наи­выс­шим – Апо­столы рас­про­стра­нили на всех людей. Это было настолько неожи­данно, что даже гно­стики, око­ло­хри­сти­ан­ские ере­тики первых веков по Р. Х., пред­по­чи­тали назы­вать Христа Спа­си­те­лем, но не Гос­по­дом, ибо послед­нее имя отож­деств­ля­лось у них с тира­ном и узур­па­то­ром (см.: Свт. Ириней Лион­ский. Против ересей. 1, 1, 3).

Более того, ока­за­лось, что Бог пришел к людям в поис­ках друзей, а не рабов. Ари­сто­телю кажется оче­вид­ным, что «дружба с богом не допус­кает ни ответ­ной любви, ни вообще какой бы то ни было любви. Ведь нелепо услы­шать от кого-то, что он “дружит с Зевсом”» (Ари­сто­тель. Боль­шая Этика. 1208b 30). Апулей при­пи­сы­вает Пла­тону столь же без­на­деж­ный тезис: «Ника­кой бог с чело­ве­ком не обща­ется… не утруж­дают себя высшие боги до этого снис­хож­де­ния» (Апулей. О боже­стве Сократа. 4–5). Но суро­вость фило­со­фов была рас­топ­лена еван­гель­ской мило­стью: Я уже не назы­ваю вас рабами, ибо раб не знает, что делает гос­по­дин его; но Я назвал вас дру­зьями (Ин. 15:15).

Если язы­че­ские народы поз­во­ляют себе обра­щаться к выс­шему небес­ному боже­ству только «как к послед­ней надежде во вре­мена самых страш­ных бед­ствий»8 , то хри­сти­а­нам было даро­вано право повсе­днев­ного обще­ния с Ним. К Творцу галак­тик мы обра­ща­емся с прось­бой о еже­днев­ном хлебе… Одного сту­дента сокурс­ники, увле­кав­ши­еся мод­ными «цели­тель­ско-хариз­ма­ти­че­скими» сек­тами, всё спра­ши­вали: «Вот у нас на наших собра­ниях такие дивные чудеса тво­рятся! У нас пастор только пиджа­ком махнет – и такой мощный дух входит в людей, что они целыми рядами валятся в покой во Святом Духе! А у вас, в вашей так назы­ва­е­мой Пра­во­слав­ной Церкви, – разве есть что-нибудь подоб­ное?! Да разве у вас бывают чудеса?!» Сту­дент хотя и вырос в веру­ю­щей семье, однако все­рьез к вере не отно­сился. Не отре­кался от веры, но и не вос­при­ни­мал все­рьез. Все же эти непре­стан­ные наскоки в конце концов «достали» его. И на кани­ку­лах, при­е­хав в родное село, он при­стал к матери: «Мам, ну ты у нас глав­ная цер­ков­ница: ни одной службы не про­пус­ка­ешь. Вот ты мне и скажи: а сего­дня в нашей Пра­во­слав­ной Церкви разве бывают чудеса?.. Нет, нет, ты про себя рас­скажи. Вот в твоей, лично в твоей, жизни чудеса бывали?!» Мать заду­ма­лась, а затем гово­рит: «Ну конечно. Вот этой осенью со мной было прямо насто­я­щее чудо. По радио на сле­ду­ю­щую ночь замо­розки пообе­щали, а у меня еще кар­тошка была не выко­пана. И я с утра пошла кар­тошку копать… Ну вот, пора­бо­тала сколько было сил, рас­прям­ля­юсь, смотрю, а сол­нышко уже садиться начало. Пол­день-то уже прошел, а я еще и трети ого­рода не убрала.

И тут я в серд­цах Гос­поду и взмо­ли­лась: «Гос­поди, ну Ты же знаешь, что мне без этой кар­тошки зиму не пере­жить! Ну помоги мне, пожа­луй­ста, ее убрать до вечера, до мороза!» Ска­зала эту моли­товку и снова – носом в грядки… И пред­став­ля­ешь, еще сол­нышко не село, а я всю кар­то­шечку-то собрала!»

Это дей­стви­тельно чудо. Но порож­дено оно вели­ким чудом хри­сти­ан­ской веры: к Вла­дыке всех миров самая про­стая кре­стьянка может обра­щаться с хода­тай­ством о том, чтобы Он (Абсо­лют!!! Тот, при мысли о Кото­ром немеют фило­софы!!!) помог ей собрать кар­тошку… На вопрос Данте: «Я поднял глаза к небу, чтобы уви­деть: видят ли меня?» – хри­сти­ан­ство отве­тило: «Да, Небеса не слепы. С высот Веч­но­сти чело­век раз­ли­чим. Более того – именно его судьбы нахо­дятся в зенице ока (ср.: Втор. 32:10) Миро­держца. Даже sub specie aeternitatis («под знаком веч­но­сти») чело­веку не поте­ряться .9

Хри­сти­ан­ство уви­дело в Боге – Отца. Не холод­ный кос­ми­че­ский закон, а любя­щего Отца. Отец же не уби­вает сына за первую раз­би­тую чашку, но ищет защи­тить своего сына.

Эта уве­рен­ность хри­стиан в том, что люди не без­раз­личны для Бога, была непо­нятна древним языч­ни­кам. Во II в. язы­че­ский фило­соф Цельс так воз­му­щался и недо­уме­вал: «Род хри­стиан и иудеев подо­бен лягуш­кам, усев­шимся вокруг лужи, или дож­де­вым червям в углу болота, когда они устра­и­вают собра­ния и спорят между собой о том, кто из них греш­нее. Они гово­рят, что Бог нам все откры­вает и пред­воз­ве­щает, что, оста­вив весь мир и небес­ное дви­же­ние и оста­вив без вни­ма­ния эту землю, Он зани­ма­ется только нами, только к нам посы­лает Своих вест­ни­ков и не пере­стает их посы­лать и домо­гаться, чтобы мы всегда были с Ним. Хри­сти­ане подобны червям, кото­рые стали бы гово­рить, что есть, мол, Бог, от Него мы про­изо­шли, Им рож­дены, подоб­ные во всем Богу, нам все под­чи­нено – земля, вода, воздух и звезды, все суще­ствует ради нас, все постав­лено на службу нам. И вот черви гово­рят, что теперь, ввиду того что неко­то­рые среди нас согре­шили, придет Бог или Он пошлет Своего Сына, чтобы пора­зить нече­сти­вых и чтобы мы прочно полу­чили Вечную Жизнь с Ним» (цит. по: Ориген. Против Цельса. IV, 23).

Те же аргу­менты слышим мы и от неоязыч­ни­ков: тео­софы, в иные минуты столь гор­де­ливо име­ну­ю­щие самих себя «богами», вдруг ста­но­вятся странно сми­ренны именно в этом вопросе. Они гово­рят, что чело­век и Все­лен­ная несо­из­ме­римы, что чело­век и Земля не могут быть пред­ме­том вни­ма­ния все­лен­ского Разума. А потому – «нужно при­учить созна­ние к малым раз­ме­рам Земли»10 и осо­знать, что мы можем общаться только с «пла­не­тар­ным лого­сом», только с тем духом, кото­рый «про­яв­лен» на «нашем плане»…

Верно – чело­век и Все­лен­ная несо­из­ме­римы. Но в другую сто­рону. Как соиз­ме­рить чело­века и Млеч­ный Путь? Линей­кой гео­метра чело­века не изме­рить. Чело­век зани­мает меньше про­стран­ства, чем слон. Но онто­ло­ги­че­ски чело­век суще­ствен­нее слона. Гора зани­мает больше места, чем чело­век. Но именно исто­рия чело­ве­че­ской мысли, а не исто­рия вул­ка­нов есть исто­рия Все­лен­ной. Разве раз­меры брил­ли­анта соиз­ме­римы с теми шах­тами, из кото­рых брил­ли­анты выка­пы­вают? Но чело­век – это суще­ство еще более редкое, чем брил­ли­ант.

И вот именно эту радость своей заме­чен­но­сти, най­ден­но­сти, узнан­но­сти – крадет неоязы­че­ская тео­со­фия. Высшее Боже­ство, в соот­вет­ствии с ее уче­нием, не явля­ется ни Созда­те­лем (Твор­цом), ни Все­дер­жи­те­лем, ни Спа­си­те­лем. Оно вообще не думает, не дей­ствует11 … Миром правят «дхиан-коганы»… И тео­софы спешат разъ­яс­нить «сироте» 12 его статус: твой папа – на самом деле не папа, а так, слу­чай­ный любов­ник твоей матери, и вообще он ника­кой не летчик, а груз­чик из сосед­него вин­ного мага­зина… Тот, Кого ты полю­бил, не Бог. Так себе: элохим, «низший ангел».13

На этом фоне понятна та радость, что пере­пол­няет хри­сти­ан­ского фило­софа III в. Кли­мента Алек­сан­дрий­ского: «Для нас вся жизнь есть празд­ник. Мы при­знаем Бога суще­ству­ю­щим повсюду… Радость состав­ляет глав­ную харак­те­ри­сти­че­скую черту Церкви» (Кли­мент Алек­сан­дрий­ский. Стро­маты. 7, 7 и 7, 16).

Рим­ский фило­соф Цице­рон пола­гал, что люди живут в кос­мосе подобно мышам в боль­шом доме: насла­жда­ются его вели­ко­ле­пием, хотя оно пред­на­зна­чено отнюдь не для них.14 Но не таково суж­де­ние хри­стиан: «Мы не должны ничего ста­вить выше Христа, так как и Он выше нас ничего не ставил». 15 «Нет у Него ника­кого дру­гого дела, кроме одного: спасти чело­века» (Кли­мент Алек­сан­дрий­ский. Уве­ща­ние к языч­ни­кам. 87, 3).

Сво­бода сове­сти: хри­сти­ан­ский дар, отверг­ну­тый хри­сти­ан­ской инкви­зи­цией?

Хри­сти­ан­ство вер­нуло людям серьез­ное отно­ше­ние к своему миро­воз­зрен­че­скому и рели­ги­оз­ному выбору и отсто­яло их право на выбор.

Язы­че­ский мир встре­тил хри­сти­ан­ство устало-разо­ча­ро­ван­ной репли­кой Понтия Пилата: «Что есть истина?» Рим­ский чинов­ник не ждал ответа: он был убеж­ден в том, что ответа на его вопрос быть вообще не может. Он не желал про­дол­же­ния раз­го­вора на тему, кото­рая каза­лась недо­ста­точно серьез­ной, чтобы при­вле­кать вни­ма­ние обра­зо­ван­ных и дело­вых людей…

А затем в тече­ние еще трех­сот лет этот сюжет будет повто­ряться вновь и вновь. Хри­сти­ан­ская про­по­ведь – воз­му­ще­ние языч­ни­ков дерз­кой само­уве­рен­но­стью хри­стиан – арест – уве­ща­ние – отказ от про­из­не­се­ния при­ми­ря­ю­щих слов («Вы правы. Я не то хотел ска­зать!») – казнь… То, что было для хри­стиан самым радост­ным в их новой вере, – именно это было самым воз­му­ти­тель­ным в глазах осталь­ных. Хри­сти­ане радо­ва­лись, что они нашли Бога. Не семей­ного гения, не пле­мен­ного божка, не под­пол­ков­ника «Кос­ми­че­ской Иерар­хии», но – Абсо­лют­ного Бога. В хри­сти­ан­стве Абсо­лют, Пер­во­еди­ное, Пер­во­при­чина, Пер­во­ис­ток, Бог, Гос­подь и Спа­си­тель – Одно. «Отец вер­нулся!!!»

На этот радост­ный крик соседи умуд­ренно отве­чали: «Да быть такого не может. С Отцом общаться нельзя вообще. И потом, если бы Он и вер­нулся, Он это сделал бы иначе. Во-первых, Он пришел бы не к вам, пре­зрен­ным евреям, а к нам, бла­го­род­ным рим­ля­нам. Во-вторых, Он это сделал бы с три­ум­фом, подоб­ным тем тор­же­ствам, что устра­и­вают наши импе­ра­торы, воз­вра­ща­ясь домой с войны. И уж конечно, Он не дал бы Себя рас­пять. Не может быть Вла­ды­кой Все­лен­ной Тот, Кто даже похо­ро­нен был в чужой могиле!»

Но хри­сти­ане пом­нили пре­ду­пре­жде­ние Ап. Павла: Смот­рите, братия, чтобы кто не увлек вас фило­со­фиею и пустым обо­льще­нием, по пре­да­нию чело­ве­че­скому, по сти­хиям мира, а не по Христу; ибо в Нем оби­тает вся пол­нота Боже­ства телесно, и вы имеете пол­ноту в Нем, Кото­рый есть глава вся­кого началь­ства и власти (Кол. 2, 8–10). Вот так: Тот, Кто был распят по реше­нию высо­кого рим­ского чинов­ника, есть глава вся­кого началь­ства и власти. В Том, Кто не смог даже Свой Крест доне­сти до места казни без посто­рон­ней помощи, оби­тает вся пол­нота Боже­ства телесно…

Хри­сти­ане раз­дра­жали языч­ни­ков своей дерз­кой само­уве­рен­но­стью, пара­док­сами своей про­по­веди. Но глав­ное – своим отка­зом чтить свя­тыни других рели­гий. От хри­стиан не тре­бо­вали отре­че­ния от Христа. От них тре­бо­вали при­зна­ния других рели­гий и хотя бы фор­маль­ного соуча­стия в риту­а­лах этих рели­гий.16 Ведь если дать каж­дому чело­веку воз­мож­ность самому тво­рить свою рели­гию, то исчез­нет духов­ная скрепа импе­рии. Должны быть обще­на­ци­о­наль­ные риту­алы (хотя бы культ импе­ра­тора). Даже Цице­рон, кото­рый совер­шенно не верит в богов, не допус­кает сво­боды граж­да­нина от обя­зан­но­стей, накла­ды­ва­е­мых госу­дар­ствен­ным куль­том: «Никто не должен иметь отдель­ных богов, никто не должен почи­тать част­ным обра­зом новых богов или приш­лых, если они не при­няты госу­дар­ством» (Цице­рон. О зако­нах. 2, 8).

Кроме того, все же нельзя быть твердо убеж­ден­ным в том, что олим­пий­ских богов нет. А потому лучше не про­во­ци­ро­вать их гнев. Боги ведь не будут раз­би­раться – по чьей именно вине им стали меньше при­но­сить жертв в таком-то городе или такой-то про­вин­ции. Свой гнев в виде засухи или извер­же­ния вул­кана они нашлют на всех… Так почему же за нече­стие одних («без­бож­ных» хри­стиан) должны стра­дать все? «Таким обра­зом они навле­кут осуж­де­ние богов как на себя, так и на тех, кто лучше их, но допус­кает, чтобы они все это делали и всё госу­дар­ство под­вер­га­лось участи нече­сти­вых людей» (Платон. Законы. 910b). Во избе­жа­ние общей беды Платон пред­ла­гает устро­ить тюрьму под назва­нием «софро­ни­сте­рий» («дом, где при­во­дят в разум»), куда люди, отка­зы­ва­ю­щи­еся покло­няться госу­дар­ствен­ным богам, должны быть заклю­чены «не меньше, чем на пять лет» (Там же. 908е).17«Попро­сту говоря, вот какой закон должен касаться всех: пусть никто не соору­жает свя­ти­лищ в част­ных домах» (Там же. 909d). Нео­пла­то­ник Ямвлих, уже в хри­сти­ан­скую эпоху, сове­тует: «Тем, кто задает вопрос, есть ли боги, и, по-види­мому, сомне­ва­ется в этом, не сле­дует отве­чать как людям, а надо пре­сле­до­вать их как диких зверей» (Юлиан. Против Герак­лия. 20).18

Но для хри­стиан было немыс­лимо, узнав Еди­ного и Изна­чаль­ного Бога, покло­няться былым узурпаторам-«господам». И импе­рия начала пре­сле­до­вать хри­стиан, требуя от них тер­пи­мо­сти. Хри­стиан ослеп­ляли, требуя от них «широты взгля­дов». Хри­стиан запре­щали, требуя: «Запре­щено запре­щать! Не смейте запре­щать своим адеп­там молиться нашим богам!»

Хри­сти­ане же пред­ло­жили раз­ли­чать тер­пи­мость идей­ную и тер­пи­мость граж­дан­скую. У людей должно быть право на несо­гла­сие, на дис­кус­сии, на резкую оценку про­ти­во­по­лож­ных взгля­дов. Но госу­дар­ству не сле­дует вме­ши­ваться в эти споры – ибо «по чело­ве­че­скому праву каждый может почи­тать то, что он хочет… и одной вере не свой­ственно при­тес­нять другую, так как жертвы тре­бу­ются от духа воля­щего» (Тер­тул­лиан. Посла­ние к Ска­пуле. 2). Как позд­нее скажет рус­ская пого­ворка: «Неволь­ник – не бого­моль­ник»… «Не убивая врагов своей рели­гии можно ее защи­тить, а умирая за нее. Если вы дума­ете слу­жить ей, про­ли­вая кровь во имя ее, уси­ли­вая пытки, вы оши­ба­е­тесь. Ничто не должно быть так сво­бодно, как испо­ве­да­ние веры» (Лак­тан­ций. Боже­ствен­ные уста­нов­ле­ния. 5, 20).

Этот опыт гоне­ний очень важен для исто­рии и само­по­ни­ма­ния хри­сти­ан­ства: придя к власти, хри­сти­ане, к сожа­ле­нию, быстро забыли свои соб­ствен­ные при­зывы к веро­тер­пи­мо­сти. Всего через 60 лет после соеди­не­ния хри­сти­ан­ства с госу­дар­ствен­ной вла­стью Рим­ской импе­рии про­изо­шла первая казнь ере­тика19 … Увы, «язы­че­ские поня­тия об отно­ше­ниях рели­гии к госу­дар­ству ока­за­лись во много раз живу­чее самого язы­че­ства»20 , а потому и в хри­сти­ан­ском мире ока­за­лись воз­можны слова, при­зы­ва­ю­щие к убий­ствам: «Люди у нас про­стые, не умеют по обыч­ным книгам гово­рити: таки вы о вере ника­ких речей с ними не пло­дити; токмо для того учи­нити собор, чтоб каз­нить их и вешати» (Архиеп. Ген­на­дий Нов­го­род­ский).21

Но все же Цер­ковь не могла пол­но­стью забыть суж­де­ния древ­ней­ших святых Отцов, вос­ста­вав­ших против любого наси­лия в обла­сти рели­гии. И поэтому поле­мика о том, должно ли госу­дар­ство при­зна­вать сво­боду сове­сти, вспы­хи­вала вновь и вновь – и причем даже «ина­ко­ве­ру­ю­щие» могли исполь­зо­вать обще­ав­то­ри­тет­ные хри­сти­ан­ские источ­ники (сто­рон­ники сво­боды сове­сти ссы­ла­лись на Еван­ге­лие и древ­ней­шие хри­сти­ан­ские авто­ри­теты поры Церкви Гони­мой; про­тив­ники – на Ветхий Завет и на позд­ней­шие при­меры времен Церкви Гос­под­ству­ю­щей).

Итак, тре­бо­ва­ние сво­боды сове­сти – это дар, кото­рый хри­сти­ан­ские муче­ники при­несли в жизнь людей. И хотя это был тот дар, от кото­рого потом неод­но­кратно отре­ка­лись хри­сти­ан­ские же иерархи, все же: «Можно быть недо­воль­ным Цер­ко­вью за то, что она позже стала врагом тер­пи­мо­сти, но не надо забы­вать, что она объ­явила ее прежде всех»22.

Именно Хри­стос про­из­нес фор­мулу, впер­вые в исто­рии раз­де­лив­шую рели­ги­оз­ное и пле­мен­ное: Отда­вайте кеса­рево кесарю, а Божие Богу (Мф. 22:21). Его слова вызвали под­лин­ное изум­ле­ние. Чтобы понять при­чину изум­ле­ния, про­чи­таем этот фраг­мент вни­ма­тельно: Тогда фари­сеи пошли и сове­ща­лись, как бы уло­вить Его в словах. И посы­лают к Нему уче­ни­ков своих с иро­ди­а­нами, говоря: Учи­тель! мы знаем, что Ты спра­вед­лив, и истинно пути Божию учишь, и не забо­тишься об уго­жде­нии кому-либо, ибо не смот­ришь ни на какое лице; итак скажи нам: как Тебе кажется? поз­во­ли­тельно ли давать подать кесарю, или нет? Но Иисус, видя лукав­ство их, сказал: что иску­ша­ете Меня, лице­меры? пока­жите Мне монету, кото­рою пла­тится подать. Они при­несли Ему дина­рий. И гово­рит им: чье это изоб­ра­же­ние и над­пись? Гово­рят Ему: кеса­ревы. Тогда гово­рит им: итак отда­вайте кеса­рево кесарю, а Божие Богу. Услы­шав это, они уди­ви­лись и, оста­вив Его, ушли (Мф. 22:15–22).

Ясно, чем пыта­лись фари­сеи «уло­вить» Иисуса: если Он скажет, что подать пла­тить надо, – они раз­гла­сят по Иудее, что Иисус – кол­ла­бо­ра­ци­о­нист, что Он не несет Изра­илю осво­бож­де­ния, а значит, не явля­ется Мес­сией… Если же Он скажет, что пла­тить дань импе­рии не надо, то фари­сеи изве­стят об этом рим­скую адми­ни­стра­цию, а та поло­жит конец про­по­веди Иисуса. Реше­ние Христа уди­ви­тельно точно. Он просит дать Ему монету, кото­рой пла­тится подать…

Дело в том, что в Пале­стине ходило два вида монет, поскольку евреи доби­лись от Рима важной уступки: им было раз­ре­шено чека­нить соб­ствен­ную монету. Евреи согла­ша­лись поль­зо­ваться рим­ской моне­той в обыч­ной тор­говле. Но было одно про­стран­ство, куда они не могли допу­стить рим­ские деньги. На рим­ских моне­тах были изоб­ра­же­ния богов (и олим­пий­ских, и земных – импе­ра­то­ров). Над­писи на этих моне­тах гла­сили, что импе­ра­торы – боги. Таким обра­зом, каждая монета была и кар­ман­ным идолом, и язы­че­ской декла­ра­цией. В Храм же ничто язы­че­ское не могло быть вне­сено. Но подать в Храм при­но­сить надо. Жерт­вен­ных живот­ных при­об­ре­тать надо. На нечи­стые же деньги нельзя при­об­ре­сти чистую жертву… Евреи, оче­видно, доста­точно доход­чиво объ­яс­нили рим­ским вла­стям, что если им не будет раз­ре­шено чека­нить свою монету, име­ю­щую хож­де­ние в хра­мо­вом про­стран­стве, то народ взбун­ту­ется. Рим­ская импе­рия была доста­точно мудра, чтобы не раз­дра­жать поко­рен­ные ею народы по мело­чам… Так в Пале­стине про­дол­жали выпус­каться свои монеты (свя­щен­ные полу­сикли [см.: Лев. 5, 15; Исх. 30, 24]). И те самые менялы, что сидели во дворе Храма, как раз пере­во­дили свет­ские, нечи­стые деньги в рели­ги­озно-чистые.

И вот Христа спра­ши­вают, надо ли пла­тить налог Риму. Хри­стос же просит пока­зать – какими день­гами упла­чи­ва­ется этот налог. Ему, есте­ственно, про­тя­ги­вают рим­ский дина­рий. Сле­дует встреч­ный вопрос: Чье это изоб­ра­же­ние и над­пись? (Мф. 22:20). Этот вопрос явля­ется реша­ю­щим потому, что по пред­став­ле­ниям антич­ной полит­эко­но­мии пра­ви­тель был соб­ствен­ни­ком земных недр и, соот­вет­ственно, всего золота, добы­ва­е­мого в его стране. И значит, все монеты счи­та­лись соб­ствен­но­стью импе­ра­тора, лишь на время одол­жен­ной им своим под­дан­ным. Сле­до­ва­тельно, монета и так при­над­ле­жит импе­ра­тору. Почему бы тогда ее не вер­нуть вла­дельцу?

Итак, пер­вич­ный смысл ответа Христа ясен: Храму надо отдать хра­мо­вую монету, а Риму – рим­скую. Но если бы Спа­си­тель отве­тил именно этими сло­вами, – то этим смысл Его ответа и огра­ни­чился бы… Однако Гос­подь отве­чает иначе: Отда­вайте кеса­рево кесарю, а Божие Богу (Мф. 22:21). Тем, кто не видел рим­ские дина­рии, дер­зость и глу­бина этого ответа непо­нятны. Суть в том, что на дина­рии импе­ра­тора Тибе­рия (в ту пору пра­вив­шего Римом) была над­пись: Tiberius Caesar Divi Augusti Filius Augustus Pontifex Maximus («Тибе­рий Цезарь, сын боже­ствен­ного Авгу­ста, Август, вер­хов­ный пон­ти­фик (вер­хов­ный жрец)»). Истин­ный Сын Божий держал в руках монету, на кото­рой было напи­сано, что сыном бога явля­ется импе­ра­тор…

Тут: или – или. Или Хри­стос есть путь (см.: Ин. 14:6), или импе­ра­тор – мост («пон­ти­фик» озна­чает «мосто­стро­и­тель», тот, кто строит мост между миром богов и миром людей). Или Хри­стос явля­ется един­ствен­ным посред­ни­ком между Богом и чело­ве­ком (см.: 1Тим. 2:5), или таким посред­ни­ком явля­ется царь. Монета утвер­ждает, что импе­ра­тор – сын бога, что он сам обла­дает боже­ствен­ным ста­ту­сом и достоин боже­ствен­ного покло­не­ния… Так что в этом случае должны были бы озна­чать слова отдайте Божие Богу (ср.: Мф. 22:21)? Да, бла­го­вер­ный рим­ля­нин должен был бы эти слова отне­сти к дина­рию и к импе­ра­тору. Но Хри­стос сказал эти слова оче­видно в другом смысле. Он про­ти­во­по­ста­вил Бога, Истин­ного Бога, и импе­ра­тора. Отныне госу­дар­ствен­ная власть была деса­кра­ли­зо­вана. Импе­ра­тор – не бог. Ему могут при­над­ле­жать деньги, но не совесть.

Как чело­век стал больше мира

Хри­сти­ан­ство поз­во­лило людям иначе взгля­нуть на самих себя.

Важ­ней­шая пере­мена в чело­ве­че­ском само­по­ни­ма­нии свя­зана с тем, что хри­сти­ан­ство отка­за­лось от одного, каза­лось бы, само­оче­вид­ного тезиса язы­че­ской фило­со­фии.

С точки зрения язы­че­ства, чело­век — часть при­роды, «мик­ро­косм». Чело­век — малый мир в мире боль­шом — «мак­ро­косме». Свя­щен­ник Павел Фло­рен­ский эту мысль выра­зил так: «Чело­век — это сокра­щен­ный кон­спект миро­зда­ния» 23

Мик­ро­косм – это малень­кая дей­ству­ю­щая модель все­лен­ной. На этом убеж­де­нии стро­ится аст­ро­ло­гия и алхи­мия, китай­ское игло­ука­лы­ва­ние, тибет­ская меди­цина…

И разве можно счи­тать иначе? Вон и поныне даже в попу­ляр­ных песен­ках поется: «Мы — дети Галак­тики» (нисколько, впро­чем, не заду­мы­ва­ясь над тем, знает ли Галак­тика о том, что у нее появи­лись дети)…

Дей­стви­тельно, ведь в чело­веке есть все, что есть в мире… «Само сердце – малый сосуд, но там есть все», гово­рит пре­по­доб­ный Мака­рий Еги­пет­ский 24.

Но этого мало ска­зать о чело­веке. Хри­сти­ан­ство смогло пойти напе­ре­кор оче­вид­но­сти. Визан­тий­ские бого­словы воз­ве­стили, что «чело­век — вели­кий мир в малом» (свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов) 25, то есть, если вер­нуть пере­воду гре­че­ское зву­ча­ние, — «мак­ро­косм в мик­ро­косме».

И точно так же будет гово­рить спустя тысячу лет свя­ти­тель Гри­го­рий Палама: «Чело­век — это боль­шой мир в малом, явля­ется сре­до­то­чием воедино всего суще­ству­ю­щего, воз­глав­ле­нием тво­ре­ний Божиих» 26. В этом вели­чай­ший пра­во­слав­ный опти­мист (а разве не пре­дель­ный опти­мизм — убеж­ден­ность свя­ти­теля Гри­го­рия Паламы в том, что мы можем при­кос­нуться к самому Богу, к Его нетвар­ному Свету?!) еди­но­ду­шен с самым боль­шим пес­си­ми­стом Вет­хого Завета — Еккле­зи­а­стом. «Все соде­лал Он пре­крас­ным.., и вложил мир в сердце их» (Еккл. 3:11), — гово­рит Еккле­зи­аст о все­лен­ной, вло­жен­ной в сердце каж­дого чело­века.

Чело­век — мак­ро­косм потому, что вбирая в себя все, что есть в мире, он несет в себе еще нечто, чего весь мир вме­стить не может и чего не имеет: образ Божий и Боже­ствен­ную бла­го­дать, бла­го­дат­ное Бого­сы­нов­ство, разум, лич­ность, совесть.… «Смотри, каковы небо, земля, солнце и луна: и не в них бла­го­во­лил успо­ко­иться Гос­подь, а только в чело­веке. Поэтому чело­век дра­го­це­нее всех тварей, даже, осме­люсь ска­зать, не только види­мых, но и неви­ди­мых, т.е. слу­жеб­ных духов» (пре­по­доб­ный Мака­рий Еги­пет­ский) 27.

Свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский также всту­пает в поле­мику с языч­ни­ками по этому вопросу: «Языч­ники гово­рили, что чело­век есть малень­кий мир (мик­ро­косм), состав­лен­ный из тех же стихий, что и всё. Но, гром­ким этим именем воз­да­вая хвалу чело­ве­че­ской при­роде, они сами не заме­тили, что почтили чело­века свой­ствами комара и мыши. Ведь и комар с мышью суть сли­я­ние тех же четы­рех стихий… Что ж вели­кого в этом — почи­тать чело­века подо­бием мира? И это когда небо пре­хо­дит, земля изме­ня­ется, а все содер­жи­мое их пре­хо­дит вместе с ними, когда пре­хо­дит содер­жа­щее? Но в чем же, по цер­ков­ному слову, вели­чие чело­века? Не в подо­бии твар­ному миру, но в том, чтобы быть по образу при­роды Сотвор­шего» (свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский. Об устро­е­нии чело­века, 16).

Посему и сове­тует свя­ти­тель Васи­лий Вели­кий: «Убегай бред­ней угрю­мых фило­со­фов, кото­рые не сты­дятся почи­тать свою душу и душу пса одно­род­ными между собою» 28.

Чело­век воз­вы­ша­ется над миром потому, что не все в чело­веке объ­яс­нимо зако­нами того миро­зда­ния, в кото­рое погру­жено наше тело и низшая пси­хика. Не все в нас родом из мира сего. А потому не все имеет общую с ним судьбу. Оттого « я никак не про­по­ве­дую язы­че­ское еди­не­ние с при­ро­дой, впи­ты­ва­ние в нее. При­рода смертна — мы ее пере­жи­вем. Когда погас­нут все солнца, каждый из нас будет жить» (К. Льюис) 29. И далее: «Как пора­зи­тельно жить среди богов, зная, что самый скуч­ный, самый жалкий из тех, кого мы видим, вос­си­яет так, что сейчас мы бы этого и не вынесли; или станет немыс­лимо, нево­об­ра­зимо страш­ным… Вы нико­гда не обща­лись со смерт­ным. Смертны нации, куль­туры, про­из­ве­де­ния искус­ства. Но шутим мы, рабо­таем, дружим с бес­смерт­ными, на бес­смерт­ных женимся, бес­смерт­ных мучаем и уни­жаем» 30. «Цер­ковь пере­жи­вет все­лен­ную… Мы сохра­ним в веч­но­сти свою сущ­ность, вспо­ми­ная галак­тики, словно старые сказки», – утвер­ждает К. Льюис.31

Это то самое в хри­сти­ан­стве, что еще во II веке язы­че­ский собе­сед­ник Мину­ция Феликса опре­де­лил как самое абсурд­ное: «Дву­крат­ная неле­пость и сугу­бое безу­мие — воз­ве­щать гибель небу и звез­дам, кото­рые мы остав­ляем такими же, какими застали, а себе, умер­шим, сги­нув­шим, кото­рые как родимся, так и поги­баем, обе­щать вечную жизнь!» (Мину­ций Феликс. Окта­вий. 11).

Сто­ле­тием позже вели­чай­ший гре­че­ский язы­че­ский фило­соф Плотин бросал хри­сти­а­нам тот же упрек: «Вот что абсурдно: эти люди, име­ю­щие тела, какие обычно есть у людей, с душой, напол­нен­ной жела­ни­ями, скор­бями, гневом, пре­тен­дуют на кон­такт с умо­по­сти­га­е­мым; но если речь идет о солнце, то они отри­цают, что это све­тило обла­дает силой гораздо более сво­бод­ной от стра­сти, чем наша. Они думают, что даже самые злые люди имеют бес­смерт­ную и боже­ствен­ную душу, а целое небо, с его звез­дами, бес­смерт­ной душой не обла­дает!» ( Плотин. Энне­ады. 2,9,5,1—10).

Но хри­сти­ане с древ­но­сти и по сю пору убеж­дены в том, что люди, все мы, каждый из нас — бес­смерт­нее мира, старше мира. Старше не потому, что созданы раньше все­лен­ной, а потому что люди избраны Богом и замыс­лены Им как нося­щие право пер­во­род­ства во все­лен­ной: «до сотво­ре­ния кос­моса были мы рож­ден­ные в Самом Боге по при­чине того, что нам пред­сто­яло воз­ник­нуть» ( Кли­мент Алек­сан­дрий. Уве­ще­ва­ние к языч­ни­кам. 1,6,4).

И потому в ХVII веке Пас­каль мог вос­клик­нуть: «Чело­век — всего лишь тро­стинка, самая слабая в при­роде, но это тро­стинка Мыс­ля­щая. Не нужно опол­чаться против него всей все­лен­ной, чтобы ее раз­да­вить; облачка пара, капельки воды доста­точно, чтобы его убить. Но пусть все­лен­ная и раз­да­вит его, чело­век все равно будет выше своего убийцы, ибо он знает, что уми­рает, и знает пре­вос­ход­ство все­лен­ной над ним. Все­лен­ная ничего этого не знает» (Б. Пас­каль. Мысли. 200 (347).

А в ХХ веке Нико­лай Бер­дяев в поле­мике с марк­си­стами заме­тил, что лишь с точки зрения марк­си­стов чело­век есть часть обще­ства 32. Для хри­сти­а­нина же обще­ство есть частица чело­века, ибо в чело­веке и в самом деле многое опре­де­ля­ется его соци­аль­ным про­ис­хож­де­нием, ста­ту­сом, соци­аль­ным опытом. Но чело­век не сво­дится ко всем вли­я­ниям на него — ни из про­шлого, ни из окру­же­ния.

Та же инту­и­ция ска­за­лась и в поле­мике Вяч. Ива­нова с М.Гершензоном о соот­но­ше­нии веры и куль­туры. «Мне же дума­ется, что созна­ние может быть лишь частию имма­нент­ным куль­туре, частию же транс­цен­дент­ным. Чело­век, веру­ю­щий в Бога, ни за что не согла­сится при­знать свое веро­ва­ние частью куль­туры; чело­век же, закре­по­щен­ный куль­туре, неиз­бежно сочтет послед­нее за куль­тур­ный фено­мен» 33.

Даже Герцен пони­мал, сколь обя­зана его либе­раль­ная фило­со­фия хри­сти­ан­ству: «Лицо чело­века, поте­рян­ное в граж­дан­ских отно­ше­ниях древ­него мира, выросло до какой-то недо­ся­га­е­мой высоты, искуп­лен­ное Словом Божиим. Лич­ность хри­сти­а­нина стала выше сбор­ной лич­но­сти города; ей откры­лось все бес­ко­неч­ное досто­ин­ство ее — Еван­ге­лие тор­же­ственно огла­сило права чело­века, и люди впер­вые услы­шали, что они такое. Как было не пере­ме­ниться всему!» 34

Увы, и этот хри­сти­ан­ский дар, кото­рый можно резю­ми­ро­вать пуш­кин­ским выра­же­нием — «само­сто­я­нье чело­века», — снова отвер­га­ется неоязыч­ни­ками.

Для Бла­ват­ской «чело­век есть мик­ро­косм мак­ро­косма» 35 (то есть малень­кий мир в боль­шом мире).

И Рери­хам нечего ска­зать о чело­веке, кроме того, что «чело­век, будучи мик­ро­кос­мом мак­ро­косма, явля­ется кон­гло­ме­ра­том самых раз­лич­ных виб­ра­ций (ритмов)» 36

Люди конца вто­рого хри­сти­ан­ского тыся­че­ле­тия устали пре­бы­вать в той сво­боде от кос­ми­че­ских стихий, кото­рую воз­ве­стил им Хри­стос. Они снова захо­тели рас­тво­риться в кос­ми­че­ском без­лич­ност­ном бульоне.

Слез­ный дар

Мир, кото­рый люди открыли внутри себя, ока­зался богаче, чем тот мир, кото­рый окру­жал их сна­ружи. То, что про­ис­хо­дит в чело­ве­че­ском сердце, хри­сти­ан­ство сочло более зна­чи­мым, чем то, что совер­ша­ется вокруг: Какая польза чело­веку, если он при­об­ре­тет весь мир, а душе своей повре­дит? (Мф. 16:26).

Эту же несо­раз­мер­ность внут­рен­него изме­ре­ния чело­века с изме­ре­ни­ями внеш­него мира пре­красно выра­зил Б. Пастер­нак: «Не потря­се­нья и пере­во­роты Для новой жизни очи­щают путь, А откро­ве­нья, бури и щед­роты Души вос­пла­ме­нен­ной чьей-нибудь». Ощу­ще­ние того, что «два мира есть у чело­века: Один – кото­рый нас творил; Другой – кото­рый мы от века Творим по мере наших сил» (Евге­ний Бара­тын­ский), стало настолько своим для евро­пей­ской куль­туры, что даже Н. Забо­лоц­кий (насколько я пони­маю, это был чело­век, дале­кий от цер­ков­но­сти) сви­де­тель­ствует о той же самой иерар­хии цен­но­стей: «Душа в неви­ди­мом блуж­дала, Своими сказ­ками полна. Незря­чим взором про­во­жала При­роду внеш­нюю она».

Для исто­ри­ков же лите­ра­туры пере­лом­ным фактом, обо­зна­чив­шим пере­ход от антич­но­сти к евро­пей­ской куль­туре, явля­ется «Испо­ведь» блж. Авгу­стина. Эта книга, напи­сан­ная в начале V в., впер­вые повест­вует о внут­рен­нем сюжете, о том, что про­ис­хо­дит в душе чело­века. Пер­со­нажи антич­ных про­из­ве­де­ний внут­ренне ста­тичны. Их харак­тер скульп­ту­рен, высе­чен уже с самого начала. Просто меня­ются обсто­я­тель­ства вокруг них, и пере­мена деко­ра­ций бро­сает разные отсветы на героя, высве­чи­вая то одну его грань, то другую. Но еван­гель­ская про­по­ведь пока­я­ния при­звала к пере­ме­нам внутри чело­века. О том, как про­ис­хо­дит в чело­веке met‘anoia– мета­нойя («пере­мена ума, пока­я­ние»), и пове­дал Авгу­стин в своей пре­дельно искрен­ней книге («А юношей я был очень жалок, и осо­бенно жалок на пороге юности; я даже просил у Тебя цело­муд­рия и гово­рил: “Дай мне цело­муд­рие и воз­дер­жа­ние, только не сейчас”» [Блж. Авгу­стин. Испо­ведь. 8, 7, 17]).37

Еван­гель­ский призыв к пока­я­нию воз­ве­щал, что чело­век осво­бож­ден от тож­де­ствен­но­сти себе самому, своему окру­же­нию и своему про­шлому. Не мое про­шлое через насто­я­щее железно опре­де­ляет мое буду­щее, но мой сего­дняш­ний выбор. Между моим про­шлым и мину­той моего нынеш­него выбора есть зазор. И от моего выбора зави­сит – какая из при­чинно-след­ствен­ных цепо­чек, тяну­щихся ко мне из про­шлых времен, замкнется во мне сейчас. То, что было в моем про­шлом, может остаться в нем, но я могу стать иным…

О том, как пока­я­ние воз­дви­гает стену, защи­ща­ю­щую чело­века от заси­лия его гре­хов­ного про­шлого, гово­рят два эпи­зода из цер­ков­ного пре­да­ния… Чтобы они были понятны, надо вспом­нить два обсто­я­тель­ства: одно – чисто быто­вое, другое – духов­ное. Первое из них состоит в том, что клас­си­че­ская завязка неко­его повест­во­ва­ния из жизни мона­хов гласит: «Пошел монах в город…» А в городе, как известно, встре­ча­ются жен­щины. Среди них, как гласит молва, встре­ча­ются «тру­же­ницы панели». В кругу же послед­них при­зна­ком про­фес­си­о­наль­ной доб­ле­сти счи­та­ется умение соблаз­нить монаха: мол, зата­щить к себе в номера какого-нибудь морячка – так это кому ж красы недо­ста­вало! А ты вот попро­буй, мол, монаха соблаз­нить – тогда и посмот­рим, чего ты стоишь на нашем буль­варе Капу­ци­нов!

Второе же обсто­я­тель­ство, без знания кото­рого ниже­при­ве­ден­ные исто­рии не будут понятны, состоит в том, что когда лука­вый38 под­тал­ки­вает чело­века ко греху, он вла­гает в нашу голову дис­кетку с неза­тей­ли­вым фай­ли­ком: «Ну разок-то можно! Ну согре­шишь, а потом пока­ешься! Ты же слышал, что Бог мило­сер­ден, Он про­стит!» А после свер­шив­ше­гося греха тот же «собе­сед­ник» ловко меняет дис­кету, и теперь с нее счи­ты­ва­ется уже иная мыс­лишка: «Ну все, парень, доиг­рался! Какой теперь из тебя монах (свя­щен­ник, семи­на­рист, хри­сти­а­нин…). Ты знаешь, что за этот грех на Суде с тобой будет?! Ты пом­нишь, что Судия спра­вед­лив и пра­во­су­ден?! Так что «там» у тебя шансов ника­ких! Впро­чем, послу­шай, семь бед – один ответ, поэтому давай еще разок! И вообще, оста­вайся в миру, живи, как все живут. В Буду­щей Жизни ничего хоро­шего тебя уже не ждет, так ты хотя бы здесь поживи как люди!»…

На стро­гом языке святых Отцов это выра­жа­ется предо­сте­ре­же­нием: «Прежде паде­ния нашего бесы пред­став­ляют нам Бога чело­ве­ко­лю­би­вым, а после паде­ния жесто­ким»39 ; «Бес­че­ло­веч­ный наш враг и настав­ник блуда вну­шает, что Бог чело­ве­ко­лю­бив и что Он скорое про­ще­ние подает сей стра­сти, как есте­ствен­ной. Но если станем наблю­дать за ковар­ством бесов, то найдем, что по совер­ше­нии греха они пред­став­ляют нам Бога Пра­вед­ным и неумо­ли­мым Судиею. Первое они гово­рят, чтобы вовлечь нас в грех, а второе, чтобы погру­зить нас в отча­я­ние».40 Должно же быть все наобо­рот: прежде греха, когда борешься с гре­хов­ным помыс­лом, при­води себе на ум память о Божием Суде, а если грех уже про­изо­шел, «если мы пали, то прежде всего опол­чимся против беса печали».41

Беда в том, что отча­я­ние фик­си­рует нас в нашем состо­я­нии «пад­ше­сти». Отча­я­ние пара­ли­зует волю. Отча­я­ние уве­ко­ве­чи­вает состо­я­ние греха. По верной мысли исто­рика Ф. Зелин­ского, «отча­я­ние – это интел­лек­ту­аль­ная смерть».42

Этому пара­личу под­да­ваться нельзя. «Дохо­дят те, кто после каж­дого пора­же­ния встают и идут дальше. Подвиг именно в этом и состоит – нико­гда не сесть опла­ки­вать. Пла­кать можно по дороге, по пути. А когда дой­дешь до цели – падешь на колени перед Спа­си­те­лем и ска­жешь: “Прости, Гос­поди! На всю Твою любовь я отве­тил цепью измен, а все-таки я пришел к Тебе, а не к кому-нибудь дру­гому”» (Митр. Анто­ний (Блум). О сво­боде и при­зва­нии чело­века).

И вот для того, чтобы рас­тож­де­ствить себя и свой грех, надо вос­стать против отча­я­ния. В цер­ков­ном лек­си­коне «отча­я­ние» ока­зы­ва­ется анто­ни­мом «пока­я­ния» («Пока­я­ние есть отвер­же­ние отча­я­ния» ).43 Чтобы вер­нуть себе воз­мож­ность дей­ство­вать, воз­мож­ность сози­дать свое буду­щее, нужно прежде всего сва­лить со своих плеч груз отча­я­ния. И в этом случае полезна память о Божием мило­сер­дии: «Мысль о мило­сер­дии Божием при­ни­май только тогда, когда видишь, что вовле­ка­ешься во глу­бину отча­я­ния»44.

Теперь будут понятны крат­кие мона­ше­ские повест­во­ва­ния. Первое: «Два брата, будучи побеж­дены блуд­ною похо­тью, пошли и взяли с собою женщин. После же стали гово­рить друг другу: «Что пользы для нас в том, что мы, оста­вив ангель­ский чин, пали в эту нечи­стоту и потом должны будем идти в огонь и муче­ние? Пойдем в пустыню». При­шедши в нее, они про­сили отцов назна­чить им пока­я­ние, испо­ве­дав им то, что они сде­лали. Старцы заклю­чили их на год, и обоим поровну дава­лись хлеб и вода. Братья были оди­на­ковы по виду. Когда испол­ни­лось время пока­я­ния, они вышли из заклю­че­ния, – и отцы уви­дели одного из них печаль­ным и совер­шенно блед­ным, а дру­гого – с весе­лым и свет­лым лицом и поди­ви­лись сему, ибо братья при­ни­мали пищу поровну. Посему спро­сили они печаль­ного брата: «Какими мыс­лями ты был занят в келье своей?» – «Я думал, – отве­чал он, – о том зле, кото­рое я сделал, и о муке, в кото­рую я должен идти, – и от страха при­льпе кость моя плоти моей (Пс. 101:6)». Спро­сили они и дру­гого: «А ты о чем раз­мыш­лял в келье своей?» Он отве­чал: «Я бла­го­да­рил Бога, что Он исторг меня от нечи­стоты мира сего и от блуд­ного муче­ния и воз­вра­тил меня к этому ангель­скому житию, – и, помня о Боге, я радо­вался». Старцы ска­зали: “Пока­я­ние того и дру­гого – равно пред Богом”».45

Вторая исто­рия была такой: некий брат пошел набрать воды в реке и встре­тил жен­щину, сти­рав­шую одежду, и слу­чи­лось ему пасть с нею. Сделав же грех и набрав воды, брат пошел в келью. Бесы же, при­сту­пая и воз­дви­гая помыслы, опе­ча­ли­вали его, говоря: «Куда ты идешь? Нет тебе спа­се­ния! Зачем мира лиша­ешь себя?» Сооб­ра­зив же, что бесы хотят совер­шенно его погу­бить, брат сказал помыс­лам: «Откуда вы пришли ко мне и зачем опе­ча­ли­ва­ете меня, чтобы я отча­ялся? Не согре­шил я». И снова сказал: «Не согре­шил». Войдя же в келью свою, без­молв­ство­вал, как и прежде. Бог же открыл одному старцу, соседу брата, что такой-то брат, пав, побе­дил. Старец пришел к брату и спро­сил: «Как ты пре­бы­ва­ешь?» Тот же отве­тил: «Хорошо, отче». И снова спро­сил старец: «Не было ли у тебя скорби о чем-либо в эти дни?» Брат отве­тил: «Ни о чем». И сказал ему старец: «Открыл мне Бог, что ты, пав, побе­дил». Тогда брат рас­ска­зал ему все слу­чив­ше­еся с ним. И старец сказал ему: «Воис­тину, брат, рас­суж­де­ние твое сокру­шило силу вражию» (см.: Пролог. 21 мая).

Уди­ви­тель­ное сви­де­тель­ство: на вер­шине пока­я­ния надо уметь сов­ме­стить в себе два как будто несов­ме­сти­мых само­ощу­ще­ния. С одной сто­роны: «Mea culpa», моя вина, мой грех… А с другой: «Это не я». Так боль­ной при­хо­дит к врачу, пока­зы­вает руку с зано­зой и молит: «Доктор, это по моей дури заноза ока­за­лась во мне. Но ведь эта заноза – это не я! Можно ли сде­лать так, чтобы заноза была отдельно, а моя рука – отдельно?!» В пока­я­нии чело­век с силой оттал­ки­ва­ется от своего про­шлого, отка­зы­ва­ется от него, кричит ему «в лицо»: «Я больше не хочу жить как прежде!», а обо­ра­чи­ва­ясь к Богу: «Я больше не хочу Тебя терять!»

Пока­я­ние дей­стви­тельно может менять про­шлое (во всяком случае, его вли­я­ние на насто­я­щее). На вопрос: «Если Бог все­мо­гущ, то может ли Он сде­лать бывшее небыв­шим», хри­сти­ан­ская тра­ди­ция пока­я­ния гово­рит: «Да, может, – если про­шлое будет рас­ка­яно»… Неко­гда один монах попро­бо­вал осво­бо­дить от беса неко­его одер­жи­мого чело­века. Бес же заявил, что монах сам при­над­ле­жит ему… «Услы­шав это, брат, знав­ший кое-что за собой, отошел и ушел. Отыс­кав свя­щен­ника, он испо­ве­дал ему те грехи, о кото­рых осо­бенно сокру­шался, и, вер­нув­шись назад, сказал бесу: «Скажи-ка мне, несчаст­ный, что я сделал такого, за что должен быть твоим?» Отве­чал ему бес: “Немного раньше хорошо я знал это, а теперь ничего не помню”».46

Эта идея «пла­стич­но­сти» чело­века, его пере­мен­чи­во­сти и, значит, слож­но­сти очень многое поро­дила в евро­пей­ской куль­туре. Вся рус­ская клас­си­че­ская лите­ра­тура с ее забо­той о «малень­ком чело­веке» выросла из этой еван­гель­ской идеи.

Но сего­дня неоязы­че­ская идея «фатума», для «пущей» экзо­тич­но­сти назвав­шего себя «кармой», вновь дорога умам евро­пей­ских неоязыч­ни­ков. И оккуль­ти­сты даже сетуют: мол, люди, изба­ло­ван­ные хри­сти­ан­ством и при­вык­шие к мысли о своей сво­боде, не сразу согла­ша­ются с тем, что на самом деле вместо них «карма творит свое» (Рерихи. Бес­пре­дель­ность. 463). «Нелегко чело­веку при­нять истину о его зави­си­мо­сти. Ведь ту цепь суще­ство­ва­ний не пре­рвать, не выде­лить себя, не при­оста­но­вить тече­ние. Как один поток Все­лен­ная!» (Там же. 193).

Если чело­век есть всего лишь «мик­ро­косм», всего лишь частица Все­лен­ной, – тогда и в самом деле нельзя ни «выде­лить себя», ни «при­оста­но­вить тече­ние». Но если чело­век над­кос­ми­чен, если в его глу­бине есть выход к Богу, то чело­век может сопро­тив­ляться любым детер­ми­на­циям и – вопреки всему – стоять в сво­боде и истине. Насколько эта хри­сти­ан­ская убеж­ден­ность в нашей сво­боде (без этой убеж­ден­но­сти не было бы и ран­не­хри­сти­ан­ского муче­ни­че­ства) каза­лась стран­ной для языч­ни­ков, видно из ее сего­дняш­него непри­я­тия неоязы­че­ской тео­со­фией.

Не-кос­ми­че­ское изме­ре­ние чело­века

Выведя себя из при­род­ного кон­тек­ста, чело­век смог осо­знать свое пове­де­ние в совер­шенно иной системе коор­ди­нат. Если чело­век – часть при­роды, то он не может оце­ни­вать свое пове­де­ние по иным кри­те­риям, нежели при­род­ные. Но при­род­ные фено­мены не под­ле­жат нрав­ствен­ному суду. Пер­сид­ский царь, кото­рый высек непод­власт­ное ему море, – пред­мет насме­шек даже в дохри­сти­ан­скую пору. Нельзя воз­му­щаться пове­де­нием рек или живот­ных. И если быть логич­ным, – то нельзя воз­му­щаться и пове­де­нием пре­ступ­ника. Чтобы оправ­дать при­ме­не­ние нрав­ствен­ных кри­те­риев в вос­при­я­тии чело­ве­че­ских дей­ствий, фило­со­фия должна осо­знать ради­каль­ное отли­чие чело­века от при­роды. Осо­знав свою вне­при­род­ность, чело­век при­об­рел право поль­зо­ваться двумя раз­лич­ными язы­ками: он смог опи­сы­вать явле­ния при­роды на не-антро­по­морф­ном языке, не при­пи­сы­вая камням и звез­дам чело­ве­че­ские стра­сти. Но и себя чело­век смог осо­зна­вать и оце­ни­вать по вне-при­род­ным кри­те­риям. Раз «живем мы в этом мире послами не име­ю­щей назва­нья дер­жавы» (Алек­сандр Галич), не стоит слиш­ком боль­шое зна­че­ние при­да­вать тому обсто­я­тель­ству, что при­рода непод­властна нрав­ствен­ным зако­нам. Чело­век-то вне­при­ро­ден, а потому ценим по не-при­род­ным, нрав­ствен­ным кри­те­риям.

Так роди­лось то самое кан­тов­ское дока­за­тель­ство бытия Бога, за кото­рое Иван Без­дом­ный хотел сослать фило­софа в Соловки «года на три». Первый тезис Канта: все в мире под­чи­нено закону при­чин­но­сти. Все собы­тия в мире соеди­нены при­чинно-след­ствен­ными свя­зями, и ничего в нем не про­ис­хо­дит без над­ле­жа­щих причин, с необ­хо­ди­мо­стью вызы­ва­ю­щих к бытию свои след­ствия. Второй тезис: если чело­век тоже под­чи­нен этому закону, то он не может нести нрав­ствен­ную ответ­ствен­ность за свои поступки. Третий тезис: если мы утвер­ждаем нрав­ствен­ную вме­ня­е­мость чело­века, мы должны посту­ли­ро­вать его сво­боду. Вывод: сле­до­ва­тельно, чело­век, живя в мире, не под­чи­ня­ется основ­ному закону миро­зда­ния. Значит, чело­век неот­ми­рен, т.е. обла­дает ста­ту­сом экс­тер­ри­то­ри­аль­но­сти. Ничто в мире не может дей­ство­вать сво­бодно, а чело­век – может. Выхо­дит, чело­век есть нечто боль­шее, чем мир. Таким обра­зом, в чело­ве­че­ском нрав­ственно-сво­бод­ном опыте про­сту­пает иное изме­ре­ние бытия – бытия, не огра­ни­чен­ного про­стран­ством, вре­ме­нем, детер­ми­низ­мом и ода­рен­ного сво­бо­дой, нрав­ствен­но­стью и разу­мом. Такое бытие на языке фило­со­фии име­ну­ется Богом. Чело­век сво­бо­ден – а значит, бытие богаче, чем мир при­чин­но­сти; чело­век сво­бо­ден – а значит, «морально необ­хо­димо при­зна­вать бытие Божие»47

Дело в том (и это пре­красно пока­зал И. Кант), что в при­роде нет и не может быть кате­го­рии «долга». «Невоз­можно, чтобы в при­роде нечто должно было суще­ство­вать иначе, чем оно дей­стви­тельно суще­ствует, более того, если иметь в виду только есте­ствен­ный ход собы­тий, то дол­жен­ство­ва­ние не имеет ника­кого смысла. Мы не можем даже спра­ши­вать, что должно про­ис­хо­дить в при­роде, точно так же как нельзя спра­ши­вать, какими свой­ствами должен обла­дать круг; мы можем лишь спра­ши­вать, что про­ис­хо­дит в при­роде или какими свой­ствами обла­дает круг»48 . Чело­веку мы можем ска­зать: «Ты таков, но ты должен был быть другим». А в при­род­ных фено­ме­нах не может быть такого зазора между тем, что есть, и тем, что «должно» быть. Луну не осуж­дают за то, что ее не видно днем. Солнце не судят за то, что оно порой затме­ва­ется. Волгу не награж­дают «за само­от­вер­жен­ный труд в годы войны».

Сибир­ские реки не нака­зы­вают за то, что они текут в Ледо­ви­тый океан вместо того, чтобы «про­явить интер­на­ци­о­на­лизм», повер­нуть на юг и оро­сить своими водами пустыни Сред­ней Азии. И если чело­век есть исклю­чи­тельно часть «при­роды», то и чело­ве­че­ское пове­де­ние нельзя опи­сы­вать в кате­го­риях «долга». Что бы ни натво­рил чело­век – реак­ция может быть только одна: «так полу­чи­лось» и иначе быть просто не могло. И нельзя винить того, чья чело­веч­ность «затми­лась» в некий день, самый важный для него и его ближ­них. И нело­гично награж­дать соот­вет­ству­ю­щей меда­лью хорошо вос­пи­тан­ного и гене­ти­че­ски бла­го­по­луч­ного моло­дого чело­века за отвагу при пожаре.

Если в при­роде «должно» то, что несво­бодно, то, что необ­хо­димо должно было про­изойти при нали­чии соот­вет­ству­ю­щих причин, то в обла­сти нрав­ствен­но­сти «должно» то, что изби­ра­ется и дости­га­ется сво­бод­ным уси­лием, то, что не вынуж­денно. Эти два «долга» не сли­ва­ются только в том случае, если мы не будет счи­тать чело­века част­ной формой про­яв­ле­ния все­мир­ных зако­нов…

И снова мы видим, что неоязы­че­ство оттор­гает этот хри­сти­ан­ский дар. Оно про­бует опи­сать чело­века на не-гума­ни­тар­ном языке, на языке «физики» («при­роды»). У тео­со­фов даже слово «воля» озна­чает всего лишь «импульс при­тя­же­ния или оттал­ки­ва­ния, порож­ден­ный бипо­ляр­но­стью эле­мен­тов».49Ток, про­те­ка­ю­щий между «бипо­ляр­ными эле­мен­тами» авто­мо­биль­ного акку­му­ля­тора, при­тя­ги­вает мош­кару, летя­щую к фарам. И люди тоже просто должны научиться изме­рять «энер­ге­тику» своих «аур». И тогда в рамках «фило­со­фии кос­мизма» чело­ве­че­ские чув­ства можно будет изме­рять в воль­тах и ампе­рах…

Хри­сти­ан­ство же не утра­тило чув­ство изум­ле­ния перед чудом чело­ве­че­ского фено­мена: «Чело­век пред­ста­вяет собой боль­шее чудо, чем всякое чудо, совер­ша­е­мое чело­ве­ком» (бла­жен­ный Авгу­стин. О Граде Божием. 10, 12)

Хри­сти­ан­ская сек­су­аль­ная рево­лю­ция

Уже много сто­ле­тий – начи­ная с эпохи Воз­рож­де­ния – в евро­пей­ских школах пре­по­дают цен­зу­ро­ванно-при­укра­шен­ное пред­став­ле­ние о язы­че­ской древ­но­сти и антич­но­сти. Египет – это седые пира­миды, муд­рость тыся­че­ле­тий… Эллада – это бело­мра­мор­ные храмы, дружба людей и богов, бли­зость с при­ро­дой, поэ­ти­че­ская есте­ствен­ность… И так все это кон­тра­сти­рует с «чер­но­ряс­ным мона­ше­ством», темным сред­не­ве­ко­вьем, при­шед­шим на смену антич­ной про­стоте и чело­веч­но­сти… Школь­ни­кам даже непо­нятно ста­но­вится – как могла антич­ность пере­ро­диться в сред­не­ве­ко­вье…

Это недо­уме­ние рож­да­ется потому, что даже хорошо обра­зо­ван­ные люди свои позна­ния об антич­ной мифо­ло­гии огра­ни­чи­вают книж­кой Н. Куна, адап­ти­ру­ю­щей гре­че­ские мифы для детей. И конечно, из книжки Куна нельзя понять – почему хри­сти­ан­ство объ­явило войну этим милым и пре­крас­ным сказ­кам.

Но озна­ко­мимся – без цен­зур­ных купюр – с одним «пре­крас­ней­шим» еги­пет­ским мифом и с двумя наи­из­вест­ней­шими и «оба­я­тель­ней­шими» гре­че­скими мифами.

Глава 125 еги­пет­ской «Книги мерт­вых» опи­сы­вает загроб­ный суд. Под­су­ди­мый должен про­из­не­сти так назы­ва­е­мую отри­ца­тель­ную испо­ведь: «Я знаю имена 42 богов. Вот, я знаю вас, вла­дыки спра­вед­ли­во­сти. Я не чинил зла людям, я не нанес ущерба скоту. Я не совер­шал греха в месте истины, я не творил дур­ного, я не кощун­ство­вал, я не под­ни­мал руку на сла­бого, я не делал мерз­кого перед богами, я не угне­тал раба перед лицом его гос­по­дина, я не был при­чи­ной недуга, я не был при­чи­ной слез, я не убивал, я не при­ка­зы­вал уби­вать, я никому не при­чи­нял стра­да­ний, я не исто­щал при­пасы храмов, я не портил хлебы богов, я не при­сва­и­вал хлебы умер­ших, я не совер­шал пре­лю­бо­де­я­ния, я не сквер­но­сло­вил, я не при­бав­лял к мере веса, я не давил на гирю, я не плу­то­вал с отве­сом, я не отни­мал молока от уст детей, я не сгонял овец и коз с паст­бища, я не ловил рыбу богов в прудах ее, я не оста­нав­ли­вал воду, когда она должна течь, я не пре­граж­дал путь бегу­щей воде, я не гасил жерт­вен­ного огня в час его, я не про­пус­кал дней мясных жерт­во­при­но­ше­ний, я не чинил пре­пят­ствия богу при его выходе. Я чист. Я чист. Я чист. Я чист».50

Пора­зи­тель­ный текст. Пора­жает в нем при­ме­не­ние сугубо нрав­ствен­ных кри­те­риев для опре­де­ле­ния судьбы чело­века. Спа­сает от вечной смерти не магия и не риту­алы, но испол­не­ние нрав­ствен­ных зако­нов… Осо­бенно впе­чат­ляет, что при этой «отри­ца­тель­ной испо­веди» сердце чело­века взве­ши­ва­ется на весах: шака­ло­го­ло­вый бог Анубис в одну чашу кладет сердце, в другую – стра­у­си­ное перо (перо Маат – богини спра­вед­ли­во­сти). Если чело­век солгал – сердце выдаст правду… Этот текст часто сего­дня цити­ру­ется, когда захо­дит речь о муд­ро­сти древ­не­еги­пет­ской рели­гии… Но в той, реаль­ной, куль­туре древ­но­сти этот текст жил по зако­нам не столько нрав­ствен­ного, сколько маги­че­ского мыш­ле­ния.

Дело в том, что помимо столь часто цити­ру­е­мой 125‑й главы в «Книге мерт­вых» есть еще 30‑я глава, о назна­че­нии кото­рой вспо­ми­нают гораздо реже: «О сердце мое, от матери моей, полу­чен­ное мною от всех состо­я­ний моих, бывшее со мною во все дни мно­го­раз­лич­ной жизни моей. Не вос­ста­вай как сви­де­тель, гла­го­лю­щий против меня, не вос­ста­вай на меня в суди­лище, не будь враж­деб­ным мне перед лицом хра­ни­теля весов. Ибо ты дух мой, бывший в теле моем, давший здра­вие всем членам моим. Иди в счаст­ли­вое место, куда поспе­шаем мы с тобой, не делай имя мое зло­вон­ным для владык веч­но­сти. Воис­тину пре­красно то, что пред­стоит услы­шать тебе» (пере­вод А.Б. Зубова).

Б. Тураев оце­ни­вает этот текст как понуж­де­ние сердца к мол­ча­нию на суде: «Несмотря на этику 125‑й главы, ее харак­тер такой же маги­че­ский, как и всей «Книги мерт­вых». Умер­ший, ссы­ла­ясь на знание имен судей, делает их для себя без­опас­ными и пре­вра­щает свои оправ­да­ния в маги­че­ские фор­мулы, застав­ля­ю­щие их при­знать его неви­нов­ность. Всякий егип­тя­нин с этой главой в руках и на устах ока­зы­вался без­греш­ным и святым, а 30‑й главой он маги­че­ски застав­лял свое сердце не гово­рить против него дурно, т.е. наси­ло­вал свою совесть. Таким обра­зом, вся глава была просто талис­ма­ном против загроб­ного суда, и после нее, как и после многих других глав, име­ется при­писка – рецепт, как ее при­го­тов­лять и какие пре­иму­ще­ства она сооб­щит, если ее иметь при себе. Так были уни­что­жены высо­кие при­об­ре­те­ния нрав­ствен­ного порядка, и «Книга мерт­вых» ока­зы­ва­ется сви­де­тель­ством и об их налич­но­сти, и об их печаль­ной судьбе».51

Вывод Тура­ева под­твер­ждает и егип­то­лог Р. Антес: «И изоб­ра­же­ния, и «испо­ведь отри­ца­ния» исполь­зо­ва­лись для того, чтобы добиться оправ­да­ния маги­че­скими сред­ствами… Пред­став­ле­ние о том, что злые деяния повле­кут за собой кару в поту­сто­рон­нем мире, хорошо засви­де­тель­ство­вано лишь в послед­ние века до нашей эры».52 Важно также отме­тить, что 30‑я глава дей­стви­тельно исполь­зо­ва­лась как талис­ман: сохра­ни­лись сотни ее копий, выре­зан­ных на сде­лан­ных из неф­рита ска­ра­беях.

Пояс­не­ние к этой главе пред­пи­сы­вает, чтобы слова ее «повто­ря­лись над ска­ра­беем из неф­рита в золо­той и сереб­ря­ной оправе, кото­рого необ­хо­димо закре­пить на кольце и одеть на шею усоп­шего». Ска­ра­бея с напи­сан­ным на нем закли­на­нием поме­щали внутрь мумии на место сердца.53 Пояс­не­ние же к 125‑й главе пред­пи­сы­вает сцену суда нари­со­вать на новой плитке, изго­тов­лен­ной из земли, на кото­рую еще не сту­пали свиньи или какие-либо другие живот­ные; тому, кто выпол­нит это пред­пи­са­ние, гаран­ти­ро­ван успеш­ный исход суда.54 Как бы вы отре­а­ги­ро­вали на совет, пред­ла­га­ю­щий начер­тать десять биб­лей­ских запо­ве­дей на каком-нибудь камне с надеж­дой на то, что спасет от Божия гнева не испол­не­ние этих запо­ве­дей, а их начер­та­ние на опре­де­лен­ного рода мате­ри­але?.. Ну вот такая же маги­че­ская про­фа­на­ция про­изо­шла и с еги­пет­ской «испо­ве­дью».

А теперь взгля­нем на про­ти­во­по­лож­ный берег Сре­ди­зем­ного моря.

Есть слово, доро­гое сердцу каж­дого «нового рус­ского», – Кипр. На Кипре каж­дому тури­сту пока­зы­вают «пляж любви», на кото­рый из пены мор­ской неко­гда вышла пре­крас­ная Афро­дита. А в школах при зна­ком­стве с этим мифом пока­зы­вают репро­дук­цию: «Рож­де­ние Венеры» Бот­ти­челли…

И только об одном умал­чи­вают и гиды, и учи­теля: они не берутся объ­яс­нить при­чину той первой эко­ло­ги­че­ской ката­строфы. Откуда взя­лась та самая пена в пер­во­здан­ном море? Рас­сказ об этом при­дется начать с бунта Кро­носа против Урана. Это бунт, как мы помним, кон­чился оскоп­ле­нием пер­вич­ного бога, а затем – «член же отца дето­род­ный, отсе­чен­ный острым желе­зом, по морю долго носился, и белая пена взби­лась вокруг от нетлен­ного члена. И девушка в пене в той заро­ди­лась. Сна­чала под­плыла она к Кифе­рам свя­щен­ным, после же этого к Кипру при­стала, омы­тому морем. На берег вышла богиня пре­крас­ная… Ее Афро­ди­той, «пено­рож­ден­ной», еще «Кифе­реей» пре­крас­но­вен­чан­ной боги и люди зовут, потому что роди­лась из пены» (Гесиод. Тео­го­ния. 188–197).

Второй полу­зна­ко­мый всем миф опи­сы­вает рож­де­ние Афины из головы Зевса. Обилие алле­го­рий и в этом случае засло­няет есте­ствен­ный вопрос: а как именно Афина ока­за­лась в Зевсе? И на этот раз исто­рия не самая сим­па­тич­ная. У Зевса в ту пору была супруга по имени Метида. Она обла­дала свой­ством мета­мор­фозы (проще говоря, она могла пере­во­пло­щаться во все, во что хотела) – свой­ством, довольно непри­ят­ным в семей­ной жизни (ибо во время семей­ного диа­лога в ответ на без­обид­ную реплику мужа: «Почему у тебя опять борщ недо­со­лен?!» – супруга может пре­вра­титься дра­кона – и как ее тогда «вос­пи­ты­вать»?..). Зевс, решив изба­виться от Метиды, уго­во­рил ее сде­латься малень­кой… Понятно, какой сюжет вос­про­из­во­дит сказка «Кот в сапо­гах»? Да, едва только Метида стала малень­кой, Зевс ее про­гло­тил. Таким обра­зом пре­муд­рость ока­за­лась внутри Зевса, ибо Метида была в то время бере­менна Афиной (см.: Гесиод. Тео­го­ния, 886–890).

В целом же антич­ность пошла очень стран­ным путем – речь идет о гомо­сек­су­а­лизме. Каза­лось бы, та куль­тура, кото­рая про­воз­гла­шает своим иде­а­лом муже­ство и есте­ствен­ность, уме­рен­ность и гар­мо­нию, могла бы мино­вать именно этот риф. Но куль­тура, воз­ве­ли­чив­шая Геракла и Одис­сея, очень прочно – на века – «засела» именно на этом рифе.

Платон ставит любовь между муж­чи­нами зна­чи­тельно выше, чем любовь к жен­щине. Пла­то­нов­ский миф об андро­ги­нах содер­жит в себе подроб­ность, также часто опус­ка­е­мую в попу­ляр­ных пере­ска­зах. Ока­зы­ва­ется, андро­гины были трех полов: муж­ского, жен­ского и муже­жен­ского (соб­ственно андро­гины). Когда Зевс, убо­яв­шись силы первых людей, рассек их, то каждая поло­винка начала искать свою преж­нюю. И это значит, что только треть людей ищет сбли­же­ния с про­ти­во­по­лож­ным полом, а две трети вле­кутся к своему соб­ствен­ному. Нет, и эти две трети тоже могут всту­пать в обще­ние с про­ти­во­по­лож­ным полом, но только из чув­ства граж­дан­ского долга: «…чтобы при сово­куп­ле­нии муж­чины с жен­щи­ной рож­да­лись дети и про­дол­жался род, а когда муж­чина сой­дется с муж­чи­ной – дости­га­лось все же удо­вле­тво­ре­ние от соития, после чего они могли бы пере­дох­нуть, взяться за дела и поза­бо­титься о других своих нуждах… Мужчин, пред­став­ля­ю­щих собой поло­винку преж­него муж­чины, влечет ко всему муж­скому: уже в дет­стве они любят мужчин и им нра­виться лежать и обни­маться с муж­чи­нами. Это самые лучшие из маль­чи­ков и юношей» (Платон. Пир. 191с–192а).

Так «вместе с боже­ствен­ной фило­со­фией рас­цвела и любовь к маль­чи­кам» (Лукиан. Две любви. 35). Сек­су­аль­ные услуги юноши рас­смат­ри­ва­лись как нор­маль­ная форма оплаты услуг учи­теля, обу­ча­ю­щего под­ростка какой-либо про­фес­сии. Когда Алки­виад поже­лал стать уче­ни­ком Сократа, «я решил сде­лать все, чего Сократ ни потре­бует. Пола­гая, что он зарится на цве­ту­щую мою кра­соту, я счел ее счаст­ли­вым даром и вели­кой своей удачей: ведь бла­го­даря ей я мог бы, усту­пив Сократу, услы­хать от него все, что он знает. С такими мыс­лями я одна­жды и отпу­стил про­во­жа­того, без кото­рого я до той поры не встре­чался с Сокра­том, и остался с ним с глазу на глаз… и я ждал, что вот-вот он заго­во­рит со мной так, как гово­рят без сви­де­те­лей влюб­лен­ные, и радо­вался зара­нее. Но ничего подоб­ного не слу­чи­лось. Я решил пойти на него при­сту­пом… Я лег под его потер­тый плащ и, обеими руками обняв этого чело­века, про­ле­жал так всю ночь. Так вот, несмотря на все мои усилия, он одер­жал верх, пре­не­брег цве­ту­щей моей кра­со­той… Я был бес­по­мо­щен и рас­те­рян» (Платон. Пир. 217а–219е).

Как видим, цело­муд­рие Сократа было пред­ме­том удив­ле­ния. Впро­чем, Сократ нико­гда не осуж­дал любовь к маль­чи­кам, нико­гда не при­зы­вал обра­титься к жен­щи­нам – он лишь при­зы­вал любить не только тела маль­чи­ков, но и их души и душев­ную бли­зость ста­вить выше телес­ной (см.: Ксе­но­фонт. Пир. 8).55 Опи­са­ние иде­аль­ной любви у Пла­тона дано в диа­логе «Федр» (255–256). Тот, кто хотя бы одна­жды про­чи­тает его, навсе­гда уже воз­дер­жится от воз­вы­шен­ного упо­треб­ле­ния сло­во­со­че­та­ния «пла­то­ни­че­ская любовь»… Так греки под­ра­жали своим богам. На Олимпе всегда хва­тало «стран­но­стей любви»: любов­ни­ком Зевса был маль­чик Гани­мед56 (в ука­зан­ном фраг­менте «Федра» Платон прямо ссы­ла­ется на эту парочку); любов­ни­ком Геракла – Гилас; Посей­дона – Пелоп.57 По слову Овидия, не кто иной, как Орфей, «стал виной, что за ним и народы фра­кий­ские тоже, пере­неся на юнцов недо­зре­лых любов­ное чув­ство, пер­вины цветов обры­вают» (Овидий. Мета­мор­фозы. 10, 83–84).

И вдруг над этим миром раз­да­лись слова Ап. Павла: Не обма­ны­вай­тесь… муже­лож­ники… Цар­ства Божия не насле­дуют (1Кор. 6:9–10).

Муж­ская любовь была воз­вра­щена жен­щи­нам и освя­щена цер­ков­ным Таин­ством…

Но сего­дня и этот дар хри­сти­ан­ства оспа­ри­ва­ется и осме­и­ва­ется. Сего­дня снова пре­стижно и модно при­над­ле­жать к спе­ци­фи­че­скому «мень­шин­ству».

Огра­ни­чусь лишь одной газет­ной ново­стью: «Министр юсти­ции Фран­ции Эли­за­бет Гигу радо­ва­лась как ребе­нок. Вско­чила с места, сме­я­лась, хло­пала в ладоши вместе со всеми депу­та­тами левых фрак­ций Наци­о­наль­ного собра­ния. В самом деле, левым было от чего весе­литься. Им все-таки уда­лось про­та­щить закон, раз­ре­ша­ю­щий во Фран­ции браки между гомо­сек­су­а­ли­стами. Закон этот назы­ва­ется «Пакт граж­дан­ской соли­дар­но­сти», или РАСS. Те, кто под­пи­сал такое согла­ше­ние, отныне по закону нахо­дятся во вза­и­мо­от­но­ше­ниях, соот­вет­ству­ю­щих брач­ным. Они могут пере­да­вать друг другу иму­ще­ство – как супруги. Пла­тить меньше нало­гов – как жена­тые люди. Жить под одной крышей. Вести хозяй­ство. Полу­чать друг за друга пенсию. Те, кто всту­пил в РАСS, уже через год могут пода­вать заяв­ле­ние о нату­ра­ли­за­ции во Фран­ции (обыч­ный брак такого права не дает). Отныне тысячи мужчин и женщин – ино­странцы-гомо­сек­су­а­ли­сты, живу­щие с фран­цу­зами или фран­цу­жен­ками, – смогут пре­тен­до­вать на фран­цуз­ское граж­дан­ство. Чтобы при­нять подоб­ный закон, левым пона­до­бился год. И 120 часов засе­да­ния пар­ла­мента. Правые бешено сопро­тив­ля­лись при­ня­тию РАСS. И все-таки… закон был принят Наци­о­наль­ным собра­нием. Боль­шин­ством в 315 голо­сов соци­а­ли­стов, ком­му­ни­стов и «зеле­ных» против 245 правых депу­та­тов.

Левые, в осо­бен­но­сти соци­а­ли­сты, выпол­няли пред­вы­бор­ные обе­ща­ния, данные еще в 1997 г. Под­держка изби­ра­те­лей-гомо­сек­су­а­ли­стов была хотя и не реша­ю­щим, но суще­ствен­ным фак­то­ром, скло­нив­шим чашу весов в пользу левой коа­ли­ции на тех выбо­рах. Еще весо­мее ока­за­лась помощь левым со сто­роны соот­вет­ству­ю­щего лобби в кругах пред­при­ни­ма­те­лей и интел­лек­ту­а­лов. Что ж, сто­рон­ники идей Карла Маркса и Вла­ди­мира Ленина не изме­нили своему амплуа. Они уже не раз дока­зы­вали, что нет такого закона, кото­рый они не были бы готовы при­нять, чтобы подольше удер­жаться у кор­мила власти… Не слу­чайно первой против закона высту­пила фран­цуз­ская Като­ли­че­ская цер­ковь. «После этого голо­со­ва­ния, – гово­рится в обра­ще­нии епи­ско­пов Фран­ции, – все более насущ­ным ста­но­вится вопрос, желаем ли мы сохра­не­ния в буду­щем инсти­тута брака. Желаем ли мы гото­вить юно­ше­ство к созда­нию насто­я­щих семей? Желаем ли мы обес­пе­чить этим семьям воз­мож­ность выжить, выпол­нить свою миссию по вос­пи­та­нию чело­века – свою неза­ме­ни­мую роль?» Ответа от поли­ти­ков свя­щен­ники пока не полу­чили».58

Мы тоже ответа ждать не будем. Просто отда­дим себе отчет в том, какое именно «хри­сти­ан­ское насле­дие» объ­яв­ляет отжив­шим и уста­рев­шим «новый миро­вой поря­док», громко декла­ри­ру­ю­щий свои при­тя­за­ния на при­ва­ти­за­цию III тыся­че­ле­тия. Тыся­че­ле­тия новой модели «семей­ных» отно­ше­ний: «Жили-были Джон со Джеком…»

Вас уже тошнит? Значит, в Вас еще жива хри­сти­ан­ская куль­тура. Значит, Вы дей­стви­тельно хри­сти­а­нин. Значит, в «новом миро­вом порядке» XXI в. у Вас будут про­блемы.

Пейзаж, сво­бод­ный от демо­нов

Хри­сти­ан­ство вер­нуло людям воз­мож­ность любо­ваться небом, звез­дами, обла­ками и зака­том. В язы­че­ских рели­гиях каждый при­род­ный фено­мен наде­лялся именем и био­гра­фией. А поскольку речь шла все же о при­род­ных фено­ме­нах, то пер­со­нажи этих мифов ока­зы­ва­лись столь же вне-моральны, как и при­род­ные стихии. Они ока­зы­ва­лись по ту сто­рону добра и зла.

В при­родно-мате­ри­аль­ных фено­ме­нах языч­ник видел игру богов между собой (или их любовь, или их вражду). Если некий пред­мет был в мифо­ло­гии связан с опре­де­лен­ным боже­ством, сле­до­ва­тельно, при встрече с этим пред­ме­том на ум неиз­бежно при­хо­дили вос­по­ми­на­ния об этом боге и его дея­ниях.

Мы сейчас можем просто смот­реть на закат и восход. Наши неве­ру­ю­щие совре­мен­ники просто любу­ются этим зре­ли­щем, и поэ­ти­че­ское чув­ство, близ­кое к рели­ги­оз­ному, напол­няет их сердца. Люди же веру­ю­щие при этом воз­но­сят хвалу Творцу этой кра­соты (с радо­стью осо­зна­вая, что позади оста­лись годы нашей соб­ствен­ной немоты перед лицом Творца, – ибо одним из самых несчаст­ных существ на свете явля­ется атеист, кото­рый, видя кра­соту заката, не знает, кому ска­зать: «Спа­сибо!» за нее).

Мы можем просто смот­реть… потому что мы не верим в еги­пет­ский миф о богах вос­хода и заката – Шу и Тефнут. В начале времен, повест­вует гелио­поль­ская версия (ок. 2700 г. до Р.Х.) еги­пет­ской мифо­ло­гии, бог Атум был один. В отли­чие от тра­ди­ци­он­ных тео­го­ний, в этом зачине у пер­вич­ного боже­ства нет супруги (что поз­во­ляет истол­ко­вать этот миф как про­дви­же­ние на пути к стро­гому моно­те­изму). Но древ­ние люди еще с трудом пред­став­ляли себе иной способ сотво­ре­ния, кроме сек­су­аль­ного: зача­тие – рож­де­ние. И как же оди­но­кий бог мог родить нечто без супруги? Атум при­бе­гает, по выра­же­нию аме­ри­кан­ского егип­то­лога, к спо­собу «про­ти­во­есте­ствен­ному, хотя и вполне чело­ве­че­скому».59 Кон­крет­нее: «Я соеди­нился с моим кула­ком, сово­ку­пился с моей рукой, упало семя в мой соб­ствен­ный рот, и я выплю­нул Шу, я изрыг­нул Тефнут» (Папи­рус Брем­нер-Ринд).60

Да, я помню, что есть такие темы, кото­рые у хри­стиан не должны даже име­но­ваться (Еф. 5:3). Но как в обла­сти веро­уче­ния, «злоба ере­ти­ков вынуж­дает нас совер­шать вещи недоз­во­лен­ные, пред­при­ни­мать иссле­до­ва­ния запре­щен­ные; заблуж­де­ния других вынуж­дают нас самих ста­но­виться на опас­ный путь изъ­яс­не­ния чело­ве­че­ским языком тех тайн, кото­рые сле­до­вало бы с бла­го­го­вей­ной верой сохра­нять в глу­бине наших душ» (Свт. Иларий Пик­та­вий­ский. О Святой Троице. 2, 2), так и в обла­сти нрав­ствен­ной порой воз­ни­кает необ­хо­ди­мость в раз­го­воре о запрет­ном. Правда, это уже сопри­кос­но­ве­ние не с обла­стью запре­дель­ной чистоты (как это про­ис­хо­дит при осмыс­ле­нии дог­ма­ти­че­ского бого­сло­вия), но взгляд, обра­щен­ный в про­ти­во­по­лож­ном направ­ле­нии. Взгляд, необ­хо­ди­мый потому, что язы­че­ство сего­дня настой­чиво рекла­ми­руют как мыш­ле­ние более «эко­ло­ги­че­ски чистое», нежели хри­сти­ан­ство. Что ж, с древ­ней­ших времен хри­сти­ан­ские апо­ло­геты в таких слу­чаях пред­ла­гали языч­ни­кам «пово­ро­шить их соб­ствен­ное белье»…

Вот и одна из древ­ней­ших мифо­ло­ги­че­ских систем – уга­рит­ская – также свя­зы­вает поло­вую сферу с появ­ле­нием заката и вос­хода. Запад­ные семиты, «хана­неи», как явствует из най­ден­ного в 1929 г. риту­аль­ного гимна (его обо­зна­че­ния: OUT52, или CTA23, или KTU1.23), пола­гали, что неко­гда бог Эль поже­лал опло­до­тво­рить двух женщин. Те име­нуют его «отцом» – и это мешает ему, он теряет муж­скую силу. Нако­нец они зовут его: «О жених, о жених… когда птица зажа­рится в огне и когда ты сожжешь ее на углях, две жен­щины станут супру­гами Эля, супру­гами Эля навсе­гда».61 После объ­я­тий жен­щины рож­дают Шахар и Шалим. Шахар – это боже­ство вос­хода, Шалим – боже­ство заката.

А отчего звезды дви­жутся по небу, то появ­ля­ясь, то вновь исче­зая? С дет­ских пор нам памятна кар­тинка из школь­ного учеб­ника исто­рии: еги­пет­ская богиня неба Нут выгну­лась в «гим­на­сти­че­ском мостике» над землей. Изящ­ная кар­тинка. Но ока­зы­ва­ется, та же самая богиня Нут в еги­пет­ской ико­но­гра­фии изоб­ра­жа­ется еще и в виде свиньи и гип­по­по­тама. Связь между этими обра­зами такова: звезды «входят в уста ее в месте головы ее на западе, и она погло­щает их. И вот бра­нился Геб с Нут, ибо он раз­гне­вался на нее из-за поеда­ния ею своих детей. Наре­чено имя ей: «Свинья, пожи­ра­ю­щая своих поро­сят» из-за того, что погло­щает она их. И вот отец ее, Шу, воз­вы­сил ее и поднял к своей голове и сказал: “Бере­гись Геба, пусть он не бра­нится с нею из-за того, что она погло­щает порож­де­ния свои. Она будет их рож­дать, они будут жить и будут выхо­дить из зада ее на востоке еже­дневно”».62

Знал бы Кант, что «звезды у него над голо­вой» – это всего лишь извер­же­ния богини Нут, он бы смот­рел на них менее вос­тор­женно63

После деми­фо­ло­ги­за­ции (рас­кол­до­вы­ва­ния) мира, кото­рую про­вело хри­сти­ан­ство, мы можем спо­койно отпус­кать наших доче­рей купаться, не опа­са­ясь, что духи вод затя­нут к себе понра­вив­шу­юся им девицу64

После деми­фо­ло­ги­за­ции, про­ве­ден­ной хри­сти­ан­ством, мы можем спо­койно любо­ваться раду­гой, видя в ней или просто кра­соту, или зна­ме­ние Завета Бога и чело­века.65 А в язы­че­стве радуга – знак беды: «По веро­ва­ниям многих наро­дов, змеи явля­ются винов­ни­ками исчез­но­ве­ния раз­лич­ных источ­ни­ков влаги, и, в част­но­сти, дождя, и пре­кра­ще­ние дождя в ряде слу­чаев при­пи­сы­ва­ется тому, что его выпила огром­ная змея. Также ска­за­ния рас­кры­вают образ выпи­ва­ю­щей дождь змеи: это – радуга, изги­ба­ю­щая свое пест­рое тело по небу, сво­бод­ному от выпи­того ею дождя».66

После деми­фо­ло­ги­за­ции, про­ве­ден­ной хри­сти­ан­ством, мы можем радостно смот­реть на то, как лучи солнца про­би­ва­ются сквозь облака. На уроках при­ро­до­ве­де­ния нам рас­ска­зали, как воз­ни­кают облака и почему дует ветер… Но для антич­ного чело­века отно­ше­ния солнца, обла­ков и ветра каза­лись зага­доч­ными. Солнце раз­го­няет облака, но и ветер может обла­ками засло­нить лик неба. Почему борются между собой ветер и свет?

Язы­че­ский ответ на этот вопрос содер­жится в мифе о Гиа­цинте. Гиа­цинт – маль­чик, кото­рый стал любов­ни­ком Апол­лона (Апол­ло­дор. Мифо­ло­ги­че­ская биб­лио­тека. 1, 3, 3). Но в Гиа­цинта влю­бился и другой бог – бог ветра Зефир. Не встре­тив вза­им­но­сти, он решил ото­мстить Апол­лону и Гиа­цинту. Одна­жды, когда Апол­лон («зла­то­куд­рый Феб») играл с Гиа­цин­том и учил маль­чика метать диск, Зефир подул, откло­нил летя­щий диск, и тот раз­моз­жил голову маль­чику, из могилы кото­рого и выросли цветы гиа­цинты (см.: Овидий. Мета­мор­фозы. 10, 175–195).

Мы смот­рим на Млеч­ный Путь. И опять видим лишь его кра­соту. Но для антич­ного грека Млеч­ный Путь – след боже­ствен­ного скан­дала. Гера, оче­ред­ная супруга Зевса, знала о его похож­де­ниях «на сто­роне». Плодом одного из таких любов­ных при­клю­че­ний Зевса стало рож­де­ние малень­кого Гер­меса. Гермес был заме­ча­тель­ным малы­шом – и Гера, «увидев одна­жды дивно пре­крас­ного малютку Гер­меса, не удер­жа­лась от того, чтобы не накор­мить его своею грудью, – и только узнав, кого она кормит, с гневом и отвра­ще­нием отбро­сила его. Брыз­нуло молоко богини, раз­ле­те­лись брызги по небес­ной тверди: от того и про­изо­шел Млеч­ный Путь».67

Более печальна мон­голь­ская легенда о про­ис­хож­де­нии созвез­дия Боль­шой Мед­ве­дицы: «Гессер-богдо­хану посы­ла­ется семь голов, отруб­лен­ных у семи черных куз­не­цов, а он эти семь голов варит в семи медных котлах. Делает из них чаши, оправ­ляет эти чаши сереб­ром. И так из семи голов вышло семь чаш, кото­рые Гессер-богдо­хан напол­нил креп­ким вином. После этого он под­нялся к мудрой Манзал-Гормо, и отдал ей эти чаши, и уго­стил ее. Но она взяла эти семь чаш из семи голов черных куз­не­цов и бро­сила их в небо. И обра­зо­вали семь чаш созвез­дие Долон-Обогод «Боль­шую Мед­ве­дицу”».68

Хри­сти­ан­ство же ска­зало, что у звезд нет био­гра­фии. Как нет био­гра­фии у лам­почки. Ни кровь, ни похоть не про­сту­пают с небес. «Огром­ное небо – одно на двоих»: оно для Бога и для чело­века. Мир пре­кра­сен, и Твор­цом кра­сота его обра­щена к чело­ве­че­скому лицу, взгляду, суще­ство­ва­нию. Можно смот­реть на звезды, думая не о войне богов, но о даре Бога.

А чело­век идет за плугом
И строит гнезда.
Одна пред Гос­по­дом заслуга:
Гля­деть на звезды.
(Марина Цве­та­ева)

Хри­сти­ан­ская деми­фо­ло­ги­за­ция: путь к науке

Хри­сти­ан­ство создало необ­хо­ди­мые пред­по­сылки для рож­де­ния науки. Науч­ная аст­ро­но­мия воз­можна только при усло­вии, если звезды пере­стали быть богами. Законы, опи­сы­ва­ю­щие паде­ние камня на земле, должны быть при­ло­жены к дви­же­нию звезд. Дабы решиться на такое и не быть нака­зан­ным (подобно древ­не­гре­че­скому фило­софу Анак­са­гору)69, нужно, чтобы обще­ство и гос­под­ству­ю­щая в нем рели­гия согла­си­лись в звез­дах видеть «камни», а не души (или тела, или глаза) богов. «Никто, грек он или варвар, не замед­лит при­знать, что Солнце и Луна – боги, и не только они, но еще и пять светил, кото­рые обычно люди назы­вают блуж­да­ю­щими», – пола­гал Апулей (Апулей. О боже­стве Сократа. 2). Но нашлись люди, пере­сту­пив­шие табу­и­ро­ван­ную черту. Это были хри­сти­ане.

Под воз­му­щен­ные крики язы­че­ских муд­ре­цов («Отри­цая разум­ность светил, они пре­пят­ствуют пости­же­нию истины» [Плотин. Энне­ады. 2, 9, 5]) Цер­ковь воз­гла­сила: «Кто гово­рит, что небо, Солнце, Луна, звезды, воды, кото­рые выше небес, суть суще­ства оду­шев­лен­ные и неко­то­рые разумно-веще­ствен­ные силы, – да будет ана­фема» (Шестой ана­фе­ма­тизм Собора 543 г.)70. Эта ана­фема на Востоке, равно как и осуж­де­ние авер­ро­ис­тов 7 марта 1277 г. на Западе (пункт 92 осуж­да­ю­щего Поста­нов­ле­ния воз­гла­шал ана­фему учащим, будто «небес­ные тела дви­жутся внут­рен­ним прин­ци­пом, како­вой есть душа; они дви­жутся – подобно живому суще­ству – именно душой и ее устрем­лен­но­стью: потому, как живот­ное дви­жется, поскольку стре­мится к чему-то, так дви­жется и небо») рас­чи­стили дорогу науч­ному миро­по­ни­ма­нию.71

Науч­ная аст­ро­но­мия появ­ля­ется там, где дви­же­ние звезд опи­сы­ва­ется не на языке пси­хо­ло­гии, а на языке мате­ма­тики, т.е. на языке, не зна­ю­щем стра­стей – зави­сти, рев­но­сти, любви…

Если прав Фалес и «все полно богов» (Ари­сто­тель. О душе. 1, 5, 411а7), причем «всякий из них забо­тится о дове­рен­ном ему: или молнии мет­нуть, или облака оза­рить и все прочее» (Апулей. О боже­стве Сократа. 5), то иссле­до­ва­ние сути вещей должно быть иссле­до­ва­нием божеств, т.е. тео­ло­гией. Чтобы физика осво­бо­ди­лась от мифо­ло­гии, ссылки на интриги и жела­ния богов («все это дела­ется волею, вла­стию и бла­го­во­ле­нием небо­жи­те­лей» [Там же]) должны быть устра­нены из обще­при­ня­той кар­тины мира. Самим физи­кам это не под силу.

Только рели­гия Еди­ного Бога смогла осво­бо­дить мир от чрез­мер­ного обилия богов. Только рели­гия Над­звезд­ного и Над­кос­ми­че­ского Бога могла поста­вить по одну линию мир звезд и мир земных камней (тем самым поз­во­лив опи­сы­вать небес­ные дви­же­ния языком земной меха­ники). Только рели­гия Логоса, став­шего Плотью, могла поз­во­лить на языке мате­ма­тики (языке иде­аль­ных чисел и форм) опи­сы­вать про­цессы, про­ис­хо­дя­щие в мире физи­че­ском (где не бывает ничего иде­аль­ного).

Нако­нец, только пове­рив в то, что Бог есть Любовь, можно было пере­шаг­нуть через скеп­ти­цизм и начать изу­че­ние мира в дерз­кой уве­рен­но­сти, что книга Все­лен­ной напи­сана на языке чело­ве­че­ской мате­ма­тики72.

И более, чем когда-либо, хри­сти­ан­ство нуж­да­лось в рож­де­нии не-мифо­ло­ги­че­ской кар­тины мира в эпоху Рефор­ма­ции, в XVIXVII вв. В сред­ние века шло посте­пен­ное вытес­не­ние при­выч­ных язы­че­ских спо­со­бов опи­са­ния при­род­ных фено­ме­нов более про­за­ич­ными объ­яс­не­ни­ями. Ока­зы­ва­ется, магнит при­тя­ги­вает железо не в силу вза­им­ной сим­па­тии их душ, а теми энер­ги­ями, кото­рые исте­кают из него, пови­ну­ясь закону, уста­нов­лен­ному Твор­цом. Но это вытес­не­ние окон­чи­лось на Западе огром­ным срывом, неуда­чей: в эпоху Воз­рож­де­ния вновь магия, алхи­мия, аст­ро­но­мия, оккуль­тизм ворва­лись в область высо­кой куль­туры и стали счи­таться допу­сти­мыми спо­со­бами миро­по­ни­ма­ния. В ответ Запад­ная цер­ковь, про­буж­ден­ная поще­чи­ной Рефор­ма­ции, отве­тила «охотой на ведьм», инкви­зи­цией и… под­держ­кой меха­ни­сти­че­ской кар­тины мира. Науч­ная кар­тина мира была под­дер­жана Цер­ко­вью, остро нуж­дав­шейся в союз­нике для борьбы с общим врагом – оккуль­тиз­мом.

В общем, в исто­рии мы обре­таем неоспо­ри­мый факт огром­ного зна­че­ния: место рож­де­ния науч­ной кар­тины мира хорошо известно и четко лока­ли­зо­вано как в про­стран­стве, так и во вре­мени. Науч­ная рево­лю­ция про­изо­шла в Запад­ной Европе на рубеже XVIXVII вв. Не в эпоху ате­изма (XVIII в.), не в эпоху пре­не­бре­же­ния рели­ги­оз­ными вопро­сами (XV в.), не в эпоху рели­ги­оз­ной ста­биль­но­сти (XIII в.), а в эпоху Рефор­ма­ции и Контр­ре­фор­ма­ции, в эпоху вели­чай­шего взлета рели­ги­оз­ной напря­жен­но­сти в жизни хри­сти­ан­ской Европы, роди­лась наука.

И не надо гово­рить, что, мол, творцы новой науч­ной кар­тины мира «опе­ре­дили свой век» и под­ня­лись над «рели­ги­оз­ным фана­тиз­мом толпы».

Копер­ник был пле­мян­ни­ком епи­скопа, управ­ля­ю­щим хозяй­ством епар­хии, членом епар­хи­аль­ного совета.

Кеплер три года учился на бого­слов­ском факуль­тете Тюбин­ген­ского уни­вер­си­тета, но его, помимо его воли, избрали пре­по­да­ва­те­лем мате­ма­тики в Граце. «Для Кеплера такое реше­ние озна­чало крах всех его мно­го­лет­них надежд. Он не мог себе пред­ста­вить, что дорога к карьере свя­щен­ника для него отныне закрыта, но тем не менее вынуж­ден был под­чи­ниться. Но глу­бо­кая рели­ги­оз­ность и стрем­ле­ние «согла­со­вать» науку со своим выстра­дан­ным и искрен­ним пред­став­ле­нием о Боге оста­лись харак­тер­ными для всей его жизни»73. «Я хотел быть слу­жи­те­лем Бога и много тру­дился для того, чтобы стать им; и вот в конце концов я стал сла­вить Бога моими рабо­тами по аст­ро­но­мии… Я пока­зал людям, кото­рые будут читать эту книгу, славу Твоих дел; во всяком случае, в той мере, в какой мой огра­ни­чен­ный разум смог постичь нечто от Твоего без­гра­нич­ного вели­чия» (Иоганн Кеплер)74.

Гали­лей в 14 лет посту­пил послуш­ни­ком в орден иезу­и­тов, «однако отец Гали­лея вовсе не желал видеть своего сына мона­хом и забрал его домой под пред­ло­гом того, что тот нуж­да­ется в лече­нии глаз»75.

Лейб­ниц (кто забыл – это созда­тель системы диф­фе­рен­ци­аль­ного исчис­ле­ния) свой глав­ный труд посвя­тил «тео­ди­цее» – «оправ­да­нию» Бога76.

Ньютон писал тол­ко­ва­ния на биб­лей­ские книги, напи­сан­ные Прор. Дани­и­лом и Ап. Иоан­ном Бого­сло­вом77.

Декарт (кто забыл – это созда­тель так назы­ва­е­мой декар­то­вой системы коор­ди­нат) полу­чил обра­зо­ва­ние в иезу­ит­ской кол­ле­гии, «цита­дели анти­ок­куль­тизма»78, и в пере­писке с богем­ской прин­цес­сой Ели­за­ве­той защи­щал като­ли­че­ство79.

Химик Бойль (не забыли закон Бойля – Мари­отта?) пользу от заня­тий науч­ными иссле­до­ва­ни­ями видел в при­вле­че­нии разума иссле­до­ва­теля для борьбы с чув­ствен­ными стра­стями: «Кто может заста­вить малей­шие случаи в соб­ствен­ной жизни и даже цветы своего сада читать ему лекции по этике и тео­ло­гии, тот, мне кажется, вряд ли будет испы­ты­вать потреб­ность бежать в таверну»80.

Рели­ги­оз­ные мысли Блеза Пас­каля, созда­теля первой меха­ни­че­ской вычис­ли­тель­ной машины, уже были цити­ро­ваны выше…

И в про­ти­во­сто­я­нии оккуль­тизма и хри­сти­ан­ства наука ока­за­лась на сто­роне Церкви, а Цер­ковь – на сто­роне науки.

Чему про­ти­во­сто­яли Цер­ковь и наука? Вот наи­со­вре­мен­ней­ший образ­чик оккультно-розен­крей­цер­ских кос­мо­го­ний: «Сатурн был пер­во­род­ным сыном Сири­уса и братом-близ­не­цом Урана. Но ярый Уран явился Вла­ды­кой сол­неч­ным и стал сопер­ни­ком Сатурна. Сатурн появился потом самым бле­стя­щим и страстно напря­жен­ным Солн­цем, много обшир­нее Урана, в силу погло­ще­ния им многих солнц, комет и лун. Он стал самым пре­крас­ным солн­цем, но пусто­цве­том, из-за отсут­ствия в нем кос­ми­че­ского маг­не­тизма, кото­рый необ­хо­дим для пра­виль­ного раз­ви­тия сол­неч­ной системы. И он был смещен Ураном. Люци­фер имел в своем орга­низме все осо­бен­но­сти состава Сатурна и яро развил мощь уплот­не­ния тонких обо­ло­чек. Тем самым он спо­соб­ство­вал раз­ви­тию интел­лекта и явился на гор­дыне, стал мощным сопер­ни­ком Урана. Но Уран обла­дал выс­шими виб­ра­ци­ями и при­об­рел высшее знание. Сол­неч­ный Иерарх Урана вместе с Люци­фе­ром появи­лись на Земле – и Уран стал сопер­ни­ком Люци­фера. Он появился на при­зыве нового Солнца, став­шего цен­тром нашей сол­неч­ной системы, – и Сатурн должен был отойти»81.

Да, по мере вытес­не­ния хри­сти­ан­ства из обще­ствен­ной, куль­тур­ной, уни­вер­си­тет­ской жизни старые тени вновь начали сгу­щаться. Аст­раль­ные мифы, оккуль­тизм и, вслед за ними, гомо­сек­су­а­лизм82 снова вер­нули себе про­писку в высо­кой евро­пей­ской куль­туре. Снова модно сли­вать все рели­гии в одну, вовле­кая хри­стиан в язы­че­ские игры83.

Тре­вож­нее же всего то, что раз­го­воры о рели­ги­оз­ном плю­ра­лизме и тер­пи­мо­сти вновь начи­нают вестись с такими сталь­ными инто­на­ци­ями в голосе, что хри­сти­ане ощу­щают себя на пороге новых гоне­ний84.

Это еще один урок хри­сти­ан­ства: умение жить, стро­ить, рабо­тать, даже если знаешь, что твоя свя­тыня будет раз­ру­шена. Это урок эсха­то­ло­ги­че­ской этики. Мы знаем, что одна­жды мы станем совсем чужими для мира офи­ци­аль­ной и мас­со­вой куль­туры. Знаем, что мраком застлан гори­зонт чело­ве­че­ской исто­рии (имя этому мраку в хри­сти­ан­ском бого­сло­вии – «цар­ство анти­хри­ста»). Но это не повод для отча­я­ния и капи­ту­ля­ции. К каж­дому из хри­стиан обра­щен совет муд­рого Остро­мысла из сказки К. Льюиса «Послед­няя битва»: «Я был с ним в его послед­ний час, и он дал мне пору­че­ние к Вашему Вели­че­ству – напом­нить Вам, что миры при­хо­дят к концу, а бла­го­род­ная смерть – это сокро­вище, и каждый доста­точно богат, чтобы купить его»85.

Если Бог есть Любовь

Как срав­ни­вать веры?

При­сту­пая к изу­че­нию исто­рии рели­гии, надо быть гото­вым сде­лать одно, может быть, непри­ят­ное откры­тие. Надо открыть и при­знать, что рели­гии дей­стви­тельно и все­рьез раз­личны. Когда все вокруг твер­дят, что «все рели­гии совер­шенно рав­но­значны и пути позна­ния Вечной истины едины» 86 и разные рели­гии суть всего лишь разные пути к одной и той же Цели, что раз­ница между рели­ги­ями лишь в неко­то­рых обря­дах, но по сути они все учат одному и тому же, – то нужна неко­то­рая само­сто­я­тель­ность мысли и зор­кость зрения, чтобы заме­тить, что мода все-таки оши­ба­ется. Рели­гии – раз­личны.

В IX в. до Р. Х. асси­рий­ский пра­ви­тель Ашшур­на­сир­пал II так опи­сы­вает свои деяния: «Добрав­шись до города, где правил Хул­лайя, я послал все свои войска на штурм, в жесто­кое сра­же­ние, и я побе­дил. Во время битвы погибли шесть­сот солдат про­тив­ника. Я бросил в костер и сжег три тысячи жите­лей, став­ших моими заклю­чен­ными, не остав­ляя никого в залож­ники, но не стал уби­вать самого Хул­лайя. Я раз­ло­жил на земле их трупы, и я принес там в жертву их юношей и деву­шек. С Хул­лайя я заживо содрал кожу и рас­тя­нул ее на кре­пост­ной стене города Дам­дам­муша, кото­рый я раз­ру­шил и предал огню»87. Подоб­ные жерт­во­при­но­ше­ния были тра­ди­цией. В VII в. до Р.Х. другой асси­рий­ский вла­сти­тель, Ашшур­ба­ни­пал, так опи­сы­вает свою рели­ги­оз­ную дея­тель­ность по уми­ре­нию вели­ких богов, оскорб­лен­ных тем, что народ их недо­ста­точно почи­тал: «Мой дед Сина­хе­риб был зако­пан, в жерт­во­при­но­ше­ние ему зако­пал я этих людей живыми. Их плоть скор­мил я псам, сви­ньям, воро­нам, орлам, совер­шив эти дела и так уми­ро­тво­рив сердца вели­ких богов, моих владык» 88.

И тра­ди­ция, сви­де­тель­ства кото­рой только что при­ве­дены, – это тра­ди­ция рели­ги­оз­ная, а значит – духов­ная.

Можно ли ска­зать, что это лишь обря­до­вая раз­ница с той рели­гией, кото­рую в те века начи­нал испо­ве­до­вать сосед­ний народ, народ Изра­иля? Его Про­ро­кам Бог гово­рил: Вот пост, кото­рый Я избрал: раз­реши оковы неправды, раз­вяжи узы ярма, и угне­тен­ных отпу­сти на сво­боду, и рас­торгни всякое ярмо; раз­дели с голод­ным хлеб твой, и ски­та­ю­щихся бедных введи в дом; когда уви­дишь нагого, одень его, и от еди­но­кров­ного твоего не укры­вайся (Ис. 58, 6–7).

Так что, путь Исаии и путь Ашшур­ба­ни­пала – это разные пути к одной и той же Цели? Рери­ховка закли­нает: «Но мы с вами знаем, что в основе каждой рели­гии лежит высо­чай­шая нрав­ствен­ность ее осно­ва­теля» 89. Пол­ноте: чест­нее было бы ска­зать не – «знаем», а – «верим». Если же дей­стви­тельно знать исто­рию рели­гий с ее зача­стую страш­ными стра­ни­цами, то от прак­тики и веро­уче­ний многих рели­гий будет невоз­можно умо­за­клю­чить к «вели­чай­шей нрав­ствен­но­сти» их осно­ва­те­лей…

Рели­гии все-таки дей­стви­тельно раз­личны. Эти раз­ли­чия надо заме­чать, сопо­став­лять и – оце­ни­вать.

Именно послед­нее вызы­вает наи­боль­шее недо­уме­ние у совре­мен­ного свет­ского созна­ния. Разве можно оце­ни­вать рели­гии по шкале «лучше – хуже», «выше – ниже», «совер­шен­нее – при­ми­тив­нее»? Разве все рели­гии не оди­на­ково ценны с духовно-нрав­ствен­ной точки зрения? Не будет ли про­яв­ле­нием нетер­пи­мо­сти и шови­низма отдать пред­по­чте­ние одной рели­гии перед дру­гими, пусть даже весьма свое­об­раз­ными? Как можно срав­ни­вать рели­гии между собой? Каждый народ и каждая эпоха выби­рают себе те формы рели­ги­оз­ной жизни, кото­рые им по нраву и по вкусу. Кор­ректно ли назы­вать рели­гию евро­пей­цев более высо­кой и совер­шен­ной, чем рели­гия япон­цев? Или споры между рели­ги­ями о том, какая из них истин­нее всего, – лишь споры между поклон­ни­ками смо­кин­гов и сто­рон­ни­ками джин­сов? Разные люди выби­рают разную одежду. Это только есте­ственно. Кто возь­мется дока­зы­вать пре­иму­ще­ство джин­со­вой пары перед костюм­ной трой­кой или же выяв­лять недо­статки одежды спор­тив­ного стиля по срав­не­нию с вечер­ними пла­тьями?

Разные стили и модели одежд можно было бы срав­ни­вать и выстав­лять им оценки по шкале «лучше – хуже» лишь в том случае, если бы у нас было ясное пред­став­ле­ние об «иде­аль­ной» одежде. Тогда можно было бы ска­зать, что поскольку именно вот этот вид одежды по таким-то пара­мет­рам не соот­вет­ствует образу «иде­аль­ной» одежды, мы имеем право утвер­ждать, что этот стиль несо­вер­ше­нен.

Так и в мире рели­гий можно оце­ночно сопо­став­лять рели­гии лишь в том случае, если у нас есть неко­то­рое пред­став­ле­ние о том, какой могла бы быть иде­аль­ная рели­гия. Можем ли мы пред­ста­вить себе такую, иде­аль­ную, рели­ги­оз­ную форму?

Как ни странно – да. Чтобы это осо­знать, даже не нужно ста­но­виться лично рели­ги­оз­ным чело­ве­ком. Можно оста­ваться рядо­вым ате­и­стом и счи­тать, что все рели­гии – это не более чем попытки чело­ве­че­ского ума мыс­лить об Абсо­лют­ном. И вот так, «со сто­роны», взгля­дом не бого­слова, а «рели­гио­веда» можно легко уви­деть: все рели­гии схо­жими обра­зами мыслят и в схожих словах гово­рят о Непо­сти­жи­мом и Бес­пре­дель­ном. Конечно, это всё чело­ве­че­ские слова и про­ек­ции чело­ве­че­ских пред­став­ле­ний на Непо­зна­ва­е­мое. Любая такая попытка «про­ек­ции» чело­ве­че­ского на Сверх­че­ло­ве­че­ское есть опре­де­лен­ная дер­зость.

Но разные рели­гии реша­ются «узнать» в Абсо­лют­ном бытии разные чело­ве­че­ские свой­ства. Неко­то­рые реша­ются «узнать» в Боже­стве – Разум. Неко­то­рые – Дей­ствие. Неко­то­рые – Закон. Неко­то­рые – Силу. И вот, пред­по­ло­жим, мы встре­чаем двух про­по­вед­ни­ков, один из кото­рых гово­рит: «Я в Боге вижу Творца, Вечный Все­лен­ский Разум, Вла­дыку и Судию…» А второй допол­няет: «Да, Вы правы, все это можно и должно ска­зать о Боге. Но я бы дерз­нул доба­вить еще одно имя к тем, что Вы назвали… Еще Бог есть Любовь…»

И какую же из этих двух пред­ло­жен­ных кон­цеп­ций сле­до­вало бы при­знать более высо­кой, более чело­веч­ной (хотя это слово здесь звучит несколько пара­док­сально), более гуман­ной?

Даже чело­веку нере­ли­ги­оз­ному при изу­че­нии мно­го­об­ра­зия рели­ги­оз­ных мнений ста­но­вится оче­видно, что фор­мула «Бог есть любовь» – высо­чай­шая из всех воз­мож­ных чело­ве­че­ских пред­став­ле­ний о Боже­стве.

Но раз это так, – значит, мы подо­брали ключ к реше­нию исход­ной про­блемы рели­гио­ве­де­ния. Теперь мы знаем, на каком именно осно­ва­нии можно срав­ни­вать рели­ги­оз­ные учения между собой. У нас появился тот идеал, с кото­рым можно сораз­ме­рять реаль­ные исто­ри­че­ские рели­гии. Мери­лом «Бог есть любовь» мы можем – как «лагом» – заме­рять реаль­ную «глу­бину» разных рели­ги­оз­ных тече­ний. По поверх­но­сти реки трудно опре­де­лить, где у нее глу­бины, где отмели. А лаг помо­гает отме­тить: тут мель, тут поглубже, а вот тут фар­ва­тер…

Два вопроса будут инте­ре­со­вать нас в связи с иссле­ду­е­мой нами темой, и на эти два вопроса мы будем ждать ответ.

Первый из них: есть ли в данной рели­гии пони­ма­ние того, что Бог есть любовь? Если же эта фор­мула отсут­ствует, – то отсут­ствует ли она лишь в силу каких-то слу­чай­но­стей (скажем, ее просто не успели воз­ве­стить авто­ри­тет­ные в этой тра­ди­ции тексты и учи­тели), или же она в прин­ципе невоз­можна в этой тра­ди­ции и логи­че­ски несов­ме­стима с ее исход­ными посыл­ками.

Второй же вопрос: если эта фор­мула исто­ри­че­ски при­сут­ствует (или хотя бы логи­че­ски допу­стима) в данной тра­ди­ции, то как именно пони­мает ее эта тра­ди­ция?

Работа шамана

Начнем наш опрос с рели­гии, кото­рую при­нято счи­тать наи­бо­лее арха­ич­ной: с шама­низма. Можно ли ска­зать, что – с точки зрения шама­низма – Бог есть любовь? Нет.

Дело в том, что в шама­низме вообще нет пред­став­ле­ния о Боге. Для шама­ни­стов суще­ствуют только духи: духи тайги, духи тундры, духи зверей, духи пред­ков… Шаман «рабо­тает» с этими духами, свя­зы­вает их волю (или влияет на нее) своими маги­че­скими закли­на­ни­ями. Вос­ходя или нис­ходя по «миро­вому древу», шаман полу­чает доступ в мир духов. Если маги­че­ские знания шамана полны и сильны, то он под­чи­няет встре­чен­ного духа своим закли­на­ниям, а его энер­гию обра­щает на слу­же­ние той цели, ради кото­рой шаман и совер­шал свое мисти­че­ское путе­ше­ствие.

И как это харак­терно для мира магии и кол­дов­ства, не рас­по­ло­же­ние сердца и не вза­им­ная любовь важны для успеш­ного «кон­так­ти­ро­ва­ния», но пра­виль­ное вос­про­из­ве­де­ние закли­на­ний и риту­а­лов. Здесь не стоит вопрос о том, любит ли шаман духа или любит ли дух шамана.

Маги­че­ские тех­ники дей­ствуют сами по себе. Тот мир духов, с кото­рым обща­ются шаманы (как старые, так и новей­шие – «экс­тра­сенсы»), готов ото­зваться на любую кличку, на любой жест вни­ма­ния – лишь бы чело­век вошел с ним в кон­такт. К. Леви-Стросс при­во­дит в пример туземца из пле­мени ква­ки­утль (район Ван­ку­вера в Канаде), кото­рый решил раз­уз­нать сек­реты шаман­ского искус­ства. Он согла­сился пройти все ини­ци­а­ции, и шаманы поде­ли­лись с ним своим мастер­ством. Наи­худ­шие его подо­зре­ния под­твер­ди­лись: в центре шаман­ской прак­тики стояла симу­ля­ция. Напри­мер, скеп­тика научили «поль­зо­ваться пучком пуши­нок, кото­рые шаман прячет в углу рта; в нужный момент он, над­ку­сив язык или вызвав кро­во­те­че­ние из десен, выпле­вы­вает окро­вав­лен­ный комо­чек и тор­же­ственно пре­под­но­сит его боль­ному как болез­не­твор­ное тело, извле­чен­ное во время выса­сы­ва­ний и прочих совер­шен­ных шама­ном мани­пу­ля­ций». Однако вскоре скеп­тика самого пону­дили прак­ти­ко­вать эти риту­алы – и каково же было его изум­ле­ние, когда при всем своем неве­рии в эти обряды он сам стал источ­ни­ком целого ряда исце­ле­ний 90.

В ряде слу­чаев исход кон­такта опре­де­ля­ется просто борь­бой воль, столк­но­ве­нием сил шамана и духов. Когда нивхи (малая народ­ность Даль­него Востока) просят шамана помочь боль­ному, а тот по какой-то при­чине отка­зы­ва­ется, то про­си­тели силой берут его бубен и коло­тушку, идут в дом боль­ного и начи­нают шама­нить сами. Духи, услы­шав зна­ко­мый призыв, соби­ра­ются, и шаману ничего не оста­ется, как согла­шаться кам­лать, дабы избе­жать непри­ят­ных объ­яс­не­ний с вызван­ными зря духами 91. При­чи­ной болезни всегда явля­ются сами духи. Вопрос только в том, кто именно из них, и из какой они сферы (дело в том, что – по пред­став­ле­ниям шама­нов – вре­дить могут в равной мере и духи из мира над­зем­ного, и духи под­зе­ме­лья). При начале кам­ла­ния шаман созы­вает своих духов-помощ­ни­ков, чтобы затем уже вместе спра­виться с тем духом, что вызвал болезнь паци­ента. Сна­чала «шаман выхо­дил на улицу, чтобы впу­стить в себя своего глав­ного духа-помощ­ника.

Воз­вра­щался он совер­шенно другим чело­ве­ком: рычал, косился на людей, бры­кался, пока помощ­ники наде­вали на него плащ с рем­нями и шапку. По объ­яс­не­нию собрав­шихся, про­ис­хо­дило это потому, что кам­лав­ший в тот вечер шаман был еще начи­на­ю­щим; с годами же шаманы «овла­де­вают» своими духами и бьются меньше». С этими рыча­щими, сер­ди­тыми и каприз­ными духами и живет шаман, то под­чи­ня­ясь их воле, то под­чи­няя их себе. Но о Боге здесь не вспо­ми­нают. О Боге как о Едином Источ­нике всего бытия шама­низм не знает. Поэтому фор­мула «Бог есть любовь» для шама­низма ока­зы­ва­ется бес­пред­мет­ной.

Боги, засло­нив­шие Бога

И в клас­си­че­ском язы­че­стве, в греко-рим­ской рели­гии, мы не найдем убеж­де­ния «Бог есть любовь». Поня­тие о Едином Боге здесь как будто при­сут­ствует. Но греки не слу­чайно слово «Бог» (Qe‘oz) счи­тали про­ис­хо­дя­щим от гла­гола q‘ew – «бежать». Единый Бог для греков был безы­мя­нен и недо­сту­пен. К Нему нельзя было обра­щаться с молит­вами.

Даже фило­софы теря­ются в своих попыт­ках нащу­пать Пер­во­на­чало. Вода или Огонь, Воздух или Бес­пре­дель­ное, Форма форм или Идея идей… Но все же То Бытие, Кото­рое может быть названо Источ­ни­ком всего, Единым и под­линно Сущим, ока­зы­ва­ется вне олим­пий­ской рели­гии.

Зевс, глава олим­пий­ского пан­теона, не есть Бог в высшем смысле этого слова. Это бог, а не Бог. В диа­логе «Федр» (246а) Платон дает такую бого­слов­скую зари­совку: небо («бес­цвет­ная, без очер­та­ний, неося­за­е­мая сущ­ность, под­линно сущая, зримая лишь уму, – то, что за пре­де­лами неба») вра­ща­ется, вокруг него во главе с Зевсом идут боги, пита­ю­щи­еся цен­траль­ным светом. «Мысль бога пита­ется умом и чистым зна­нием, созер­цая под­лин­ное бытие». Как видим, Зевс – не Бог в моно­те­и­сти­че­ском смысле. Он сам живет при­ча­стием. О Творце же и гово­рить бес­смыс­ленно – «творца и роди­теля этой Все­лен­ной трудно отыс­кать, а если мы его и найдем, о нем нельзя будет всем рас­ска­зы­вать» (Платон. Тимей. 28с).

Зевс, не явля­ю­щийся ни твор­цом мира, ни твор­цом людей, ока­зался вла­ды­кой Олимпа и мира. И значит, нет осно­ва­ний счи­тать Зевса Богом – Источ­ной При­чи­ной бытия, равно как и нет осно­ва­ний видеть в нем Источ­ник той любви, что при­вела к появ­ле­нию людей.

Если же даже в вер­хов­ном боже­стве нельзя уви­деть ту Любовь, «что движет солнце и све­тила», – то тем менее у нас осно­ва­ний при­ла­гать фор­мулу «Бог есть любовь» к боже­ствам мень­шего ранга.

Зло может прийти оттуда, откуда чело­век ожидал помощи. И потому, по заме­ча­нию А.Ф. Лосева, рели­ги­оз­ное чув­ство римлян оста­ется «очень осто­рож­ным, мало­до­вер­чи­вым. Рим­ля­нин не столько верит, сколько не дове­ряет»92 своим богам. Греки в этом отно­ше­нии мало отли­ча­лись от римлян: «Поня­тие любви к богу отсут­ствует в древ­не­гре­че­ском лек­си­коне» 93.

Прин­ци­пи­аль­ную вне­мо­раль­ность богов можно отме­тить и в вави­лон­ском пан­теоне: «Ясно, что термин «тео­ди­цея» в стро­гом смысле слова при­ме­ни­тельно к вави­лон­ской рели­ги­оз­ной мысли едва ли уме­стен: прежде всего по той про­стой при­чине, что вави­лон­ские боги не все­б­лаги и не все­мо­гущи (хотя бы в силу их мно­же­ствен­но­сти)» 94. То, что мифи­че­ские боги Вави­лона создали людей, совсем не было неким даром. И вовсе не по любви к людям они создали людей. Бог Мардук творит космос (из трупа своей бабушки Тиамат) не потому, что он желает, чтобы другие суще­ства испы­тали радость соуча­стия в бытии. Он решает част­ную и свое­ко­рыст­ную задачу: дать богам такие заботы, чтобы они не поду­мали сверг­нуть с трона его самого. И когда совет богов решает создать людей – то он решает при этом опять же свои сугубо «внут­рен­ние» про­блемы. Вави­лон­ские боги творят людей, чтобы те рабо­тали вместо них, чтобы люди бук­вально были рабами богов. Боги, доселе рабо­тав­шие на рытье кана­лов, просят: «Да создаст пра­ма­терь род чело­ве­ков, бремя богов на него воз­ло­жим… труд богов пору­чим чело­веку… кор­зины богов – носить чело­веку!» 95. Чело­век создан для того, чтобы вместо богов вести труды по бла­го­устрой­ству кос­моса.

Один из шумер­ских мифов вообще пола­гает, что чело­век создан в пьяном раз­гуле богов: «Энки устроил пир… На пиру Энки и Нинмах выпили лиш­него и решили раз­влечься. Нинмах взяла немного глины и сле­пила шесть уродов, а Энки завер­шил ее труд: он опре­де­лил им судьбы и «дал им вку­сить хлеба». Что собой пред­став­ляли первые четыре урода, трудно понять; пятой была бес­по­лая жен­щина, шестым суще­ство, лишен­ное пола… далее сле­дует столько про­пус­ков, что разо­брать смысл невоз­можно» 96.

Кроме того, не будем забы­вать, что язы­че­ские боги суть оли­це­тво­ре­ния стихий при­роды. При­род­ные же силы и про­цессы в прин­ципе амо­ральны. В их осу­ществ­ле­нии нет кате­го­рии цели, а значит, они сами не могут при­дать смысла своей дея­тель­но­сти и не могут дать ей оценку. Они просто дей­ствуют – и все. Можно ли ска­зать, что гроза есть любовь? Нет. Но значит, и о богах-гро­мо­верж­цах (сла­вян­ском Перуне, гре­че­ском Зевсе, древ­не­а­рий­ском Варуне) нельзя ска­зать, что они есть любовь. Можно ли ска­зать, что море любит чело­века? Нет. И значит, фор­мула «Нептун есть любовь» столь же неуместна. Можно ли ска­зать, что солнце любит чело­века? Да, конечно, солнце – источ­ник жизни. Но солнце может и уби­вать. Это пре­красно знали жители Египта, ибо их жизни всегда угро­жали пустыня и солнце. И потому об их сол­неч­ном боге Ра также нельзя ска­зать, что «Ра есть любовь».

Отсюда про­ис­хо­дит корен­ное убеж­де­ние всего язы­че­ства (как древ­него, так и новей­шего), что пути добра и зла нераз­дельны. Как при­рода не раз­ли­чает сози­да­ние и раз­ру­ше­ние, добро и зло, жизнь и смерть, свет и тень – так и людям, постиг­шим тайну вещей, не сле­дует тра­тить время на эти иллю­зор­ные раз­ли­че­ния: «Путь вверх и путь вниз – один и тот же»… «Как вверху – так и внизу» 97. Даосы выра­зили это убеж­де­ние, неиз­бежно при­су­щее вся­кому нату­ра­ли­сти­че­скому созна­нию (т.е. созна­нию, не поняв­шему тайну над­при­род­ного, лич­ного, сво­бод­ного и транс­цен­дент­ного Боже­ства), в своем зна­ме­ни­том черно-белом знаке, уве­ря­ю­щем, что не бывает добра без зла и зла без добра.

«Вер­немся к вопросу о том, каково было отно­ше­ние Все­лен­ной к егип­тя­нам: дру­же­ствен­ным, враж­деб­ным или без­раз­лич­ным? Как настро­ены по отно­ше­нию к нам другие люди: дру­же­ственно, враж­дебно или без­раз­лично? Ответ таков: спе­ци­ально никак не настро­ены, но заин­те­ре­со­ван­ные в нас суще­ства отно­сятся к нам дру­же­ственно или враж­дебно в зави­си­мо­сти от того, сов­па­дают их инте­ресы с нашими или про­ти­во­ре­чат им; неза­ин­те­ре­со­ван­ные суще­ства отно­сятся к нам рав­но­душно. Дело сво­дится к тому, каковы инте­ресы данной силы и каково ее рас­по­ло­же­ние к нам в данный момент. Солнце согре­вает и этим дает жизнь, но оно же, сжигая, может уни­что­жить жизнь или же, скрыв­шись, убить холо­дом. Нил при­но­сит жизнь, но необычно низкий или необычно высо­кий Нил несет раз­ру­ше­ние и смерть» 98. И о каждом боге, даже самом сим­па­тич­ном, какой-нибудь миф все равно рас­ска­жет какую-нибудь гадость. Даже Гор – спа­си­тель Оси­риса и бла­го­де­тель людей – одна­жды отру­бает голову своей матери, Изиде.

Если о каком-либо боге или герое язы­че­ских мифов и можно ска­зать, что от него к людям направ­лена только любовь, то все же нельзя не заме­тить, что этот бог или герой – отнюдь не пер­вен­ству­ю­щий член пан­теона. Любовь есть част­ное и совсем необя­за­тель­ное про­яв­ле­ние сонма бес­смерт­ных богов в мире людей. В язы­че­стве можно найти бога, любя­щего людей, но там нет Бога, о кото­ром можно было бы ска­зать, что Он (не он, но – Он) любит людей.

Могут ли закон или энер­гия быть объ­ек­том любви?

Язы­че­ство Даль­него Востока имеет не более осно­ва­ний, нежели язы­че­ство Сре­ди­зем­но­мо­рья, ска­зать, что «Бог есть любовь». Высшее начало миро­зда­ния здесь назы­ва­ется Дао. Дао – это закон. Он правит, но ничего не желает. Он всем управ­ляет, но не ставит ника­кой цели. Он про­яв­ляет себя в мире людей, но люди для него не более чем пред­мет воз­дей­ствия, ибо, как гово­рит один китай­ский текст, для Все­лен­ной чело­век, «если срав­нить его с тьмой вещей, похож на кончик волоска лоша­ди­ной шкуры» (Чжуан цзы. 17) 99. И сколь странно выгля­дело бы утвер­жде­ние о том, что «третий закон Нью­тона любит людей», столь же странно выгля­дело бы и утвер­жде­ние о том, что Дао любит людей. Таб­лица умно­же­ния не испы­ты­вает любви к нам. И ана­ло­гично не стоит при­пи­сы­вать это чув­ство «все­мир­ному закону Дао».

В язы­че­ском мыш­ле­нии вообще вполне уместно убеж­де­ние, согласно кото­рому бытие и Все­лен­ная не столько любят чело­века, сколько болеют чело­ве­ком. Если чело­век пре­сту­пает законы при­роды – при­рода его просто устра­няет, без­молвно и бес­со­стра­да­тельно стирая непо­слуш­ный нарыв со своего спо­койно-бес­страст­ного тела, столь гар­мо­нично соче­та­ю­щего про­цессы сози­да­ния и раз­ру­ше­ния…

Кроме того, есте­ствен­ная фило­соф­ская логика тре­бует под­черк­нуть непо­сти­жи­мость Выс­шего бытия. Как и любая фило­со­фия вне Откро­ве­ния, китай­ская мысль ищет очи­стить мыш­ле­ние о Дао от всех поло­жи­тель­ных харак­те­ри­стик. И делает это, пожа­луй, даже слиш­ком настой­чиво: и такая напря­жен­ная забота о том, чтобы огра­дить Высшее от усилий чело­ве­че­ского позна­ния и име­но­ва­ния, мешает поста­вить другой вопрос: а точно ли Высшее желает быть только непо­сти­жи­мым, а точно ли Оно желает остаться безы­мян­ным? Впро­чем, и слово «жела­ние» при­ме­ни­тельно к Дао ока­зы­ва­ется лишним и пустым… Все чело­ве­че­ские слова уми­рают при при­бли­же­нии к Дао. А само оно молчит. Оно просто дей­ствует (причем о его дей­ствии лучше всего ска­зать словом «неде­я­ние»), но не обра­ща­ется к людям с чело­ве­че­ским словом. Здесь нет диа­лога. «То, что Дао почи­та­ется, выте­кает из есте­ствен­но­сти, а не из пове­ле­ний Дао» (Лао-цзы. Дао дэ цзин. 51).

«Чело­век сле­дует земле. Земля сле­дует небу. Небо сле­дует Дао, а Дао сле­дует есте­ствен­но­сти» (Там же. 25). Однако если Дао лишь сле­дует своему закону, но не любит, – то и чело­века трудно позвать на путь любви. В зави­си­мо­сти от того, как чело­век пони­мает Высшее начало, он пони­мает и самого себя. Само­ощу­ще­ние чело­века ста­но­вится подоб­ным его бого­сло­вию.

Если Дао не желает и пре­бы­вает в неде­я­нии, то таким же должен быть и чело­век. «Чело­век с высшим дэ не стре­мится делать добрые дела, поэтому он доб­ро­де­те­лен; чело­век с низшим дэ не остав­ляет наме­ре­ния делать добрые дела, поэтому он не доб­ро­де­те­лен; чело­век с высшим дэ без­де­я­те­лен и осу­ществ­ляет неде­я­ние; чело­век с низшим дэ дея­те­лен и его дей­ствия наро­читы» (Там же. 38).

Но без­лич­ност­ное Дао – «Вели­кая Пустота» – не мыслит, не ставит цели, не дает нрав­ствен­ные запо­веди, рас­счи­тан­ные на сво­бод­ных существ, и не любит мир, кото­рым правит. Соот­вет­ственно к Дао нельзя обра­щаться с молит­вами. И мир не должен любить Дао: «Лучший пра­ви­тель тот, о кото­ром народ знает лишь то, что он суще­ствует. Несколько хуже те пра­ви­тели, кото­рых народ любит и воз­вы­шает. Еще хуже те пра­ви­тели, кото­рых народ боится, а хуже всех те пра­ви­тели, кото­рых народ пре­зи­рает» (Там же. 17). Так что то бытие, о кото­ром не знают ничего, лучше и выше Того Бога, Кото­рого люди любят… Здесь вновь мы воз­вра­ща­емся к нашему исход­ному вопросу: какая бого­слов­ская фор­мула выше – та, кото­рая гово­рит: «Бог есть любовь», или та, кото­рая утвер­ждает: «Бог есть ничто». Более достойно видеть и ощу­щать в Боге Любовь или же «Вели­кую Пустоту»?.. Дао­сизм сделал свой выбор, хри­сти­ан­ство – свой. Но то, что эти тра­ди­ции непо­хожи друг на друга, что они не едины, что они сде­лали именно выбор, – этого не заме­тить все-таки нельзя.

Без­лич­ност­ное пони­ма­ние Дао странно с точки зрения евро­пейца, вос­пи­тан­ного на пони­ма­нии Бога как Живой Лич­но­сти и на Библии, кото­рая утвер­ждает, что Бог не только не усколь­зает от людей, но еще и стре­мится при­бли­зиться к ним как можно ближе.

Но еще более странна для евро­пейца ради­каль­ная все­яд­ность китай­ской кухни. Как известно, китайцы едят все, кроме того, что ядо­вито (вообще-то ядо­ви­тое кушать тоже можно – но только гото­вить его надо дольше). И змеи, и крысы, и насе­ко­мые сго­дятся на китай­ской кухне. Но самое дикое, на вкус евро­пейца, блюдо китай­ской кули­на­рии – это мозг живой обе­зьянки. В китай­ском ресто­ран­чике ты зака­зы­ва­ешь некое блюдо с восточно-экзо­ти­че­ским назва­нием (скажем – «Вдоль по Хуанхэ-матушке»). И тебе выно­сят живую обе­зьянку. Ее голову зажи­мают в спе­ци­аль­ных тисках, чтобы обе­зьянка не дер­га­лась, а чтобы она не слиш­ком вере­щала – по жела­нию кли­ента ее можно оглу­шить ударом моло­точка по темени (уда­рить должен сам заказ­чик и потре­би­тель этого яства). Затем спе­ци­аль­ным ножич­ком вскры­ва­ется череп­ная крышка. И вот, пожа­луй­ста, – вожде­лен­ный мозг при­мата открыт пред тобой. Что назы­ва­ется – «посо­лить по вкусу». И можно кушать 100

Вы содро­га­е­тесь? А почему? Ведь тигры в джун­глях кушают обе­зья­нок? А мы чем хуже? Если при­рода так устро­ена, что одна ее часть живет через пожи­ра­ние другой, – то почему мы не должны поз­во­лять себе то, что зако­ном Дао доз­во­лено тиграм? В чем отли­чие чело­века от тигра? И тигр – часть при­роды, и чело­век… А если чело­век есть часть при­роды, а над при­ро­дой нет Лич­ного Разума, кото­рый ставил бы цели, пред­пи­сы­вая нрав­ствен­ный долг и запо­ве­дуя людям сво­бодно сле­до­вать этому над­при­род­ному Замыслу, – то нельзя тре­бо­вать от чело­века, чтобы он жил по другим зако­нам, нежели по тем, по кото­рым живут джунгли.

И мол­ча­ние Дао, кото­рое при­во­дит в бла­го­го­вей­ное чув­ство китай­цев, спо­собно вызы­вать совсем иные чув­ства у евро­пей­цев, при­вык­ших к гово­ря­щему Слову: «Вечное без­мол­вие этих бес­ко­неч­ных про­странств меня пугает» 101. Мол­ча­щие Небеса – это, скорее, знак бого­остав­лен­но­сти. Это – при­знак ката­строфы, раз­рыва обще­ния, а не зна­ме­ние при­бли­же­ния к Пол­ноте духов­ного знания. Во всяком случае, мол­ча­ние и без­дей­ствие трудно посчи­тать про­яв­ле­нием Любви…

Про­дол­жая наш опрос, мы можем поис­кать фор­мулу «Бог есть любовь» в индий­ской рели­ги­оз­ной мысли.

Спо­со­бен ли к любви Брах­ман? Любовь есть чув­ство сво­бод­ное, изби­ра­ю­щее, лич­ност­ное. И потому только Лич­ность спо­собна к нему. Брах­ман же, по убеж­де­нию индий­ской мысли, есть начало без­лич­ност­ное.

Индий­ская рели­ги­оз­ная фило­со­фия в боль­шин­стве своих школ испо­ве­дует пан­те­изм. Это учение, отвер­га­ю­щее пони­ма­ние Бога как Лич­но­сти и видя­щее в Боже­стве только энер­гию, зна­комо нашим совре­мен­ни­кам не столько по индий­ской фило­соф­ской лите­ра­туре, сколько по изда­ниям оккульт­ного, тео­соф­ского и каб­ба­ли­сти­че­ского харак­тера. Боже­ство в подоб­ной лите­ра­туре трак­ту­ется как все­лен­ская энер­гия, кото­рая едина для всего миро­зда­ния, кото­рая явля­ется един­ствен­ной и единой под­лин­ной при­чи­ной всего миро­вого мно­го­об­ра­зия. Эта единая энер­гия бес­со­зна­тельно и бес­цельно про­яв­ляет себя, выра­жа­ясь во мно­же­стве миро­вых фено­ме­нов (в том числе и в чело­ве­че­ском созна­нии).

Брах­ма­низм пола­гает, что мир есть сно­ви­де­ние Брах­мана. Мы снимся Боже­ству. Мир есть иллю­зия («майя»), и чело­век для осво­бож­де­ния своего созна­ния должен отка­заться от своего иллю­зор­ного убеж­де­ния в том, что он есть само­сто­я­тель­ное духов­ное суще­ство (лич­ность), и прийти к пони­ма­нию того фун­да­мен­таль­ного факта, что его соб­ствен­ная душа («атман») есть всего лишь частица Все­мир­ного Брах­мана. И мир вокруг меня, и я сам снюсь себе. И даже не себе – а Еди­ному Боже­ству 102.

Если чело­век будет любить свои сно­ви­де­ния – он оста­нется в печаль­ном мире, где власт­вует без­ра­дост­ный «закон кармы». И значит, не надо при­вя­зы­ваться к миру, нужно брать пример с без­лю­бов­ных и бес­цель­ных игр Боже­ства: «Пар­ма­ш­тин как бы играя создает миры» (Законы Ману. 1, 80).

По воз­зре­ниям брах­ма­низма, мир создан в танце Шивы. Но этот танец несет не только жизнь, но и смерть. В евро­пей­ской тра­ди­ции та же идея выска­зы­ва­лась у Герак­лита, по зна­ме­ни­тому афо­ризму кото­рого, – космос есть дитя. Ребе­нок для Герак­лита – символ без­от­вет­ствен­но­сти. Как это пояс­нял А.Ф. Лосев: «Кто вино­ват? Откуда космос и его кра­сота? Откуда смерть и гар­мо­ни­че­ская воля к само­утвер­жде­нию? Почему душа вдруг исхо­дит с огнен­ного Неба в огнен­ную Землю и почему она вдруг пре­одо­ле­вает земные тлены и – опять среди звезд, среди веч­ного и умного света? Почему в бес­ко­неч­ной игре паде­ний и вос­хож­де­ний небес­ного огня – сущ­ность кос­моса? Ответа нет. «Луку имя жизнь, а дело его – смерть» (Герак­лит. Фраг­мент В. 48). В этой игра­ю­щей рав­но­душ­ной гар­мо­нии – сущ­ность антич­ного кос­моса… невин­ная и гени­аль­ная, про­сто­душно-милая и до край­ней жесто­ко­сти утон­чен­ная игра Абсо­люта с самим собой… без­го­рест­ная и без­ра­дост­ная игра, когда вопро­ша­е­мая бездна молчит и сама не знает, что ей надо» 103.

Итак, Герак­ли­тово срав­не­ние кос­моса с игра­ю­щим ребен­ком мало­уте­ши­тельно: так же капризно и жестоко, без состра­да­ния, бог может раз­ру­шить мир (и раз­ру­шает), как ребе­нок топчет свои пес­ча­ные замки 104.

Энер­гия сохра­няет жизнь и раз­ру­шает ее вполне бес­со­зна­тельно. Разные про­яв­ле­ния одной и той же энер­гии живут по одним и тем же зако­нам, но только воз­ни­кают в разных ситу­а­циях. Так, элек­три­че­ская про­водка во всем доме состав­ляет единую систему. Ток – один и тот же во всех при­бо­рах. Но в маг­ни­то­фоне он про­из­во­дит звук, в теле­ви­зоре – образ, в лам­почке – свет, в холо­диль­нике – холод, а в кипя­тиль­нике – тепло, из вен­ти­ля­тора он гонит воздух, а в пыле­сос его заго­няет. Но зави­сит ли от воли элек­три­че­ства, как именно оно про­явит себя в каждом кон­крет­ном при­боре? Можем ли мы ска­зать, что элек­три­че­ство любит греть воду в кипя­тиль­нике? Можем ли мы пред­по­ло­жить, что одна­жды элек­три­че­ство скажет себе: «Что это я все замо­ра­жи­ваю да замо­ра­жи­ваю в этом холо­диль­нике? Дай-ка я здесь попро­бую сосиски под­жа­рить!»? Можем ли мы пред­ста­вить себе, что элек­три­че­ство сможет одна­жды сво­бодно и любовно про­стить ошиб­ше­гося элек­тро­мон­тера: «Эх, Пет­ро­вич!.. По всем зако­нам Ома от тебя сейчас лишь обго­рев­шие под­метки должны остаться. Но уж больно мужик ты хоро­ший, и дома у тебя жена с малыми детьми… Так что отпущу тебя… Ты только в сле­ду­ю­щий раз будь осто­рож­ней. Иди и не греши больше!»?

При всем мно­го­об­ра­зии своих про­яв­ле­ний элек­три­че­ство (как домаш­нее, так и «кос­ми­че­ское») все же несво­бодно…

Но раз мы не можем ожи­дать такого пове­де­ния от без­лич­ной энер­гии, то, значит, и о без­лич­ност­ном Брах­мане индий­ской мифо­ло­гии мы не имеем права ска­зать: «Брах­ман есть любовь».

Только если Бог не тож­де­ствен с миром, только если законы мира не явля­ются зако­нами и для Бога, только если над Богом не власт­вуют ника­кие законы и только если Он сво­бодно может при­ни­мать реше­ния, т.е. только в том случае, если Он есть Лич­ность, – Он спо­со­бен к мило­сер­дию. Как сказал В.Н. Лос­ский: «Высо­чай­шее право Царя есть мило­сер­дие» 105. Царь может про­стить там, где закон тре­бует нака­зать. Чтобы в Боге опо­знать мило­сер­дие – надо в Нем уви­деть не без­ли­кую и несво­бод­ную энер­гию или основу бытия, а сво­бод­ную Лич­ность.

Но пан­те­изм не чув­ствует в Боге любви и потому не видит в Нем и Лич­но­сти. По уве­ре­нию Бла­ват­ской, «Боже­ствен­ная Мысль имеет настолько же мало лич­ного инте­реса к ним (Высшим Пла­не­тар­ным Духам-Стро­и­те­лям) или же к их тво­ре­ниям, как и Солнце по отно­ше­нию к под­сол­нуху и его семе­нам» 106. Но с точки зрения хри­сти­ан­ства даже «теория Нью­тона о «все­мир­ном тяго­те­нии» явля­ется лишь потуск­нев­шим и слабым отра­же­нием хри­сти­ан­ского учения об «узах любви», свя­зу­ю­щих мир» 107. То, что у Нью­тона было просто секу­ля­ри­за­цией, у Бла­ват­ской ста­но­вится тор­же­ству­ю­щим ниги­лиз­мом. Верный же хри­сти­ан­ской инту­и­ции А.Ф. Лосев при опи­са­нии мате­ри­а­ли­сти­че­ского миро­ощу­ще­ния исполь­зует тот же образ, что и Бла­ват­ская, – но не с вос­тор­гом, а с горе­чью: «Забо­тится ли Солнце о Земле? Ни из чего не видно: оно ее “при­тя­ги­вает прямо про­пор­ци­о­нально массе и обратно про­пор­ци­о­нально квад­ра­там рас­сто­я­ний”» 108. Закон гра­ви­та­ции просто дей­ствует, и если гра­ви­та­ци­он­ное поле Земли при­тя­ги­вает некое яблоко на некую голову, – то это никак не озна­чает, что земля испы­ты­вает какое-то личное любя­щее чув­ство к дан­ному яблоку или к данной голове. Закон гра­ви­та­ции дей­ствует не потому, что он решил дей­ство­вать в данной ситу­а­ции, а потому, что он вообще дей­ствует везде и всегда, и дей­ствует оди­на­ко­вым обра­зом.

Так и у «закона кармы» нет избран­ни­ков и нет воле­вых актов: «карма» просто прядет свое. И у язы­че­ского муд­реца, познав­шего всю силу и без­апел­ля­ци­он­ность Рока, опти­мизм хри­стиан, убеж­ден­ных, что Бог есть любовь, может вызвать лишь усмешку…

Буд­дизм: без­бож­ное бес­стра­стие

Мы же настой­чиво со своим вопро­сом о Боге и любви обра­тимся к буд­дизму. При­ем­лема ли для буд­ди­ста фор­мула «Бог есть любовь»? Нет. С точки зрения буд­дизма в этом утвер­жде­нии кро­ется двой­ная ересь. Во-первых, в буд­дизме нет вообще поня­тия Бога. Буд­дизм назы­вают ате­и­сти­че­ской рели­гией. Авто­ри­тет­ней­ший про­па­ган­дист буд­дизма Судзуки гово­рил об этом так: «Если буд­дизм назо­вут рели­гией без Бога и без души или просто ате­из­мом, после­до­ва­тели его не станут воз­ра­жать против такого опре­де­ле­ния, так как поня­тие о Высшем суще­стве, сто­я­щем выше своих созда­ний и про­из­вольно вме­ши­ва­ю­щемся в чело­ве­че­ские дела, пред­став­ля­ется крайне оскор­би­тель­ным для буд­ди­стов» 109.

Во-вторых, любовь не мыс­лится в буд­дизме как совер­шен­ней­шее состо­я­ние бытия. Конечно, буд­ди­сты прежде всего люди, и, как и все люди, они счи­тают, что лучше любить, чем нена­ви­деть. Но есть все же такое состо­я­ние души, кото­рое в буд­дизме мыс­лится как воз­вы­ша­ю­ще­еся над любо­вью. Это – бес­стра­стие. Буд­дий­ский идеал неде­я­ния пред­по­ла­гает, что чело­век должен оста­но­вить все свои дей­ствия, чтобы они не порож­дали след­ствий и не про­дол­жали «кар­ми­че­ской цепи» бес­ко­неч­ных чере­до­ва­ний след­ствий и причин. Оста­но­вить все дей­ствия озна­чает: в том числе и те дей­ствия, кото­рые про­ис­хо­дят не в физи­че­ском мире, а в «мен­таль­ном», т.е. – оста­но­вить все дви­же­ния ума и все дви­же­ния сердца и чувств.

Для этого надо отка­заться от «корен­ной иллю­зии» – иллю­зии суще­ство­ва­ния в мире какой бы то ни было целост­но­сти. Есть только вос­при­я­тия, но нет вос­при­ни­ма­ю­щего. Есть дей­ствия, но нет дей­ству­ю­щего. Буд­дий­ская кон­цеп­ция «анат­мана» отри­цает суще­ство­ва­ние лич­но­сти: «Буд­дизм отри­цает единое, суб­стан­ци­аль­ное начало, кото­рое явля­ется аген­том чело­ве­че­ских дей­ствий… По учению Будды, интро­спек­ция «под­клю­ча­ется» ко всем дви­же­ниям тела, причем и в про­цес­сах обыч­ной жиз­не­де­я­тель­но­сти. Даже каж­до­днев­ная рутина жизни монаха должна быть охва­чена интро­спек­цией – что бы он ни делал, он должен делать созна­тельно и целе­на­прав­ленно, «уста­нав­ли­вая смрити впе­реди себя» и следуя опре­де­лен­ным пра­ви­лам. Что это за пра­вила? Во-первых, анализ реаль­но­сти в тер­ми­нах «дхарм», «скандх», «аятан», «дхату» (эле­мен­тов, групп, баз, сфер эле­мен­тов), глав­ная цель кото­рого – выра­ботка при­вычки видеть мир дис­кретно. Во-вторых, осо­зна­ние любого собы­тия в моду­сах суще­ство­ва­ния, воз­ник­но­ве­ния и пре­кра­ще­ния, каждый из кото­рых мгно­ве­нен. Таким обра­зом, вни­ма­ние адепта в основ­ном сосре­до­то­чено на состав­лен­но­сти и измен­чи­во­сти всех вещей и собы­тий. Осо­бенно ярко это про­яв­ля­ется в меди­та­ции над при­ро­дой тела, едва ли не самой глав­ной в буд­дий­ской прак­тике «отстра­не­ния» от мира. Борьба с плотью, кото­рую в той или иной форме ведут почти все рели­гии, в буд­дизме по срав­не­нию, скажем, с джай­низ­мом и аджи­ви­кой носит скорее тео­ре­ти­че­ский харак­тер. Вместо того чтобы умерщ­влять ее физи­че­ски, буд­дист будет выра­ба­ты­вать пра­виль­ное к ней отно­ше­ние, а именно – отно­ше­ние в пер­спек­тиве смерти (чем будет тело после нее – грудой костей или ско­пи­щем насе­ко­мых). Куль­ти­ви­ро­ва­ние отвра­ще­ния к телу – один из важ­ней­ших спо­со­бов выра­бо­тать спа­си­тель­ную непри­вя­зан­ность к чув­ствен­ным объ­ек­там» 110.

Итак, если брах­ма­низм пред­ла­гает в меди­та­циях видеть только Единое, только Бога и рас­тво­рить в этом пере­жи­ва­нии един­ства вос­при­я­тие всех част­но­стей 111, то буд­дизм пред­ла­гает ровно обрат­ное: заме­чай только детали, но избе­гай наде­лять что бы то ни было целост­но­стью, един­ством. «Чело­век неве­же­ствен­ный думает: «Я иду вперед». Но сво­бод­ный от заблуж­де­ния скажет: «Если в разуме воз­ни­кает идея: «Я иду вперед», то тотчас же вместе с идеей появ­ля­ется нерв­ный импульс, источ­ни­ком кото­рого явля­ется разум, и вызы­вает телес­ную реак­цию». Таким обра­зом, то, что эта куча костей, бла­го­вос­пи­танно име­ну­е­мая «телом», дви­жется вперед, явля­ется резуль­та­том рас­про­стра­не­ния нерв­ного импульса, вызван­ного разу­мом. Кто здесь тот, кто идет? К кому имеет отно­ше­ние это хож­де­ние? В конеч­ном счете – это ходьба импер­со­наль­ных физи­че­ских эле­мен­тов, и то же самое отно­сится к сто­я­нию, сиде­нию, укла­ды­ва­нию» 112. Так – кому и кого тут любить? Любить некому и некого.

В народ­ном буд­дизме (воз­можно, не без вли­я­ния хри­сти­ан­ства) появи­лась идея «бод­хи­саттв» – людей, отка­зы­ва­ю­щихся от дости­же­ния «нир­ваны» ради того, чтобы состра­дать людям. В народ­ном буд­дизме воз­никла и лите­ра­тура джатак, содер­жа­щая в себе пре­крас­ней­шие при­меры жерт­вен­ной любви. Но это – для тех, кто не понял и не принял «пря­мого пути». «Жела­ние тво­рить благо живым суще­ствам одоб­ря­ется только на низших этапах мисти­че­ского пути. Но в даль­ней­шем оно пол­но­стью отвер­га­ется, поскольку хранит в себе отпе­ча­ток при­вя­зан­но­сти к лич­ному суще­ство­ва­нию с при­су­щей ему верой в самость» 113. Как гово­рит «Алмаз­ная сутра», когда бод­хи­саттва при­ве­дет в «нир­вану» столько существ, сколько пес­чи­нок в реке Ганг, он должен осо­знать, что не спас никого. Почему же? Если он верит, что спас некое число живых существ, то он сохра­няет при­вя­зан­ность к пред­став­ле­нию о «само­сти», «я», а в этом случае он не явля­ется бод­хи­сатт­вой 114.

Сами буд­ди­сты при­знают, что жерт­вен­ная этика маха­яны и джатак нахо­дится в про­ти­во­ре­чии с осно­вами буд­дий­ской фило­со­фии. «Вряд ли можно при­ду­мать что-либо более про­ти­во­ре­ча­щее учению буд­дизма, чем пред­став­ле­ние о том, что «нир­вану» можно отверг­нуть. Можно не войти в рай, пред­став­лен­ный неким опре­де­лен­ным местом, но «нир­вана», по сути своей, есть состо­я­ние, неиз­менно воз­ни­ка­ю­щее вслед за исчез­но­ве­нием неве­де­ния, и тот, кто достиг Знания, не может, как бы он того ни желал, не знать того, что он уже знает. Эти оши­боч­ные пред­став­ле­ния отно­си­тельно пове­де­ния бод­хи­саттв совер­шенно отсут­ствуют в настав­ле­ниях, обра­щен­ных к уче­ни­кам, кото­рые избраны к посвя­ще­ниям высших уров­ней» 115.

Как видно, в буд­дизме не сле­дует ждать рож­де­ния фор­мулы «Бог есть любовь». Все – иллю­зия. Вот дзэнов­ский коан и вопро­шает: «Будда и бабочка смот­рят друг на друга. Бабочка снится Будде? Или Будда снится бабочке?» Вопрос, конечно, инте­рес­ный. Но любые сны, с точки зрения буд­ди­ста, надо одна­жды раз­ру­шить. А не любить.

Поскольку же к любви спо­собна только лич­ность, то нам оста­ется обра­титься к моно­те­и­сти­че­ским рели­гиям, т.е. к таким, кото­рые Высшее и Изна­чаль­ное Боже­ство пони­мают как сво­бод­ную Лич­ность.

Ислам: весть о Боге, не беру­щем Крест

Подой­дем к мусуль­ман­скому бого­слову и спро­сим: «Можно ли ска­зать об Аллахе, что Он есть любовь?» Наш собе­сед­ник на неко­то­рое время заду­ма­ется. Это есте­ственно, потому что прямой фор­мулы «Бог есть любовь» в Коране нет, а для чело­века любой веры не так уж просто про­из­не­сти бого­слов­скую фор­мулу, отсут­ству­ю­щую в том писа­нии, кото­рое для него явля­ется свя­щен­ным. И все же после неко­то­рого раз­ду­мья мусуль­ман­ский настав­ник отве­тит нам: «Да. Конечно, прежде всего Аллах есть воля. Но можно ска­зать и то, что в Нем есть любовь к людям. Любовь есть одно из 99 святых имен Все­выш­него». И я спрошу моего собе­сед­ника: «А какие дела любви при­сущи Все­выш­нему – согласно Корану? В чем про­яви­лась любовь Аллаха к людям и в чем засви­де­тель­ство­вана?» – «Он сотво­рил мир. Он послал людям Своих про­ро­ков и дал Свой закон». И тогда я задам мой третий вопрос «Это было тяжело для Него?» – «Нет, мир ничтожно мал по срав­не­нию с могу­ще­ством Творца».

Как видим, с точки зрения ислама Бог лишь изда­лека воз­ве­щает людям Свою волю. Он обра­ща­ется к людям с такого огром­ного рас­сто­я­ния, что чело­ве­че­ское стра­да­ние и не видимо Ему. Любовь Бога к миру, как она пони­ма­ется в ислам­ском образе Творца, не жерт­венна. Так любят чужих детей: с радо­стью ловят их улыбки, но не про­во­дят бес­сон­ных ночей у их колы­бельки…

В сере­дине зимы мусуль­ман­ский мир отме­чает празд­ник «Лейлят аль-Кадр» (27-го числа свя­щен­ного месяца рама­дан). В рус­ском пере­воде его обычно име­нуют: «Ночь пред­опре­де­ле­ния», хотя дословно назва­ние празд­ника озна­чает: «Ночь силы», «Ночь могу­ще­ства». Тра­ди­ци­он­ный пере­вод тем не менее очень точно отра­жает суть празд­ника. В мусуль­ман­ских пре­да­ниях о созда­нии мира гово­рится, что Аллах прежде всего сотво­рил книгу («китаб») и трост­ни­ко­вую палочку для письма («калям») и запи­сал все, что будет про­ис­хо­дить с каждым из живу­щих. Однако есть в году одна ночь, когда можно упро­сить Аллаха пере­пи­сать «твою» стра­ницу в книге. Она-то и полу­чила назва­ние «Ночи пред­опре­де­ле­ния». В эту ночь Аллах спус­ка­ется с седь­мого неба к пер­вому небу, самому близ­кому к земле. Аллах ста­но­вится настолько близок к людям, что слышит все их молитвы. И если пра­во­вер­ный мусуль­ма­нин про­ве­дет эту ночь в молитве, – то его про­ше­ния будут услы­шаны и испол­нены 116. Понят­ный и кра­си­вый образ. Но как хри­сти­а­нин я спрошу: дей­стви­тельно ли Бог не может спу­ститься ниже? Дей­стви­тельно ли первое небо есть послед­няя сту­пень нис­хож­де­ния Божией любви?

В исламе мне кажется не вполне про­ду­ман­ной именно сама эта идея уста­но­вить предел любви, предел Божией сво­боде: «Вот только до сих, и не дальше!» Ислам осуж­дает нас, хри­стиан, за то, что мы обра­щаем недо­ста­точ­ное вни­ма­ние на транс­цен­дент­ную непо­сти­жи­мость Творца. Идея Бого­че­ло­ве­че­ства кажется мусуль­ма­нам несов­ме­сти­мой с идеями воз­вы­шен­ной фило­соф­ской апо­фа­тики (т.е. с убеж­де­нием в полной непо­сти­жи­мо­сти Абсо­люта). И в самом деле, когда мы гово­рим о Боге, надо быть пре­дельно осто­рож­ным. Надо хра­нить себя от того, чтобы нала­гать наши, чело­ве­че­ские, огра­ни­че­ния на Бес­пре­дель­ное. Но не ока­зы­ва­ется ли мусуль­ман­ское утвер­жде­ние о том, что Бог не может стать чело­ве­ком, в свою оче­редь «слиш­ком чело­ве­че­ским» сомне­нием в могу­ще­стве Бога? Не ста­но­вится ли это отри­ца­ние огра­ни­че­нием сво­боды Творца? Откуда такая уве­рен­ность в том, что Бог вот этого не может?

Но ведь любовь спо­собна на такие поступки, кото­рые пока­жутся невоз­мож­ными и недо­пу­сти­мыми тому, кто еще не имеет опыта любви.

Нельзя ста­вить пре­граду любви, нельзя гово­рить, что вот за этот предел любовь нико­гда не посмеет перейти. Еван­ге­лие отно­ше­ние Бога к чело­веку пред­став­ляет так, что можно ска­зать: Бог полон любви к чело­веку. Хри­стос рас­пя­тый – это поис­тине и соблазн, и безу­мие (ср.: 1Кор. 1:23). Бог сво­бо­ден в выборе Своих путей к чело­веку. Он может являться в громе и молнии. А может – в образе раба и стран­ника.

Вот-вот: в «раб­ском виде» (Федор Тютчев), а не в окру­же­нии леги­о­нов Анге­лов Бог посе­тил людей. «Пряча» Свою Боже­ствен­ность, Творец ока­зался Эмма­ну­и­лом («С‑нами-Богом»). Бог дей­стви­тельно слиш­ком отли­чен от чело­века – и потому и стра­нен, и чуден. Что ты спра­ши­ва­ешь о имени Моем? [оно чудно.] (Быт. 32:29; ср.: Суд. 13:18). И наре­кут имя Ему: Чудный (Ис. 9:6).

Да, Божия любовь может под­хо­дить к чело­веку и к нашим грехам ближе, чем это кажется мусуль­ма­нам, кото­рые в заботе о цель­но­сти своего моно­те­изма стре­мятся как можно строже про­ти­во­по­ста­вить Творца и мир.

В начале 80‑х гг. я слышал уди­ви­тель­ный рас­сказ в Тре­тья­ков­ской гале­рее. В те годы гиды этого музея или не знали, или не имели права рас­ска­зы­вать посе­ти­те­лям о рели­ги­оз­ном смысле иконы. И потому они при­да­вали иконам совер­шенно нетра­ди­ци­он­ные, нецер­ков­ные тол­ко­ва­ния. Так, «Троица» Руб­лева пре­вра­ща­лась в «призыв к объ­еди­не­нию рус­ских земель». Так чаша, в кото­рой соби­ра­лась Кровь Хри­стова, сте­ка­ю­щая с Креста, пре­вра­ща­лась в «символ победы над мусуль­ма­нами» 117. Но в тот раз об одной иконе я услы­шал нечто неожи­дан­ное. Тол­ко­ва­ние было искус­ствен­ное, но все же – хри­сти­ан­ское.

Экс­кур­со­вод рас­ска­зы­вала об иконе Божией Матери «Зна­ме­ние». На воз­де­тых руках Матери Христа были видны крас­ные блики. Такие же крас­но­ва­тые тона про­сту­пали и на лике. Сим­во­лико-бого­слов­ское объ­яс­не­ние этой осо­бен­но­сти неко­то­рых бого­ро­дич­ных икон можно найти в книге Е.Н. Тру­бец­кого «Умо­зре­ние в крас­ках». Экс­кур­со­вод же пред­по­чла дать объ­яс­не­ние исто­ри­че­ское. Это была рус­ская икона XIII века. А что это за сто­ле­тие в исто­рии России? Сто­ле­тие Баты­ева наше­ствия, сто­ле­тие раз­гро­мов и пожа­ров. И эти крас­ные тона на лике Божией Матери – это-де отсвет от земных пожа­ров. Огонь, опа­ля­ю­щий рус­ские города, дости­гает Небес и каса­ется Той, Кото­рая про­стерла Свой покров над нашей землей… Дей­стви­тельно ли именно так пони­мал свою икону сам ико­но­пи­сец – не знаю. Но глу­боко верно то, что в хри­сти­ан­стве есть убеж­ден­ность в том, что боль людей ста­но­вится Божией болью, что стра­да­ние земли как бы опа­ляет Небеса. Вот этого ощу­ще­ния – что Бог сопе­ре­жи­вает чело­ве­че­ским стра­да­ниям – нет в исламе…

Ветхий Завет: Бог-Рев­ни­тель

А теперь подой­дем с нашим вопро­сом к рели­гии Древ­него Изра­иля.

Тексты Вет­хого Завета гово­рят нам прямо: «Бог есть любовь». Да, Бог явил Свою любовь делами. Он сво­бодно, не понуж­да­е­мый никем и ничем, создал мир и чело­века, Он по Своей любви даро­вал нам Про­ро­ков и Закон. И еще Он принес людям вели­чай­ший дар – сво­боду 118.

Как обща­ется Бог с людьми? При всей Его над­мир­но­сти Он не просто дает Закон. Он тре­бует от людей выпол­нять запо­веди Его. Читая Ветхий Завет, можно легко убе­диться: Бог обес­по­коен жизнью людей. Как же должны были вести себя люди, и как близко должен быть к ним Творец – если одна­жды Библии при­хо­дится сви­де­тель­ство­вать: И рас­ка­ялся Гос­подь, что создал чело­века на земле, и вос­скор­бел в сердце Своем (Быт. 6:6).

И все же Ветхий Завет еще не знает Бога, став­шего чело­ве­ком 119.

Где же в мире рели­гий есть пред­став­ле­ние о том, что любовь Бога к чело­веку может быть столь силь­ной, что Он, Творец, снис­хо­дит к людям? Есть много мифов о вопло­ще­нии богов в мире людей. Но это всегда вопло­ще­ния неких «вто­рич­ных» богов, это повест­во­ва­ния о том, как один из многих небо­жи­те­лей решился прийти к людям, в то время как боже­ство, почи­та­е­мое в данной рели­ги­оз­ной системе как источ­ник всякой жизни, так и не пере­шло за порог соб­ствен­ного все­б­ла­жен­ства. Ни Про­ме­тей, уми­ра­ю­щий ради людей, ни Гор, чья жертва была столь ценима егип­тя­нами, не вопло­щают в себе Абсо­лют­ное боже­ство. Один (Вотан, Водан), рас­пяв­ший сам себя на миро­вом древе Иггд­рас­иль 120, тоже не Абсо­лют. Один про­во­дит себя через муче­ния ради при­об­ре­те­ния недо­ста­ю­щего ему знания рун и закли­на­ний 121. Перед нами жертва себе и ради себя. Доб­ро­воль­ное погру­же­ние себя в боль – это одно из тра­ди­ци­он­ных средств шаман­ской ини­ци­а­ции 122. И раз Один нуж­да­ется в таком опыте для при­об­ре­те­ния недо­ста­ю­щего ему знания, – значит, он не может вос­при­ни­маться как Изна­чаль­ная Пол­нота.

В народ­ных рели­гиях (язычество=народность) стра­дают герои и полу­боги. Но под­линно Высший не делает себя доступ­ным чело­ве­че­ской боли. Где же мы можем найти пред­став­ле­ние о Том, Един­ствен­ном, Кото­рый вошел в мир людей?

Бха­га­вад­гита: «Индий­ское Еван­ге­лие»

Эта идея есть в криш­на­изме, где Кришна пони­ма­ется как Личный и Единый Бог-Творец. «Бха­га­вад­гиту» нередко назы­вают «индий­ским еван­ге­лием». Эта книга 123 дей­стви­тельно про­по­ве­дует вели­кую идею: к Богу надо под­хо­дить с любо­вью. Не тех­но­ло­гия меди­та­ций и не жерт­во­при­но­ше­ния живот­ных при­бли­жают чело­века к Богу, а любя­щее сердце. Эта идея не была чем-то новым в срав­не­нии с про­по­ве­дью более древ­них вет­хо­за­вет­ных изра­иль­ских Про­ро­ков. Но для Индии она была вполне рево­лю­ци­онна.

«Бха­га­вад­гита» повест­вует о том, что «Вер­хов­ный Гос­подь» Кришна не просто создал мир и не просто дал откро­ве­ние. Он лично, непо­сред­ственно, принес его людям. Он стал чело­ве­ком. И даже не царем – а слугой, воз­ни­чим.

И однако, при зна­ком­стве с этой книгой воз­ни­кают вопросы. Во-первых: стал ли Кришна чело­ве­ком вполне и навсе­гда? Нет, лишь на время урока он казался чело­ве­ком. Его под­лин­ные облики совсем не-чело­вечны 124, и он поль­зу­ется чело­ве­че­ским обли­ком лишь как при­кры­тием, кото­рое поз­во­ляет ему ближе подойти к людям.

И чело­ве­че­ская плоть, равно как и чело­ве­че­ская душа, не взяты им в Веч­ность. Ему не было трудно быть чело­ве­ком, и сам он не испы­тал ни чело­ве­че­ской боли, ни чело­ве­че­ской смерти…

Он запо­ве­дует людям любить его. Но любит ли он сам людей – оста­ется не вполне ясным; в «Бха­га­вад­гите» нет ни одной строки о любви к людям.

Сюжет «Бха­га­вад­гиты» стро­ится вокруг юного воина Арджуны, кото­рый должен силой отсто­ять свое право на наслед­ство, отня­тое у него недоб­ро­со­вест­ными род­ствен­ни­ками. С помо­щью Кришны Арджуна соби­рает огром­ную армию. Но перед самой битвой, выйдя на поле пред­сто­я­щего боя, Арджуна всмат­ри­ва­ется в ряды своих врагов и вдруг осо­знает – с кем же ему пред­стоит сра­жаться; и тогда он по-чело­ве­че­ски потря­сенно гово­рит: «При виде моих родных, при­шед­ших для битвы, Кришна, под­ка­ши­ва­ются мои ноги, во рту пере­сохло. Дрожит мое тело, волосы дыбом встали. Стоять я не в силах, мутится мой разум. Не нахожу я блага в убий­стве моих родных, в сра­же­нье. Те, кого ради желанны цар­ство, услады, сча­стье, в эту битву вме­ша­лись, жизнь поки­дая: настав­ники, деды, отцы, сыны, внуки, шурины, тести, дяди – все наши родные. Их уби­вать не желаю. После убий­ства что за радость нам будет? Ведь погу­бив свой род, как можем счаст­ли­выми быть? Горе, увы, тяжкий грех мы совер­шить замыш­ляем: ради жела­ния цар­ских услад погу­бить своих кров­ных.

Так молвив, в боре­нье Арджуна поник на дно колес­ницы, выро­нив лук и стрелы; его ум потря­сен был горем» (Бха­га­вад­гита. 1, 29–47).

Чело­век испы­ты­вает боль и состра­да­ние. А боже­ствен­ный Кришна? В эту минуту он нахо­дит для чело­века такие слова: «Поки­нув ничтож­ную сла­бость сердца, вос­стань, подвиж­ник! Ты сожа­ле­ешь о тех, кому сожа­ле­нья не надо: познав­шие не скор­бят ни о живых, ни об ушед­ших. Эти тела пре­хо­дящи, име­ну­ется вечным носи­тель тела. Итак, сра­жайся, Бха­рата! Рож­ден­ный неиз­бежно умрет, умер­ший неиз­бежно родится; о неот­вра­ти­мом ты сокру­шаться не должен» (Там же. 1, 3, 18, 26). Все это Кришна гово­рит «как бы с улыб­кой» (Там же. 2, 10). «И без тебя погиб­нут все воины, сто­я­щие друг против друга. Поэтому – вос­прянь, победи врагов, достигни славы, насла­дись цве­ту­щим цар­ством, ибо Я раньше их пора­зил, ты будь лишь ору­дием, как воин, сто­я­щий слева. Всех бога­ты­рей, убитых мною в сра­же­нье, рази не колеб­лясь» (Там же. 11, 32–34).

Не буду всту­пать в спор с фило­со­фией, кото­рая стоит за этими сло­вами. Скажу лишь, что такая улыбка невоз­можна на лике Того, Кто плакал на пути к гроб­нице Своего друга Лазаря (см.: Ин. 11, 35). Такой совет невоз­мо­жен в устах Того, Кто сказал о каждом чело­веке: Так как вы сде­лали это одному из сих бра­тьев Моих мень­ших, то сде­лали Мне (Мф. 25:40).

И в боже­стве, кото­рое бла­го­слов­ляет на мас­со­вые убий­ства ради испол­не­ния «кар­ми­че­ски» сослов­ного долга, нельзя при­знать Бога любви 125

Гре­че­ские боги и герои – и те про­яв­ляли в подоб­ных ситу­а­циях больше чело­веч­но­сти: Анти­гона ска­зала своему брату Поли­нику, пробуя отго­во­рить его от мести дру­гому брату, те слова, кото­рых не смог ска­зать Кришна: «Зачем же гневу под­да­ваться вновь? Какая польза родину раз­ру­шить» (Софокл. Эдип в Колоне. 1469–1470)

И все-таки Еван­ге­лие…

Итак, высшая бого­слов­ская фор­мула гласит: «Бог есть любовь».

Мы уже много гово­рим о любви, но еще не дали ее опре­де­ле­ния. Что ж, самую глу­бо­кую фор­мулу любви можно почерп­нуть из Еван­ге­лия: Нет больше той любви, как если кто поло­жит душу свою за друзей своих (Ин. 15:13). Под­лин­ная любовь стре­мится отож­де­ствить себя с люби­мым чело­ве­ком. Здесь поис­тине двое в одну плоть да будут (см.: Быт. 2, 24) 126. В любви нерв­ная пери­фе­рия любя­щего рас­ши­ря­ется и вби­рает в себя боли и радо­сти люби­мого чело­века. И потому путь любви – это выне­се­ние своего жиз­нен­ного центра из себя в дру­гого. Это – даре­ние, отдача, жертва.

Такой любви к людям не откры­вает ни один бого­слов­ский образ во вне­е­ван­гель­ском мире. И мы спра­ши­ваем Бога Еван­ге­лия: «Как Ты любишь людей?» И Он отве­чает: «До Моей смерти…» Его любовь не только создала мир. Его любовь не только пода­рила людям сво­боду. Его любовь не только дала нам Закон. Его любовь не только даро­вала нам Про­ро­ков и муд­рость. Его любовь не только при­няла чело­ве­че­ский лик. Он не казался – Он стал чело­ве­ком. «Всю тебя, земля родная, В раб­ском виде Царь Небес­ный Исхо­дил, бла­го­слов­ляя» (Федор Тютчев). И Его любовь к нам пошла до конца, до пре­дель­ной точки, до полной отдачи Себя, до пол­ного отказа от Себя, до Жертвы и смерти. «Как будто вышел чело­век, И вынес, и открыл ковчег, И все до нитки роздал» (Борис Пастер­нак)…

Любить озна­чает вобрать в себя беды и радо­сти люби­мого как свои. И послед­нее, пожа­луй, слож­нее пер­вого. «Пла­кать с пла­чу­щими нетрудно, а радо­ваться с раду­ю­щи­мися (ср.: Рим. 12:15) не очень легко: мы легче состра­даем нахо­дя­щимся в несча­стье, нежели сора­ду­емся бла­го­ден­ству­ю­щим. Зависть и недоб­ро­же­ла­тель­ство не доз­во­ляют не очень любо­муд­рому сора­до­ваться бла­го­ден­ству­ю­щим. Поэтому будем ста­раться сора­до­ваться бла­го­ден­ству­ю­щим, чтобы очи­стить свою душу от зави­сти» 127.

Любовь сора­ду­ю­ща­яся выше любви состра­да­ю­щей и реже ее. Если я узнал, что у нашей сотруд­ницы (кото­рую весь наш друж­ный кол­лек­тив по праву – как нам кажется – тер­петь не может) погиб сын, то даже я смогу испы­ты­вать к ней чув­ство состра­да­ния. И нали­чие этого сочув­ствия никак не будет сви­де­тель­ством того, что я достиг нрав­ствен­ных высот. Труд­нее было бы раз­де­лить ее радость, а не ее скорбь. Напри­мер, если одна­жды я узнаю, что Фонд Сороса 128 выде­лил нашей сотруд­нице десять тысяч дол­ла­ров на изда­ние ее никому не нужной книжки – смогу ли я лико­вать вместе с нею? О нет, скорее уж, в то время как она будет от сча­стья по потолку бегать, я будут пле­стись зеле­ным, как ее дол­лары…

Сора­до­ва­ние редко. А Хри­стос сора­до­вался с людьми. И первое Свое чудо Он сотво­рил в атмо­сфере радо­сти. Не на клад­бище про­изо­шло первое чудо Спа­си­теля, но на брач­ном пиру в Кане Гали­лей­ской… И самую глав­ную радость Бог раз­де­ляет с людьми: На небе­сах более радо­сти будет об одном греш­нике каю­щемся, нежели о девя­но­ста девяти пра­вед­ни­ках, не име­ю­щих нужды в пока­я­нии (Лк. 15:7).

Этот Бог есть любовь; Он не просто любит, Он есть любовь. Он не просто имеет любовь, не просто про­яв­ля­ется в любви: Он есть любовь.

Что ж, мы начали свой раз­го­вор с сомне­ния в том, что рели­гии можно срав­ни­вать между собой. Но стоило нам раз­го­вор о рели­ги­оз­ных веро­ва­ниях пере­не­сти в ясную сферу разума, раци­о­наль­ных аргу­мен­тов, фор­му­ли­ро­вок и сопо­став­ле­ний, как выяс­ни­лось, что рели­гии срав­ни­вать можно и что при этом срав­не­нии раз­ли­чия между рели­ги­ями можно выра­жать в оце­ноч­ной форме.

Именно обра­ще­ние к тому чув­ству чело­века, тому стрем­ле­нию чело­ве­че­ского сердца, кото­рое явля­ется наи­бо­лее таин­ствен­ным и наи­ме­нее раци­о­наль­ным, – чув­ству любви – помогло нам найти способ вполне раци­о­наль­ного сопо­став­ле­ния рели­гий между собой. И когда я говорю, что хри­сти­ан­ство – не просто одна из рели­гий, но что это – высшая рели­гия, «абсо­лют­ная рели­гия» (скажем так вслед за Геге­лем), един­ствен­ная рели­гия, пред­ла­га­ю­щая дей­стви­тель­ный образ Бога, то я так говорю не потому, что к столь высо­кой оценке меня понуж­дает моя соб­ствен­ная при­над­леж­ность к хри­сти­ан­ству. Этот вывод меня понуж­дает сде­лать обыч­ная чело­ве­че­ская логика. И обыч­ная чело­веч­ность. И обыч­ное сво­бо­до­мыс­лие.

Да, чтобы заме­чать и пони­мать оче­вид­ное, сего­дняш­нему чело­веку надо про­явить недю­жин­ную спо­соб­ность к сво­бод­ному, неза­ви­си­мому мыш­ле­нию. Мода, идео­ло­гии и газеты уже многие годы вну­шают нам идею «равен­ства рели­гий» 129. Их излюб­лен­ный «рели­гио­вед­че­ский» тезис иро­нич­ный Честер­тон резю­ми­ро­вал так: «Хри­сти­ан­ство и буд­дизм очень похожи друг на друга; осо­бенно буд­дизм» 130. Но если к рели­гиям отно­ситься неидео­ло­гично, если не усмат­ри­вать в них прежде всего идей­ный фун­да­мент неко­его тотально-обще­пла­не­тар­ного «нового миро­вого порядка», если не пре­вра­щать их в поли­ти­че­ских залож­ни­ков чело­ве­че­ских утопий, то обыч­ное чув­ство реа­лизма внятно пояс­няет: рели­гии раз­личны. Рели­гии бывают более глу­бо­кими и более плос­кими. И при всем мно­го­об­ра­зии чело­ве­че­ских рели­гий только хри­сти­ан­ство узнало и воз­ве­стило о том, что же озна­чает вели­чай­шее рели­ги­оз­ное откры­тие. Откры­тие того, что Бог есть любовь.

Слово Бог озна­чает здесь – «Дух всюду Сущий и Единый, Кому нет места и при­чины, Кого никто постичь не мог, Кто всё Собою напол­няет, Объ­ем­лет, зиждет, сохра­няет, Кого мы назы­ваем: Бог!» (Гав­рила Дер­жа­вин). Если кто-то из чита­те­лей пред­по­чи­тает язык фило­со­фии языку поэзии – в пере­воде это озна­чает сле­ду­ю­щее: «Фило­соф­ский теизм озна­чает фило­соф­скую кон­цеп­ту­а­ли­за­цию суще­ство­ва­ния и при­роды Бога как абсо­лют­ной, транс­цен­дент­ной по отно­ше­нию к миру духовно-лич­ност­ной дей­стви­тель­но­сти, высту­па­ю­щей как без­услов­ный источ­ник всего небо­же­ствен­ного сущего и сохра­ня­ю­щей дей­ствен­ное при­сут­ствие в мире». 131

Любовь же озна­чает… Впро­чем, воз­дер­жимся от полной «рас­шиф­ровки» этого таин­ствен­ного слова. Просто осо­знаем, что выбор между язы­че­ством и хри­сти­ан­ством – это выбор между авто­ма­тиз­мом «кар­ми­че­ского закона» и тем виде­нием отно­ше­ния Бога и мира, о кото­ром так сказал Б. Пастер­нак:

«Мирами правит жалость.
Любо­вью вну­шена
Все­лен­ной небы­ва­лость
И жизни новизна».

Уста­рел ли Новый Завет?

В гостях у «Христа»-Виссариона

Чело­век я в опре­де­лен­ном смысле уни­каль­ный. Лично про меня напи­сано в Еван­ге­лии. Там целая глава посвя­щена беседе Христа со мною. Так при­ятно было читать: «И сказал Сын Чело­ве­че­ский кан­ди­дату бого­сло­вия…» Еван­ге­лие это, правда, было не от Матфея и не от Иоанна. Оно назы­ва­лось «Послед­ний Завет. Повест­во­ва­ние от Вадима» (Ч. 5. Гл. 17).

«Хри­стом» же назы­вал себя Сергей Тороп, неко­гда слу­жив­ший участ­ко­вым мили­ци­о­не­ром в Мину­син­ске, а после пре­бы­ва­ния в пси­хи­ат­ри­че­ской лечеб­нице ощу­тив­ший себя «Спа­си­те­лем», гос­по­дом Вто­рого при­ше­ствия, твор­цом Тре­тьего Завета. И имя он себе взял новое – Вис­са­рион.

Наша беседа дли­лась четыре часа. Прежде всего меня инте­ре­со­вал вопрос: что же именно нового воз­ве­щает Вис­са­рион, чем он счи­тает необ­хо­ди­мым допол­нить Новый Завет? С этим вопро­сом я обра­щался к нему несколько раз. Его первые ответы меня не устра­и­вали. Все то, что каза­лось новым быв­шему мили­ци­о­неру, не было новым для меня как для чело­века, кото­рый начал соби­рать биб­лио­теку по исто­рии рели­гии в те годы, когда новый «Спа­си­тель» еще нес пат­рульно-посто­вую службу… Про­по­ведь любви и при­ми­ре­ния? Это уже было у Про­ро­ков и в Еван­ге­лии. Враж­деб­ность Богов Вет­хого и Нового Заве­тов? Это уже было у гно­сти­ков. Идея «кармы»? Это было в рели­гиях Индии. Пере­во­пло­ще­ние? И эта идея далеко не нова. О чем же столь насущ­ном, столь рази­тельно новом настало время воз­ве­стить людям? Ради чего пона­до­би­лось устра­и­вать «Второе при­ше­ствие Христа»?

В конце концов Вис­са­рион так сфор­му­ли­ро­вал «науч­ную новизну» своей про­по­веди: «Рели­гии Востока учили, что пере­во­пло­ще­ний бес­ко­неч­ное мно­же­ство. Хри­сти­ане вообще отри­цают пере­во­пло­ще­ния. Я же воз­ве­щаю, что неправы и те, и другие. Пере­во­пло­ще­ния есть, но их всего семь. Каждой душе дается только семь попы­ток». В самом деле, хри­сти­ан­ство счи­тает, что чело­век обре­тает веч­ность (ту или иную) по итогам одной своей жизни (Чело­ве­кам поло­жено одна­жды уме­реть, а потом суд – [Евр. 9:27]). Восточ­ные рели­гии гово­рят о мил­ли­о­нах пере­во­пло­ще­ний. Таким обра­зом, тра­ди­ци­он­ный хри­сти­ан­ский вари­ант слиш­ком тре­бо­ва­те­лен и ответ­стве­нен, а восточ­ный – слиш­ком уто­ми­те­лен. А вот семь попы­ток – это в самый раз… Для успеха на рынке – вполне доста­точно. Впро­чем, для пре­тен­зий на неви­дан­ную новизну – мало­вато…

И конечно, Вис­са­ри­она не слиш­ком инте­ре­со­вал вопрос о том, можно ли вот так просто, меха­ни­че­ски, свя­зать идеи «кармы» и пере­во­пло­ще­ния с Биб­лией. Ибо именно зна­нием Библии новый «мессия», как ока­за­лось, не обла­дал.

Неуди­ви­тельно – люди, кото­рые убеж­дены в своей спо­соб­но­сти «обно­вить» и «допол­нить» хри­сти­ан­ство, как пра­вило, весьма плохо знают и хри­сти­ан­ство, и само Писа­ние.

Так вот, во время нашего раз­го­вора с Вис­са­ри­о­ном мы, есте­ственно, обра­ти­лись к биб­лей­ским тек­стам. И ока­за­лось: передо мной собе­сед­ник, беседу с кото­рым нельзя стро­ить так же, как стро­ятся беседы, напри­мер, с про­те­стан­тами. Я цити­рую какой-либо биб­лей­ский текст, несов­ме­сти­мый с воз­зре­ни­ями Вис­са­ри­она, а он мне в ответ: «Ну ты же пони­ма­ешь, что Еван­ге­лия напи­саны обо мне. Однако именно этого я не гово­рил. Это Апо­столы меня непра­вильно поняли. Я совсем иное имел в виду». При­во­дишь еще какое-либо биб­лей­ское место, а в ответ неожи­данно слы­шишь вопрос: «А у тебя есть грехи?» На такой вопрос я, конечно, мог отве­тить лишь одно: «Вот этого у меня больше, чем хоте­лось бы». Доволь­ный моим при­зна­нием лже­мес­сия пояс­няет: «Ну вот. А греш­ный чело­век не может чисто пони­мать слово Божие. У меня же нет грехов. И потому только я могу пра­вильно пони­мать смысл Библии».

И так я ока­зался в ситу­а­ции, более чем обыч­ной для свя­щен­ника. Это есте­ствен­ная, вполне рядо­вая состав­ля­ю­щая работы свя­щен­ника: объ­яс­нять чело­веку, что у него все же есть грехи. При­хо­дит чело­век на испо­ведь, не пони­мая ее смысла, не умея каяться, и заяв­ляет: «А у меня нет грехов. Если кого и убивал – то только по делу». Или же убе­гает от труда пока­я­ния другим путем: тороп­ли­вым при­зна­нием во всех грехах сразу («Во всем грешна, батюшка» 132). Или вместо своих грехов на испо­веди начи­нает рас­ска­зы­вать о грехах других людей («Я, батюшка, на днях согре­шила, бран­ное слово ска­зала. Но она сама вино­вата. Она…» – и на пол­часа рас­сказ о дей­стви­тель­ных и мнимых грехах соседки).

Что же, вот и передо мной ока­зался чело­век глу­боко веру­ю­щий в соб­ствен­ную непо­гре­ши­мость. И мне нужно было пока­зать ему, что у него недо­ста­точно осно­ва­ний для того, чтобы счи­тать себя самого совер­шен­ным чело­ве­ком и тем более «Еди­но­род­ным Сыном Божиим». Конечно, его личные грешки меня не инте­ре­со­вали. Но дело в том, что на языке пра­во­слав­ного бого­сло­вия грех – это не только нару­ше­ние запо­веди, это еще и болезнь. Грех – это непол­нота, ущерб­ность. И вот эту непол­ноту жизни и мысли Вис­са­ри­она надо было сде­лать оче­вид­ной. Самый про­стой и необид­ный путь для этого – выяс­нить пре­делы позна­ний лже­мес­сии.

Сна­чала я заго­во­рил с ним о буд­дизме. Дви­же­ние Вис­са­ри­она име­нует себя «Общи­ной единой веры». Осно­ва­тель утвер­ждает, что нашел путь к объ­еди­не­нию всех рели­гий, прежде всего – буд­дизма и хри­сти­ан­ства. Однако вскоре выяс­ни­лось, что о буд­дизме Вис­са­рион не имеет просто ника­ких пред­став­ле­ний. И это было настолько оче­вид­ным, что даже ему самому стало понятно, что не сле­дует выстав­лять себя зна­то­ком этой восточ­ной тра­ди­ции. Поэтому я спро­сил его: «Как же Вы соби­ра­е­тесь объ­еди­нять то, чего не знаете? И как Вы можете счи­тать себя «Мес­сией», «Словом Божиим», «Лого­сом», «Разу­мом Божиим», если Вы не знаете того, что известно любому обра­зо­ван­ному чело­веку?» Ответ Вис­са­ри­она был весьма наход­чив: «Но ведь буд­дизм – это ложь. Мессия должен знать истину, но он не обязан знать ложь и грех». – «Значит, Вы, объ­еди­няя буд­дизм и хри­сти­ан­ство, объ­еди­ня­ете ложь с исти­ной?» – «Нет. О един­стве я говорю только для при­вле­че­ния боль­шего числа людей. На самом деле истина только в хри­сти­ан­стве, только в Библии и во мне».

Тогда я пере­вел раз­го­вор на такие пред­меты, незна­ние кото­рых никак нельзя назвать похваль­ным. Ока­за­лось, что ни древ­не­гре­че­ского, ни древне-еврей­ского, ни латыни, ни совре­мен­ных евро­пей­ских языков лже­мес­сия тоже не знает. Для рядо­вого чело­века в этом, есте­ственно, нет ника­кого пре­ступ­ле­ния 133. Но тот, кто выдает себя за Христа, – как же он не потру­дился выучить родной язык Истин­ного Спа­си­теля? Неужели знание древ­не­ев­рей­ского или древ­не­гре­че­ского языков – это тоже грех, кото­рый осквер­няет «мессию»? Неужели Бог не знает чело­ве­че­ских языков и не пони­мает наших раз­но­языч­ных молитв? Здесь в ответ уже после­до­вало мол­ча­ние.

Но куль­ми­на­цией нашей беседы стал тот момент, когда Вис­са­рион начал гово­рить о суще­ство­ва­нии мно­же­ства богов. Услы­шав, что он про­по­ве­дует обыч­ный оккульт­ный поли­те­изм (Бог Вет­хого Завета и Бог Нового Завета – это-де разные Боги), я попро­сил его вспом­нить десять запо­ве­дей. Эффект пре­взо­шел все мои ожи­да­ния: ока­за­лось, что «мессия», выда­ю­щий себя за автора Библии, просто не знает деся­то­сло­вия. Он начал мям­лить что-то насчет не убий и не укради. Но первую запо­ведь он так и не смог назвать. При­шлось ему ее напом­нить: Слушай, Изра­иль… Я Гос­подь, Бог твой… да не будет у тебя других богов перед лицем Моим (Втор. 5:1, 6–7). Эта запо­ведь сама по себе обли­чала мно­го­бо­жие Вис­са­ри­она. Однако незна­ние того, что знает наизусть обыч­ный ученик обыч­ной вос­крес­ной школы, незна­ние десяти запо­ве­дей обли­чило пре­тен­зии лже­мес­сии еще больше и еще скан­даль­нее… Поняв это, он отка­зался предо­ста­вить мне видео- и ауди­о­за­писи нашей беседы, а вскоре они были вообще уни­что­жены…

В поис­ках «Тре­тьего Завета»

В этом чело­веке, пре­тен­ду­ю­щем на то, чтобы стать авто­ром «Тре­тьего Завета», в наи­бо­лее яркой форме про­яви­лось то, что заметно и в осталь­ных рели­ги­оз­ных «нова­то­рах»: они берутся обнов­лять то, с чем сами зна­комы весьма поверх­ностно. Иногда они просто не знают Библии и Пра­во­сла­вия 134. Иногда – наме­ренно иска­жают и то и другое. Иногда же они – не по своей воле – поль­зу­ются анти­пра­во­слав­ными кари­ка­ту­рами (вло­жен­ными в их созна­ние ате­и­сти­че­ским или сек­тант­ским вос­пи­та­нием, прес­сой, модой и т.п.).

В послед­нем случае раз­го­вор с таким «рефор­ма­то­ром» может напом­нить зна­ме­ни­тую беседу, еще в XIX в. про­изо­шед­шую между неким свя­щен­ни­ком и неким ате­и­стом. При слу­чай­ном зна­ком­стве невер с неко­то­рым аплом­бом про­де­кла­ри­ро­вал свое «сво­бо­до­мыс­лие»: «А знаете, батюшка, Вы, может, будете пора­жены, но я не верю в Бога». – «Что ж, – спо­койно отве­тил свя­щен­ник, – я тоже». И затем пояс­нил повер­жен­ному в недо­уме­ние собе­сед­нику: «Видите ли, я тоже не верю в такого бога, в кото­рого не верите Вы. Я не верю в боро­да­того ста­рика с дурным харак­те­ром, кото­рого Вы себе пред­став­ля­ете при слы­ша­нии слова «Бог». Бог, Кото­рому я служу и Кото­рого про­по­ве­дует моя Цер­ковь, – другой. Это еван­гель­ский Бог любви. Вы просто не озна­ко­ми­лись все­рьез с уче­нием нашей Церкви и потому, не зная истин­ного образа Бога, отвер­га­ете ложную кари­ка­туру на Него. И в этом Вы правы».

Ошибка того ате­и­ста была в том, что он вместо образа Бога любви, вместо образа Христа соста­вил в своем созна­нии образ поли­цей­ского над­смотр­щика. Ошибка тех людей, кото­рые наме­рены «допол­нить» Еван­ге­лие, состоит в том, что они вместо образа Бога любви тоже пред­ста­вили себе неко­его само­дель­ного идола, на этот раз назвав его «Вели­ким Учи­те­лем». Если Хри­стос всего лишь учи­тель и про­по­вед­ник I в., то при всем ува­же­нии к Нему вполне есте­ственно допол­нить Его про­по­веди, исходя из опыта, накоп­лен­ного чело­ве­че­ством за после­ду­ю­щие два­дцать сто­ле­тий.

Знания могут рас­ши­ряться. Но можно ли ска­зать, что за эти века мы научи­лись любить силь­нее, чем Хри­стос? Если бы Хри­стос рас­ска­зы­вал людям о Божией любви, можно было бы наде­яться на появ­ле­ние других про­по­вед­ни­ков, кото­рые могли бы о том же пред­мете гово­рить не менее талант­ливо, но при этом беря при­меры для своих притч из совре­мен­ного быта. Но Хри­стос не рас­ска­зы­вал о любви Бога так, как рас­ска­зы­вают о чем-то объ­ек­тивно-вне­по­лож­ном, внеш­нем, отлич­ном от самого рас­сказ­чика. Он не гово­рил о Боге так, как мы гово­рим о другом чело­веке и об осо­бен­но­стях его харак­тера. Он – явил эту любовь Божию. Он, Хри­стос, Сын Божий и Истин­ный Бог, не рас­ска­зал о Себе, а дал Себя людям.

И значит, тому, кто дер­зостно обе­щает «пре­взойти Христа», можно и нужно задать про­стой вопрос: а точно ли твоя любовь пре­взо­шла любовь Хри­стову? Не твое крас­но­ре­чие инте­ре­сует меня. Ты поясни: что не смогла испол­нить Жертва Хри­стова и как и какой именно «недо­ста­ток» этой Жертвы ты соби­ра­ешься вос­пол­нить своими речами? Ты уверен, что Бог что-то утаил, что-то не даро­вал нам в Жертве Своего Сына и что теперь эту ута­ен­ную энер­гию Божией любви Бог дарует нам, вопло­тив­шись в тебя?

Хорошо, до Креста ты еще не дошел. Но даже в своей теории, в своем бого­слов­ство­ва­нии – чем же ты пре­взо­шел опыт хри­сти­ан­ского пости­же­ния тайны Хри­сто­вой любви?

Ты наме­рен обо­га­тить хри­сти­ан­ское бого­сло­вие опытом, накоп­лен­ным иными тра­ди­ци­ями, и дать новое, а не «сред­не­ве­ко­вое» рели­ги­оз­ное мыш­ле­ние. Ты счи­та­ешь, что Завет, неко­гда назван­ный Новым, уже «обвет­шал». Ты гово­ришь, что с Ветхим Заве­том люди жили менее пят­на­дцати веков, а с Новым – уже два­дцать. И зада­ешь вопрос, кото­рый кажется тебе рито­ри­че­ским: на пороге тре­тьего тыся­че­ле­тия не настало ли де время дать «Новое Еван­ге­лие», новую рели­гию чело­ве­че­ству? Не есте­ственно ли, мол, пред­по­ло­жить, что настает эра «Тре­тьего Завета»?

В самом деле, весь мир, неко­гда бывший хри­сти­ан­ским, бурлит, еже­годно выплес­ки­вая из котла своих рели­ги­оз­ных поис­ков сотни новых сект и тысячи книг вне­запно появив­шихся «учи­те­лей», «гуру», «кон­так­те­ров», «чудо­твор­цев», «про­ро­ков» и просто «живых богов». «Труд» (1995. 1 июля) сооб­щил, что «на тер­ри­то­рии России, как утвер­ждают ста­ти­стики, дей­ствует сего­дня около 300 000 народ­ных цели­те­лей, ясно­ви­дя­щих, магов и аст­ро­ло­гов». Триста тысяч «святых» и «про­ро­ков»! Спустя всего пять лет после отмены в России госу­дар­ствен­ного без­бо­жия уже на каждых триста пять­де­сят чело­век при­хо­дится один «бого­из­бран­ный» чудо­тво­рец! Это, впро­чем, доста­точно близко к стан­дар­там совре­мен­ного «циви­ли­зо­ван­ного мира»: по утвер­жде­нию аме­ри­кан­ского сек­то­лога Г. Дж. Берри, «в одном только Лос-Андже­лесе около тысячи актив­ных “кон­так­те­ров”» 135. И «инфор­ма­ция», кото­рая посту­пает ко всем этим людям «из глубин кос­моса», в прин­ципе оди­на­кова: пора отло­жить в сто­рону Еван­ге­лие и перейти к оккуль­тизму, кото­рый и будет «Тре­тьим Заве­том».

Я же эту «кос­ми­че­скую инфор­ма­цию» встре­чаю про­стым вопро­сом: а воз­можно ли что-то дей­стви­тельно новое в рели­ги­оз­ной исто­рии чело­ве­че­ства после Нового Завета? Может ли в прин­ципе воз­ник­нуть более высо­кое пред­став­ле­ние о Боге, чем то, кото­рое изло­жено на стра­ни­цах Еван­ге­лия? Можем ли мы пред­ста­вить себе рели­гию, дающую более воз­вы­шен­ное поня­тие о Боге, нежели поня­тие хри­сти­ан­ское?

Если при­нять логику наших оппо­нен­тов, если решиться на некий вооб­ра­жа­е­мый экс­пе­ри­мент, то это воз­можно. Воз­можно, чтобы на пороге тре­тьего тыся­че­ле­тия по Рож­де­стве Хри­сто­вом чело­ве­че­ство было готово к при­ня­тию «Тре­тьего Завета». Воз­можно, чтобы в разных рели­гиях мира хра­ни­лись кусочки единой моза­ики; и, сложив их воедино, воз­можно полу­чить нако­нец целост­ный образ Боже­ства.

Однако оче­видно, что на этом пути «син­теза» и «эво­лю­ции» должно быть сохра­нено все лучшее, что было обре­тено и закреп­лено в преж­них рели­ги­оз­ных поис­ках чело­ве­че­ства.

Поли­те­изм, пан­те­изм и моно­те­изм

Наверно, не нужно дока­зы­вать, что во всем мно­го­об­ра­зии рели­ги­оз­ных учений и прак­тик чело­ве­че­ства те народы, кото­рые пришли к знанию о Едином Пер­во­на­чале, сде­лали шаг к более высо­кому миро­воз­зре­нию, чем те народы, кото­рые оста­лись при поли­те­и­сти­че­ском миро­вос­при­я­тии (при мно­го­бо­жии). Всюду, где про­буж­да­лась рели­ги­оз­ная мысль, т.е. всюду, где рели­ги­оз­ная жизнь не сво­ди­лась к обряд­но­сти, люди при­хо­дили к выводу о том, что все мно­го­об­ра­зие бытия имеет Единый Исток. И фило­со­фия Древ­ней Греции, равно как и мысль Древ­ней Индии, счи­тала, что Боже­ство Едино. О том же горячо про­по­ве­до­вали Про­роки Древ­него Изра­иля: Бог – Один.

Значит, синтез всего луч­шего, что было нара­бо­тано в рели­ги­оз­ной эво­лю­ции чело­ве­че­ства, должен стро­иться на основе монизма, т.е. на пред­по­ло­же­нии о Боже­ствен­ном Едином, с Кото­рым, как со своей Пер­во­при­чи­ной и с Осно­вой, свя­зано все сущее.

Но мони­сти­че­ское миро­воз­зре­ние само бывает разным. Есть школы пан­те­и­сти­че­ские и есть теи­сти­че­ские. Первое направ­ле­ние счи­тает, что Единое Начало без­лич­ностно, второе пола­гает, что Его можно пред­став­лять как Лич­ность.

Отли­чие пан­те­и­сти­че­ского бого­сло­вия от пер­со­на­ли­сти­че­ского (лич­ност­ного) ясно опре­де­лил И. Кант: пан­те­и­стами он назвал тех, кто «при­ни­мает миро­вое целое единой все­объ­ем­лю­щей суб­стан­цией, не при­зна­вая за этим осно­ва­нием рас­судка» 136). Без­лич­ный Абсо­лют пан­те­и­стов – это некая абсо­лют­ная суб­стан­ция, кото­рая не знает себя, не кон­тро­ли­рует себя, не обла­дает само­со­зна­нием и волей. Бог не есть Лич­ность, а просто – Энер­гия, подоб­ная гра­ви­та­ции, про­ни­зы­ва­ю­щей всю Все­лен­ную. Эта Энер­гия не имеет ни сво­боды своих дей­ствий, ни их осо­зна­ния, ни кон­троля над своими про­яв­ле­ни­ями. Во всем мире идет неосо­зна­ва­е­мое мно­го­ли­кое вопло­ще­ние Единой Энер­гии, кото­рая про­яв­ляет себя и в добре, и в зле, и в сози­да­нии, и в раз­ру­ше­нии; ее част­ные про­яв­ле­ния уми­рают, но она всегда оста­ется собой, никого не жалея и никого не любя. Таково пан­те­и­сти­че­ское Боже­ство, про­по­ве­ду­е­мое, напри­мер, Джор­дано Бруно: «Боже­ство не знает Себя и не может быть познано» 137); «Богу нет ника­кого дела до нас». Е.П. Бла­ват­ская гово­рит о нем так: «Мы назы­ваем Абсо­лют­ное Созна­ние «бес­со­зна­нием», ибо нам кажется, что это неиз­бежно должно быть так… Вечное Дыха­ние, не веда­ю­щее самое себя» 138). «Непо­движно Бес­ко­неч­ный и абсо­лютно Без­гра­нич­ный не может ни желать, ни думать, ни дей­ство­вать» 139).

Но есть пони­ма­ние Бога как Лич­но­сти. В таком бого­сло­вии, харак­тер­ном, напри­мер, для хри­сти­ан­ства и ислама, Бог бес­ко­не­чен, вез­де­сущ, не огра­ни­чен ни мате­рией, ни вре­ме­нем, ни про­стран­ством. «Бога нет ни в облаке, ни в другом каком месте. Он вне про­стран­ства, не под­ле­жит огра­ни­че­ниям вре­мени, не объ­ем­лется свой­ствами вещей. Ни частич­кой Своего Суще­ства не содер­жится Он ни в чем мате­ри­аль­ном, ни обни­мает оного через огра­ни­че­ние мате­рии или через деле­ние Себя. Какой храм вы можете постро­ить для Меня, – гово­рит Гос­подь (ср.: Ис. 66:1) 140). Но и в образе Все­лен­ной Он не храм построил Себе, потому что Он без­гра­ни­чен» (Кли­мент Алек­сан­дрий­ский. Стро­маты. II, 2). Но при этом Он знает Себя, вла­деет всеми Своими про­яв­ле­ни­ями и дей­стви­ями, обла­дает само­со­зна­нием и каждое Его про­яв­ле­ние в мире есть резуль­тат Его сво­бод­ного реше­ния.

Какой из этих двух обра­зов бытия кажется более совер­шен­ным и достой­ным Бога?

Если мы мыслим Абсо­лют, мы должны Его мыс­лить как сово­куп­ность всех совер­шенств в пре­дель­ной (точнее – бес­пре­дель­ной) сте­пени. Отно­сятся ли само­со­зна­ние и само­кон­троль к числу совер­шенств? Да. Сле­до­ва­тельно, и при мыш­ле­нии об Абсо­люте необ­хо­димо быть уве­рен­ным, что Абсо­лют знает Сам Себя. Входит ли в число совер­шенств сво­бода? Оче­видно, что из двух состо­я­ний бытия совер­шен­нее то, кото­рое может дей­ство­вать сво­бодно, исходя из самого себя, созна­тельно и с разум­ным целе­по­ла­га­нием. Сле­до­ва­тельно, и при мыш­ле­нии Абсо­люта достой­нее пред­ста­вить, что каждое Его дей­ствие про­ис­хо­дит по Его сво­бод­ной воле, а не по какой-либо неосо­зна­ва­е­мой необ­хо­ди­мо­сти. Пони­ма­ние Еди­ного как сво­бод­ной и разум­ной Лич­но­сти более достойно, чем утвер­жде­ние без­ли­кой Суб­стан­ции.

Если уж зани­маться рели­ги­оз­ной фило­со­фией и созда­вать гипо­тезу о некоем «Совер­шен­ном Бытии», то более глу­бо­кой и после­до­ва­тель­ной будет та, кото­рая отне­сет само­со­зна­ние и сво­боду к совер­шен­ствам и потому в Абсо­люте увидит Лич­ность. Непо­нятна и необя­за­тельна логика пан­те­и­стов, пола­га­ю­щих, будто при после­до­ва­тель­ном мыш­ле­нии о таком Бытии нужно лишать Его спо­соб­но­сти само­сто­я­тельно мыс­лить, сво­бодно и осо­знанно дей­ство­вать, любить и тво­рить.

По спра­вед­ли­вому суж­де­нию Вла­ди­мира Соло­вьева, «Боже­ство не должно быть мыс­ли­мым без­лич­ным, без­воль­ным, бес­со­зна­тель­ным и бес­цельно дей­ству­ю­щим… При­зна­вать Бога без­лич­ным, без­воль­ным и т.д. невоз­можно потому, что это зна­чило бы ста­вить его ниже чело­века. Не без осно­ва­ния считая извест­ные пред­меты, как, напри­мер, мебель, камни мосто­вой, бревна, кучи песку, без­воль­ными, без­лич­ными и бес­со­зна­тель­ными, мы тем самым утвер­ждаем пре­вос­ход­ство над ними лич­ного, созна­тель­ного и по целям дей­ству­ю­щего суще­ства чело­ве­че­ского, и ника­кие софизмы не могут изме­нить этого нашего акси­о­ма­ти­че­ского суж­де­ния» 141).

Пан­те­и­сты гово­рят, что мыс­лить Бога как Лич­ность – значит делать Его слиш­ком антро­по­морф­ным, зани­жать Боже­ство. Но ведь сами пан­те­и­сты счи­тают, что Бог един со всем бытием. А если Боже­ство вби­рает в Себя все, что только есть сущего, то почему же Оно, неот­ли­чимо тож­де­ствен­ное, согласно пред­став­ле­ниям пан­те­и­стов, с любым камнем, дере­вом, коме­той и т.д., не может быть похоже на чело­века? Если, по уве­ре­нию пан­те­изма (все-божия), Боже­ство едино со всем и явля­ется един­ствен­ным субъ­ек­том всех миро­вых свойств и всех миро­вых про­цес­сов, – то почему бы не быть Ему и носи­те­лем высших чело­ве­че­ских свойств: созна­ния, разума, любви и гнева, целе­по­ла­га­ния? Почему при мыш­ле­нии об Абсо­люте надо умно­жать на бес­ко­неч­ность свой­ства бес­со­зна­тель­ного мира, т.е. низшие свой­ства, а не воз­во­дить в бес­ко­неч­ную сте­пень такие совер­шен­ства, как сво­бода, разум и любовь?

Пан­те­и­сты оскорб­ля­ются, слыша, что «Бог мыслит», – это, мол, уни­жает Бога, урав­ни­вая Его с чело­ве­ком. Но как же они не пони­мают, что, отка­зы­вая Богу в праве на мысль, они сами урав­ни­вают Его с, напри­мер, тем же камнем? Если все же пре­одо­леть гипноз оккуль­тизма и при­знать, что чело­век имеет свой­ства, воз­вы­ша­ю­щие его над миром («По срав­не­нию с чело­ве­ком любое без­лич­ност­ное суще­ство как бы спит: оно просто стра­да­тельно выдер­жи­вает свое суще­ство­ва­ние. Только в чело­ве­че­ской лич­но­сти мы нахо­дим про­бу­див­ше­еся суще­ство, дей­стви­тельно вла­де­ю­щее собой, несмотря на свою зави­си­мость от обсто­я­тельств» 142)), тогда будет понятно и хри­сти­ан­ское воз­ве­ще­ние о том, что Бог отли­чен от мира. Отли­чен, в част­но­сти, тем, что обла­дает все­со­зна­нием.

Когда хри­сти­ан­ское бого­сло­вие утвер­ждает, что Бог есть Лич­ность, оно на деле совер­шает отри­ца­ю­щую, ограж­да­ю­щую, защи­ща­ю­щую работу. Это – апо­фа­ти­че­ское, мистико-отри­ца­ю­щее бого­сло­вие 143). Это не заклю­че­ние Непо­сти­жи­мого в чело­ве­че­ские фор­мулы, а осво­бож­де­ние Его от них. Ска­зать, что Боже­ство лишено лич­ност­но­сти, само­со­зна­ния, сво­боды, разума, любви, целе­по­ла­га­ния, – значит пред­ло­жить не только слиш­ком зани­жен­ное, но и кощун­ствен­ное пред­став­ле­ние об Абсо­люте. Сле­до­ва­тельно, пан­те­изм отри­ца­ется хри­сти­ан­ской мыслью по тем же осно­ва­ниям, по кото­рым отвер­га­ются ею язы­че­ские пред­став­ле­ния о богах как о суще­ствах телес­ных, огра­ни­чен­ных, нев­се­ве­ду­щих 144) и греш­ных. Утвер­жде­ние Лич­но­сти в Боге есть утвер­жде­ние пол­ноты Боже­ствен­ного бытия. Отри­ца­ние этой лич­ност­но­сти озна­чает не «рас­ши­ре­ние», но, напро­тив, обед­не­ние наших пред­став­ле­ний о Боге. В конце концов, если разум­ное бытие мы счи­таем выше бытия, разума лишен­ного, если сво­бод­ное бытие мы пола­гаем более достой­ным, чем бытие, раб­ству­ю­щее необ­хо­ди­мо­сти, то как же Бога, т.е. Бытие, Кото­рое мы счи­таем пре­вос­хо­дя­щим нас самих, мы должны мыс­лить лишен­ным этих досто­инств?

Пылинка, обла­да­ю­щая само­со­зна­нием, бес­ко­нечно достой­нее гро­мад­ной галак­тики, не созна­ю­щей себя и своего пути. Если фило­соф при­знает пре­вос­ход­ство созна­ния над бес­со­зна­тель­ным миром, – то он не может не согла­ситься с испан­ским фило­со­фом-экзи­стен­ци­а­ли­стом М. де Уна­муно: «Но пусть кто-нибудь скажет мне, явля­ется ли то, что мы назы­ваем зако­ном все­мир­ного тяго­те­ния (или любой другой закон, или мате­ма­ти­че­ский прин­цип), само­быт­ной и неза­ви­си­мой реаль­но­стью, такой, как Ангел, напри­мер, явля­ется ли подоб­ный закон чем-то таким, что имеет созна­ние самого себя и других, одним словом, явля­ется ли он лич­но­стью?.. Но что такое объ­ек­ти­ви­ро­ван­ный разум без воли и без чув­ства? Для нас – все равно что ничто; в тысячу раз ужас­ней, чем ничто» 145). Если «мыс­ля­щий трост­ник» (Блез Пас­каль) ценнее, чем дубо­вый, но без­мозг­лый лес, чем всегда спра­вед­ли­вые и вечно бес­чув­ствен­ные законы ариф­ме­тики и чем без­лич­ност­ные прин­ципы кос­мо­ге­неза, – то чело­век, созна­ю­щий себя, ока­зы­ва­ется неиз­ме­римо выше и бес­со­зна­тель­ного «Боже­ства» пан­те­и­стов. Итак, хри­сти­ан­ская кри­тика пан­те­изма – это отри­ца­ние отри­ца­ний. «Нельзя запре­щать!» Нельзя «запре­щать» Богу думать! Нельзя «запре­щать» Богу быть Лич­но­стью!

Хри­сти­ане согласны с пози­тив­ными утвер­жде­ни­ями пан­те­изма: Боже­ство – неогра­ни­ченно и мир про­ни­зан Боже­ством. Раз­ница лишь в том, что пан­те­и­сты гово­рят, что Бог в Своей Сущ­но­сти про­ни­цает мир, а хри­сти­ане – что Он про­ни­цает мир Своими энер­ги­ями. Это было бы не более чем спором о словах, если бы пан­те­и­сти­че­ский тезис не влек за собой неко­то­рые весьма важные нега­тив­ные послед­ствия. Именно с этими послед­стви­ями хри­сти­ане и не согласны. Мы не согласны с отри­ца­нием в Боге лич­ного разума, личной воли, а также над­мир­ной сво­боды Бога.

Раз­ница пан­те­изма и теизма резю­ми­ру­ется очень просто: можем ли мы «при­зна­вать мораль­ное суще­ство как пер­во­ос­нову тво­ре­ния» 146), или мы пола­гаем, что нрав­ствен­ные цен­но­сти и цели нали­че­ствуют только в созна­нии и дея­тель­но­сти чело­века, но они отсут­ствуют в жизни Боже­ства.

Пан­те­ист скажет: я, мол, отвер­гаю целе­по­ла­га­ю­щую осо­знан­ность в дей­ствиях Абсо­люта, потому что цель есть то, к чему надо стре­миться в силу нехватки, отсут­ствия жела­е­мого. Дости­же­ние цели обо­га­щает того, кто стре­мится к ее дости­же­нию. Но Абсо­лют ничем нельзя обо­га­тить, всю пол­ноту бытия Он в Себе уже имеет, и потому Ему неза­чем дей­ство­вать и Ему ни к чему целе­по­ла­га­ние 147). Так чего же может так недо­ста­вать Абсо­люту? Что может желать при­со­еди­нить к Своей пол­ноте Боже­ство?

Нас. Бог хочет не усво­ить нас Себе, но пода­рить Себя нам. И Он дал нам сво­боду, чтобы этот Дар мы смогли при­нять сво­бодно. Бог отпу­стил нас от Себя для того, чтобы мы вер­ну­лись. Не для Себя Бог нуж­да­ется в нас, а для нас. Он создал нас во вре­мени с целью пода­рить нам Свою веч­ность. Пан­те­и­сти­че­ская цепочка рас­суж­де­ния, отри­ца­ю­щая целе­по­ла­га­ние в Боге, стро­ится на чисто корыст­ном пони­ма­нии цели: цель дея­тель­но­сти есть то, что нужно непо­сред­ствен­ному субъ­екту дея­тель­но­сти. Но ведь можно желать блага дру­гому, можно дей­ство­вать ради дру­гого. Это и назы­ва­ется любо­вью, и поскольку Бог есть любовь – то Он желает при­ра­ще­ния блага не Себе (в Нем все благо заклю­чено от века), а другим. Именно пони­ма­ние Бога как любви поз­во­ляет уви­деть в Нем Лич­ность и целе­по­ла­га­ю­щий Разум. И та нрав­ствен­ная цен­ность, кото­рую несет миру Боже­ство, – это жела­ние блага дру­гому.

Откуда «другой» рядом с бес­пре­дель­ным и все­вме­ща­ю­щим Абсо­лю­том? От сво­бод­ного реше­ния Самого Бога. Бог поже­лал, чтобы было иное, чем Он, бытие, и для этого умалил Свое при­сут­ствие в этой сфере бытия, предо­ста­вив ей сво­боду. Ведь Бог все­мо­гущ? Ну так Он и сотво­рил вели­чай­шее чудо: дал воз­мож­ность в Себе суще­ство­вать иному, причем нали­чие и даже бун­тар­ство этого иного не дробит Его соб­ствен­ного Един­ства… Не пере­ста­вая быть «всюду Сущим и Единым», Он бла­го­сло­вил суще­ство­вать другим волям, другим бытиям. Само суще­ство­ва­ние мира, причем мира настолько сво­бод­ного, что в нем не обна­жено посто­ян­ное вез­де­при­сут­ствие Бога, есть про­яв­ле­ние Божией любви.

Итак, та рели­гия, кото­рая могла бы пре­взойти хри­сти­ан­ство, должна была бы сохра­нить пони­ма­ние Бога как сво­бод­ной и разум­ной Лич­но­сти 148).

Если нет любви в Боге, если Бог не спо­со­бен к лич­ност­ному и любя­щему бытию, то чело­век – не более чем пле­сень на окра­ин­ном болоте Все­лен­ной.

И здесь неиз­бе­жен выбор: или при­нять Еван­ге­лие, кото­рое воз­ве­щает, что Тот, через Кото­рого все начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть (Ин. 1:3), пришел на Землю и стал чело­ве­ком, или при­нять тезис, что чело­век и его пла­нета – это просто свалка «кар­ми­че­ского» мусора. Космос, по мнению пан­те­и­стов, живет сам по себе и даже не знает, что где-то на его окра­ине стра­дает и на что-то наде­ется чело­век. Этот мир не ста­но­вится полнее, если в него при­хо­дит чело­век, и он не бед­неет, если чело­век из него уходит. Дважды два всегда рав­ня­ется четы­рем. Две галак­тики плюс две галак­тики – всегда полу­ча­ется четыре. Знают об этом зем­ляне или нет – таб­лице умно­же­ния до этого нет ника­кого дела. Кра­сота мира не создана для чело­века, не забо­тится о чело­веке и потому по сути своей бес­че­ло­вечна 149).

Пан­те­и­стам более всего в хри­сти­ан­стве непо­нятна тайна Боже­ствен­ной любви. Когда один из кор­ре­спон­ден­тов Е. Рерих робко заме­тил, что Бог есть любовь, а любить может лишь субъ­ект, но не без­ли­кий закон, – тео­софка 150) напом­нила: «Восток запре­тил всякое обсуж­де­ние Неиз­ре­чен­ного, сосре­до­то­чив всю силу позна­ва­ния лишь на вели­че­ствен­ных про­яв­ле­ниях Тайны» 151). В другом месте она, правда, пояс­нила, что «Боже­ствен­ная любовь» есть не что иное, как силы кос­ми­че­ской гра­ви­та­ции: «Боже­ствен­ная любовь есть начало при­тя­же­ния, или тот же Фохат, в его каче­стве Боже­ствен­ной любви, элек­три­че­ской мощи срод­ства и сим­па­тии» 152).

Хри­сти­а­нин же за сим­фо­нией мира ощу­щает именно живую любовь, любя­щую Лич­ность. Не просто Закон, не просто Разум, не просто «гра­ви­та­цию», не просто «кос­ми­че­ское элек­три­че­ство», но – личную и любя­щую Волю. И поэтому он пере­жи­вает един­ство Бога и мира даже еще более живо, чем пан­те­ист. Он не просто, подобно пан­те­и­сту, пере­жи­вает при­ча­стие мира Гор­нему Началу, но он еще и знает имя этого Начала, знает, Кому можно вымол­вить слово бла­го­дар­но­сти за сего­дняш­ний закат и за буду­щий рас­свет. Вот право, поте­рян­ное пан­те­и­стами, – они не могут вос­клик­нуть: «Слава Тебе, пока­зав­шему нам свет!»

Теперь мы можем про­дол­жить наш экс­пе­ри­мент, чтобы решить, как достой­нее думать о Боге. Мы уже видели, что среди мно­же­ства бого­слов­ских кон­цеп­ций самая чистая, воз­вы­шен­ная, про­ду­ман­ная – та, кото­рая воз­ве­щает: «Бог есть любовь». И тот образ Боже­ствен­ной Лич­но­сти ока­зы­ва­ется и более глу­бо­ким, и более при­вле­ка­тель­ным, в кото­ром про­яв­ле­ния Бога усмат­ри­ва­ются не только в воле, в силе или в разуме, но и в любви.

Значит, рели­гия буду­щего, если она дей­стви­тельно поже­лает вме­стить все лучшее, что уже осо­знано в рели­ги­оз­ной эво­лю­ции чело­ве­че­ства, должна будет при­нять эту фор­мулу.

Бог – Один. Бог есть Лич­ность. Бог есть любовь. Таковы три важ­ней­ших вывода из рели­ги­оз­ной исто­рии чело­ве­че­ства. А «Бог есть любовь» не просто фор­мула, ибо в хри­сти­ан­стве суще­ствует не просто отра­же­ние этой фор­мулы, но ее уни­каль­ное вопло­ще­ние. Хри­стос не просто рас­ска­зы­вал людям о Божией любви. Он ее явил. Именно в Жертве Христа Откро­ве­ние о Боге явлено в боль­шей мере, чем в любых про­по­ве­дях и прит­чах. Любовь откры­ва­ется не в аргу­мен­тах, а в дей­ствии. И важнее всего в Христе – Его дей­ствие.

Оккуль­ти­сты скажут: мы, мол, при­знаем вели­кое зна­че­ние Жертвы Христа, мы видим в ней знак и урок Божией любви. Но это заяв­ле­ние не сде­лает их хри­сти­а­нами. Во-первых, «карма», кото­рая явля­ется высшим прин­ци­пом оккульт­ной фило­со­фии, никого не любит. Она просто авто­ма­ти­че­ски дей­ствует. Во-вторых, для хри­стиан во Христе оби­тает вся пол­нота Боже­ства телесно (Кол. 2:9), а для оккуль­ти­стов во Христе была всего лишь частичка Боже­ства. В‑третьих, для хри­стиан Вопло­ще­ние Бога в чело­веке, во Христе, было сво­бод­ным и чудес­ным дей­ствием любви. Для оккуль­ти­стов же Боже­ство просто при­сут­ствует в каждом миро­вом фено­мене, в том числе и во Христе, равно как и в том копье, кото­рым Хри­стос был прон­зен, и в той чаше, в кото­рой Пилат умывал руки. По их мнению, Боже­ство стра­дало не потому, что хотело вобрать в Себя опыт чело­ве­че­ской боли, а потому, что Ему некуда было уйти. Бога вне мира, с точки зрения оккуль­ти­стов, нет, и поэтому, раз­ла­мы­вая любой камень, – раз­ла­мы­вают кусо­чек Боже­ства, Кото­рое в общем-то вовсе не согла­ша­лось (Ему «нечем» согла­шаться, в Нем нет Лич­но­сти) ни на какие стра­да­ния.

Оккуль­ти­сты готовы почтить стра­да­ния Христа, но для них Он не более чем «пла­не­тар­ный Логос», сошед­ший с не слиш­ком высо­кой сту­пени «Кос­ми­че­ской Иерар­хии» 153). Такая логика озна­чает, что о Боге и нельзя ска­зать, что именно Он есть любовь: на Гол­гофе умер ведь не Бог, а более низший чин… И значит, по-насто­я­щему в Боже­стве нет любви – она про­яв­ляет себя лишь на более низких, земных, чело­ве­че­ских «планах бытия».

Дер­зость еван­гель­ского воз­ве­ще­ния рас­кры­ва­ется вполне, лишь если брать его цели­ком, а не кусоч­ками: если понять, что хри­сти­ан­ство стро­ится именно на воз­ве­ще­нии, что Сам Бог, Тот, выше Кого нет ника­кого бытия, вопло­тился и пре­тер­пел Рас­пя­тие. Боль­шая любовь Бога к людям не может быть явлена (ибо «карма» или «Фохат» и не поду­мают взойти на Крест ради людей, а «знаки Зоди­ака» не станут менять при­выч­ной колеи ради помощи людям). Поэтому от Гол­гофы путь может быть только вниз: любой воз­ве­сти­тель какой-то рели­ги­оз­ной «новинки» после Христа, если его про­по­ведь берется «рас­ши­рять» или «обнов­лять» Еван­ге­лие, делает шаг вниз, в тот магизм и в то закон­ни­че­ство, от кото­рых Еван­ге­лие осво­бо­дило людей. Так с Север­ного полюса любой шаг ведет в одном направ­ле­нии: к югу. Так с вер­шины Эве­ре­ста шаг в любом направ­ле­нии озна­чает уже спуск.

Кате­го­рии «совре­мен­ное», «уста­рев­шее», «сред­не­ве­ко­вое», «про­грес­сив­ное», «отста­лое» здесь просто неуместны. Здесь иная, надвре­мен­ная и вне­вре­мен­ная, шкала цен­но­стей. Любовь не уста­ре­вает. Время, согласно Новому Завету, пре­кра­тится (см.: Откр. 10:6); любовь же оста­нется даже после исчез­но­ве­ния вре­мени. Любовь пере­жи­вет даже надежду (см.: 1Кор. 13:1–13), – ибо надежда мыс­лима только при чере­до­ва­нии насто­я­щего и буду­щего. И значит, тече­ние времен не властно над Еван­ге­лием любви. Среди тех реалий, кото­рые нико­гда не смогут отлу­чить хри­сти­а­нина от любви Божией, явлен­ной во Христе, Ап. Павел назы­вает не только тем­ницы и гоне­ния, но и реку вре­мени (ни насто­я­щее, ни буду­щее [Рим. 8:38]). Поток вре­мени не сможет истон­чить, сте­реть Завет любви, заклю­чен­ный с Хри­стом. И это потому, что не люди заклю­чили этот Завет, не люди нашли Христа, а Бог нашел людей и Бог создал этот Завет с нами. Создан­ное людьми может уста­реть. Осно­ван­ное же на самой жизни, смерти и Вос­кре­се­нии Гос­пода (даже не на учении) – уста­реть не сможет.

Все раз­го­воры о «Тре­тьем Завете», об «эпохе Духа» и «эре Водо­лея» не учи­ты­вают одного биб­лей­ского обсто­я­тель­ства: мы живем в «послед­нее время». Оно послед­нее не в том смысле, что не сего­дня завтра наста­нет конец света. До конца исто­рии могут пройти еще тысячи и тысячи лет, и все-таки наше время все равно – послед­нее. Оно «послед­нее» уже две тысячи лет. Самое глав­ное уже про­изо­шло. Бог уже стал чело­ве­ком, и Он не наме­ре­ва­ется «раз­во­пло­щаться». Те, кто соби­ра­ются пре­взойти «послед­нее время» хри­сти­ан­ства в «Новой эпохе», на деле опу­сти­лись в маету «пред-послед­них», доно­во­за­вет­ных эпох.

Есть некая реаль­ность в нашем мире, улуч­ше­ние кото­рой зави­сит, если можно, конечно, так ска­зать, не от Бога, а от людей. Этой зага­доч­ной реаль­но­стью явля­ется хри­сти­ан­ская рели­гия. Бог уже совер­шил ради нас, людей, даже самое немыс­ли­мое. Он как бы пере­сту­пил порог Своей веч­но­сти и вошел в поток вре­мени. Он, Своею рукою создав­ший чело­века, согла­сился пре­тер­петь поще­чины от чело­ве­че­ских рук. Тот, Кто оде­вает небо обла­ками (ср.: Пс. 146:8), Сам был обла­чен в одежду пору­га­ния… Своею любо­вью Он дал нам Самого Себя. Не от Бога мы должны ждать новых, «улуч­шен­ных» Откро­ве­ний, а от своей жизни тре­бо­вать боль­шей пол­ноты в соот­вет­ствии с вечным Еван­ге­лием Любви. Как спра­вед­ливо писал М. Тареев: «Толки о раз­ви­тии или совер­шен­ство­ва­нии хри­сти­ан­ства удру­ча­юще нелепы: Еван­ге­лие нико­гда не может быть пре­взой­дено. Идея «Тре­тьего Завета» таит в себе, как идея бес­ко­неч­ного про­гресса, отри­ца­ние вся­кого смысла исто­рии, непро­гляд­ную бес­смыс­лен­ность миро­вого про­цесса.

Про­гресс суще­ствует, но он обра­зует верх­нее, поверх­ност­ное тече­ние в миро­вой исто­рии, ниже кото­рого совер­ша­ется обрат­ное тече­ние… Дух Святый уже ничего нового не при­бав­ляет к делу Христа: Он лишь повто­ряет Его дело в чело­веке. При­ба­вить к хри­сти­ан­ству может лишь чело­век – не в смысле совер­шен­ство­ва­ния хри­сти­ан­ства, а в смысле повто­ре­ния или пере­ре­ше­ния хри­сти­ан­ской задачи чело­ве­ком для себя. Хри­сти­ан­ство носит в себе огра­ни­чен­ность не в том смысле, что воз­можна более совер­шен­ная рели­гия, а в том смысле, что оно слиш­ком воз­вы­шенно, чтобы ска­зать послед­нее слово, кото­рое оста­ется за чело­ве­ком именно потому, что он увен­чан славою и честию. Хри­сти­ан­ство есть поло­вина жизни, правда, поло­вина абсо­лют­ная, но все же пред­по­ла­га­ю­щая другую, отно­си­тель­ную, поло­вину, кото­рую сов­ме­щает с хри­сти­ан­ством чело­век» 154).

Итак, не нужно пытаться «вкле­ить» в Еван­ге­лие новые стра­нички, не нужно ожи­дать иного «голоса» с Небес и не нужно разу­чи­вать новую тех­нику меди­та­ции. А надо просто взять в руки полу­за­бы­тое Еван­ге­лие и рас­крыть его с вопро­сом: «Что Ты, Гос­поди, хочешь ска­зать мне? Твое вечное слово да сооб­щит мне, в чем мой сего­дняш­ний долг, какими должны быть моя вера, моя надежда и моя любовь!»

Если правы сви­де­тели Иеговы

Почти все уже встре­чали у порога своей квар­тиры или на улице группки людей, рас­про­стра­ня­ю­щих журнал «Сто­ро­же­вая башня» вместе с книж­ками типа: «Ты можешь жить вечно в раю на земле». Это люди из секты «Сви­де­тели Иеговы». На при­мере этой навяз­чи­вой секты хорошо видно, как легко, заняв­шись пере­тол­ко­ва­нием хри­сти­ан­ства, неза­метно убить самую его душу. Они назы­вают себя хри­сти­а­нами и при­знают Новый Завет, но при этом отри­цают Троицу и пола­гают, что Хри­стос – Пророк, но никак не Бог.

Я не буду сейчас раз­би­рать их аргу­мен­та­цию. Я лишь попро­бую допу­стить, что Хри­стос – просто «учи­тель, пророк, про­по­вед­ник». Но – не Бог.

Такими гла­зами смот­рят на Него очень и очень многие люди, не име­ю­щие вообще ника­кого отно­ше­ния к секте «Сви­де­тели Иеговы». Я бы даже сказал, что это – обы­ден­ная и есте­ствен­ная точка зрения. Чтобы при­знать во Христе Бога – нужен подвиг веры. А чтобы уви­деть в Нем просто фило­соф­ству­ю­щего гали­лей­ского стран­ника – ника­кого усилия, ника­кой осо­бен­ной зор­ко­сти духов­ного взгляда не нужно; такое вос­при­я­тие вполне рас­су­дочно и обы­денно.

Но можно ли при­нять Еван­ге­лие, если не при­ни­мать Боже­ствен­ность Христа? Если про­чи­тать Еван­ге­лие гла­зами чело­века рели­ги­оз­ного, но не веря­щего в Троицу – что откро­ется на стра­ни­цах хри­сти­ан­ского Писа­ния?

Если «Сви­де­тели Иеговы» правы, то нет более стран­ной рели­гии, чем рели­гия Еван­ге­лия. Ведь хри­сти­ан­ство гово­рит: «Бог есть любовь». А Тот, Кто умер на Гол­гофе, ока­зы­ва­ется, отнюдь не есть Бог. Что же полу­ча­ется? Если Хри­стос не был Богом, то Тот Небес­ный Отец, Кото­рого Иисус умо­ляет про­не­сти мимо Него чашу стра­да­ний, ока­зы­ва­ется стран­ным Богом. Стран­ный Бог, Кото­рый тре­бует, чтобы Его име­но­вали любо­вью, но Сам не при­ем­лет высшее слу­же­ние любви, пору­чая его дру­гому – Христу.

Если сле­до­вать иего­ви­стам, если Бог Сам не стра­дал на Гол­гофе – почему и за что мы должны бла­го­да­рить именно Его при виде рас­пя­того Сына Марии? Бог Вет­хого Завета гово­рит: Славы Моей не дам иному (Ис. 48:11). А не похи­тил ли Он Сам чужую славу? Не при­своил ли Он Себе ту чело­ве­че­скую бла­го­дар­ность, кото­рую мы должны были бы при­не­сти к гроб­нице гали­лей­ского Про­по­вед­ника?

Кому я должен быть бла­го­да­рен более? Коман­ду­ю­щему, кото­рый из без­опас­но­сти своего КП дал раз­ре­ше­ние на воин­скую опе­ра­цию, или тому сол­дату, кото­рый, рискуя своей жизнью, вырвал меня из рук тер­ро­ри­стов?

По утвер­жде­нию Писа­ния, Бог Свою любовь к нам дока­зы­вает тем, что Хри­стос умер за нас (Рим. 5:8). Но если Хри­стос – не Бог, то как смерть дру­гого может дока­зать Божью любовь? Пред­по­ло­жим, в нашем доме Иван, живу­щий на тре­тьем этаже, умер, спасая Алек­сея со вто­рого этажа. Дока­зы­вает ли жерт­вен­ная смерть Ивана, что Алек­сандр с пятого этажа про­явил через нее свою любовь к Алек­сею?

Еван­ге­лие учит, что нет боль­шей любви, как поло­жить жизнь свою за ближ­них своих (см.: Ин. 15, 13). Но Бог, дающий эту запо­ведь, Сам, по мнению «Сви­де­те­лей Иеговы», посту­пает иначе. Не Своей жизнью Он жерт­вует ради людей, а жизнью самих же людей: луч­шего из людей ради про­ще­ния худших. Чужим стра­да­нием Бог омы­вает чужие грехи. Взирая на смерть Христа, Бог решает изме­нить Свое гнев­ное отно­ше­ние к людям. Кровь Христа про­лита – и Бог уже не видит иных без­за­ко­ний и все про­щает. Бог про­ли­вает чужую кровь, чтобы изме­нить Свое отно­ше­ние к людям.

Если Хри­стос – не Бог, а всего лишь «учи­тель» или «пророк», в таком случае для Бога Иисус – просто некое суще­ство, чью кровь люди должны почему-то про­лить для того, чтобы вызвать мило­стив­ное отно­ше­ние к себе у Того, пред Все­ви­дя­щим оком Кото­рого была про­лита Кровь Жерт­вен­ного Агнца. Если Хри­стос – не Бог, то нет в мире Книги, более оскорб­ля­ю­щей нрав­ствен­ное чув­ство. Люди долго и со вкусом гре­шили – и Бог на них сер­дился. Нако­нец люди совер­шили самое гнус­ное, что они могли сде­лать, – они убили един­ствен­ного свет­лого Чело­века на земле. И в ответ на это пре­ступ­ле­ние Апо­столы Христа почему-то заявили, что Бог – после убий­ства Христа – на людей больше не гне­ва­ется, что наши грехи омыты Кровью Иисуса…

Для иего­ви­стов Хри­стос – не более чем некое созда­ние, стра­да­ю­щее за чужие грехи и исполь­зу­е­мое двумя дру­гими сто­ро­нами, чтобы выяс­нить свои отно­ше­ния. Бог гне­ва­ется на людей за то, что люди нару­шили Его запо­веди. Но люди Вет­хого Завета уби­вают – и Бог уми­ло­стив­ля­ется. Выхо­дит, что и в Новом Завете Богу, чтобы изме­нить Свое отно­ше­ние к людям, нужно поз­во­лить людям убить какого-то вопло­щен­ного Ангела.

Бог «Сви­де­те­лей Иеговы» воз­ло­жил Крест на плечи тво­ре­ния. Бог хри­стиан, веря­щих в Троицу, Сам взял Крест на Свои соб­ствен­ные плечи.

Если Хри­стос умер за нас, если Хри­стос про­явил ту любовь, больше кото­рой не может быть, и если при этом Хри­стос не был Богом, – то одно из двух. Или хри­сти­а­нин, т.е. тот, кто дей­стви­тельно полю­бил Христа, должен стать ате­и­стом: он почи­тает Христа, любовь Кото­рого он видел и познал, но ничего не желает знать о Боге, Кото­рый Свою соб­ствен­ную любовь к людям не про­явил ничем; или же он должен почи­тать Бога именно за то, что Тот раз­ре­шил убить луч­шего из людей…

Если за меня умер Хри­стос – почему я должен за это любить Бога? Если Хри­стос не Бог, за что же бла­го­да­рить Бога? От смерти нас изба­вил Хри­стос, Бог же всего лишь дал Ему раз­ре­ше­ние дей­ство­вать по любви. Не Отца мы должны бла­го­да­рить, а только Христа. И спа­сены мы тварью, не Твор­цом. Итак, по логике «Сви­де­те­лей Иеговы» Хри­стос Своим подви­гом поста­вил под угрозу самую суть моно­те­изма. Он настолько запе­чат­лелся в памяти людей, что затмил Собою Иегову. И только есте­ственно, что имя Иеговы было забыто спа­сен­ными людьми. Бог это не мог не пред­ви­деть. Зачем же Он пред­ло­жил такой способ избав­ле­ния людей, что неиз­бежно привел людей к почи­та­нию не-Бога, т.е. – во власть язы­че­ства? Бог всегда неиз­менно забо­тился, чтобы Изра­иль не стал слиш­ком почи­тать своих героев и учи­те­лей (гроб­ница Моисея была сокрыта от народа) и свои свя­тыни (уни­что­же­ние мед­ного змия). И вдруг – такое…

Если «Сви­де­тели Иеговы» правы, то я могу их поздра­вить с пора­зи­тель­ным откры­тием: ока­зы­ва­ется, одним из самых первых ате­и­стов в мире был… Ап. Павел. Именно он одна­жды сказал: Я рас­су­дил быть у вас незна­ю­щим ничего, кроме Иисуса Христа, и притом рас­пя­того (1Кор. 2:2). Если Хри­стос – не Бог, то Ап. Павел, ска­зав­ший, что он не желает знать ничего и никого, кроме Христа, тем самым заявил и о том, что он не желает знать и Бога. Хри­стос затмил Своим Кре­стом Небо. В таком случае Хри­стос не открыл Отца, а как бы засло­нил Его.

Если не при­знать во Христе вели­кую бла­го­че­стия тайну: Бог явился во плоти (ср.: 1Тим. 3:16), то апо­столь­ская про­по­ведь Христа ока­зы­ва­ется утон­чен­ной ате­и­сти­че­ской про­па­ган­дой. Ведь Апо­столы про­по­ве­дуют, что нет ни в ком ином спа­се­ния (Деян. 4:11). Если Хри­стос – не Бог, а только «послан­ник», «учи­тель», только чело­век, если Сын и Отец не Одно и То же, то перед нами про­по­ведь ате­изма. Бог не спасет и не спа­сает. Спа­се­ние только в чело­веке Иисусе. Но Апо­столы явно не ате­и­сты. Они верят в Творца. И они пре­красно пони­мают, что чело­век не даст выкуп за душу свою (см.: Мф. 16:26). Если спа­се­ние в Боге и спа­се­ние только во Христе – эти два испо­ве­да­ния веры можно сов­ме­стить только с помо­щью учения о Троице.

И только в одном случае мы можем с рели­ги­оз­ным и с нрав­ствен­ным бла­го­го­ве­нием отне­стись к повест­во­ва­нию Нового Завета: если в измож­ден­ном лике Гол­гоф­ского Стра­дальца узнаем Того, Кто неко­гда Сам создал все миро­зда­ние.

Поэтому самая суть моно­те­и­сти­че­ской рели­гии тре­бует при­знать Троицу, тре­бует узнать в Рас­пя­том Христе – Веч­ного Сына, Истин­ного Бога. И к «Сви­де­те­лям Иеговы» отно­сится тот же упрек, кото­рый еще в IV в. сделал свт. Гри­го­рий Нис­ский ари­а­нам, также отри­цав­шим Боже­ствен­ность Христа: «Почему ты лиша­ешь бла­го­дар­но­сти за наше спа­се­ние Отца, совер­шив­шего осво­бож­де­ние людей от смерти Силою Своею, Кото­рая есть Хри­стос?» 155)

Жесток ли Ветхий Завет?

С кем шла война

Сего­дня легче понять тайну Изра­иля, нежели сто лет назад, потому что для ее пони­ма­ния надо пред­ста­вить себе мир, в кото­ром живут только языч­ники. Надо вооб­ра­зить мир, в кото­ром Еван­ге­лие еще не про­по­ве­дано, а вокруг кишмя кишат маги, кол­дуны, шаманы, духи и «боги». Сего­дня это сде­лать проще. Снова обы­ва­тели пугают друг друга пор­чами и сгла­зами, снова бро­дя­чие шаманы пред­ла­гают свои услуги по «при­во­роту» и «отво­роту». Снова вокруг ярма­роч­ное изоби­лие имен и масок раз­лич­ных духов и божеств, оккульт­ных сло­ве­чек, обо­зна­ча­ю­щих все­воз­мож­ные «планы», «эоны» и «энер­гии». Люди забыли, что можно просто встать перед Богом и без всяких слож­ных риту­а­лов, закли­на­ний и веле­ре­чи­вых име­но­ва­ний ска­зать: «Гос­поди!»

И сколь редко сего­дня на книж­ных раз­ва­лах можно встре­тить книгу о Пра­во­сла­вии, столь же редко три тысячи лет назад можно было на земле услы­шать слово о Едином Боге.

Рели­гия Изра­иля появи­лась на арене миро­вой исто­рии поздно и на очень огра­ни­чен­ном участке земли. Уже не одно тыся­че­ле­тие куль­тур­ной исто­рии чело­ве­че­ства было за спиной. Уже были постро­ены еги­пет­ские пира­миды. Уже были сло­жены шумер­ские ска­за­ния. Уже фини­кий­ские корабли бороз­дили Сре­ди­зем­ное море… На Крите уже был построен лаби­ринт…

Уже много раз у самых разных племен были рас­ска­заны стран­ные мифы о том, что Бог был сверг­нут или убит, а на Его место вос­сели нынеш­ние небес­ные «вла­дыки» – ваалы. Так верили род­ствен­ники евреев – жители Хана­ана. Они были убеж­дены, что высший Бог был сверг­нут своим пра­вну­ком по имени Ваал. Этот миф из ближ­не­во­сточ­ных, скорее всего хетт­ских, пре­да­ний пере­шел к грекам 156 (с пере­ме­ной имен он теперь рас­ска­зы­вался о Зевсе и Кро­носе). В Шумере верили, что нынеш­ний их вла­дыка – Мардук – пришел к власти, убив пер­вич­ную богиню по имени Тиамат…

Люди кла­ня­лись духам, о кото­рых и сами знали, что те не явля­ются Богом, т.е. Изна­чаль­ным твор­че­ским Бытием. Рели­гия была неот­рывна от магии и кол­дов­ства. И не только сла­бость чело­ве­че­ского духа была при­чи­ной забве­ния о Боге в рели­гиях наро­дов Земли. Те духи, к кото­рым они раз­но­именно взы­вали, были доста­точно реальны. Они могли ока­зы­вать неко­то­рую помощь – но при усло­вии, что чело­ве­че­ское почи­та­ние будет замы­каться на них и не искать Бога.

У чело­ве­че­ства была уже долгая и не слиш­ком успеш­ная рели­ги­оз­ная исто­рия ко вре­мени Моисея (время его жизни дати­руют обычно XVI в. до Р. Х.). То, что про­изо­шло с Мои­сеем, не понять, если смот­реть на него лишь из нашего вре­мени и по нашим меркам. Когда светит солнце – лучинка кажется ненуж­ной и про­из­во­дя­щей скорее копоть, нежели свет. Но пред­ста­вим, что солнце еще не взошло. И тогда най­дется повод ска­зать доброе слово и о лучинке.

Жесто­ко­сти Вет­хого Завета – прежде всего по отно­ше­нию к жите­лям поко­ря­е­мого евре­ями Хана­ана – кажутся ужа­са­ю­щими. Но во-первых, если у нас созда­ется о нем именно такое впе­чат­ле­ние, – значит, он все-таки привел к той цели, ради кото­рой был неко­гда дан. Мы и наш мир дей­стви­тельно стали лучше. Нрав­ствен­ное чув­ство обост­ри­лось. Мы стали спо­собны воз­му­щаться тем, что в иные вре­мена каза­лось само собой разу­ме­ю­щимся.

Нена­висть Изра­иля к жите­лям Хана­ана станет хотя бы понят­ной, если мы осо­знаем, с чем именно евреи там встре­ти­лись. В Хана­ане, Фини­кии и Кар­фа­гене (Кар­фа­ген был севе­ро­аф­ри­кан­ской про­вин­цией Фини­кии) почи­тался Ваал (отсюда – извест­ные всем имена: Ган­ни­бал («мило­стив ко мне Ваал») и Гасдру­бал (Азру­баал) [«Ваал помо­гает»]) 157. Это был бог солнца (Ваал-Хаммон – «вла­дыка жара») и одно­вре­менно пло­до­ро­дия. Но жертвы этому сол­неч­ному боже­ству при­но­си­лись по ночам. Эти жертвы сжи­га­лись в так назы­ва­е­мых тофе­тах (букв. «место сожже­ния людей» [см.: 4Цар. 23:10; Иер. 7:31]). Останки хоро­нили в этом же «месте» в спе­ци­аль­ных урнах, над кото­рыми ста­ви­лись стелы… Какие жертвы? Дети…

«Антро­по­ло­ги­че­ские иссле­до­ва­ния остан­ков таких жертв пока­зали, что 85 % жертв были моложе шести меся­цев… Правда, жертву не сжи­гали живой; ребенка сна­чала умертв­ляли, а уже мерт­вого сжи­гали на брон­зо­вых руках статуи бога, причем совер­ша­лось это ночью при звуках флейт, там­бу­ри­нов и лир. Такое жерт­во­при­но­ше­ние назы­ва­лось «молк» или «молек». Непра­вильно поня­тое, оно послу­жило пово­дом для скон­стру­и­ро­ва­ния у фини­кий­цев бога Молоха, пожи­ра­ю­щего чело­ве­че­ские жизни… В жертву при­но­сили глав­ным обра­зом детей ари­сто­кра­тов. Это сов­па­дало со ста­рин­ными пред­став­ле­ни­ями о долге тех, кто воз­глав­лял общину, перед богами… При осаде города Ага­фо­к­лом было сожжено более 500 детей – из них 200 были опре­де­лены вла­стями, а 300 пожерт­во­ваны доб­ро­вольно… Дет­ские жерт­во­при­но­ше­ния совер­ша­лись еже­годно» 158.

Божий Про­мысл привел евреев в землю, обла­да­тели кото­рой (и их бли­жай­шие род­ствен­ники!) прак­ти­ко­вали рели­гию, состав­ляв­шую кон­траст с их соб­ствен­ной. Даже языч­ники воз­му­ща­лись рели­гией Хана­ана. Пер­сид­ский царь Дарий, при­вле­кая фини­кий­цев в каче­стве союз­ни­ков в походе на Грецию, ставил им усло­вием союза – отказ от чело­ве­че­ских жерт­во­при­но­ше­ний 159. Не вызы­вала пуни­че­ская «духов­ность» вос­торга и у греко-рим­ских авто­ров.

Как спра­вед­ливо заме­тил Г.К. Честер­тон, «очень разные, несов­ме­сти­мые вещи любили кон­сулы Рима и Про­роки Изра­иля. Но нена­ви­дели они одно и то же»160. Пуни­че­ские войны Рима, призыв Катона Стар­шего: «Кар­фа­ген должен быть раз­ру­шен», закля­тие, нало­жен­ное рим­ля­нами на само место города, до осно­ва­ния раз­ру­шен­ного армией Сци­пи­она 161, имеют общие нрав­ствен­ные корни с при­ка­зами Иисуса Навина, выжи­гав­шего землю Хана­ана 162 от людей, чей рели­ги­оз­ный разум пому­тился настолько, что они в жертву своему богу при­но­сили своих же пер­вен­цев, а своей богине воз­да­вали поче­сти свя­щен­ной про­сти­ту­цией (предо­став­ляя ино­стран­цам право входа в свои храмы – ради того, чтобы те смогли там лишить невин­но­сти хана­ан­ских девиц)…

Бывает необ­хо­димо очи­стить зара­жен­ную среду, чтобы сохра­нить здо­ро­вье. Фана­тизм в Библии попус­ка­ется – перед лицом язы­че­ских край­но­стей он бывает мень­шим злом, чем рав­но­ду­шие. Арма­гед­дон – слово, став­шее сино­ни­мом свя­щен­ной войны, про­ис­хо­дит от имени хана­ан­ского местечка Мегиддо, при рас­коп­ках кото­рого «нашли в фун­да­менте стены сосуд с остан­ками ребенка, оче­видно, жертвы, при­не­сен­ной при закладке» 163

Совсем не свет­лый фон пред­ше­ствует появ­ле­нию Изра­иля и окру­жает Изра­иль в ходе его стран­ствий. Мир зара­жен язы­че­ством и смер­тью. Вот люди строят Вави­лон­скую башню. Зачем? Не для того, чтобы при­пасть к коле­ням Божиим164, а для того, чтобы похва­статься и перед Небом, и перед другим людьми дости­же­ни­ями своей «пере­до­вой тех­но­ло­гии» 165 и «сде­лать себе имя».

В этом про­блема: если чело­век поте­рял Бога, найти Его чело­веку уже не под силу. Как одна­жды сказал свт. Иоанн Зла­то­уст, как кто-либо сможет испра­вить то, что раз­ру­шил Сам Бог? 166 Если Бог отвра­тил Свое лицо – никак чело­век не сможет обе­жать Бога «вокруг», чтобы снова пред­стать Ему «пред очи». Если правы гре­че­ские фило­софы, име­но­вав­шие Бога «бег­ле­цом», – под силу ли чело­веку догнать Бога?

Впро­чем, чело­век не так уж и гнался за поте­рян­ным Богом. Очень важный символ встре­чает нас на пороге биб­лей­ской исто­рии: Адам, согре­шив, пря­чется от Бога под кустом…

Уроки тер­пе­ния в Ветхом Завете

И еще один очень важный урок встре­чает нас на первых стра­ни­цах биб­лей­ской исто­рии. Биб­лей­ский рас­сказ о созда­нии мира в шесть дней харак­те­ри­зует прежде всего Бога Библии, и харак­те­ри­зует Его очень важной чертой: ока­зы­ва­ется, это – Бог тер­пе­ния. Бог умеет тер­петь несо­вер­шен­ство мира. То, что земля пер­вого дня ока­зы­ва­ется «без­вид­ной и пустой», Бог не исполь­зует как повод для уни­что­же­ния как будто неудав­ше­гося пер­вого твор­че­ского акта. Шумер­ский бог Апсу хотел уни­что­жить свои первые порож­де­ния. По Геси­оду, также «дети, рож­ден­ные Геей-Землею и Небом-Ураном, были ужасны и стали отцу своему нена­вистны с пер­вого взгляда» (Гесиод. Тео­го­ния. 155). Но хотя Бог Библии не творит мир в одно мгно­ве­ние сразу совер­шен­ным и напол­нен­ным бла­го­дар­ными созда­ни­ями, Он дово­лен и таким, несо­вер­шен­ным, миром: И увидел Бог, что это хорошо (Быт. 1:12). Он раз­во­ра­чи­вает Свой замы­сел во вре­мени. И бла­го­слов­ляет даже про­ме­жу­точ­ные дни, т.е. состо­я­ния Все­лен­ной.

И затем, после первой ошибки людей, Бог тер­пе­ния не отвер­нулся от них. Он стал дальше от их част­ной жизни – но не отвра­тился от них, не «разо­ча­ро­вался» в них. Одна­жды, впро­чем, по мере накоп­ле­ния чело­ве­че­ских мер­зо­стей, и биб­лей­скому писа­телю пред­став­ля­ется, что чаша тер­пе­ния Бога ока­за­лась пере­пол­нена, и он запи­сы­вает: И рас­ка­ялся Гос­подь, что создал чело­века на земле (Быт. 6:6). Но все же Бог верен Своим невер­ным детям: Забу­дет ли жен­щина груд­ное дитя свое, чтобы не пожа­леть сына чрева своего? но если бы и она забыла, то Я не забуду тебя (Ис. 49:15).

Библия – это Откро­ве­ние Божия тер­пе­ния. Свт. Иоанн Зла­то­уст обра­щает вни­ма­ние на то, что Бог, столь скорый в сози­да­нии, Бог, создав­ший весь мир всего за шесть дней, гово­рит воинам Изра­иля: «Семь дней обхо­дите Иери­хон» (см.: Нав. 6:1–3). «Как, – вос­кли­цает Зла­то­уст, – Ты сози­да­ешь мир в шесть дней и один город раз­ру­ша­ешь в семь дней?» 167 Еще у Зла­то­уста есть срав­не­ние Бога с зем­ле­дель­цем. «Что скажет незна­ю­щий чело­век, увидев зем­ле­дельца, бро­са­ю­щего зерна на землю? Он бро­сает гото­вые вещи, с таким трудом собран­ные, да еще и молится, чтобы пошел дождь и все это быст­рее сгнило!» 168 Когда сея­тель раз­даст зерна – он может лишь тер­пе­ливо ждать урожая. Хри­стос запре­щает Апо­сто­лам прежде вре­мени про­из­во­дить жатву. Даже ереси нельзя выпа­лы­вать серпом.

Труд зем­ле­дельца учит тер­пе­нию. «Не полу­чали ли мы иногда детьми семян, чтобы их посе­ять? Не бегали ли мы потом через каждый час посмот­реть, не пока­за­лись ли из земли ростки? В конце концов мы часто рас­ка­пы­вали землю, чтобы убе­диться в том, что семена про­рас­тают, и доби­ва­лись того, что семена не всхо­дили. Не слу­ча­лось ли нам жать или даже рас­кры­вать руками бутон, чтобы он скорее рас­цвел, и не бывали ли мы очень огор­чены, когда он потом увядал, испор­чен­ный нами? Мы не знали, как нужно обхо­диться с живым. У нас не было тер­пе­ния. То, что Бог хотел создать жизнь на земле, – это Откро­ве­ние Его тер­пе­ния» 169.

Дей­стви­тельно ли Изра­иль избран?

Бог – зем­ле­де­лец, а не тиран. «Что сде­лали бы мы, если бы мы стро­или мир, вызвали к жизни вели­кое бытие и уви­дели, что здесь что-то не уда­лось, там только напо­ло­вину в порядке, а тут то и другое стоит не на своем месте? Сейчас же вме­ша­лись бы, вырвали, уни­что­жили, не так ли? Мы бы не заме­тили цен­но­сти, заклю­ча­ю­щейся даже в несо­вер­шен­ном, искры истин­ного света в неудав­шемся – мы бы забыли, как важно оно для всего пре­крас­ного» 170.

Итак, Бог не отво­ра­чи­ва­ется от мира – даже от мира, забыв­шего Его, от мира, отре­зан­ного от Творца все­воз­мож­ными духов­ными само­зван­цами. Бог выхо­дит на поиски чело­века.

Но – попро­буйте почи­тать Еван­ге­лие зако­ре­не­лому оккуль­ти­сту. Он найдет в нем лишь под­твер­жде­ние своим язы­че­ским взгля­дам. Его новизны он даже не заме­тит, всё пере­тол­кует – по своим при­выч­кам – в плоско «эзо­те­ри­че­ском» духе. Так же было и в древ­но­сти: Слово Божие не нашло Себе собе­сед­ника среди наро­дов земли…

Да, еще одно обсто­я­тель­ство важно пом­нить: это было в те вре­мена, когда люди еще не вполне осо­знали свою само­сто­я­тель­ность и лич­ност­ную уни­каль­ность. Чело­век мыслил себя только частью какого-то целого. Субъ­ек­том мысли, веры, исто­ри­че­ского дей­ствия был не отдель­ный чело­век, а народ или город («полис»). В ту пору рели­гия еще не была личным делом, делом сове­сти. Она вос­при­ни­ма­лась как дело пуб­лич­ное, обще­ствен­ное, госу­дар­ствен­ное. Поэтому невоз­можно было нахо­дить отдель­ных людей среди разных наро­дов и через них воз­ве­щать Истину. Чтобы люди могли рас­слы­шать слово Бога, при­нять Его Закон и дей­стви­тельно их испол­нять – нужно было обра­титься не к одному, отдель­ному, чело­веку, но к целост­ной общине таких людей, т.е. – к народу. Поэтому Слово Божие ищет Своего собе­сед­ника среди наро­дов. И не нахо­дит. Все народы уже при­выкли слу­шать ночные шорохи. И тогда Слово решает создать Себе собе­сед­ника.

Мы при­выкли к выра­же­нию: «Изра­иль – бого­из­бран­ный народ». Но у этого выра­же­ния есть один отте­нок, и небиб­лей­ский, и просто непри­ят­ный. Сразу воз­ни­кает ассо­ци­а­ция с мага­зи­ном: Бог при­смат­ри­ва­ется к пред­став­лен­ным пред Его ликом наро­дам и из мно­же­ства лиц выби­рает еврей­ское – чем-то именно евреи Ему понра­ви­лись больше. За некие пред­ше­ству­ю­щие заслуги евреям дару­ется теперь при­ви­ле­гия счи­таться наро­дом бого­из­бран­ным…

Но при вни­ма­тель­ном чтении Библии исто­рия полу­ча­ется совсем иная: Изра­иль не бого­из­бран­ный народ, а бого­со­здан­ный. Этот народ Я обра­зо­вал для Себя (Ис. 43:21). У Изра­иля не было исто­рии, кото­рая бы пред­ше­ство­вала его вступ­ле­нию в Завет с Богом. У Авра­ама, родо­на­чаль­ника еврей­ского народа, не было детей. Бог поже­лал всту­пить в Завет с потом­ством без­дет­ного старца – и для этого дал ему потом­ство. Более того – чтобы Изра­иль навсе­гда понял, что нет у него есте­ствен­ного «права на жизнь», что всё его суще­ство­ва­ние есть Божий дар, что он дер­жится в бытии на волоске мило­сти Божией, а не на гра­ните «есте­ствен­ного права», Авра­аму пове­ле­ва­ется при­не­сти в жертву своего един­ствен­ного сына – Исаака. При­не­сти в жертву озна­чает – отка­заться от вла­де­ния, отречься от прав соб­ствен­но­сти. Пожерт­во­ван­ное – уже не мое. Исаак, при­но­си­мый в жертву, – это разрыв есте­ствен­ного пре­ем­ства от отца к сыну. Исаак ока­зы­ва­ется уже не столько сыном Авра­ама, сколько сыном Божиим, Его «пер­вен­цем».

Это народ, создан­ный для слы­ша­ния, для отклика на Слово Божие. Народ, кото­рый своим воз­ник­но­ве­нием обязан Завету. Однако то, что он рас­слы­шит, он должен будет рас­ска­зать осталь­ным. Изра­иль создан для того, чтобы то, чем он живет, посте­пенно смогло напол­нить собою весь мир, очи­стив его от язы­че­ства.

Но сна­чала он сам не должен пре­вра­титься в оче­ред­ного постав­щика язы­че­ских мифов. Что такое язы­че­ство? Язы­че­ский – значит народ­ный. Язы­че­ство – рели­гия «языков», наро­дов. Это плод чело­ве­че­ского рели­ги­оз­ного твор­че­ства. Хри­сти­ан­ское бого­сло­вие не отри­цает суще­ство­ва­ния тех меха­низ­мов мифо­твор­че­ства, кото­рые опи­сы­ва­ются совре­мен­ным науч­ным рели­гио­ве­де­нием, фило­со­фией и пси­хо­ло­гией рели­гии. Мы только счи­таем, что эти чело­ве­че­ские меха­низмы дей­ствуют вполне и исчер­пы­ва­юще в язы­че­ских рели­гиях, но они недо­ста­точны для объ­яс­не­ния хри­сти­ан­ства. Помимо меха­низ­мов «архе­типа», «про­ек­ции», «суб­ли­ма­ции», «вытес­не­ния» и т. п., для объ­яс­не­ния хри­сти­ан­ства нужен еще Сам Хри­стос. Может быть, пора­же­ние Спар­така и в самом деле облег­чило победу хри­сти­ан­ства. Но для этой победы все-таки необ­хо­дим был Сам Хри­стос.

С точки зрения биб­лей­ского бого­сло­вия язы­че­ство – это плод рели­ги­оз­ных иска­ний людей, а Завет – это резуль­тат того, что Бог Сам открыл Себя людям. Биб­лей­ская рели­гия не есть рели­гия Изра­иля. Это не есть некая система веро­ва­ний, выра­бо­тан­ная еврей­ским наро­дом в древ­но­сти. Библия дана Изра­илю, а не создана им.

Моисей силой уводит свой народ из Египта (Моисей сказал Гос­поду… Ты силою Твоею вывел народ сей [Чис. 14, 13]), и цель его соро­ка­лет­него стран­ствия… смерть его же соб­ствен­ного народа: Все, кото­рые видели славу Мою и зна­ме­ния Мои, сде­лан­ные Мною в Египте и в пустыне, и иску­шали Меня уже десять раз, и не слу­шали гласа Моего, не увидят земли, кото­рую Я с клят­вою обещал отцам их; [только детям их, кото­рые здесь со Мною, кото­рые не знают, что добро, что зло, всем мало­лет­ним, ничего не смыс­ля­щим, им дам землю, а] все, раз­дра­жав­шие Меня, не увидят ее (Чис. 14:22–23). Те, кто роди­лись в раб­стве, те, кто слиш­ком про­пи­тан еги­пет­ским магиз­мом и язы­че­ством 171, не могут войти в Святую Землю. Эти сорок лет – непре­стан­ная чреда бунтов Изра­иля против Моисея и его Бога.

Евреям не нра­вится их новая рели­гия (Доколе злому обще­ству сему роп­тать на Меня? [Чис. 14:27]). И Моисей не в вос­торге от своего народа. Вот – его горь­кая испо­ведь: И сказал Моисей Гос­поду: для чего Ты мучишь раба Твоего? и почему я не нашел мило­сти пред очами Твоими, что Ты воз­ло­жил на меня бремя всего народа сего? разве я носил во чреве весь народ сей, и разве я родил его, что Ты гово­ришь мне: неси его на руках твоих, как нянька носит ребенка, в землю, кото­рую Ты с клят­вою обещал отцам его? откуда мне взять мяса, чтобы дать всему народу сему? ибо они плачут предо мною и гово­рят: дай нам есть мяса. Я один не могу нести всего народа сего, потому что он тяжел для меня; когда Ты так посту­па­ешь со мною, то лучше умертви меня (Чис. 11:11–15).

После Моисея уже судьи и Про­роки всту­пают в борьбу с язы­че­скими настро­е­ни­ями своего народа. Изго­тов­ле­ние идолов и спи­ри­тизм, магия и аст­ро­ло­гия, увле­че­ние язы­че­скими док­три­нами и прак­ти­ками сосед­них племен – вот то, к чему вечно укло­ня­ется народ, и от чего его вновь и вновь пыта­ются отучить посланцы Бога 172. Про­роки и судьи и силой Божией, и мечом уби­вают бун­тов­щи­ков; бун­тари (выра­жа­ю­щие народ­ные чаяния, т.е. мечту о магии, при­но­ся­щей богат­ство) уби­вают и изго­няют Про­ро­ков… Иные же заму­чены были, не приняв осво­бож­де­ния… другие испы­тали пору­га­ния и побои, а также узы и тем­ницу, были поби­ва­емы кам­нями, пере­пи­ли­ва­емы, под­вер­га­емы пытке, уми­рали от меча, ски­та­лись в мило­тях и козьих кожах, терпя недо­статки, скорби, озлоб­ле­ния; те, кото­рых весь мир не был достоин, ски­та­лись по пусты­ням и горам, по пеще­рам и уще­льям земли (Евр. 11:35–38).

Народ при­ка­зы­вал Про­ро­кам: Не про­ро­че­ствуй во имя Гос­пода, чтобы не уме­реть тебе от рук наших (Иер. 11:21). Про­роки же умо­ляли Гос­пода: Боже… всту­пись в тяжбу мою с наро­дом недоб­рым (Пс. 42:1). И Бог откли­кался на их призыв. Вот как в Его глазах выгля­дела исто­рия Изра­иля: При рож­де­нии твоем… пупа твоего не отре­зали, и водою ты не была омыта… и пеле­нами не повита. Ничей глаз не сжа­лился над тобою… но ты выбро­шена была на поле, по пре­зре­нию к жизни твоей, в день рож­де­ния твоего. И про­хо­дил Я мимо тебя, и увидел тебя, бро­шен­ную на попра­ние в кровях твоих, и сказал тебе: «…живи!»… ты выросла и стала боль­шая… И про­хо­дил Я мимо тебя, и увидел тебя, и вот, это было время твое, время любви; и про­стер Я вос­кри­лия риз Моих на тебя, и покрыл наготу твою… и ты стала Моею. Омыл Я тебя водою и смыл с тебя кровь твою и пома­зал тебя елеем… И наря­дил тебя в наряды… укра­ша­лась ты золо­том и сереб­ром… и была чрез­вы­чайно кра­сива… Но ты пона­де­я­лась на кра­соту твою, и, поль­зу­ясь славою твоею, стала блу­дить и рас­то­чала блу­до­дей­ство твое на вся­кого мимо­хо­дя­щего, отда­ва­ясь ему… позо­рила кра­соту твою и рас­ки­ды­вала ноги твои для вся­кого мимо­хо­дя­щего… Как истом­лено должно быть сердце твое… когда ты все это делала, как необуз­дан­ная блуд­ница… Всем блуд­ни­цам дают подарки, а ты сама давала подарки всем любов­ни­кам твоим и под­ку­пала их… Посему выслу­шай, блуд­ница, слово Гос­подне… Я соберу всех любов­ни­ков твоих… предам тебя в руки их и они разо­рят блу­ди­лища твои… и раз­ру­бят тебя мечами своими… Я поступлю с тобою, как посту­пила ты, пре­зрев клятву нару­ше­нием союза. Но Я вспомню союз Мой с тобою… и вос­ста­новлю с тобою вечный союз. И ты вспом­нишь о путях твоих, и будет стыдно тебе… Я прощу тебе все, что ты делала… Я не хочу смерти уми­ра­ю­щего… но обра­ти­тесь, и живите! (Иез. 16:4–9, 11, 13, 15, 25, 30, 33, 35, 37, 39–40, 59–61, 63; 18, 32).

Можно вспом­нить и слова Христа, обра­щен­ные к Изра­илю: Иеру­са­лим, Иеру­са­лим, изби­ва­ю­щий про­ро­ков и кам­нями поби­ва­ю­щий послан­ных к тебе! сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица соби­рает птен­цов своих под крылья, и вы не захо­тели! Се, остав­ля­ется вам дом ваш пуст (Мф. 23:37–38).

Итак, рели­гия Завета дана Изра­илю, а не тво­рится им. Это видно не только из того, что гово­рят те или иные биб­лей­ские тексты. Еще более это заметно из их умол­ча­ний. Для народно-язы­че­ской рели­гии две темы важнее всего: рас­сказы о звез­дах и повест­во­ва­ния о посмерт­ной жизни. Но на месте этих сюже­тов в Библии – зия­ю­щие лакуны…

О чем молчит Ветхий Завет

«Об аст­ро­но­мии так мало гово­рится в Библии, что даже ни разу не названы все пла­неты», – под­ме­тил еще Гали­лей 173 . Совер­шенно созна­тельно в Шестод­неве Моисея Солнце и Луна не име­ну­ются. Зная язы­че­скую тра­ди­цию («боги – это те самые Солнце, и Луна, и пла­неты, и непо­движ­ные звезды» [Цице­рон. О при­роде богов. 2, 80]), Моисей просто гово­рит про све­тило боль­шее и све­тило мень­шее (ср.: Быт. 1:16), избе­гая слов «Солнце» и «Луна». Тем самым он про­фа­ни­рует язы­че­ские свя­тыни. Солнце отныне просто солнце, а не Ра, и Луна есть просто луна, а не Селена-Диана-Танит-Сома 174. На совре­мен­ном языке он мог бы ска­зать: «А еще Бог создал две системы осве­ще­ния: одну основ­ную, а вторую ава­рий­ную». И резуль­тат был бы тот же: кла­няться лам­поч­кам, под­ве­шен­ным над нашими голо­вами, – как гласит инструк­ция, ради помощи нам, уже нет жела­ния.

Све­тила уже не пла­не­тар­ные боги. Они постав­лены на службу земле. Дабы ты, взгля­нув на небо и увидев солнце, луну и звезды [и] все воин­ство небес­ное, не пре­льстился и не покло­нился им и не служил им (Втор. 4:19). Оттого в Библии отсут­ствуют звезд­ные мифы.

Библия дарует миру сво­боду, осво­бож­дает чело­века от аст­ро­ла­трии, пле­не­ния звез­дами. «Ахуру чтим и Мазду, Луне и звез­дам молимся», – бор­мо­тали языч­ники 175. А Про­роки воз­ра­жали: Солнце и луна и звезды, будучи светлы и посы­ла­емы ради потреб­но­сти, бла­го­по­слушны… Почему же можно поду­мать или ска­зать, что они боги, когда они несильны ни суда рас­су­дить, ни добра делать людям? Итак зная, что они не боги, не бой­тесь их (Посл. Иер. 59:63–64) 176.

Еще более пока­за­тельна вторая биб­лей­ская лакуна.

Повсюду рели­гии, кото­рые обрели нрав­ствен­ное изме­ре­ние (а к числу тако­вых даже с самой что ни на есть «объ­ек­тивно-рели­гио­вед­че­ской» точки зрения при­над­ле­жит и рели­гия Древ­него Изра­иля, рели­гия Про­ро­ков), гово­рят о том, что чело­века за пре­де­лами этой жизни ждет воз­да­я­ние: злом за соде­ян­ное им зло и добром за сотво­рен­ное благо. Рели­гии весьма по-раз­ному опре­де­ляют, что хорошо и что плохо для после­ду­ю­щей судьбы души. У разных рели­гий вполне разные ответы на вопрос, что именно в чело­веке может войти в буду­щее. Весьма раз­личны и пред­став­ле­ния о том, какой будет эта гря­ду­щая, под­лин­ная реаль­ность. Рели­гии могут вообще по-раз­ному пред­став­лять себе эту Буду­щую Жизнь (рас­тво­ре­ние в Абсо­люте, вхож­де­ние в «нир­вану», лучшее пере­во­пло­ще­ние, жизнь в мире богов и пред­ков, телес­ное вос­кре­се­ние и т.п.). Но все они счи­тают, что то, что ты начал на земле, про­дол­жится в буду­щем.

Так гово­рят все наи­бо­лее извест­ные рели­гии, но не рели­гия Вет­хого Завета. Эта рели­гия ничего не гово­рит своим адеп­там о судьбе чело­века (его души) после смерти тела.

Вет­хо­за­вет­ные книги не содер­жат обе­ща­ния посмерт­ной награды, не гово­рят о рае. Вспомни, что жизнь моя дуно­ве­ние, что око мое не воз­вра­тится видеть доброе. Не увидит меня око видев­шего меня; очи Твои на меня, – и нет меня. Редеет облако и уходит; так нис­шед­ший в пре­ис­под­нюю не выйдет, не воз­вра­тится более в дом свой, и место его не будет уже знать его. Не буду же я удер­жи­вать уст моих; буду гово­рить в стес­не­нии духа моего; буду жало­ваться в горе­сти души моей (Иов. 7:7–11). Смерть в вос­при­я­тии вет­хо­за­вет­ных авто­ров – не осво­бож­де­ние от тела и не шаг к вос­со­еди­не­нию с Боже­ствен­ным Духом. Здесь, на земле, можно гово­рить с Богом. Смерть пред­став­ля­ется здесь как бы некой без­дной, в кото­рую даже взгляд Бога не опус­ка­ется, и тем про­стран­ством, кото­рое не охва­ты­ва­ется Божией памя­тью и Божиим Про­мыс­лом. Бог не может забо­титься о том, чего нет…

Чело­ве­че­ское рели­ги­оз­ное мыш­ле­ние есте­ственно творит свои пред­став­ле­ния о гря­ду­щей судьбе чело­века. Цель любой рели­гии – пре­одо­ле­ние смерти. Именно это, а не вопрос о про­ис­хож­де­нии миро­зда­ния – глав­ное, что более всего инте­ре­сует любого чело­века в рели­гии: «Гос­поди, как мне уми­рать будет?»

Здесь же – сре­до­то­чие еги­пет­ской муд­ро­сти. Таин­ство погре­бе­ния и мисте­рия «отвер­зе­ния уст» усоп­шему, сек­реты баль­за­ми­ро­ва­ния и пира­мид, советы по оправ­да­нию на загроб­ных судах и пре­одо­ле­нию мытарств – вот где билось сердце еги­пет­ской рели­гии. Изра­иль в минуту своего исто­ри­че­ского рож­де­ния выхо­дит из Египта, выно­сит оттуда еги­пет­ские богат­ства… Сам Моисей был научен всей муд­ро­сти Еги­пет­ской (Деян. 7:22). Но именно из этой, тана­то­ло­ги­че­ской 177, еги­пет­ской сокро­вищ­ницы евреи не взяли ничего. Ни одного погре­баль­ного обряда, ни одной заупо­кой­ной молитвы нет на стра­ни­цах Вет­хого Завета. Только очень жест­кая цен­зура смогла свести на нет веко­вое вли­я­ние Египта на мысль и веро­ва­ния евреев. Этот разрыв с чужими тра­ди­ци­ями, несо­мненно, состо­ялся. Значит, и цен­зура была жест­кой, а пере­вос­пи­та­ние суро­вым и систе­ма­ти­че­ским. Народу не поз­во­лили создать свою мифо­ло­гию.

Инте­рес к «кос­мо­гра­фии» и к посмерт­ной жизни, столь есте­ствен­ный и столь страст­ный у оккуль­ти­стов всех времен, не был поощ­рен Биб­лией. Есте­ствен­ные, слиш­ком есте­ствен­ные порывы мифо­твор­че­ства сдер­жи­ва­ются уздой Закона и огнем про­ро­че­ских речей.

Мол­ча­ние Слова Божия о посмерт­ной жизни стра­шит людей Вет­хого Завета. Им хоте­лось бы иначе думать о смерти – но Откро­ве­ние, полу­ча­е­мое ими, не согласно с чая­ни­ями чело­ве­че­ского сердца и молчит о том, что хоте­лось бы услы­шать чело­веку 178

Я не слу­чайно упо­мя­нул об Откро­ве­нии. В том рели­гио­вед­че­ском факте, что Ветхий Завет не отве­чает на самые есте­ствен­ные вопросы чело­ве­че­ского разума и сердца, я вижу под­твер­жде­ние его нече­ло­ве­че­ского, сверхъ­есте­ствен­ного про­ис­хож­де­ния.

Нако­нец, третий аргу­мент в пользу сверхъ­есте­ствен­ного про­ис­хож­де­ния рели­гии Изра­иля дает исто­рия еврей­ского народа. Слиш­ком уж пора­зи­тель­ная раз­ница между тем, во что и как верили евреи во вре­мена Про­ро­ков, и тем, во что пре­вра­тился иуда­изм после отвер­же­ния им Нового Завета. Все то, что было запре­щено Ветхим Заве­том, есть в каб­бале – магия и оккуль­тизм, аст­ро­ло­гия и отри­ца­ние Еди­ного Лич­ного Бога Творца 179. Даже язы­че­ская док­трина пере­се­ле­ния душ в опу­стев­шем доме Изра­иля про­пи­са­лась одной из первых. Когда Изра­иль не принял Новый Завет и остался в пустом доме, когда «стар­шие ушли» (ушли Про­роки и ушла бла­го­дать Божия) – он нако­нец вполне пре­дался жела­ниям своего сердца и создал себе ту рели­гию, кото­рую мешали ему сотво­рить Про­роки. Он создал рели­гию само­обо­жеств­ле­ния 180. Он создал каб­балу.

В том, что Изра­иль увлекся магией, – в этом нет ничего стран­ного. «Побыст­рее, покруп­нее и поде­шевле» – с этими при­выч­ными базар­ными тре­бо­ва­ни­ями любой народ пере­сту­пает гра­ницу мира духов. С точки зрения исто­рии рели­гии странно было, что в исто­рии Изра­иля это увле­че­ние про­яви­лось так поздно, а до того более тысячи лет Древ­ний Изра­иль смог про­жить с рели­гией, кото­рая – в отли­чие от язы­че­ству­ю­щих сосе­дей – ничего не знала о «боже­ствен­ных браках» 181, не сла­гала мифов о про­ис­хож­де­нии созвез­дий и планет 182, не покло­ня­лась звез­дам и духам, не свер­шала культ пред­ков, не моли­лась богине богат­ства и боже­ствам загроб­ного мира.

В общем, пока Про­мысл Божий хранил и направ­лял рели­ги­оз­ную жизнь Изра­иля, она сильно отли­ча­лась от рели­ги­оз­ной жизни сосе­дей.

Но было бы наивно ожи­дать, что народы, не слы­шав­шие пря­мого гласа Божия, вдруг вос­при­мут эту стран­ную рели­гию невесть откуда совсем недавно взяв­шихся кочев­ни­ков-евреев. Нет, не к мис­си­о­нер­ству был при­зван Изра­иль. Да и сам он еще не вполне пони­мает, кто он и зачем Бог так тре­бо­ва­тельно раз­го­ва­ри­вает с ним. Он еще не знает того буду­щего, ради кото­рого он создан, того буду­щего, ниточки кото­рого рукой Про­мысла ткутся в исто­рии еврей­ских пат­ри­ар­хов. «Пер­венцу» еще надо расти. И ему самому еще не вполне ясно – что именно он должен пода­рить миру. Так что сна­чала Изра­иль должен просто выжить.

Труд педа­гога

А чтобы болез­ней роста у него было поменьше – ему дается стро­гий «дядька». Ап. Павел гово­рит, что еврей­ский вет­хо­за­вет­ный Закон – это дето­во­ди­тель ко Христу (ср.: Гал. 3:24). Это стран­ное слово, при­сут­ству­ю­щее далеко не в каждом сло­варе рус­ского языка, ста­но­вится понят­нее, если вспом­нить его гре­че­скую основу. В гре­че­ском тексте Ап. Павла стоит слово paidagwg‘oz. Но было бы оши­бочно пере­ве­сти его совре­мен­ным рус­ским словом «педа­гог». Если в совре­мен­ном рус­ском языке педа­гог озна­чает «учи­тель», то в антич­ном мире это было не совсем так. Педа­го­гом назы­вался раб, слу­же­ние кото­рого состо­яло в том, чтобы отве­сти маль­чика от дома до гим­на­зии, следя при этом, чтобы отрок не шалил, не тратил силы и вни­ма­ние попу­сту. Педа­гог смот­рит за тем, чтобы ребе­нок дошел до класса в таком состо­я­нии, чтобы смог слу­шать и слы­шать рас­сказ учи­теля. Сам же педа­гог – не учи­тель. Он – пово­дырь, именно дядька, смот­ря­щий за маль­цом и замол­ка­ю­щий, когда в класс­ную ком­нату нако­нец-то входит гос­по­дин учи­тель.

Так вот, еврей­ский Закон – не столько учит, сколько предо­сте­ре­гает. Не слу­чайно среди 613 запо­ве­дей Пяти­кни­жия (Торы) 365 запре­тов и 248 пове­ле­ний. Число нега­тив­ных пове­ле­ний, предо­сте­ре­же­ний гораздо больше, чем число пози­тив­ных запо­ве­дей, пред­пи­са­ний. Учи­тель придет потом. Учи­тель уже знает, что яркая мишура кол­дов­ства и магизма отвле­кает детей, пре­льщает их и не поз­во­ляет им сосре­до­то­читься на том, что гово­рится Учи­те­лем. Знает Учи­тель и о том, что дети дове­ри­тель­нее слу­шают рас­сказы детей же. Поэтому Он берет одного ребенка на вос­пи­та­ние. Берет под­ки­дыша, най­де­ныша (см.: Иез. 16:4–6).

Изра­иль, неко­гда создан­ный Богом чрез Авра­ама, ока­зав­шись затем в еги­пет­ском раб­стве, забыл себя, забыл и о своем назна­че­нии, и о Боге. Но Бог снова нахо­дит его. И чрез Моисея пояс­няет, что делает это уже не в первый раз. Впер­вые Бог вышел на поиски чело­века еще тогда, когда чело­век был только один, и звали его – Адам (см.: Быт. 3:9).

Но – педа­го­гом быть опасно. Ведь жела­ния вос­пи­тан­ника и задачи, постав­лен­ные перед педа­го­гом, могут рас­хо­диться. А значит, педа­гог вынуж­ден бывать стро­гим: Мы заклю­чены были под стра­жею закона до того вре­мени, как над­ле­жало открыться вере… по при­ше­ствии же веры, мы уже не под руко­вод­ством дето­во­ди­теля (Гал. 3:23,25). «Педа­гоги, по сви­де­тель­ству одного совре­мен­ника, забо­ти­лись обо всем, что каса­ется жиз­нен­ных нужд вос­пи­тан­ника, но они пек­лись и о деле еще более важном – о цело­муд­рии; педа­гоги, стражи и охра­ни­тели, стена цве­ту­щего воз­раста, они охра­няли питом­цев от злых иску­си­те­лей, как лающие собаки от волков» 183. Педа­гоги сле­дили за при­го­тов­ле­нием уроков уче­ни­ками вече­ром и чуть свет под­ни­мали их с постели. Пре­по­дан­ное от учи­теля репе­ти­ро­ва­лось при помощи педа­гога, причем он, поощ­ряя уче­ника, «кричал на него, пока­зы­вая розгу, и сви­стал ремнем – и чрез эту работу при­во­дил на память забы­тое уче­ни­ком» 184.

Но дети под­рас­тают, напол­ня­ются силами и начи­нают бун­то­вать против тех, перед кем сми­ря­лись еще вчера. «Долж­ность педа­гога сопря­жена была с непри­ят­но­стями. Иногда уче­ники самые злые шутки про­де­лы­вали над бедным педа­го­гом. Если педа­гог воз­буж­дал нена­висть в своих моло­дых питом­цах, горе ему. Слу­ча­лось, что дерз­кие шалуны сажали бед­ного педа­гога на ковер, какой обык­но­венно пости­лался на полу, под­бра­сы­вали ковер с сидя­щим на нем кверху, как можно выше, сами же отска­ки­вали, так что педа­гог низ­вер­гался наземь; иногда он больно уши­бался, причем сама жизнь его под­вер­га­лась опас­но­сти. Но педа­гоги должны были про­щать уче­ни­кам, потому что они были раб­ского состо­я­ния» 185. Итак, педа­гог для Изра­иля – это Закон, это Про­роки.

Но и отно­ше­ния Бога с Изра­и­лем скла­ды­ва­лись непро­сто. Само слово Изра­иль может быть пере­ве­дено двояко: «Видя­щий Бога» и «Борю­щийся с Богом». Бого­ви­дец и – Бого­бо­рец 186. Я вспо­ми­наю о дру­же­стве юности твоей, о любви твоей, когда ты была неве­стою, когда после­до­вала за Мною в пустыню… какую неправду нашли во Мне отцы ваши, что уда­ли­лись от Меня и пошли за суетою… и не ска­зали: «где Гос­подь, Кото­рый вывел нас из земли Еги­пет­ской… Я ввел вас в землю пло­до­нос­ную… а вы вошли и осквер­нили землю Мою… пас­тыри отпали от Меня, и про­роки про­ро­че­ство­вали во имя Ваала и ходили во след тех, кото­рые не помо­гают… пере­ме­нил ли какой народ богов своих, хотя они и не боги? а Мой народ про­ме­нял славу свою на то, что не помо­гает… два зла сделал народ Мой: Меня, источ­ник воды живой, оста­вили, и высекли себе водо­емы раз­би­тые, кото­рые не могут дер­жать воды… издавна Я сокру­шил ярмо твое, разо­рвал узы твои, и ты гово­рил: «не буду слу­жить идолам», а между тем на всяком высо­ком холме и под всяким вет­ви­стым дере­вом ты блу­до­дей­ство­вал. Я наса­дил тебя как бла­го­род­ную лозу… как же ты пре­вра­ти­лась у Меня в дикую отрасль чужой лозы… ты сказал: «…люблю чужих и буду ходить во след их»… со мно­гими любов­ни­ками блу­до­дей­ство­вала, – и однако же воз­вра­тись ко Мне… Воз­вра­ти­тесь, дети-отступ­ники… Воз­вра­ти­тесь, мятеж­ные дети: Я исцелю вашу непо­кор­ность (Иер. 2:2, 5–8, 11, 13, 20–21, 25; 3, 1, 14, 22).

Та школа, в кото­рой вос­пи­ты­вался Изра­иль, необычна. В ней педа­гог строг не только по отно­ше­нию к своему непо­сред­ствен­ному вос­пи­тан­нику. Еще более он строг, и очень строг, по отно­ше­нию к тем его, вос­пи­тан­ни­кам, «стар­шим това­ри­щам», кото­рые зазы­вают его при­нять уча­стие в их игри­щах.

Кто может не идти на войну?

Любой чело­век, рас­кры­вав­ший исто­ри­че­ские книги Вет­хого Завета, знает, сколько там крови, сколько бла­го­сло­ве­ний на убий­ства и раз­граб­ле­ние язы­че­ских горо­дов. А в горо­дах сих… не остав­ляй в живых ни одной души… дабы они не научили вас делать такие же мер­зо­сти, какие они делали для богов своих, и дабы вы не гре­шили пред Гос­по­дом Богом вашим (Втор. 20:16,18).

Жесто­кость вет­хо­за­вет­ного мира столь пора­жала, что позд­нее люди «гума­ни­сти­че­ского» склада зада­лись вопро­сом: пол­ноте, дей­стви­тельно ли Бог Моисея – это Благой Бог Творец? Дей­стви­тельно ли это Творец Жизни? Или это некий «дух смерти», сеющий смерть вокруг себя и вокруг своего Изра­иля?

Уже первым хри­сти­ан­ским апо­ло­ге­там (в том числе Кли­менту Алек­сан­дрий­скому и Ори­гену) при­шлось высту­пить с защи­той Свя­щен­ных Книг Изра­иля. Для гно­сти­ков и языч­ни­ков под именем Иеговы к людям обра­щался некий жесто­кий и неум­ный «бог», носи­тель зла. Хри­сти­ане же про­сили тех, кто хотел «отож­де­ствить» Бога и сатану, вслу­шаться в Библию. Посмот­рите хотя бы на эти запо­веди биб­лей­ского Бога: Когда будешь жать на поле твоем, и забу­дешь сноп на поле, то не воз­вра­щайся взять его; пусть он оста­ется при­шельцу, [нищему,] сироте и вдове… Когда будешь оби­вать мас­лину твою, то не пере­смат­ри­вай за собою ветвей: пусть оста­ется при­шельцу, сироте и вдове… Когда будешь сни­мать плоды в вино­град­нике твоем, не соби­рай остат­ков за собою: пусть оста­ется при­шельцу, сироте и вдове (Втор. 24:19–21). Не обижай наем­ника, бед­ного и нищего, из бра­тьев твоих или из при­шель­цев твоих, кото­рые в земле твоей, в жили­щах твоих; в тот же день отдай плату его, чтобы солнце не зашло прежде того, ибо он беден, и ждет ее душа его; чтоб он не возо­пил на тебя к Гос­поду, и не было на тебе греха (Втор. 24, 14–15). Когда же при­сту­па­ете к сра­же­нию… Над­зи­ра­тели же пусть объ­явят народу, говоря: кто построил новый дом и не обно­вил его, тот пусть идет и воз­вра­тится в дом свой, дабы не умер на сра­же­нии, и другой не обно­вил его; и кто наса­дил вино­град­ник и не поль­зо­вался им, тот пусть идет и воз­вра­тится в дом свой, дабы не умер на сра­же­нии, и другой не вос­поль­зо­вался им; и кто обру­чился с женою и не взял ее, тот пусть идет и воз­вра­тится в дом свой, дабы не умер на сра­же­нии, и другой не взял ее. И еще объ­явят над­зи­ра­тели народу, и скажут: кто бояз­лив и мало­ду­шен, тот пусть идет и воз­вра­тится в дом свой, дабы он не сделал роб­кими сердца бра­тьев его, как его сердце (Втор. 20:2, 5–8).

Разве могут такие пове­ле­ния исхо­дить не из уст Бога? Но почему же тогда Тот, Кто велит забо­титься о нищих и при­шель­цах, пове­ле­вает изби­вать целые города?

Ради чего ведется война?

И вновь мы должны вер­нуться к той ситу­а­ции, кото­рая была исход­ной для всей исто­рии Изра­иля. Бог увидел: Нет чело­века пра­вед­ного на земле (Еккл. 7:20). Ради­а­ция греха и смерти раз­ле­те­лась по всей земле после серии первых ката­строф (от собы­тий в Эдеме до Вави­лон­ского стол­по­тво­ре­ния).

Пред­ста­вим, что на Земле про­изо­шла ядер­ная война. Неко­то­рое коли­че­ство людей выжило. Но они ока­за­лись в мире, в кото­ром и бом­бо­убе­жища уже не могут спасти от смерти. Вся земля, вода, воздух про­ни­заны смер­то­нос­ной ради­а­цией. Малень­кий шанс на спа­се­ние хотя бы горстки буду­щих поко­ле­ний только в одном: во время войны на орбите рабо­тала кос­ми­че­ская стан­ция. На ней про­во­ди­лись экс­пе­ри­менты по выра­щи­ва­нию рас­те­ний в усло­виях неве­со­мо­сти. Поскольку стан­ция была вне Земли – бури ядер­ной войны ее не затро­нули. На ней, и только на ней оста­лись здо­ро­вые семена, горстка неза­ра­жен­ной земли и емкость с чистой водой. И вот эту стан­цию при­зем­ляют, чтобы вос­поль­зо­ваться ее, теперь уже уни­каль­ными, ресур­сами. Но если те зер­нышки, что были на стан­ции, просто раз­дать – это никому не помо­жет.

Пра­ви­тель­ство, воз­глав­ля­ю­щее остатки чело­ве­че­ства, при­ни­мает жест­кое реше­ние. Изби­ра­ется один неболь­шой участо­чек земли («шесть соток»). С него сре­за­ется верх­ний, зара­жен­ный, слой почвы. Обна­жив­ша­яся глу­бина земли выжи­га­ется и про­ка­ли­ва­ется огнем – чтобы ника­ких следов мути­ро­вав­ших рас­те­ний не оста­лось в этой земле.

На очи­щен­ное место высы­па­ется здо­ро­вая земля с кос­ми­че­ской стан­ции. В нее засе­ва­ются здо­ро­вые же семена. Они скупо поли­ва­ются здо­ро­вой водой. А по пери­метру ста­вится охрана – чтобы никто не ворвался и не рас­топ­тал эту уни­каль­ную делянку. А чтобы даже пыльца от мутан­тов не зале­тала сюда и чтобы ветры не при­но­сили ради­а­ци­он­ную пыль – делянка обно­сится про­зрач­ным шатром.

И все же с под­поч­вен­ными водами, через про­рехи в куполе, с захо­дя­щими людьми, с фоно­вым излу­че­нием от сосед­них участ­ков ради­а­ция про­ни­кает и сюда. Рас­те­ния здесь болеют меньше, чем в неза­щи­щен­ных местах, но все же болеют. И здесь время от вре­мени появ­ля­ются мутанты. Когда тот или иной побег «рас­те­ния надежды» про­яв­ляет склон­ность ко все тем же печаль­ным мута­циям – садов­ник без­жа­лостно сре­зает его и сжи­гает. Первый собран­ный урожай не раз­да­ется людям. Он весь высе­ва­ется снова (вспом­ните, как созда­вал свой ого­ро­дик Робин­зон Крузо). Кто-то уми­рает от голода – но и ему не дается ни горстки этих дра­го­цен­ных зерен. И так много поко­ле­ний подряд. Пока нако­нец не будет создано семечко настолько устой­чи­вое к ради­а­ции, что из него можно будет сде­лать про­ти­во­ядие и исце­лить все рас­те­ния – и под шатром, и за его пре­де­лами – на всей земле. В конце концов среди этих – пер­во­на­чально мно­го­ты­сяч­ных – побе­гов только одна веточка при­несла тот плод, ради кото­рого и суще­ство­вало это стран­ное зем­ле­де­лие. Этот плод можно выне­сти за пре­делы опыт­ной стан­ции и раз­дать всем жела­ю­щим, чтобы в них, боль­ных уже во многих поко­ле­ниях, про­изо­шла новая, теперь уже добрая, мута­ция.

Так и все жесто­ко­сти в исто­рии Изра­иля обу­слов­лены не столько жесто­ко­стью народа Изра­иля и его Бога, сколько гло­баль­но­стью того Дара, кото­рый должен войти в мир через Изра­иль. Чтобы «новое поко­ле­ние Изра­иля не выбрало пепси-колу» – вокруг него созда­ется стена изо­ля­ции. Каждый чело­век и каждый народ носит язы­че­ство в себе. Если предо­ста­вить рели­ги­оз­ному чув­ству людей раз­ви­ваться само­сто­я­тельно – оно создаст именно «язы­че­ство»: уютную рели­гию духо­об­ще­ния. Если же име­ется еще и внеш­нее вли­я­ние, исхо­дя­щее от язы­че­ской куль­туры быта, – это станет вообще неиз­беж­ным. Значит – стро­гий каран­тин.

И все ради того, чтобы на древе Иес­се­е­вом появи­лась одна-един­ствен­ная ветвь, одна-един­ствен­ная отрасль. Чтобы появи­лась на земле душа такой чистоты, такой откры­то­сти перед Богом, что она скажет: Се, Раба Гос­подня; да будет Мне по слову твоему (Лк. 1:38). На земле появится Тот Небес­ный Хлеб, Кото­рый теперь уже можно будет раз­да­вать всем людям, всем эпохам.

Вот фун­да­мен­таль­ная раз­ница между хри­сти­ан­ским пони­ма­нием исто­рии Изра­иля и иудей­ским. С точки зрения хри­стиан, исто­рия Изра­иля имеет цель. Это тяжкий, но необ­хо­ди­мый путь, кото­рый одна­жды должен кон­читься. И то, что будет обре­тено в конце пути, будет дано не только Изра­илю и не ради лишь Изра­иля. Через Изра­иль оно будет дано для всех и ради всех. Значит – Изра­иль уби­вает языч­ни­ков не только ради бла­го­по­лу­чия своих детей, но и ради спа­се­ния потом­ков тех, кто сейчас про­ти­во­стоит ему и его миссии.

Хри­сти­ан­ство более высоко оце­ни­вает исто­ри­че­скую миссию Изра­иля, чем сам Изра­иль. Не ради себя суще­ствует Изра­иль, а ради всего чело­ве­че­ства. Та мера бли­зо­сти с Богом, кото­рая была у него, была дана ему не для того, чтобы навсе­гда про­ти­во­по­ста­вить его иным наро­дам, но для того, чтобы со вре­ме­нем уни­каль­ные при­ви­ле­гии Изра­иля рас­про­стра­ни­лись на всех. Вот только стар­ший сын из притчи о блуд­ном сыне не захо­тел, чтобы отец принял его млад­шего брата…

Изра­иль не заме­тил тот момент в своей исто­рии, когда он должен был рас­крыться перед миром. На его земле явился миру Хри­стос – но Изра­иль сам не заме­тил этого. Сам не осо­знал того – Кто именно на его свя­щен­ной земле. А в итоге, по вер­ному слову като­ли­че­ского бого­слова, «когда по завер­ше­нии своей про­ви­ден­ци­аль­ной миссии Изра­иль воз­же­лал сохра­нить свои при­ви­ле­гии, он стал узур­па­то­ром» 187.

Хри­сти­ан­ство разо­мкнуло отно­ше­ния Изра­иля и Бога, вклю­чив в них осталь­ные народы. И потому одной из первых тем хри­сти­ан­ского бого­сло­вия стала… защита Изра­иля. «Цер­ковь Божия, избе­гая край­но­стей и тех, и других (иудеев и гно­сти­ков), идет сред­ним путем: и не согла­ша­ется под­чи­ниться игу Закона, и не допус­кает хулить его и по пре­кра­ще­нии его за то, что он был поле­зен в свое время» (Свт. Иоанн Зла­то­уст) 188. Доста­точно вспом­нить издевки Цельса и Юлиана, дикие эска­пады гно­сти­ков в адрес вет­хо­за­вет­ной исто­рии и рели­гии – и вновь станет ясно, что именно Цер­ковь отвела угрозу от Изра­иля.

Для Церкви было бого­слов­ски необ­хо­димо защи­щать Ветхий Завет. Если бы она его отвергла – она поста­вила бы под сомне­ние самый дра­го­цен­ный из своих дог­ма­тов: «Бог есть любовь». Если бы у Еван­ге­лия не было предыс­то­рии – то еван­гель­ская исто­рия выгля­дела бы слу­чай­ной импро­ви­за­цией: Бог, став­ший как бы «рав­но­душ­ным» к людям, вдруг – совер­шенно неожи­данно – явился к ним. Если забыть об Изра­иле, тогда будет неправ Еван­ге­лист Иоанн, ска­зав­ший о Христе: Пришел к своим, и свои Его не при­няли (Ин. 1:11). Полу­ча­ется, что Он пришел, во всяком случае, точно не к Своим, если Он не любил их прежде. Но вся тра­ге­дия Еван­ге­лия в том, что Свои не при­няли Своего…

Если отверг­нуть вет­хо­за­вет­ную пре­лю­дию к Еван­ге­лию – у нас не будет уве­рен­но­сти в самом глав­ном: любовь – она всегда в Боге или не всегда? И если любовь была «не всегда», то, может быть, вдруг она и будет «не всегда»? Вопрос об Изра­иле в конце концов вопрос о нас самих. Можем ли мы быть уве­рены в том, что Бог и ныне – с нами и будет впредь? Или же Тот, Кто «рав­но­душно» терпел тыся­че­ле­ти­ями грехи людей, так же «рав­но­душно» будет тер­петь и наши нынеш­ние без­за­ко­ния? Есть ли в Боге, в Его любви и в Его тер­пе­нии посто­ян­ство? Чело­ве­че­ское сердце тре­бует надежды. Надежда тре­бует вывода: да, Бог – Тот же. Иисус Хри­стос вчера и сего­дня и во веки Тот же (Евр. 13:8). И до ста­ро­сти вашей Я тот же буду, и до седины вашей Я же буду носить вас; Я создал и буду носить, под­дер­жи­вать и охра­нять вас (Ис. 46:4).

Защи­щая Еван­ге­лие, Цер­ковь должна была защи­щать и мир Про­ро­ков. Не только из эти­че­ских, но и из бого­слов­ских сооб­ра­же­ний Цер­ковь взяла под свою интел­лек­ту­аль­ную защиту исто­рию Изра­иля и его Книги: не жесток Бог Изра­иля. Боль, при­чи­ня­е­мая Им, – это боль, кото­рую при­чи­няет врач тому, кого он хочет изле­чить. Тот, кто, увидев первую кровь, с воз­му­ще­нием оста­но­вит хирур­ги­че­скую опе­ра­цию в самом начале, не зная о ее цели, тот погу­бит боль­ного. Цель тех «над­ре­зов», кото­рые Бог совер­шал в вет­хо­за­вет­ной исто­рии, – явле­ние Еван­ге­лия. Пре­кра­сен этот плод? Да? Но тогда неза­чем осуж­дать и те при­вивки, через кото­рые Садов­ник взра­щи­вал этот плод.

Жертва чело­ве­че­ская и Боже­ская

Можно ли срав­ни­вать рели­гии между собой?

На Новой Гвинее живет племя, при зна­ком­стве с пред­ста­ви­те­лями кото­рого ни в коем случае нельзя назы­вать свое имя, рас­ска­зы­вать что бы то ни было о себе и при­ни­мать помощь от них. Это – «асматы, уди­ви­тель­ный народ, упо­ми­на­ние о кото­ром наво­дит страх, ибо это жесто­кие охот­ники за голо­вами и кан­ни­балы. В 1961 г. именно здесь бес­следно исчез Майкл Рок­фел­лер – сын губер­на­тора Нью-Йорка, одного из бога­тей­ших людей Аме­рики.

Два­дцать моря­ков капи­тана Кука, выса­див­шихся в 1770 г. с корабля на берег в поис­ках воды, стали жерт­вами або­ри­ге­нов. Дурная слава при­стала к этой мест­но­сти. Кан­ни­ба­лизм, страш­ный и непо­нят­ный, сделал асма­тов в глазах циви­ли­зо­ван­ного чело­ве­че­ства кро­во­жад­ными чудо­ви­щами. В 1920‑е гг. нашего сто­ле­тия гол­ландцы, вла­дев­шие этими тер­ри­то­ри­ями, боро­лись с кан­ни­ба­лиз­мом нещадно. Затем индо­не­зийцы про­дол­жили кара­тель­ные экс­пе­ди­ции с той же реши­мо­стью. Но кан­ни­ба­лизм был не побеж­ден, а скорее, загнан в под­по­лье. Асматы лишь изъяли все внеш­ние про­яв­ле­ния кан­ни­ба­лизма из пуб­лич­ной жизни. Асматы счи­тают, что смерть одного при­бав­ляет жиз­нен­ных сил дру­гому. Убивая чело­века из дру­гого пле­мени, они тем самым как бы про­дле­вают свою соб­ствен­ную жизнь. Только тот, кто узнал имя уби­того, сможет в полной мере «вос­поль­зо­ваться» резуль­та­тами охоты. Посему и доб­лесть асмат­ского воина зави­сит от умения высле­дить свою жертву, узнать о ней как можно больше. «Мораль­ным» же обос­но­ва­нием для «охот­ни­ков за голо­вами» явля­ются умер­шие предки, посто­янно тре­бу­ю­щие отмще­ния. На их души можно спи­сать все, их спи­ри­ту­аль­ной силой при­кры­ва­ются от злых духов, во мно­же­стве под­сте­ре­га­ю­щих чело­века повсюду. Именно поэтому покло­не­ние духам умер­ших стало неотъ­ем­ле­мой частью асмат­ских веро­ва­ний… Доб­лесть воина – в победе, какой бы ценой она ни доста­лась. Надо – заве­дет спе­ци­ально дружбу с жите­лями сосед­ней деревни, при­гла­сит в гости, уго­стит, окажет помощь – и все лишь для того, чтобы, узнав о враге как можно больше, одна­жды напасть и убить. Стран­ный, с пози­ции белого чело­века, кодекс вза­и­мо­от­но­ше­ний. Вполне логич­ным в этом кон­тек­сте выгля­дит вос­пря­тие асма­тами биб­лей­ской исто­рии, с кото­рой упорно и тер­пе­ливо зна­ко­мят их мис­си­о­неры, нередко, впро­чем, стра­дав­шие до недав­него вре­мени от ковар­ных кан­ни­ба­лов. Так вот, Иуда в глазах асма­тов выгля­дит рядом с Хри­стом насто­я­щим воином-побе­ди­те­лем. Он сумел вте­реться в дове­рие к врагу, улучил нужный момент, пере­хит­рил свою жертву и нанес точно рас­счи­тан­ный удар. Он добился постав­лен­ной цели, он выжил, а Хри­стос…

Асматы, муже­ствен­ные, бес­страш­ные воины, гордые люди, не поко­рив­ши­еся заво­е­ва­те­лям. Да, с точки зрения белого чело­века, они коварны, веро­ломны и кро­во­жадны, они не при­знают нашей морали и нашей жизни. И все же жаль, если циви­ли­за­ция когда-нибудь уни­что­жит их само­быт­ность» 189.

Если чита­тель раз­де­ляет скорбь автора «Огонька» о том, что кан­ни­ба­лизм может исчез­нуть, в резуль­тате чего наш мир станет чуть-чуть менее плю­ра­ли­стич­ным, – он может более не тру­диться и не читать дальше. На вопрос: «Все ли равно как верить?», в отли­чие от прессы типа «Огонька», я сразу отве­чаю отри­ца­тельно: «Нет, не все равно как верить». Не все равно: едят ли люди друг друга или бара­нину. Не все равно: молятся они Христу или Вель­зе­вулу.

Упо­ми­на­нием о кан­ни­ба­лизме, я пола­гаю, можно под­ве­сти черту под дис­кус­сией на тему «Можно ли срав­ни­вать рели­гии между собой?» Да, рели­гии раз­личны, их раз­ницу можно заме­тить и, осо­знав, при­знать, что одни рели­ги­оз­ные прак­тики явля­ются, мягко говоря, «более отста­лыми», а другие – «более духов­ными». Рели­гия, в кото­рой в жертву при­но­сятся люди, мне пред­став­ля­ется «менее воз­вы­шен­ной», чем та, кото­рая пред­пи­сы­вает при­но­сить в жертву только живот­ных. В свою оче­редь рели­гия, реко­мен­ду­ю­щая по празд­ни­кам резать ягнят, усту­пает той, в кото­рой «вечер­ней жерт­вой» име­ну­ется сло­вес­ная молитва и обра­ще­ние сердца чело­века к Богу. И даже если мне дока­жут, что культ чело­ве­че­ских жерт­во­при­но­ше­ний более древен, чем прак­тика вечер­ного чтения псал­мов, я пред­по­чту отме­же­ваться от «эзо­те­ри­че­ских пре­да­ний ста­рины» и остаться в тра­ди­ции, не име­ю­щей столь почтен­ного воз­раста.

Я вполне пони­маю выбор моло­дого индий­ского брах­мана, кото­рый свою «древ­нюю и эзо­те­ри­че­скую» тра­ди­цию про­ме­нял на «более моло­дое и про­за­и­че­ское» хри­сти­ан­ство: «Мой дед Сингх серьезно зани­мался оккуль­тиз­мом и всегда кри­ти­ко­вал тех, кто просто фило­соф­ство­вал и не пытался исполь­зо­вать сверхъ­есте­ствен­ные силы. Одна­жды моя бабушка Нани пове­дала мне тайну, кото­рую хра­нила долгие годы: Сингх принес своего пер­вого сына в жертву люби­мой богине Лакшми, супруге Вишну-хра­ни­теля. В Индии был такой обычай, но о нем не гово­рили открыто. Богиня богат­ства и про­цве­та­ния, она, воз­можно, помогла деду с неве­ро­ят­ной быст­ро­той стать самым бога­тым и вли­я­тель­ным чело­ве­ком на Три­ни­даде» 190.

В этой главе я почти не буду гово­рить от себя. Я просто поста­ра­юсь пока­зать – на каком фоне зву­чала про­по­ведь Про­ро­ков, а затем и Христа. То, что глу­боко погру­жено в воды исто­рии, видится и смутно, и носталь­ги­че­ски. Но есть на земле ост­ровки, где многое оста­лось по-преж­нему. Там не было услы­шано Еван­ге­лие.

Один из таких ост­ров­ков – мир лама­изма.

Буд­дий­ские жерт­во­при­но­ше­ния

Суб­стра­том, кото­рый «под­мо­ро­зил» Тибет, задер­жав его духов­ное раз­ви­тие в добиб­лей­ской эпохе, был буд­дизм. Дело в том, что в буд­дизме нет идеи Бога. Ни Еди­ного Лич­ного Бога Творца нельзя помыс­лить по пра­ви­лам буд­дий­ской фило­со­фии, ни даже Миро­вого Брах­мана, Все­лен­ского Духа. Всё, что есть, есть поток частиц, все порож­дено пси­хиз­мом. Всё есть про­яв­ле­ние пси­хи­че­ской энер­гии, и поэтому всем можно поль­зо­ваться – если только отда­вать себе отчет в том, что ты исполь­зу­ешь эти силы во благо буд­дий­ской общины.

В Тибет буд­дизм маха­яны пришел в VII в. (мис­си­о­не­рами высту­пили непаль­ская и китай­ская прин­цессы – жены тибет­ского царя Сронц­зан­гамбо). В IX в. он проник из кругов ари­сто­кра­тии и ученых кругов в народ в форме лама­изма, осно­ван­ного Пад­ма­самбха­вой 191 (кото­рый сам был адеп­том тан­три­че­ского буд­дизма).

Народы Тибета тогда еще не вышли из стадии шама­низма. Их культ состоял в обще­нии с духами – в том числе и вполне и откро­венно злыми. По логике рели­ги­оз­ного раз­ви­тия через какое-то время тибет­ские народы могли бы при­нять идею Еди­ного Боже­ства и встать на обще­че­ло­ве­че­ский путь раз­ви­тия… Но к ним пришли буд­дий­ские про­по­вед­ники и ска­зали, что Бога нет. Но есть духи (с точки зрения буд­дий­ской фило­со­фии – в прин­ципе есть любые формы бытия, если кто-то их после­до­ва­тельно и посто­янно мыслит и пере­дает им свою энер­гию). В самом деле – любой буд­дист знает, что на про­по­веди Будды сле­та­лись даже боги. А Бог не пришел. Значит – Его нет. Шаман­ский культ был под­креп­лен буд­дий­ской фило­со­фией.

Дело в том, что соб­ственно буд­дий­ская про­по­ведь в Тибете ока­за­лась неудач­ной. Индий­ский мис­си­о­нер фило­соф Шан­ти­рак­шита потер­пел пора­же­ние в дис­путе с язы­че­скими жре­цами рели­гии бон, и, вер­нув­шись в Индию, он посо­ве­то­вал поехать в Тибет Пад­ма­самбхаве – магу-тан­три­сту. Там, где ока­за­лась бес­сильна фило­со­фия (а она и не могла быть сильна в поле­мике с теми, кто о фило­со­фии и логике не знал ничего), должны были помочь чудеса.

Итак, явив­шись в Тибет, Пад­ма­самбхава начал стро­ить мона­стырь Самье. Однако, как рас­ска­зы­вает миф, демоны про­ти­ви­лись стройке. Всту­пив с ними в оккульт­ную борьбу, Пад­ма­самбхава поко­рил их и пре­вра­тил в слуг, кото­рые и закон­чили стро­и­тель­ство 192. В связи с этим и роди­лась излюб­лен­ная пого­ворка Е. Рерих: «Джины (демоны) строят храм» 193. Кроме того, осно­ва­тель лама­изма, побе­див дья­воль­ские силы, выдви­нул и более дол­го­сроч­ное усло­вие для осво­бож­де­ния демо­нов. Отныне они были обя­заны защи­щать буд­дий­ское пра­во­ве­рие. Вообще, с точки зрения тан­тризма, неэко­номно укло­няться от обще­ния с тем­ными духами и энер­ги­ями – надо научиться не отме­тать их, а исполь­зо­вать в своих целях. Любая энер­гия может сго­диться в оккульт­ном хозяй­стве 194.

Опи­ра­ясь на это пре­да­ние и на это тан­три­че­ское учение, заис­ки­ва­ние именно перед этими жесто­кими и кро­во­жад­ными гени­ями заняло пер­вен­ству­ю­щее место в народ­ном культе. В буд­дий­ских мона­сты­рях Мон­го­лии и Тибета еже­днев­ное утрен­нее слу­же­ние начи­на­ется с при­не­се­ния кро­ва­вой жертвы «хра­ни­телю веры Чжам­са­рану и другим лютым боже­ствам и гениям», «боже­ствен­ным пала­чам и смер­то­нос­цам врагов веры и доб­ро­де­тели».

Вот опи­са­ние этих служб в книге рус­ского этно­графа А.М. Позд­не­ева, пере­из­дан­ной в 1993 г. в Кал­мы­кии самими буд­ди­стами: «При­но­ся­щие балин хува­раки перед нача­лом слу­же­ния дол­жен­ствуют прежде всего созер­цать Чжам­са­рана и пред­ста­вить себе все про­стран­ство мира пустым. В про­стран­стве этой пустоты они должны пред­ста­вить себе без­гра­нич­ное море из чело­ве­че­ской и лоша­ди­ной крови, в кото­ром тре­уголь­ни­ком вол­ну­ются волны; в самой сере­дине этих волн – четы­рех­уголь­ную медную гору и на вер­шине ее – солнце, чело­ве­че­ский и кон­ский труп, а на них Чжам­са­рана. «Лицо у него крас­ное; в правой руке, испус­ка­ю­щей пламя, он держит медный меч, упи­ра­ясь им в небо; этим мечом он посе­кает жизнь нару­шив­ших обеты. В левой руке он держит сердце и почки врагов веры; под левой мышкой прижал он кожа­ное крас­ное знамя. Рот страшно открыт, четыре острых клыка обна­жены; имеет три глаза и страшно гнев­ный вид. Он коро­но­ван пятью чело­ве­че­скими чере­пами. Стоит он среди пла­ме­не­ю­щего огня пре­муд­ро­сти».

Мыс­ленно при­неся этому и армии иных демо­нов чашу крови, их при­зы­вают уни­что­жать врагов, а осо­бенно тех, кто огра­ни­чи­вает рас­про­стра­не­ние веры и свя­то­сти буд­дий­ской. Вот вопль, к ним обра­щен­ный: “При­зы­ваю осно­вав­шего свое вечное место­пре­бы­ва­ние в юго-запад­ной стране трупов вла­дыку жизни, вели­ких крас­ных пала­чей и шим­ну­сов, не отсту­па­ю­щих от пове­ле­ний Чжам­са­рана, при­и­дите по силе обе­ща­ния… Чтобы пора­до­вать Чжам­са­рана и его спо­движ­ни­ков, чествую их вели­ким морем разной крови. Ом-ма-хум… Все враж­деб­ные и силы, и пре­пят­ствия, согласно своим стро­гим и жесто­ким зако­нам, сде­лайте прахом… Открыв­ший рот и обна­жив­ший клыки, име­ю­щий три глаза на своем страш­ном лице, завя­зав­ший в косу свою темно-желтые волосы, воз­ло­жив­ший на себя корону из чере­пов и четки, вели­че­ствен­ный бога­тырь, ода­рен­ный лицом, на кото­рое невоз­можно смот­реть, тебя вос­хва­ляю я! Сто­я­щую по правой сто­роне от тебя Ухин-тэнгри, кото­рая держит в своих руках меч и гвоздь, имеет сине­ва­тое тело и крас­но­ва­тое лицо, вос­хва­ляю я!.. Царь хра­ни­те­лей-якша­сов, мать крас­но­ли­кая, вла­дыка жизни, сви­ре­пые восемь мече­нос­цев и вы, страш­ные палачи, умножьте вашу энер­гию! Гре­хов­ным, воз­дви­га­ю­щим пре­грады лам­ству, всем дер­жа­щимся ере­ти­че­ского учения пока­жите вашу силу и спа­сите, о спа­си­тель­ные. Нис­по­слав свыше шим­ну­сов, дей­ству­ю­щих ножами, схва­тите врагов сетью, при­шпильте их гвоз­дями, пере­ру­бите мечами, про­стре­лите стре­лами, прон­зите копьями, высо­сите у них сердце! Но, заста­вив их покон­чить свое насто­я­щее злое суще­ство­ва­ние, спа­сите их души! Пре­кра­тите жизнь этих злоб­ных врагов! Плоть, кровь и кости их вку­шайте устами вашими! При­мите эту жертву плоти и крови нена­вист­ных врагов! Направьте меня на путь доб­ро­де­тели, но нака­жите врагов явными зна­ме­ни­ями! Уни­чтожьте врагов лам­ства и веры вообще, ибо только таким путем вы сохра­ните веру и свя­щен­ное учение!”» 195.

Итак, если изда­лека кажется, что все рели­гии равны, стоит рас­смот­реть их поближе. И задаться вопро­сом, можно ли, напри­мер, в одном ряду поста­вить руб­лев­ского Спаса и маски лама­ист­ских божеств? Можно ли наряду с молит­вой хри­сти­а­нина, во время воз­но­ше­ния утрен­них молитв, про­чи­тать и молитву тибет­ского монаха?

Впро­чем, для ответа на послед­ний вопрос надо при­ве­сти и тексты. Утрен­нюю молитву лама­и­ста мы слы­шали. Для удоб­ства сопо­став­ле­ния возь­мем молитву пра­во­слав­ного хри­сти­а­нина, обра­щен­ную не к Богу, но к Ангелу Хра­ни­телю: «Святый Ангеле, пред­стояй ока­ян­ной моей души и страст­ной моей жизни, не остави мене греш­наго, ниже отступи от мене за невоз­дер­жа­ние мое. Не даждь места лука­вому демону обла­дати мною, насиль­ством смерт­наго сего телесе; укрепи бед­ству­ю­щую и худую мою руку и настави мя на путь спа­се­ния. Ей, святый Ангеле Божий, хра­ни­телю и покро­ви­телю ока­ян­ныя моея души и тела, вся мне прости, ели­кими тя оскор­бих во вся дни живота моего, и аще что согре­ших в пре­шед­шую нощь сию, покрый мя в насто­я­щий день, и сохрани мя от вся­каго иску­ше­ния про­тив­наго, да ни в коем гресе про­гне­ваю Бога, и молися за мя ко Гос­поду, да утвер­дит мя в страсе Своем, и достойна пока­жет мя раба Своея бла­го­сти. Аминь».

Как спра­вед­ливо отме­чает Л. Юзе­фо­вич, «Архан­гела Миха­ила, Архи­стра­тига Небес­ных Сил, при всей его воин­ствен­но­сти трудно пред­ста­вить в диа­деме из отруб­лен­ных голов, сжи­ма­ю­щим в зубах окро­вав­лен­ные внут­рен­но­сти про­тив­ни­ков хри­сти­ан­ства. Пусть даже подоб­ные физио­ло­ги­че­ские детали были сим­во­лами борьбы духов­ной, сам этот мета­фо­ри­че­ский язык, прин­ци­пи­ально отлич­ный от хри­сти­ан­ского, должен был вол­но­вать Унгерна» 196.

Впро­чем, в тибет­ской «Шам­бале» дохо­дило и до прак­тики. «Мне, про­быв­шему тогда пол­тора десятка лет среди мон­го­лов, казался стран­ным раз­го­вор со слу­жи­те­лем, буд­дий­ским ламой, пред­ста­ви­те­лем дви­же­ния «Щади все живое», – раз­го­вор о воз­мож­но­сти суще­ство­ва­ния чело­ве­че­ских жерт­во­при­но­ше­ний» 197… И однако, в неве­ро­ят­ном при­шлось удо­сто­ве­риться. Чело­ве­че­ские жерт­во­при­но­ше­ния дожили у север­ных буд­ди­стов до ХХ в.

Вот, напри­мер, одно из деяний зна­ме­ни­того Туше­гун-ламы (или Джа-ламы), счи­тав­шего себя вопло­ще­нием Маха­калы, Вели­кого чер­но­бога, «почти пол­века будо­ра­жив­шего степь, все­ляв­шего ужас в кочев­ни­ков и при­знан­ного при жизни святым» 198. В авгу­сте 1912 г. после боя в китай­ской кре­по­сти Кобдо мон­голы захва­тили 35 китай­ских тор­гов­цев (не солдат, заметьте, – купцов). Над ними было решено испол­нить древ­ний тан­трист­ский ритуал «освя­ще­ния знамен». «Созы­вая народ в гудя­щие рако­вины, ламы вынесли обтя­ну­тые чело­ве­че­ской кожей дамары – бара­баны, музы­каль­ные инстру­менты из полых чело­ве­че­ских костей, гор­шочки с кровью для демо­нов. Ламы высо­кого и низ­кого рангов оди­на­ково с трудом про­би­ра­лись сквозь толпу… Про­ворно донага раз­дели жертвы. Руки и ноги им зало­мили за спину, голову отки­нули назад, при­вя­зы­вая косицу к свя­зан­ным рукам и ногам так, чтобы тор­чала вперед грудь жертвы. Громче забор­мо­тали молитвы и закли­на­ния ламы, поспеш­нее ста­но­ви­лось жуткое пение. Вперед вышел Джа-лама, как все ламы, с непо­кры­той голо­вой, в крас­ной мантии. Про­бор­мо­тав слова молитвы, он встал на колени перед первым из свя­зан­ных китай­цев, взял в левую руку корот­кий сер­по­об­раз­ный жерт­вен­ный нож. Мгно­венно левой рукой вонзив нож в грудь, Джа-лама вырвал правой всё тре­пе­щу­щее сердце. Хлы­нув­шей кровью хайлар-мон­голы напи­сали на полот­нище «фор­мулы закли­на­ний», кото­рые гаран­ти­ро­вали бы мон­го­лам помощь док­ши­тов, оце­нив­ших их победу. Потом Джа-лама поло­жил окро­вав­лен­ное сердце в при­го­тов­лен­ную габалу – чашу, кото­рая на самом деле была оправ­лен­ной в серебро верх­ней частью чело­ве­че­ского черепа. И снова крик новой жертвы, пока нако­нец все пять знамен не были рас­пи­саны кровью сердец. Корот­ким ударом ножа в череп вскры­вали его ламы, опус­кая тут же теплые мозги в габалу к мерт­вым серд­цам

Настал черед сле­ду­ю­щих пяти жертв, в том числе плен­ного сарта. К нему пер­вому подо­шел Джа-лама. Прон­зи­тель­ное «аллах-иль-аллах» раз­нес­лось по долине, когда он шило­об­раз­ной чело­ве­че­ской костью вскрыл сарту арте­рии и стал выпус­кать хлы­нув­шую кровь в габалу. Сарт умирал как истин­ный мусуль­ма­нин: он бор­мо­тал пред­смерт­ную молитву, обра­тив взор в сто­рону родных мест, пока не упал на траву. Его чет­ве­рым това­ри­щам было не лучше: мед­ленно исте­кали они кровью. Джа-лама обрыз­гал ею, кровью уми­рав­ших врагов, сто­яв­ших побли­зо­сти и дро­жав­ших от страха цири­ков . Без­ды­хан­ных жертв бро­сали в костер» 199. Когда чинов­ник князя подо­спел к месту жерт­во­при­но­ше­ния и попы­тался оста­но­вить его, утвер­ждая, что по «желтой вере» таких риту­а­лов не поло­жено, ему воз­ра­зили: «“Джа-богдо-лама испол­няет тантра-при­но­ше­ние по ста­ро­дав­нему обычаю, как пере­дают неглас­ные, тайные пре­да­ния. Его приказ для нас – глав­ный! Так велит посту­пать с вра­гами рели­гии Маха­кала”». И в самом деле, что значит слово князя перед авто­ри­те­том свя­того! И он даже больше, чем святой: «Маха­кала пер­во­на­чально был одним из обра­зов Шивы как раз­ру­ши­теля мира» 200.

Маха­калу «ламы-ико­но­писцы обя­заны были изоб­ра­жать всегда с мечом или ножом, на фоне очи­ща­ю­щего огня, с широко рас­кры­тым ртом, гото­вым впиться в сердце врага «желтой веры», выпить его неостыв­шую кровь. Этот докшит (по-тибет­ски) и дхар­ма­пала (на сан­скрите) не просто побеж­дает Зло, но испы­ты­вает бла­жен­ство при виде мук носи­теля этого Зла» 201. Это отнюдь не образ демо­ни­че­ских сил, не облик зла. Нет, это облик покро­ви­теля «желтой веры», облик тех сил, что защи­щают тибет­ский буд­дизм. Его и подоб­ных ему духов в лама­изме назы­вают «Восемь ужас­ных» (Маха­кала, Цаган-Маха­кала, Эрлик-Хан, Охин-Тэнгри, Дурбэн-Нигурту, Нам­са­рай, Чжам­са­ран, Памба) 202.

Маха­кала – демон, сам не спо­соб­ный достичь «нир­ваны», но, поко­рен­ный Пад­ма­самбха­вой и иными буд­дий­скими подвиж­ни­ками, он «обре­чен вечно сра­жаться с теми, кто пре­пят­ствует рас­про­стра­не­нию буд­дизма, при­чи­няет зло людям или мешает им совер­шать свя­щен­ные обряды» 203.

Далай-ламы (по при­зна­нию нынеш­него Далай-ламы XIV) с дет­ства свя­заны с чер­но­бо­гом Маха­ка­лой: «Вскоре после моего рож­де­ния на крыше нашего дома посе­ли­лась пара ворон. Это пред­став­ляет особый инте­рес, поскольку подоб­ные вещи про­ис­хо­дили и после рож­де­ния пер­вого, седь­мого, вось­мого и две­на­дца­того Далай-лам. Позд­нее, когда Далай-лама Первый вырос и достиг высот в своей духов­ной прак­тике, он во время меди­та­ции уста­но­вил прямой кон­такт с боже­ством-защит­ни­ком Маха­ка­лой. И тогда Маха­кала сказал ему: «Тот, кто, подобно тебе, утвер­ждает учение буд­дизма, нуж­да­ется в защит­нике вроде меня». Так что, как мы видим, между Маха­ка­лой, воро­нами и Далай-ламами опре­де­ленно суще­ствует связь» 204. Кроме того, нынеш­ний лау­реат Нобе­лев­ской премии мира не прочь пора­бо­тать с демо­нами и «боже­ствен­ными пала­чами»: «Для того, чтобы иметь дело с так назы­ва­е­мыми гнев­ными защит­ни­ками, мы сами должны достичь опре­де­лен­ного уровня внут­рен­него раз­ви­тия. Когда чело­век дости­гает неко­то­рых резуль­та­тов или ста­биль­но­сти в своей йоги­че­ской прак­тике, осо­бенно в йоге божеств, и раз­ви­вает в себе гор­дость этого боже­ства, то он обре­тает спо­соб­ность исполь­зо­вать раз­лич­ных защит­ни­ков и раз­лич­ные боже­ства. Вот это пра­виль­ный путь… Я про­во­дил посвя­ще­ния Кала­ча­кры. При этом я всегда мыс­ленно пред­став­лял раз­лич­ных защит­ни­ков тибет­ского народа, тибет­ского сооб­ще­ства… Эти боже­ства могут ока­зы­вать вли­я­ние на собы­тия, про­ис­хо­дя­щие в мире» 205.

Далай-лама не доска­зал лишь то, что для того, чтобы повли­ять на сами «гнев­ные боже­ства» и пону­дить их «ока­зы­вать вли­я­ние на собы­тия, про­ис­хо­дя­щие в мире», нужно при­бег­нуть к тайным тан­три­че­ским обря­дам. То, что совер­шал Джа-лама, не вак­ха­на­лия сума­сшед­шего; совер­шен­ное им жерт­во­при­но­ше­ние «доступно лишь тем немно­гим, согласно тан­тризму, кто овла­дел обе­тами алмаз­ной колес­ницы Ваджры» 206.

Джа-лама – не сума­сшед­ший извра­ще­нец. Ю. Рерих пишет, что Джа-лама – «знаток тайн своей рели­гии», кото­рый «изучал труд­ные для пони­ма­ния трак­таты по буд­дий­ской мета­фи­зике… обла­дал глу­бо­кими позна­ни­ями в обла­сти буд­дий­ской мета­фи­зики и тайн тан­три­че­ских учений и поль­зо­вался боль­шим авто­ри­те­том среди высших мон­голь­ских лам» 207.

То, что Джа-лама делал редко, вполне посто­янно «про­об­ра­зо­вы­ва­лось» обыч­ными лама­ист­скими обря­дами. Напри­мер, в юрте у Джа-ламы висел «тулум» – кожа, содран­ная в 1913 г. с плен­ного кир­гиза без раз­ре­зов, мешком, искусно про­со­лен­ная и про­су­шен­ная. Это не боевой трофей, но необ­хо­ди­мая молит­вен­ная при­над­леж­ность. «Есть такие моле­ния лам, когда тре­бу­ется рас­сте­лить на полу перед собой кожу Ман­гуса, вопло­ще­ния зла; другое дело, что за неиме­нием ее рас­сти­лают кусок белой ткани, сим­во­ли­зи­ру­ю­щей «тулум» Ман­гуса. Поскольку Джа-лама начал стро­ить боль­шой мона­стырь, кожа врага была нужна ему для буду­щих хура­лов, молеб­ствий» 208.

«Тулум», сопро­вож­дав­ший Джа-ламу в его стран­ствиях, инте­ре­сен еще вот чем. Каждый народ, каждый город ста­ра­ется, помимо почи­та­ния Еди­ного Небес­ного Отца (если они еще о Нем помнят), обре­сти более «близ­кого» духов­ного покро­ви­теля. Москва своим покро­ви­те­лем чтит вмч. Геор­гия Побе­до­носца, а Петер­бург – блгв. вел. кн. Алек­сандра Нев­ского. В антич­но­сти Афина Пал­лада счи­та­лась покро­ви­тель­ни­цей Афин, а Арте­мида – Эфеса… Кого же лама­и­сты счи­тают покро­ви­те­лем своей свя­щен­ной сто­лицы – Лхасы? Богиню Лхамо. Она всегда изоб­ра­жа­ется ска­чу­щей по морю крови на муле, покры­том страш­ной попо­ной – «тулу­мом», сде­лан­ным из кожи ее сына, кото­рого она сама убила за измену «желтой вере» 209

Обряды Джа-ламы были не настолько «эзо­те­ричны», чтобы никто другой их не прак­ти­ко­вал. Когда один из спо­движ­ни­ков Джа-ламы Мак­саржав в 1921 г. совер­шил пере­во­рот, он не просто уни­что­жил белый гар­ни­зон (отряд ата­мана Казан­цева – часть унгер­нов­ской диви­зии). Сердце есаула Ван­да­нова (бурята-буд­ди­ста) было съе­дено. «При появ­ле­нии в лагере Ван­да­нова чеджин-лама сразу же впал в транс, вопло­тив­ше­еся в него боже­ство тре­бо­вало себе в жертву тре­пе­щу­щее сердце Ван­да­нова. Ван­да­нова рас­стре­ляли, а выну­тое сердце было под­не­сено бес­ну­ю­ще­муся чеджину, кото­рый в экс­тазе его съел. Позд­нее он гово­рил, что во время транса дей­ствует боже­ство, а не он, оно и съело сердце Ван­да­нова» 210.

Ван­да­нов был при­не­сен в жертву при совер­ше­нии все того же риту­ала «освя­ще­ния знамен». Но знамя на этот раз было уже – крас­ное, боль­ше­вист­ское. И коман­дир крас­ных мон­го­лов Мак­саржав вскоре был награж­ден совет­ским орде­ном Крас­ного Зна­мени…

Вскоре в плен к «крас­но­мон­го­лам» (термин А. Бур­ду­кова) попал фельд­фе­бель Фили­мо­нов из Бийска. И на этот раз сердце плен­ного было при­не­сено в жертву крас­ному зна­мени и съе­дено. Совер­шал обряд все тот же бывший при Мак­саржаве чеджин (чойджин)-лама 211. «Инте­ресно, что в совре­мен­ных слу­чаях чело­ве­че­ских жерт­во­при­но­ше­ний ини­ци­а­то­рами явля­ются пред­ста­ви­тели выс­шего лам­ства – Джа-лама и чеджин» 212.

Так что речь идет не об экс­цессе. Речь идет о тра­ди­ции. Есте­ственно, «эзо­те­ри­че­ской»… В север­ном буд­дизме в оби­ходе «хра­мо­вые духо­вые инстру­менты из чело­ве­че­ских костей и из этого же мате­ри­ала изго­тов­лен­ные зерна лам­ских четок… Габала изго­тав­ли­ва­лась из черепа дев­ствен­ника, умер­шего есте­ствен­ной смер­тью и не убив­шего ни одного живого суще­ства. В нее нали­ва­лась кровь жерт­вен­ных живот­ных для при­зы­ва­ния гроз­ных дхар­ма­пала» 213. В меди­цине охотно исполь­зо­ва­лись чело­ве­че­ские органы, методы цели­тель­ства спо­собны были при­во­дить в ото­ропь, а меди­цин­ская этика офи­ци­ально не реко­мен­до­вала ока­зы­вать помощь любому боль­ному: «Если боль­ной при­чи­нял вред вере, был изве­стен как недруг вла­стей и мона­ше­ского брат­ства, то такого боль­ного заве­ща­ется оста­вить, хотя бы и были сред­ства для его вра­че­ва­ния, так как такое вра­че­ва­ние пове­дет только ко злу и люд­ским наре­ка­ниям» 214.

Когда людям рас­ска­зы­ва­ешь о таких стра­нич­ках буд­дий­ских веро­ва­ний и прак­тик, реак­ция сле­дует вполне стан­дарт­ная: «Да не может такого быть. Ведь всем известно, что буд­дизм самая миро­лю­би­вая рели­гия на земле! Это или выдумка, или вы все пони­ма­ете неверно: это всего лишь алле­го­рии, мета­форы!» Ну во-первых, мы видели, что эти мета­форы легко могут пре­вра­щаться в прак­тику даже у весьма обра­зо­ван­ных лам. А во-вторых, про­стые веру­ю­щие уж тем более склонны все это вос­при­ни­мать весьма кон­кретно. О том, что между подоб­ными меди­та­ци­ями и кол­дов­ской прак­ти­кой и жерт­во­при­но­ше­ни­ями не было слиш­ком боль­шого раз­рыва, я заклю­чаю из такого, напри­мер, сви­де­тель­ства: «Про­кля­тия про­из­но­си­лись над питье­вой водой; этот ритуал – начу – вошел даже в тибет­ские буд­дий­ские обряды. Другое рас­про­стра­нен­ное про­кля­тие заклю­ча­лось в зары­ва­нии в землю «имени» и изоб­ра­же­ния врага и в обра­ще­нии к боже­ствам с при­зы­вом убить врага» 215.

Но люди до такой сте­пени затер­ро­ри­зи­ро­ваны идеей обя­за­тель­ного «мира между рели­ги­ями», настолько пле­нены про­па­ган­дой их «рав­но­цен­но­сти» (при пред­по­ла­га­е­мом пре­вос­ход­стве буд­дизма над хри­сти­ан­ством), что даже Инесса Лома­кина, в книге кото­рой о Джа-ламе столько страш­ных стра­ниц, счи­тает необ­хо­ди­мым делать реве­рансы в адрес «муд­ро­сти лама­изма». «Моло­дая жен­щина – член буд­дий­ской общины Санкт-Петер­бурга, прочтя часть руко­писи, спро­сила меня: «К чему все эти ужасы, эти жерт­во­при­но­ше­ния? Буд­дист не сорвет тра­винку, бла­го­слов­ляя все рас­ту­щее и живу­щее на земле. Или Вы против воз­рож­де­ния лама­изма?» Нет-нет, не против; любая вера сейчас, навер­ное, во благо. Только лама­изм – вера особая, вобрав­шая муд­рость Степи» 216. Конечно, выры­вать сердца из груди живых людей – это идет «во благо» чело­века. «Карма» уби­того от этого ста­но­вится лучше…

Нет, это не шутка. «В буд­дий­ском каноне есть сочи­не­ния, напри­мер, «Нья­ятрай­я­пра­дипа», кото­рые раз­ре­шают в неко­то­рых слу­чаях убий­ство чело­века. Если кто-то ведет жизнь, полную злых дел, при­но­ся­щих много несча­стий, то такую жизнь можно пре­сечь, потому что тогда эта злая лич­ность, погряз­шая в грехах и заблуж­де­ниях, быст­рее воз­ро­дится вновь. Гнев­ные тан­три­че­ские боже­ства суще­ствуют еще и потому, что должны защи­щать учение Шакья­муни всеми воз­мож­ными спо­со­бами. Богиня Лхамо, явив­шись во сне Палдже Дордже в своем гнев­ном образе, пове­лела убить греш­ного цэнпо во имя испол­не­ния долга по защите буд­дизма» 217.

Для Унгерна и Джа-ламы «кровь на лепест­ках буд­дий­ского лотоса каза­лась чем-то вполне ему сопри­род­ным и есте­ствен­ным» 218. Когда Бур­ду­ков поин­те­ре­со­вался у Джа-ламы, как, будучи буд­дий­ским мона­хом, он может носить оружие, сра­жаться и уби­вать, Джа-лама отве­тил: «Эта истина («Щади все живое») для тех, кто стре­мится к совер­шен­ству, но не для совер­шен­ных. Как чело­век, взо­шед­ший на гору, должен спу­ститься вниз, так и совер­шен­ные должны стре­миться вниз, в мир, – слу­жить на благо других, при­ни­мать на себя грехи других. Если совер­шен­ный знает, что какой-то чело­век может погу­бить тысячу себе подоб­ных и при­чи­нить бед­ствие народу, такого чело­века он может убить, чтобы спасти тысячу и изба­вить от бед­ствия народ. Убий­ством он очи­стит душу греш­ника, приняв его грехи на себя» 219. Так что буд­дизм в состо­я­нии пред­ло­жить оправ­да­ния для пре­ступ­ле­ний, совер­ша­е­мых своими адеп­тами.

Но, несмотря на это, с пора­зи­тель­ной навяз­чи­во­стью в совре­мен­ной (как оккульт­ной, так и свет­ской) про­па­ганде веро­тер­пи­мость и миро­лю­бие буд­дизма про­ти­во­по­став­ля­ются «кро­во­жад­но­сти» хри­стиан. Посто­янно мель­кают заяв­ле­ния типа: «Буд­ди­сты – един­ствен­ные из всех веру­ю­щих, кото­рые за 2,5 тысячи лет нико­гда не были при­чи­ной кро­во­про­ли­тия. Буд­ди­сты нико­гда не начи­нали войн, тем более бра­то­убий­ствен­ных, граж­дан­ских. Они не насаж­дали (в отли­чие от хри­стиан) свою рели­гию огнем и мечом» 220. «Един­ствен­ная в мире рели­гия, кото­рая не запят­нала себя кровью, – буд­дизм» 221.

Что ж, сна­чала насчет «огня». В 1258 г. мон­голь­ский хан Хуби­лай созвал собор, на кото­ром высту­пили пред­ста­ви­тели даоси­стов и буд­ди­стов. Согласно буд­дий­ской версии, на этом соборе не было фило­соф­ских дис­кус­сий. Все решила магия: «Только один лама хранил мол­ча­ние. Нако­нец он, насмеш­ливо улыб­нув­шись, сказал: «Вели­кий импе­ра­тор! При­кажи каж­дому из нас про­де­мон­стри­ро­вать мощь своих богов, совер­шив чудо, а потом суди, чей Бог лучше». Хуби­лай-хан, после­до­вав совету, при­ка­зал ламам пока­зать, на что спо­собны их боги, но скон­фу­жен­ные ламы только мол­чали, рас­пи­сав­шись в соб­ствен­ном бес­си­лии. «Тогда сам покажи могу­ще­ство твоих богов», – сказал импе­ра­тор ламе, поста­вив­шему такое усло­вие. Лама, не говоря ни слова, посмот­рел на импе­ра­тора долгим взором, затем пере­вел взгляд на всех собрав­шихся и про­стер перед собой руки. В ту же минуту золо­той кубок импе­ра­тора ото­рвался от стола и поплыл к губам вла­сте­лина. Сделав глоток, импе­ра­тор почув­ство­вал сла­дост­ный вкус напитка. Все стояли как громом пора­жен­ные, а импе­ра­тор про­из­нес: «Твой бог станет и моим богом; ему будут молиться все мои под­дан­ные. Но рас­скажи, какой ты веры?» – “Учение муд­рей­шего Будды – моя вера”» 222. В итоге – «резуль­та­том этого собора было осуж­де­ние даоси­стов, причем книги их были сожжены» 223.

Упо­ми­на­ни­ями о сожже­ниях книг оппо­нен­тов пест­рит рели­ги­оз­ная исто­рия буд­дий­ского Тибета: «Знание чудо­дей­ствен­ных закли­на­ний помогло Пад­ма­самбхаве побе­дить духов, демо­нов и дра­ко­нов, оби­тав­ших в Тибете. В долине Тхо­ик­хар был орга­ни­зо­ван диспут, на кото­ром Пад­ма­самбхава и Шан­ти­рак­шита побе­дили слу­жи­те­лей рели­гии бон, и она была запре­щена. Цэнпо запре­тил жерт­во­при­но­ше­ния живот­ных и бон­ские руко­писи…. Нача­лись пре­сле­до­ва­ния ярых при­вер­жен­цев бон. Книги их зато­чили в пещеру Браг­маре, часть сожгли, а часть уто­пили… Руко­писи бон были уни­что­жены» 224.

Теперь – о мече… Здесь также стоит модное мнение сопо­ста­вить с суж­де­нием исто­рика: «Боль­шин­ство запад­ных буд­до­ло­гов под­чер­ки­вает «мирный» харак­тер учения буд­дизма по срав­не­нию с исла­мом и хри­сти­ан­ством, словно забы­вая о том, что многие пра­ви­тели древ­него и сред­не­ве­ко­вого Востока име­но­ва­лись в буд­дизме «чакра­вар­ти­нами», «бод­хи­саттвами», «буд­дха­ра­джами», хотя неко­то­рые из них отли­ча­лись край­ней жесто­ко­стью и известны истреб­ле­ни­ями целых наро­дов, напри­мер, Ашока, Чин­гис­хан и др. Причем в исто­рии зафик­си­ро­вано мно­же­ство слу­чаев, когда агрес­сия оправ­ды­ва­лась рели­ги­оз­ными целями: войны на ост­рове Шри-Ланка за обла­да­ние зубом Будды, поход бир­ман­ского царя Ану­руд­дхи на госу­дар­ство Тхатон якобы ради полу­че­ния палий­ского закона и т.д.

Э.О. Берзин отме­чает, что «борьба за раз­ру­ше­ние госу­дарств ста­рого типа и созда­ние госу­дарств нового типа, как это всегда бывало в сред­не­ве­ко­вье, велась под рели­ги­оз­ными лозун­гами. Так, на поверх­но­сти собы­тий мы видим борьбу буд­дизма хина­яны против буд­дизма маха­яны в Таи­ланде, Кам­пу­чии, Лаосе, борьбу старых ани­ми­сти­че­ских куль­тов против буд­дизма хина­яны в Бирме, борьбу кон­фу­ци­ан­ства против буд­дизма маха­яны во Вьет­наме, нако­нец, борьбу син­кре­ти­че­ской рели­гии буд­дизм-инду­изм против жрецов каждой из этих рели­гий в отдель­но­сти в Индо­не­зии». Необ­хо­ди­мость и спра­вед­ли­вость захват­ни­че­ской поли­тики пра­ви­те­лей, кото­рые покро­ви­тель­ство­вали «сангхе» и «дхарме», идео­логи буд­дизма оправ­ды­вают ссыл­ками на эдикты Ашоки, явля­ю­щи­еся кано­ни­зи­ро­ван­ной экзе­ге­ти­кой буд­дизма тхе­ра­вады, и на кано­ни­зи­ро­ван­ный трак­тат «Милин­да­па­ньха», а в целом рас­смат­ри­вают при­роду этих войн через кон­цеп­цию «чакра­вар­тина». Сле­дует отме­тить, что поли­тика «дхар­ма­ви­джаи» (досл. «заво­е­ва­ние с помо­щью дхармы») известна в стра­нах южного буд­дизма как часть кон­цеп­ции «чакра­вар­тина», согласно кото­рой пра­ви­тель обязан рас­про­стра­нять «дхарму» на сосед­ние страны, т.е. заво­е­ва­тель­ные походы – это его долг» 225.

В Китае «импе­ра­торы, бла­го­во­лив­шие к буд­дизму, как пра­вило, под­вер­гают гоне­нию дао­сизм, и наобо­рот» 226.

В Тибете «с при­хо­дом буд­дизма древ­няя рели­гия бон пре­сле­до­ва­лась и вытес­ня­лась в отда­лен­ные погра­нич­ные районы» 227. Придя во второй поло­вине VIII в. к власти в Тибете, буд­ди­сты оттес­няют от пре­стола своих рели­ги­оз­ных и поли­ти­че­ских оппо­нен­тов, кото­рые «были, по одним данным, убиты, по другим – заживо заму­ро­ваны в гроб­ницу, по тре­тьим, объ­яс­ня­ю­щим нали­чие двух первых версий, – пере­ве­дены в разряд «живых мерт­вых»… На смену чело­ве­че­ским жерт­во­при­но­ше­ниям пришел инсти­тут «живых мерт­вых», людей, отка­зав­шихся от жизни в обще­стве и обя­зан­ных дожи­вать свои дни у могилы. «Живым мерт­вым», посе­лен­ным возле погре­баль­ного ком­плекса, запре­ща­лось видеть живых людей и раз­го­ва­ри­вать с ними. «Живые мерт­вые» при­ни­мали жертвы, при­но­си­мые покой­ному, а сами ели ту пищу и носили те одежды, кото­рые пери­о­ди­че­ски при­но­сили им живые род­ствен­ники. При­бли­жа­ясь к могиле, род­ствен­ники «живых мерт­вых» тру­били в рог, и по их сиг­налу «живые мерт­вые» должны были немед­ленно скрыться. Оста­вив в услов­лен­ном месте запас пищи и одежды, род­ствен­ники уда­ля­лись, изве­щая «живых мерт­вых» о своем уходе новыми сиг­на­лами рога» 228.

Впро­чем, и спустя сто лет поло­же­ние буд­дизма не было проч­ным: буд­дий­ских мона­хов осме­и­вали и пре­сле­до­вали. Рал­па­чан вынуж­ден был издать указ, гла­сив­ший: «Тот, кто будет с нена­ви­стью ука­зы­вать паль­цем на моих мона­хов и будет злобно смот­реть на них, тому выко­лют глаз, отру­бят палец» 229.

Ана­ло­гич­ный закон был издан и в XVI в.: «Любой, кто оскор­бит монаха или ламу, будет сурово нака­зан. Если мы узнаем, что кто-то тайно хранит ста­ту­этки с изоб­ра­же­ни­ями умер­ших, мы раз­ру­шим дом того, кто скры­вал их. Вместо них люди могут дер­жать в своих домах изоб­ра­же­ния Ешей Гонпо» 230. И вообще во всю исто­рию Тибета «нака­за­ния за пре­ступ­ле­ния против рели­гии были жестоки: содер­жа­ние в тем­нице и битье плетьми, отсе­че­ние рук, ног, смерт­ная казнь» 231.

Так что были и наси­лия буд­ди­стов над ино­вер­цами.

Были – вопреки рери­хи­ан­скому мифу – и граж­дан­ские войны между самими буд­ди­стами. Буд­дий­ские секты самого Тибета, бывало, выяс­няли отно­ше­ния между собой не на фило­соф­ских дис­пу­тах, а с ору­жием в руках. В 794 г. в мона­стыре Самьяй прошел диспут между двумя буд­дий­скими сек­тами. «Закон­чился диспут совсем не мирно. Хашанг и неко­то­рые пред­ста­ви­тели его школы были забиты кам­нями, а несколько позже китай­ские буд­ди­сты и их при­вер­женцы убили Кама­ла­шилу» 232. Позд­нее «бла­го­че­сти­вые оби­тели обла­дали также и целыми бое­выми дру­жи­нами мона­хов… В ту дале­кую эпоху (в XVI в.) рели­ги­оз­ные секты Тибета, кото­рые можно срав­нить с като­ли­че­скими мона­ше­скими орде­нами, вели бес­пре­стан­ные войны за власть над стра­ной. Основ­ным сопер­ни­ком «жел­то­ша­поч­ни­ков» Гелу­гпы были «крас­но­ша­поч­ники» Кар­мапы. В самый куль­ми­на­ци­он­ный момент войны между «крас­ными» и «жел­тыми» послед­ние решили при­влечь на свою сто­рону пле­мена джун­гар, хошу­тов и тор­го­у­тов. Главой их пле­мен­ного союза счи­тался Турул-байхур, более извест­ный как Гуши-хан. В 1642 г. его армия раз­гро­мила боевые отряды Кар­мапы, а вождь союз­ни­ков пере­дал вер­хов­ную власть над Тибе­том Далай-ламе V – Агван-Ловсан-Чжямцо, про­зван­ному “Пятым Вели­ким”» 233.

В ходе этих войн «ряд мона­сты­рей секты Гелу­гпа были силой пре­вра­щены в мона­стыри секты Кар­мапа» 234. И напро­тив, «в 1648 г. ряд мона­сты­рей враж­деб­ных сект были насильно пре­об­ра­зо­ваны в мона­стыри секты Гелу­гпа» 235.

Чтобы убе­диться, что речь идет о чисто рели­ги­оз­ной войне, раз­вя­зан­ной с рели­ги­оз­ными целями, при­веду опи­са­ние тех же собы­тий в изло­же­нии Бла­ват­ской: «Лама Дукпа-шаб-тунг с армией мона­хов захва­тил Бутан, где объ­явил себя ламой Рим-поче, но вскоре был разбит тибет­ской армией с помо­щью китай­ских войск «желтых шапок». Он был вынуж­ден при­нять опре­де­лен­ные усло­вия, одно из кото­рых давало ему пол­но­мо­чия духов­ной власти над «крас­ными шап­ками» Бутана при том усло­вии, что он согла­сится на свое пере­рож­де­ние в Лхасе и объ­явит, что таков будет закон навсе­гда. Так все после­ду­ю­щие ламы Рим-поче рож­да­лись в Лхасе. По вто­рому пункту пред­ла­га­е­мых усло­вий ламы Рим-поче должны были пре­пят­ство­вать пуб­лич­ным демон­стра­циям обря­дов кол­дов­ства и закли­на­ний; по тре­тьему – еже­годно должна была вно­ситься опре­де­лен­ная сумма денег на содер­жа­ние лама­ист­ского мона­стыря» 236.

А вот и сам термин, кото­рый евро­пей­ские буд­до­филы так боятся при­бли­зить к пред­мету своей иде­а­ли­за­ции: «Три посла Гелу­гпы при­были к джун­га­рам, чтобы побу­дить их начать рели­ги­оз­ную войну с вра­гами веры» 237.

А вот уже не война, а прямая инкви­зи­ция – казнь без­оруж­ных ина­ко­ве­ру­ю­щих: «1640‑е гг. … Уста­нов­ле­ние прав­ле­ния Далай-ламы V над Тибе­том с помо­щью мон­голь­ского оружия не прошло гладко. В Гьянцзе вспых­нуло вос­ста­ние, руко­во­ди­мое сектой Кар­мапа. Затем вос­стало Конгпо. Вос­ста­ния были жестоко подав­лены объ­еди­нен­ными уси­ли­ями мон­голь­ских отря­дов Гуши-хана и войск пра­ви­тель­ства Далай-ламы. Содер­жав­ши­еся до этого в тюрь­мах Лхасы лидеры Кар­мапы были каз­нены» 238.

Пытки, кстати, буд­ди­сты могли при­ме­нять весьма изощ­рен­ные: «В 1864 г. регент Тибета при Далай-ламе XII при­ка­зал у входа в свою кан­це­ля­рию всегда дер­жать све­же­сня­тую шкуру быка или яка. Про­ви­нив­шихся немед­ленно после уста­нов­ле­ния вины заво­ра­чи­вали в еще сырую шкуру, кото­рая, высы­хая под солн­цем, сталь­ным пан­ци­рем, как обру­чем, стя­ги­вала жертву, при­чи­няя ей страш­ные муче­ния, после чего ослуш­ника бро­сали в воду, где он и тонул» 239.

Упо­мя­нув о новых вос­ста­ниях против власти «жел­то­ша­поч­ной» секты Гелу­гпы и Далай-ламы V в 1670‑е гг., кото­рые были потоп­лены в крови тибет­скими и мон­голь­скими вой­сками, исто­рики заклю­чают: «Как можно видеть, буд­ди­сты вое­вали, отнюдь не пуга­ясь крови и жесто­ко­стей, сра­жа­ясь при этом не только во славу буд­дизма вообще, но и за право суще­ство­ва­ния отдель­ных буд­дий­ских сект, кото­рые часто любыми сред­ствами стре­ми­лись захва­тить и удер­жать власть» 240.

И поныне буд­дий­ские монахи готовы кула­ками отста­и­вать свои при­тя­за­ния. Вот инфор­ма­ци­он­ное сооб­ще­ние, про­шед­шее по Обще­ствен­ному Рос­сий­скому Теле­ви­де­нию (ОРТ) от 12.10 1999 г.: «В Сеуле прошли мас­со­вые бес­по­рядки с уча­стием мона­хов глав­ного буд­дий­ского храма Южной Кореи – оби­тели Шо-Гё. Тяжело ранены более десяти чело­век. Во время штурма храма «святые отцы» пустили в ход дубинки и склад­ные лест­ницы. Охрана отби­ва­лась с помо­щью брандс­пой­тов. К кро­ва­вым столк­но­ве­ниям в Сеуле при­вели амби­ции вла­дыки «Про­свет­лен­ных Рефор­ма­то­ров» – так назы­вают себя сто­рон­ники ордена Шо-Гё. В нару­ше­ние устава его вла­дыка третий раз подряд само­вольно занял этот пост и забар­ри­ка­ди­ро­вался в храме. Реша­ю­щее слово в рели­ги­оз­ном споре оста­лось за поли­цией – власти вывели на улицы сотни блю­сти­те­лей порядка».

А в буд­дий­ско-син­то­ист­ской Японии уже лилась кровь хри­стиан. До начала гоне­ний в стране насчи­ты­ва­лось около 300 000 хри­стиан. И это было сочтено угро­зой для наци­о­наль­ной без­опас­но­сти Японии и для бла­го­по­лу­чия буд­дий­ских мона­сты­рей. Хри­сти­ан­ство было объ­яв­лено вне закона. В 1623 г. было каз­нено 27 хри­стиан. В 1618–1621 гг. – убито 50 хри­стиан-япон­цев. Сле­ду­ю­щий, 1622, год вошел в исто­рию Япон­ской церкви как «год вели­ко­му­че­ни­ков»: 30 хри­стиан было обез­глав­лено и еще 25 сожжено заживо (из них – девять ино­стран­ных като­ли­че­ских свя­щен­ни­ков). Каз­нили всех, вклю­чая 90-летних старух и годо­ва­лых детей. И так про­дол­жа­лось два с поло­ви­ной века. Когда во второй поло­вине XIX в. хри­сти­ан­ство было все же объ­яв­лено раз­ре­шен­ной рели­гией, хри­стиан в Японии оста­лось 100 000 (при этом исто­рик отме­чает, что мало кто из хри­стиан отре­кался – боль­шин­ство пред­по­чи­тало смерть) 241. Фило­соф­ское освя­ще­ние этим гоне­ниям было дано трак­та­том «О вреде хри­сти­ан­ства», напи­сан­ным буд­дий­ским мона­хом Суд­эном 242.

Тех­но­ло­гия этих гоне­ний опи­сы­ва­ется архим. Сер­гием (Стра­го­род­ским) – буду­щим Пат­ри­ар­хом Мос­ков­ским и всея Руси, в 1890–1893 гг. несшим послу­ша­ние пра­во­слав­ного мис­си­о­нера в Японии: «Первые хри­сти­ане окре­щены были поспешно и без подроб­ного обу­че­ния, а свя­щен­ни­ков <после начала гоне­ний на като­ли­че­ство. – А.К.> не было. Но все они пони­мали завет своих отцов и хра­нили веру, хотя и знали ее крайне плохо, с трудом отли­чая Бого­ма­терь от Кван­нон. Иконы открыто дер­жать нельзя было: их заде­лы­вали в шту­ка­турку стены, и на эту стену моли­лись. Иногда хри­сти­ан­ские изоб­ра­же­ния делали на манер буд­дий­ских. Напри­мер, в япон­ском буд­дизме богиня Кван­нон иногда изоб­ра­жа­ется в виде жен­щины с ребен­ком на руках. Нигде, кроме Японии, такого изоб­ра­же­ния нет, но и в Японии его про­ис­хож­де­ние зага­дочно. Неко­то­рые и думают, что это на самом деле изоб­ра­же­ние Бого­ма­тери, бывшее в ходу среди тайных хри­стиан, а потом пере­шед­шее и к языч­ни­кам… Потомки каз­нен­ных хри­стиан до семи поко­ле­ний объ­яв­лены были подо­зри­тель­ными и нахо­ди­лись под над­зо­ром поли­ции (гово­рят, что неко­то­рые были под над­зо­ром до самого паде­ния … пра­ви­тель­ства в шести­де­ся­тых годах XIX сто­ле­тия).

Каждый год они должны были при­хо­дить в извест­ный буд­дий­ский храм и здесь давать пись­мен­ное отре­че­ние от хри­сти­ан­ства. А чтобы не было каких-либо ложных пока­за­ний, подо­зре­ва­е­мых застав­ляли тут же попи­рать ногами хри­сти­ан­скую икону. До сих пор сохра­ни­лись такие иконы, литые из меди. Они очень стерты ногами попи­рав­ших, но осо­бенно стерты, прямо ямами, их края, высту­пав­шие вокруг иконы в виде рамы. Не имея реши­мо­сти открыто отка­заться от попи­ра­ния своей свя­тыни, хри­сти­ане ста­но­ви­лись на края и избе­гали, таким обра­зом, касаться самой иконы. К стыду евро­пей­цев нужно ска­зать, что эту лука­вую меру под­ска­зали япон­скому пра­ви­тель­ству про­те­станты-гол­ландцы» 243. Всего в XVIIXVIII вв. в Японии было заму­чено и убито до 280 000 хри­стиан… 244

В Корее хри­сти­а­нам при­шлось испы­тать не меньше: «Вся преды­ду­щая исто­рия Корей­ской церкви, исто­рия в неко­то­рых отно­ше­ниях при­мер­ная, напи­сана кро­ва­выми бук­вами. Исто­рия эта громко заяв­ляет о том, какою массою крови и ужас­ных бед­ствий, гоне­ний при­об­рели и отста­и­вали корейцы свое веро­ва­ние, и не только отста­и­вали, но и отста­и­вают, ибо про­ли­тие крови хри­стиан-корей­цев и гоне­ния на них не пре­кра­ща­ются до наших дней, и еще недавно (1900 г.) на ост­рове Квель­парт и на ост­ро­вах юго-запад­ного побе­ре­жья Кореи про­изо­шли неслы­хан­ные по жесто­ко­сти изби­е­ния хри­стиан озве­рев­шей грубой чернью, наусь­кан­ной зло­на­ме­рен­ными людьми из-за угла. Хри­сти­ан­ство в Корее появи­лось около 1784 г. Пер­выми про­по­вед­ни­ками веры были сами же корейцы, при­няв­шие учение от неко­его И‑сен-хунн, сына корей­ского послан­ника в Китае, кото­рый, будучи с отцом своим в Пекине, принял веру от мест­ных като­ли­че­ских мис­си­о­не­ров и, прибыв на родину, начал про­по­ве­до­вать учение Хри­стово среди своих сверст­ни­ков. С тече­нием вре­мени, когда число веру­ю­щих уве­ли­чи­лось, к ним стали про­ни­кать из того же Китая фран­цуз­ские мис­си­о­неры. Про­би­ра­лись они тайно, в платье про­стых кули (чер­но­ра­бо­чих). Такая таин­ствен­ность вызвана была тем, что Корея того вре­мени явля­лась стра­ной, въезд в кото­рую ино­стран­цам был запре­щен под стра­хом смерт­ной казни. Всякий осме­ли­вав­шийся про­ник­нуть в страну жестоко карался, осо­бенно мис­си­о­неры, пытав­ши­еся насаж­дать чуждую для этого замкну­того народа веру. Однако, несмотря на все стро­го­сти запре­тов, хри­сти­ан­ство не только про­никло туда, но и нашло немало достой­ных после­до­ва­те­лей, что не могло укрыться от бди­тель­ного ока пра­ви­тель­ства, кото­рое не замед­лило начать жесто­кие гоне­ния на при­вер­жен­цев новой рели­гии. Но это мало помогло делу. Хри­сти­ан­ство быстро рас­про­стра­ня­лось по стране. Тогда власти решили окон­ча­тельно лик­ви­ди­ро­вать хри­сти­ан­ское учение, и всех, кто подо­зре­вался в при­над­леж­но­сти к вере Хри­сто­вой, при­ка­зано было пре­дать огню и мечу; это каса­лось не только явных хри­стиан, но и языч­ни­ков – род­ствен­ни­ков хри­стиан до седь­мого поко­ле­ния вклю­чи­тельно… Мучи­тели не щадили никого и ничего.

Палачи еле успе­вали сечь головы муче­ни­кам на спе­ци­ально изго­тов­лен­ной для сего гильо­тине. Многих живыми зары­вали в землю, иных варили в кипя­щих котлах или просто поби­вали каме­ньями без суда и след­ствия. Иму­ще­ство кон­фис­ко­вы­ва­лось пра­ви­тель­ством или рас­хи­ща­лось пала­чами. Гоне­ния про­дол­жа­лись с теми или иными про­ме­жут­ками почти целое сто­ле­тие, т.е. с 1784-го по 1872 г., когда хри­сти­ан­ство офи­ци­ально было уже при­знано тер­пи­мым (только тер­пи­мым!) в Корее. За этот про­дол­жи­тель­ный период корейцы насчи­ты­вают до восьми боль­ших и малых гоне­ний, чере­до­вав­шихся одно за другим; но самыми лютыми и жесто­кими счи­та­ются послед­ние два, бывшие при коро­леве-регентше Ким в 1839–1846 гг., и при принце-регенте Тэ-вон-гуне в 1866–1870 гг. Насколько было жестоко послед­нее гоне­ние, можно видеть из того, что за один 1870 г. было умерщ­влено до 8 000 чело­век, не считая погиб­ших от холода, голода и др. причин, при­клю­чив­шихся во время ски­та­ний людей по горам и лесам страны. В числе прочих муче­ни­че­ски скон­чав­шихся известны в 1839 г. три и в 1866 г. семь фран­цуз­ских мис­си­о­не­ров, из них три епи­скопа: Имбер, Бернье и Даве­луи – и семь свя­щен­ни­ков. Всего же погиб­ших корей­цев счи­тают десят­ками тысяч. Неко­то­рые из них, как и скон­чав­ши­еся фран­цуз­ские мис­си­о­неры, кано­ни­зи­ро­ваны уже Римско-като­ли­че­ской цер­ко­вью» 245.

И в России «миро­лю­би­вые» буд­ди­сты также, слу­ча­лось, уби­вали и пре­сле­до­вали хри­стиан. Об одном из таких слу­чаев началь­ник кал­мыц­кой миссии иеро­мо­нах Нико­дим (Лен­ке­е­вич), обра­тив­ший за преды­ду­щие два года в Пра­во­сла­вие 220 кал­мы­ков, писал в Свя­тей­ший Синод 12 марта 1730 г.: «В 1729 г. я просил рас­смот­ре­ние учи­нить об опре­де­ле­нии кре­ще­ным кал­мы­кам к житель­ству удоб­ного места и об охра­не­нии их от прочих ино­вер­ных кал­мы­ков, дабы не были в обиде и утес­не­нии. А сего 1730 г. ген­варя в 5‑й день вла­де­лец кал­мыц­кий Дасанг, собрав войска ста в три чело­век, велел ново­кре­ще­ных побрать и раз­бить до остатку, чтобы впредь не повадно было кре­ститься их народу. И при­слан­ное войско от оного вла­дельца кре­ще­ного Илью Таби­тея со всеми ново­кре­ще­ными кал­мы­ками раз­били до остатку и убили одного кре­ще­ного до смерти, двух ранили и взяли гра­бе­жом муже­ска полу восемь чело­век, женска полу восемь, дево­чек 11, маль­чи­ков чет­веро, всего 31 чело­век. А прочие ушли, оставя имение свое, и спас­лись от оного войска… А как гра­били, образы Божии иные в камыш поки­дали, иные с собой увезли» 246.

Весной 1757 г. три кал­мыц­кие семьи выехали для при­ня­тия Кре­ще­ния. По пути, как гласит сооб­ще­ние Аст­ра­хан­ской духов­ной кон­си­сто­рии, «нае­хали на них на четы­рех лодках некре­ще­ные кал­мыки, да еще поодаль от них на восьми лодках, всего до 50 чело­век, стре­ляли из ружей, били смертно, нахо­див­ше­муся при некре­ще­ных кал­мы­ках школь­нику Ивану Пла­то­нову про­шибли голову даже до самого мозга, отчего он обес­па­мят­ство­вал, а после того, чем его еще били и мучили, от силь­ного удара он не упом­нит, был три дня в бес­па­мят­стве и доселе от побоев нахо­дится в тяжкой болезни; кал­мы­ков кре­ще­ных и некре­ще­ных также били и гра­били, но кре­ще­ные кал­мыки не стре­ляли, так как за неиме­нием ружей стре­лять им было нечем» 247.

Да и в унгер­нов­ской диви­зии, о кото­рой упо­ми­на­лось выше, самую бое­спо­соб­ную часть состав­ляла тибет­ская сотня, при­слан­ная барону Далай-ламой 248. Значит, – были у тибет­ских лам и боевой опыт, и неко­то­рые цели, ради дости­же­ния кото­рых они не только имели войска, но и посы­лали их за пре­делы Тибета.

Разу­ме­ется, и исто­рия хри­сти­ан­ства имеет немало не самых чистых стра­ниц. Но давайте в таком случае четко раз­ли­чать: исто­рию хри­стиан будем срав­ни­вать с исто­рией же буд­ди­стов, а веро­уче­ние хри­стиан – с веро­уче­нием буд­ди­стов. Пока же попу­ляр­ные лекции и бро­шюрки пред­по­чи­тают сплетни об «ужасах хри­сти­ан­ской инкви­зи­ции» пере­ме­жать рас­ска­зами о воз­вы­шен­но­сти буд­дий­ской этики, «не жела­ю­щей зла ничему живому»…

Если кто-то поже­лает упрек­нуть меня в том, что я сосре­до­то­чился лишь на мрач­ных сто­ро­нах буд­дизма, я согла­шусь с этим упре­ком. О буд­дий­ской фило­со­фии и о ее рекла­ми­ру­е­мой глу­бине сего­дня более чем доста­точно пуб­ли­ка­ций. И чтобы их хоть как-то урав­но­ве­сить – поз­вольте уж хотя бы одной книге напом­нить о том, что есть в буд­дизме нере­кла­ми­ру­е­мого, но от этого не пере­ста­ю­щего быть. И не про­ти­во­по­став­ляйте мою «нетер­пи­мость» тео­соф­ской «откры­то­сти». Я всего лишь учусь у Елены Пет­ровны Бла­ват­ской. Когда-то Бла­ват­ская поста­вила цель перед создан­ным ею Тео­соф­ским обще­ством: ради про­ти­во­дей­ствия хри­сти­ан­ской миссии в Индии орга­ни­зо­вать рас­про­стра­не­ние среди языч­ни­ков «дока­за­тельств, кото­рые каса­ются прак­ти­че­ских резуль­та­тов хри­сти­ан­ства. С этой целью оно достав­ляет под­лин­ные мате­ри­алы о пре­ступ­ле­ниях духо­вен­ства, про­ступ­ках, схиз­мах, ересях, спорах и тяжбах, рас­хож­де­ниях по учению, кри­тике Библии и о пере­смот­рах, кото­рыми полна пресса хри­сти­ан­ской Европы и Аме­рики» 249. Вот именно это я и делаю – только с пере­ме­ной знаков. Ибо для пол­ноты кар­тины неплохо было бы и совре­мен­ным евро­пей­цам пере­стать иде­а­ли­зи­ро­вать «духов­ность Востока».

Не только буд­ди­сты не вме­ща­ются в рамки нынеш­него запад­ного мифа о них.

Рели­ги­оз­ная нетер­пи­мость в Индии

Не только буд­ди­сты не вме­ща­ются в рамки нынеш­него запад­ного мифа о них.

Реаль­ные инду­и­сты также не менее рази­тельно отли­ча­ются от той уми­ли­тель­ной кар­тинки, кото­рую живо­пи­суют запад­ные «палом­ники на Восток». Не в давние «дикие» вре­мена, а в нашем сто­ле­тии «веро­тер­пи­мые» инду­и­сты уби­вали хри­сти­ан­ских мис­си­о­не­ров. Саду Сундар-Синг, «апо­стол Индии», в 20‑х гг. сви­де­тель­ствует об этом так: «Мис­си­о­нер Картар Синг, мой близ­кий друг, был заму­чен языч­ни­ками. Я поехал на то место, на гору, где его пытали и где он умер. Он был зашит в сырую кожу буй­вола, кото­рая, ссы­ха­ясь на солнце, сжи­ма­лась и душила его. Рас­ска­зы­вав­ший мне об этом индус видел, как этот чело­век, умирая в пытке, так бла­го­да­рил Христа за пре­иму­ще­ство постра­дать за Него, что многие были пора­жены и уве­ро­вали. Другой мой това­рищ был схва­чен языч­ни­ками, кото­рые ска­зали ему: «Если ты не отре­чешься от Христа, мы бросим тебя в про­пасть». Страх охва­тил его, но он поло­жился на Христа. Когда индусы поняли, что он не отре­чется, они толк­нули его в бездну. Это было чудо: он не раз­бился насмерть. Что было потом, он рас­ска­зы­вал мне сам: «Когда я смог под­нять голову, то увидел себя в крови и совер­шенно без сил. Я поду­мал: «Вот, я один и нет никого, кто мог бы помочь мне». И вдруг слышу голос: «Нет, ты не один». Я огля­нулся, вижу: под­хо­дит чело­век, помо­гает мне при­дви­нуться к скале и опе­реться на нее. Я попро­сил пить. Незна­ко­мец пошел к ручью и принес мне два раза воды в при­горшне. На третий раз, когда я пил из Его рук, я заме­тил, что руки Его про­биты. Тут я понял, что это – Хри­стос. Через час я уже мог встать и пойти в ту же деревню, чтобы сви­де­тель­ство­вать о том, что сделал со мною Бог». Когда он мне это рас­ска­зал, я невольно усо­мнился. Через неко­то­рое время я поехал в ту деревню, и мест­ные жители, не хри­сти­ане, под­твер­дили это, рас­ска­зав, как они были потря­сены, увидев мис­си­о­нера снова среди них. Со мной тоже совер­ши­лось такое чудо. В одной индус­ской деревне мне ска­зали, что если я приду еще раз гово­рить о Христе, меня убьют. Они меня не убили, но, раздев донага, туго при­вя­зали цепями к дереву и, закрыв цепи на замок, оста­вили одного. Вна­чале я очень стра­дал от холода, потом стал горячо молиться. Вдруг стало так легко – я ощутил при­сут­ствие Христа. Радость охва­тила мою душу: я понял, что значит «Небо на земле». Холод больше меня не мучил, я уснул и проснулся от шума – с дерева упал созрев­ший плод.

Я вздрог­нул и почув­ство­вал, что цепи спа­дают. Рядом на земле лежал зрелый плод, кото­рым я осве­жил горло. Наутро я пошел в ту же деревню. Можете пред­ста­вить их изум­ле­ние. Они стали рас­спра­ши­вать, кто открыл замок. Един­ствен­ный ключ от замка нахо­дился в руках ламы. Мне же было ясно, Кто изба­вил меня от смерти» 250.

И это отнюдь не еди­нич­ный случай. «В 1998 г. хри­сти­ан­ская община Индии испы­тала на себе больше наси­лия, чем за все 50 лет неза­ви­си­мо­сти страны. Уча­сти­лись случаи убийств свя­щен­ни­ков, изна­си­ло­ва­ния мона­хинь, сожже­ния Библий, раз­ру­ше­ния церк­вей и хри­сти­ан­ских учеб­ных заве­де­ний. За год жерт­вами фана­ти­ков стали более 64 хри­стиан. Сотня воин­ству­ю­щих инду­и­стов, под­дер­жи­ва­ю­щих пра­вя­щую партию Бха­ра­тия-Джа­ната-Парти, выкри­ки­вая анти­хри­сти­ан­ские лозунги, сожгла около 300 экзем­пля­ров Библии в г. Радж­кот (штат Гуд­жа­рат на северо-западе Индии). В селе­нии Сим­дага на юге штата Бихар была звер­ски убита хри­сти­ан­ская семья: мать, отец и чет­веро детей в воз­расте от две­на­дцати до двух лет. Под Каль­кут­той раз­граб­лен жен­ский мона­стырь, при этом изна­си­ло­вана слу­жанка. Воору­жен­ная группа про­бо­вала ворваться в цер­ковь в г. Джха­буа (штат Мадхья-Прадеш).

В этом же штате изна­си­ло­ваны четыре като­ли­че­ские мона­хини. В штате Гуд­жа­рат около 150 деле­га­тов съезда хри­сти­ан­ского мис­си­о­нер­ского дви­же­ния Alpha missionary movement были избиты бое­ви­ками инду­ист­ской орга­ни­за­ции «Бад­жранг дал». Епи­скоп-помощ­ник Делий­ской архи­епи­ско­пии мон­се­ньор Вин­сент Кон­сес­сао счи­тает, что нена­висть инду­и­стов-фун­да­мен­та­ли­стов к като­ли­кам вызвана, в част­но­сти, и тем, что Цер­ковь после­до­ва­тельно высту­пает за равен­ство всех людей, невзи­рая на касто­вое про­ис­хож­де­ние. Поэтому-то чаще всего напа­де­ниям под­вер­га­ются те, кто посвя­тил себя слу­же­нию бедным и обез­до­лен­ным… Хри­сти­ане состав­ляют от 2 до 3 % насе­ле­ния Индии. Сеть учебно-вос­пи­та­тель­ных и лечеб­ных учре­жде­ний хри­сти­ан­ской общины шире госу­дар­ствен­ной. Хри­сти­ане содер­жат в Индии 258 вузов, 3 614 сред­них и 8 315 началь­ных школ, а также дет­ские сады и 1 185 про­фес­си­о­наль­ных училищ» 251. «По сооб­ще­нию агент­ства ENI, с тех пор как пра­ви­тель­ствен­ная коа­ли­ция во главе с рели­ги­озно-наци­о­на­ли­сти­че­ской пар­тией Бха­ра­тия-Джа­ната-Парти пришла к власти в марте про­шлого года, в стране уча­сти­лись напа­де­ния инду­ист­ских фун­да­мен­та­ли­стов на хри­стиан. Это обсто­я­тель­ство вызвало раз­но­гла­сия в пра­вя­щей коа­ли­ции. Мадан Лал Хурана, министр по делам пар­ла­мента, 30 января вышел из состава каби­нета после того, как его призыв иску­пить жесто­ко­сти по отно­ше­нию к хри­сти­а­нам вызвал в партии резкую кри­тику со сто­роны ради­ка­лов. В своей речи 2 фев­раля он напом­нил об убий­стве в про­шлом месяце австра­лий­ского мис­си­о­нера Грэ­хема Стейнса и двух его сыно­вей, 10-лет­него Филиппа и 8‑летнего Тимоти. Они были сожжены в своей машине 23 января в деревне Мано­хар­пур в восточ­но­ин­дий­ском штате Орисса. В этом пре­ступ­ле­нии была обви­нена инду­ист­ская фун­да­мен­та­лист­ская груп­пи­ровка «Бад­жранг дал». Стейнс про­по­ве­до­вал среди про­ка­жен­ных в Бари­па­дже с 1965 г.

В тече­ние 1998 г. Объ­еди­нен­ный хри­сти­ан­ский форум за права чело­века заре­ги­стри­ро­вал 120 напа­де­ний и других враж­деб­ных актов, направ­лен­ных против хри­стиан, в том числе под­жоги более 30 церк­вей в запад­ном штате Гуд­жа­рат на Рож­де­ствен­ской неделе. «Сейчас людей натрав­ли­вают друг на друга: нехри­сти­ан­ские пле­мена на хри­сти­ан­ские», – сказал Гене­раль­ный сек­ре­тарь Наци­о­наль­ного совета церк­вей Индии. При этом в Индии из 980 млн. чело­век около 29 млн. состав­ляют хри­сти­ане» 252.

Впро­чем, не только кровь про­ли­ва­ется инду­ист­скими фана­ти­ками. «В индий­ском штате Запад­ная Бен­га­лия два инду­ист­ских жреца похи­тили и обез­гла­вили вось­ми­лет­него ребенка, при­неся его кровь в жертву богине Кали. Это собы­тие под­твер­ждает уси­ли­ва­ю­щи­еся подо­зре­ния гума­ни­тар­ных орга­ни­за­ций о совер­ше­нии чело­ве­че­ских жерт­во­при­но­ше­ний в этом реги­оне. Тело ребенка, похи­щен­ного 26 марта 1998 г., было обна­ру­жено в окрест­но­стях селе­ния Бар­пунна» 253. А ведь речь идет о самом евро­пе­и­зи­ро­ван­ном индий­ском штате…

Так что чело­ве­че­ские жерт­во­при­но­ше­ния в совре­мен­ном буд­дизме и инду­изме про­ти­во­ре­чат разве что не в меру завы­шен­ным евро­пей­ским пред­став­ле­ниям о «духов­но­сти Востока», а не реа­лиям самого язы­че­ского Востока.

Чело­ве­че­ские жерт­во­при­но­ше­ния в антич­ном мире

Да, и хри­сти­ане немало про­лили крови, и, наверно, не меньше, чем буд­ди­сты. Но эта кровь нико­гда не была риту­аль­ной. Хри­сти­ане нико­гда не уби­вали других людей во искуп­ле­ние своих соб­ствен­ных грехов. И потому цер­ков­ная жизнь, даже и несколько засто­яв­ша­яся, в схо­ла­сти­че­ском спо­кой­ствии ищущая рав­но­ве­сия всех духов­ных про­блем, – все же лучше безум­ного пла­мени, что опа­ляет вете­ра­нов «кон­так­тов с кос­ми­че­ским Разу­мом».

Я был в Мек­сике. Взби­рался на пира­миды…
Что бы они рас­ска­зали, если б заго­во­рили?
Ничего. В лучшем случае, о побе­дах
над сосед­ним пле­ме­нем, о раз­би­тых
голо­вах. О том, что слитая в миску
Богу Солнца люд­ская кровь укреп­ляет
в послед­нем мышцу;
что вечер­няя жертва восьми моло­дых и силь­ных
обес­пе­чи­вает восход лучше, чем будиль­ник.
Все-таки лучше сифи­лис, лучше жерла
еди­но­ро­гов Кор­теса, чем эта жертва.
Ежели вам глаза скор­мить суж­дено воро­нам,
лучше, если убийца – убийца, а не аст­ро­ном.
Иосиф Брод­ский

Этот мир, мир язы­че­ских жерт­во­при­но­ше­ний, был хорошо знаком людям Библии. Биб­лей­ские Про­роки имели воз­мож­ность своими гла­зами видеть чело­ве­че­ские жерт­во­при­но­ше­ния у своих сосе­дей по пла­нете: у фини­кий­цев… Жест­кое отме­же­ва­ние первых хри­стиан от «антич­ного насле­дия» также станет понят­нее, если вспом­нить, что в глу­бине этого «насле­дия» про­сту­пала чело­ве­че­ская кровь.

В «Иллиаде» (Гомер. Илли­ада. 23, 175–176) упо­ми­на­ется о закла­нии 13 тро­ян­ских юношей при погре­бе­нии Патрокла. Ифи­ге­ния, явля­ясь, по одной из версий, жрицей Арте­миды в ее храме в Тавриде, должна была при­но­сить в жертву всех попав­ших в эти края чуже­зем­цев; по другой – она сама была убита своим же отцом, Ага­мем­но­ном, по науче­нию жреца… 254 И даже в «исто­ри­че­ское время», во второй поло­вине I тыся­че­ле­тия до Р.Х., такие жертвы при­но­си­лись, напри­мер, перед битвой при Сала­мине в Греции (Феми­стокл был вынуж­ден под­чи­ниться тре­бо­ва­нию народа и убить трех знат­ных персов перед сра­же­нием [см.: Плу­тарх. Жиз­не­опи­са­ние Феми­стокла. 13]) или же в Риме после пора­же­ния при Каннах.

Даже в начале IV в. после Р.Х. чело­ве­че­ская кровь про­дол­жала оро­шать язы­че­ские алтари: «Фини­кийцы каждый год при­но­сили люби­мое и еди­но­род­ное дитя в жертву Кро­носу, ему же в шестой день месяца Метаги­ти­она зако­лали людей и на Родосе; а в Сала­мине, в одном храме арго­лид­ской Афины и Дио­меда, какой-нибудь пре­сле­ду­е­мый чело­век обегал трижды вокруг жерт­ве­ника, и потом жрец, прон­зив ему копьем чрево, сжигал его на горя­щем костре. Много таких же чело­ве­ко­убийств про­ис­хо­дило и в Египте: в Гелио­поле, напри­мер, еже­дневно при­но­сили три чело­ве­че­ские жертвы, пока, узнав об этой жесто­ко­сти, царь Амозис не при­ка­зал заме­нять их столь­кими же вос­ко­выми изоб­ра­же­ни­ями.

На ост­рове Хиос жерт­во­при­но­ше­ние ома­дий­скому Дио­нису состо­яло в рас­чле­не­нии чело­века, то же дела­лось и в Тене­досе, да и в Лаке­де­моне жерт­вой Ареса бывал также чело­век, и на Крите совер­шали подоб­ные чело­ве­ко­убий­ства в честь Кро­носа, а Афине сирий­ская Лаоди­кия еже­годно при­но­сила в жертву деву, кото­рую теперь заме­няют ланью. Равным обра­зом, чело­ве­че­скими же жерт­вами, уми­ло­стив­ляли своих богов ливийцы и кар­фа­ге­няне, да и дума­тинцы в Аравии всякий год зака­лали в жертву отрока и погре­бали его под жерт­вен­ни­ком. Сверх того, исто­рия сви­де­тель­ствует, что все вообще эллины, перед выступ­ле­нием в поход, при­но­сили в жертву людей, то же делали фра­кийцы и скифы, а афи­няне упо­ми­нают о при­не­сен­ных в жертву доче­рях Леоса и Эрех­тея. Да и ныне кто не знает, что в вели­ком городе <т.е. Риме> в празд­ник латри­ар­ского Зевса зака­пы­ва­ется чело­век? Спра­вед­ли­вость этого засви­де­тель­ство­вали и извест­ней­шие фило­софы. Диодор, сде­лав­ший сокра­щен­ное опи­са­ние биб­лио­тек, гово­рит, что ливийцы тор­же­ственно при­но­сили в жертву Кро­носу двести бла­го­род­ней­ших отро­ков и к этой жертве при­со­еди­няли не менее трех­сот других 255.

А писа­тель рим­ской исто­рии Дио­ни­сий повест­вует, что в Италии именно сами Зевс и Апол­лон тре­бо­вали себе чело­ве­че­ских жертв от так назы­ва­е­мых або­ри­ге­нов и что те, кото­рых кос­ну­лось это тре­бо­ва­ние, при­но­сили богам часть всех плодов, а если они не при­но­сили в жертву людей, за то под­вер­га­лись раз­лич­ным бед­ствиям и до тех пор не видели конца злу, пока не обре­кали себя на деся­тину; умерт­вив же и при­неся в жертву деся­того из людей, были при­чи­ной запу­сте­ния своей страны» (Евсе­вий Памфил. Слово васи­левсу Кон­стан­тину по случаю трид­ца­ти­ле­тия его цар­ствия. 13) 256.

Иной сбор­ник язы­че­ских сви­де­тельств о чело­ве­че­ских жерт­во­при­но­ше­ниях в антич­ном мире соста­вил хри­сти­ан­ский писа­тель конца II в. Кли­мент Алек­сан­дрий­ский: «Мес­се­нец Ари­сто­мен зако­лол триста чело­век Зевсу Итом­скому, пола­гая, что столь вели­кие и вместе с тем столь изыс­кан­ные гека­томбы совер­шил при бла­го­при­ят­ных пред­зна­ме­но­ва­ниях. В том числе заклан­ных был и Тео­помп, царь лаке­де­мо­нян, бла­го­род­ное и жерт­вен­ное живот­ное. Тавры – племя, насе­ля­ю­щее полу­ост­ров Тав­рику, – тех из чуже­стран­цев, кото­рых они у себя захва­тят после того, как те, плывя по морю, сби­лись с пути, сразу при­но­сят в жертву Арте­миде Таври­че­ской. Эти закла­ния Еври­пид вывел в тра­ге­дии. Моним же в «Собра­нии уди­ви­тель­ных вещей» рас­ска­зы­вает, что в Пелле, городе Фес­са­лии, при­но­сят в жертву Пелею и Хирину ахей­цев. Аен­ти­клид в книге «Воз­вра­ще­ния» сооб­щает, что лик­тийцы (это крит­ское племя) зака­лы­вают Зевсу людей, а лес­босцы подоб­ную жертву при­но­сят Дио­нису, по словам Досида. Фокейцы же (не пре­мину ска­зать о них), как Питокл повест­вует в тре­тьей книге «О согла­сии», устра­и­вают чело­ве­че­ские все­со­жже­ния Арте­миде. Житель Аттики Эрех­тей и рим­ля­нин Марий при­несли в жертву соб­ствен­ных доче­рей: один – Пер­се­фоне, как сооб­щает Дема­рат в первой книге «Тра­ге­дий­ных деяний», другой же, Марий, – Авве­рунку, как рас­ска­зы­вает Доро­фей в чет­вер­той книге “Ита­лий­ской исто­рии”» (Кли­мент Алек­сан­дрий­ский. Уве­ща­ние к языч­ни­кам. 42, 2–7).

Греки и сами со вре­ме­нем начали гну­шаться подоб­ных прак­тик: «“Смотри, что ты дела­ешь, пре­ступ­ный Дамид! Своими сло­вами ты едва не опро­ки­ды­ва­ешь храмы и алтари богов”. – “Не все алтари, Тимокл. Ведь что ж в них дур­ного, если они полны бла­го­во­ний и фимиама? Но я увидел бы охотно сверг­ну­тые со своих осно­ва­ний алтари Арте­миды в Тавриде, на кото­рых эта дева насла­жда­лась извест­ными всем жерт­во­при­но­ше­ни­ями, радо­вав­шими ее”» (Лукиан. Зевс тра­ги­че­ский. 44). «Извест­ные всем жерт­во­при­но­ше­ния» Арте­миде – это намек на исто­рию Ифи­ге­нии…

«В исто­ри­че­скую эпоху здра­вое чув­ство Греции побе­до­носно борется с этим страш­ным пере­жит­ком. Где чело­век заме­ня­ется жерт­вен­ным живот­ным; где – куклой; где чело­век оста­ется чело­ве­ком, но жерт­во­при­но­ше­ние заме­ня­ется окроп­ле­нием жерт­вен­ника его кровью, или же его сбра­сы­вают со скалы, при­ни­мая меры к тому, чтобы он был спасен; где, нако­нец, очень редко, – и это было самым стро­гим отно­ше­нием к ста­рине, – для жерт­во­при­но­ше­ния при­бе­ре­гают при­суж­ден­ного к смерт­ной казни пре­ступ­ника. Все это были так назы­ва­е­мые фар­маки, т.е. сред­ства «исце­ле­ния» госу­дар­ства от болезни» 257.

И все же – было… Было и в Греции, было и на Руси.

Рас­сказ «Пове­сти вре­мен­ных лет» о том, как Перуна пустили в пла­ва­ние по Днепру, пере­стает казаться «раз­ру­ше­нием куль­тур­ных памят­ни­ков родной ста­рины», если вспом­нить, что Перуну еще за несколько лет до года Кре­ще­ния при­несли в жертву хри­стиан: «В год 6491 (983). Пошел Вла­ди­мир против ятвя­гов, и побе­дил ятвя­гов, и взял их землю. И пошел к Киеву, при­нося жертвы куми­рам с людьми своими. И ска­зали старцы и бояре: «Бросим жребий на отро­ков и девиц, на кого падет он, того и заре­жем в жертву богам». Был тогда варяг один, а двор его стоял там, где сейчас цер­ковь Святой Бого­ро­дицы, кото­рую построил Вла­ди­мир. Пришел тот варяг из Гре­че­ской земли и испо­ве­до­вал хри­сти­ан­скую веру. И был у него сын, пре­крас­ный лицом и душою, на него-то и пал жребий, по зави­сти дья­вола… И послан­ные к нему, придя, ска­зали: «На сына-де твоего пал жребий, избрали его себе боги, чтобы мы при­несли жертву богам». И сказал варяг: «…Не дам сына моего бесам». Послан­ные ушли и пове­дали обо всем людям. Те же схва­тили оружие, пошли на него и раз­несли его двор. Варяг же стоял на сенях с сыном своим. Ска­зали ему: «Дай сына твоего, да при­не­сем его богам»… И клик­нули, и под­секли под ними сени, и так их убили. И не ведает никто, где их поло­жили» 258. До Кре­ще­ния Вла­ди­мира и Руси оста­ва­лось пять лет…

Не от жесто­ко­сти люди при­но­сили столь страш­ные жертвы, – скорее, от отча­я­ния. Слиш­ком далек Бог. Слиш­ком близки боги. И слиш­ком непо­сто­я­нен у них харак­тер: сего­дня помо­гают – завтра изде­ва­ются. И в каче­стве жеста послед­ней надежды люди уби­вали друг друга перед идо­лами: может, хоть это сде­лает богов мило­серд­нее…

Нельзя понять Еван­ге­лие без рас­сказа о гре­хо­па­де­нии. Нельзя понять сияние Фавор­ской горы без знания той про­па­сти, в кото­рую ска­ти­лись люди. Долго чело­ве­че­ство караб­ка­лось к той «пол­ноте времен», когда ему можно было дать Еван­ге­лие. За это время не только много воды утекло, – но и много крови у многих алта­рей.

Есть смут­ный отблеск правды в этих кро­ва­вых блуж­да­ниях рели­ги­оз­ного чув­ства. Дей­стви­тельно, без про­ли­тия крови не бывает про­ще­ния (Евр. 9:22). Кровь есть жизнь, и чело­век ощу­щает потреб­ность именно жизнь, «весь живот наш», вве­рить, посвя­тить Гор­нему миру. Кроме того, Бог просит людей: Сыне, дай Мне сердце твое (ср.: Притч. 23:26). Но и духи также хотят все­цело под­чи­нить себе людей. Поис­тине, по слову Досто­ев­ского, – «здесь дьявол с Богом борются, и поле битвы сердца людей». Союз должен быть не поверх­ност­ным, он должен быть заклю­чен не на пери­фе­рии чело­ве­че­ской жизни, а в ее глу­бине – в сердце. И вот духи просят: «Так вынь это сердце наружу и дай его нам». Как жест отдачи себя духов­ным вла­ды­кам чело­век льет кровь свою и кровь жертв.

И у семи­тов в довет­хо­за­вет­ные вре­мена был культ чело­ве­че­ских жертв. Жерт­во­при­но­ше­ние Иеффая (см.: Суд. 11:30–39) пред­стает как отго­ло­сок арха­ич­ной прак­тики. По весьма веро­ят­ной догадке В. Роза­нова, обряд обре­за­ния родился как замена хана­ан­скому обычаю жерт­во­при­но­ше­ния пер­вен­цев 259.

И все же не кровь людей, но кровь живот­ных льется в мире Вет­хого Завета. Это – лучше, чем «вечер­няя жертва восьми моло­дых и силь­ных».

Тем не менее если знать тех­ни­че­скую сто­рону вет­хо­за­вет­ных риту­а­лов, то планы вос­ста­нов­ле­ния иеру­са­лим­ского Храма и древ­не­ев­рей­ского бого­слу­же­ния не вызы­вают энту­зи­азма.

Как при­но­сили жертвы в Иеру­са­лим­ском храме

Свя­щен­ники ходили по пото­кам крови, и их руки были в самом бук­валь­ном смысле «по локоть в крови». Более того – они сами и про­ли­вали эту кровь. Вот при­но­сят в жертву горлиц: «Как совер­ша­ется хаттат из птиц? Он поме­щает оба ее крыла между своими двумя паль­цами и обе ноги ее между своими двумя паль­цами, и вытя­ги­вает шею ее на своих паль­цах, и щемит ногтем против затылка, но не отде­ляет головы, и окроп­ляет ее кровью стены жерт­вен­ника, а осталь­ную кровь выжи­мает на иесод… Как совер­ша­ется все­со­жже­ние из птиц? Он щемит голову ее против затылка, отде­ляет и выжи­мает ее кровь на стену жерт­вен­ника, затем берет голову, при­жи­мает место отщем­ле­ния к жерт­вен­нику, обти­рает солью и бро­сает на огонь жерт­вен­ника… затем он раз­ры­вает туло­вище и бро­сает в огонь жерт­вен­ника… раз­ры­вает рукой, но не ножом» (Талмуд. Трак­тат Зева­хим. 6, 4–6) 260.

Вет­хо­за­вет­ным Зако­ном пред­пи­сы­ва­лось еже­днев­ное при­не­се­ние жертвы: Вот что будешь ты при­но­сить на жерт­вен­нике: двух агнцев одно­лет­них… каждый день посто­янно… одного агнца при­носи поутру, а дру­гого агнца при­носи вече­ром (Исх. 29:38–39). Еже­днев­ное утрен­нее жерт­во­при­но­ше­ние ягненка начи­на­ется с того, что, дождав­шись первых сол­неч­ных лучей, свя­щен­ник гово­рит тем, за кого при­но­сится жертва: «Вый­дите и при­не­сите ягненка из камеры ягнят». Ягненку свя­зы­вали перед­нюю ногу с задней (ком­мен­та­торы пони­мают это так: ягненка не вяжут, но свя­щен­ники держат его за ноги). «Голова обра­щена на юг, а лицо пово­ра­чи­ва­лось на запад. Зако­ла­ю­щий стоит на востоке лицом на запад. Сни­мав­ший кожу не ломал задней ноги, но про­ды­ряв­ли­вал колено и вешал; кожу снимал до груди; дойдя до груди, он срезал голову и пере­да­вал ее тому, кому выпала голова; затем срезал голени и пере­да­вал тому, кому они выпали; он докан­чи­вал снятие кожи, раз­ры­вал сердце, выпус­кал кровь его, отре­зал руки (перед­ние ноги) и пере­да­вал их тому, кому они выпали на долю; при­хо­дил к правой ноге (задней), отре­зал ее и пере­да­вал тому, кому она выпала, а с нею оба яичка, затем он раз­ры­вал его и весь ока­зы­вался перед ним откры­тым; он брал тук и клал на место отреза головы, сверху; затем брал внут­рен­но­сти и пере­да­вал тому, кому они выпали, чтобы он их обмыл. Он брал нож и отде­лял легкое от печени и палец печени от печени, но не сдви­гал их с места; он про­бо­дал грудь, обра­щался к правой стенке и резал, спус­ка­ясь до позво­ноч­ника, но не дохо­дил до позво­ноч­ника, а дохо­дил до двух мягких ребер; он это отре­зал и пере­да­вал тому, кому это выпало, а печень висела на этом. Он обра­щался к шее и остав­лял при ней два ребра с одной сто­роны и два ребра с другой, отре­зал и пере­да­вал тому, кому она выпала на долю, а дыха­тель­ное горло, сердце и легкие висели на ней.

Он обра­щался к левой стенке, и остав­лял при ней два мягких ребра сверху и два мягких ребра снизу, и столько же остав­лял у другой стенки; он отре­зал ее и пере­да­вал тому, кому она выпала на долю, а позво­ноч­ник с нею и селе­зенка висит на ней. Он обра­щался к хвосту, отре­зал его и пере­да­вал тому, кому он выпал на долю, а курдюк, палец печени и обе почки с ним. Затем он брал левую заднюю ногу и отда­вал тому, кому она выпала на долю. Ока­зы­ва­ется, все они <участ­ники жерт­во­при­но­ше­ния> стоят рядом, с жерт­вен­ными чле­нами в руках; первый с голо­вой и задней ногой: голова в правой руке, нос обра­щен к верх­ней части руки, рога между паль­цами, место зареза наверху и тук над ним, а правая задняя нога в его левой руке с местом кожи наружи; второй с двумя перед­ними ногами: правая в его правой руке, а левая в его левой и их место кожи сна­ружи; третий с хво­стом и ногой: хвост в правой руке, курдюк све­ши­ва­ется между его паль­цами, а палец печени и две почки с ним, а левая задняя нога в левой руке… Всего так стоят девять участ­ни­ков утрен­него жерт­во­при­но­ше­ния. Они отправ­ля­лись и клали свои доли на нижней поло­вине кевеша к западу, солили их, схо­дили, при­хо­дили в камеру газит, чтобы читать Шема <утрен­нюю молитву>» (Талмуд. Трак­тат Тамид. 3, 3–4, 3) 261.

Понятно ли теперь, почему Хри­стос не был иудей­ским свя­щен­ни­ком, почему Тот, Кто Себя принес в Жертву за грехи всех людей, Кто Сам был Пер­во­свя­щен­ни­ком, был лишь миря­ни­ном?

Нако­нец, помимо еже­днев­ных, малых, жертв, риту­алы Вет­хого Завета пред­пи­сы­вали совер­шать и жертвы все­со­жже­ния, т.е. такие жер­во­при­но­ше­ния, при кото­рых части жерт­вен­ного живот­ного не раз­да­ва­лись людям, участ­во­вав­шим в слу­же­нии, но все тело живот­ного сжи­га­лось. Пред­на­зна­чен­ный для этого жерт­вен­ник все­со­жже­ния имел 30 локтей ширины и 15 – высоты. «Вечный огонь горел на нем. Это был не очаг, а целый пожар. Пред­ставьте себе треск, свист, шипе­ние огня на таком жерт­вен­нике. Пред­ставьте себе почти циклон, обра­зу­ю­щийся над храмом. По пре­да­нию, он нико­гда не гас даже от дождя. Тут сжи­гали целых быков, не говоря уже о мно­же­стве козлов и бара­нов. Вооб­ра­зите, какой стоял запах гари и сала – если от одного шаш­лыка на Востоке несется чад на несколько улиц! По Иосифу Флавию, на Пасху зака­ла­лось 265 тысяч агнцев… Порою свя­щен­ники ходили по щико­лотку в крови – весь огром­ный двор был залит кровью. Со сла­быми нер­вами сюда нечего было идти. В празд­ник кущей в один день при­но­си­лось 13 быков. Вет­хо­за­вет­ный культ при­ну­ди­тельно устра­шал своей огром­но­стью», – дает свящ. Павел Фло­рен­ский кар­тинку вет­хо­за­вет­ного культа 262.

Это общий закон Мои­се­ева риту­ала: пома­за­ние кровью и кроп­ле­ние кровью. При­бли­зи­тельно как у нас пома­за­ние маслом и окроп­ле­ние святой водой. И как в «Прак­ти­че­ском руко­вод­стве для пра­во­слав­ных пас­ты­рей» рас­ска­зы­вают о том, как дер­жать мла­денца при Кре­ще­нии, чтобы не повре­дить ему, так в иуда­изме хра­нятся инструк­ции по убий­ству живот­ных. Наш свя­щен­ник кропит водой, еврей­ский кропил кровью.

И вот вся эта внеш­няя мощь и сти­хий­ность древ­него культа заме­ня­ется воз­не­се­нием частицы хлеба и чаши вина… Коли­че­ствен­ная вели­че­ствен­ность культа вет­хо­за­вет­ного как бы сжи­ма­ется в каче­ствен­ную напря­жен­ность культа ново­за­вет­ного. «Хри­сти­ан­ство бес­ко­нечно сгу­щен­нее иудей­ства и окон­ча­тельно отве­чает на закон­ные (ибо без про­ли­тия крови не бывает про­ще­ния, по слову Апо­стола [Евр.: 9, 22]) запросы иудей­ства; но иудей­ство непре­станно пыта­ется удо­вле­тво­рить свои запросы вре­мен­ными, и потому недо­ста­точ­ными, сред­ствами» 263.

И потому уже в зените Вет­хого Завета Бог начи­нает отучать людей от этих жертв. Жертва Богу дух сокру­шен – откры­ва­ется Псал­мо­певцу (Пс. 50:19). Амосу гово­рится: Нена­вижу, отвер­гаю празд­ники ваши и не обоняю жертв во время тор­же­ствен­ных собра­ний ваших. Если воз­не­сете Мне все­со­жже­ние и хлеб­ное при­но­ше­ние, Я не приму их (Ам. 5:21–22). О том же слышит Иере­мия: Все­со­жже­ния ваши неугодны, и жертвы ваши непри­ятны Мне (Иер. 6:20). И Исаия пере­дает своему народу: К чему Мне мно­же­ство жертв ваших? гово­рит Гос­подь. Я пре­сы­щен все­со­жже­ни­ями овнов… и крови тель­цов и агнцев… не хочу. Не носите больше даров тщет­ных… ново­ме­ся­чий и суббот, празд­нич­ных собра­ний не могу тер­петь: без­за­ко­ние – и празд­но­ва­ние! Ново­ме­ся­чия ваши и празд­ники ваши нена­ви­дит душа Моя: они бремя для Меня; Мне тяжело нести их. И когда вы про­сти­ра­ете руки ваши, Я закры­ваю от вас очи Мои… ваши руки полны крови. Омой­тесь, очи­сти­тесь; уда­лите злые деяния ваши от очей Моих; пере­станьте делать зло 264; научи­тесь делать добро, ищите правды, спа­сайте угне­тен­ного, защи­щайте сироту, всту­пай­тесь за вдову (Ис. 1:11, 13–17).

Нако­нец насту­пает время Нового Завета. Если раньше к Богу для жертвы при­го­няли стада быков и овец, то теперь Бог Сам пришел к людям со Своей Жерт­вой, со Своим Даром.

Пер­во­свя­щен­ник входит во свя­ти­лище… с чужою кровью (Евр. 9:25), Хри­стос же пришел – со Своею Кровию (Евр. 9:12). Чело­ве­че­ские усилия дойти до Бога, чело­ве­че­ская готов­ность выдав­ли­вать из себя и из живот­ных кровь по капле ради того, чтобы ее ручеек вопиял от земли к Небу, не при­несли боль­шого успеха: Закон ничего не довел до совер­шен­ства (Евр. 7:19). Жертвы Вет­хого Завета не могут сде­лать в сове­сти совер­шен­ным при­но­ся­щего (Евр. 9:9). В самом деле, при­не­се­ние жертв есть дви­же­ние потре­во­жен­ной сове­сти, есть смут­ное воро­ча­ние пока­ян­ного чув­ства, ощу­ще­ние ненор­маль­но­сти своей жизни. Но после при­не­се­ния жертвы так ничего и не меня­лось. И потому воз­ни­кала необ­хо­ди­мость новых и новых жертв, и потому жертвы были еже­днев­ными. Трупы живот­ных не могли запол­нить про­па­сти, раз­верз­шейся между Богом и чело­ве­ком.

Но пришел Хри­стос, Агнец Божий, взем­лю­щий на Себя грехи мира. Не юри­ди­че­скую или нрав­ствен­ную ответ­ствен­ность за грехи людей перед лицом Отца взял на Себя Хри­стос. Он принял на Себя послед­ствия наших грехов. Не пере­ста­вая быть Богом, Он стал чело­ве­ком. Люди далеко ушли от Бога, невольно подо­дви­ну­лись к небы­тию – и туда, к той же гра­нице небы­тия, сво­бодно подо­шел Хри­стос. Не при­емля греха, но при­емля послед­ствия греха. Как пожар­ный, бро­са­ю­щийся в огонь, не соучаст­вует в вине под­жи­га­теля, но соучаст­вует в боли тех, кто остался в охва­чен­ном огнем здании.

Не все люди ока­за­лись на земле. Многие уже ушли в шеол, в смерть. И тогда Пас­тырь идет за поте­ряв­ши­мися овцами, идет вслед за ними – в шеол, чтобы и там, в бытии после смерти, чело­век мог нахо­дить Бога: «Умирая, Я следую за тобой» 265. Хри­стос про­ли­вает Кровь не для того, чтобы уми­ло­сти­вить Отца, пере­ме­нить Его отно­ше­ние к людям с гнев­ного на милу­ю­щее и дать Ему «юри­ди­че­ское право» амни­сти­ро­вать людей. Через про­ли­тие Крови Он, Его любовь, ищущая людей, полу­чает воз­мож­ность для входа в мир смерти. Не как deus ex machina вры­ва­ется Хри­стос в ад, но Он входит туда, в «сто­лицу» Своего врага, есте­ствен­ным путем: через Свою соб­ствен­ную смерть. Хри­стос мучи­тельно уми­рает на Кресте не потому, что Он при­но­сит Жертву диа­волу: «Он рас­ки­нул руки Свои на Кресте, чтобы обнять всю Все­лен­ную» (Свт. Кирилл Иеру­са­лим­ский. Огла­си­тель­ные беседы. 13, 28).

Жертва Христа – это дар Его любви нам, людям. Он дарит Себя, Свою жизнь, пол­ноту Своей веч­но­сти нам. Мы не смогли при­не­сти долж­ный дар Богу. Бог выхо­дит нам навстречу и дарит Себя.

Бого­че­ло­век Себя пожерт­во­вал людям, пода­рил Свою жизнь нам – не чтобы Ему уме­реть, но чтобы нам жить в Нем. И поэтому хри­сти­ан­ское жерт­во­при­но­ше­ние, Литур­гия, совер­ша­ется со сло­вами: «Твоя от Твоих Тебе при­но­сяще о всех и за вся». Мы теперь Богу при­но­сим не свое, а Богово. Не со своей кровью мы под­хо­дим к алтарю. Мы берем плод лозы, взра­щен­ной Твор­цом. Чаша вина – вот то, что от нас в Литур­гии (плюс наши сердца, кото­рые мы просим освя­тить). И мы просим, чтобы этот, первый, дар Творца, дар лозы стал вторым Даром – стал Кровью Христа, стал про­пи­тан Жизнью Христа. От Твоих людей, от Твоей земли мы при­но­сим Твою же Жизнь Тебе, Гос­поди, потому что Ты ее дал нам для всех и для избав­ле­ния от вся­кого зла. И мы просим, чтобы Твоя Жизнь, Твоя Кровь, Твой Дух жили и дей­ство­вали в нас. «Гос­поди, нис­посли Духа Твоего Свя­таго на нас и на пред­ле­жа­щие Дары сия», – просит вер­шин­ная молитва Литур­гии.

Мы при­но­сим Богу, к алтарю, символ Завета – вино и хлеб. А взамен полу­чаем Реаль­ность. «Со стра­хом Божиим, верою и любо­вию – при­сту­пите».

Долж­ный дар Богу – это такой, кото­рый поз­во­ляет глу­би­ной своей сове­сти быть с Богом. Мы – непо­сто­янны. Поэтому взлеты рели­ги­оз­ного, пока­ян­ного или радостно-сла­во­сло­вя­щего чув­ства мы остав­ляем и воз­вра­ща­емся на путь слу­же­ния плоти. Но Иисус Хри­стос вчера и сего­дня и во веки Тот же (Евр. 13:8). И поэтому Он не имеет нужды еже­дневно, как те пер­во­свя­щен­ники, при­но­сить жертвы… ибо Он совер­шил это одна­жды, при­неся в жертву Себя Самого (Евр. 7:27).

Жертву Христа нельзя и не имеет смысла повто­рять: Хри­стос вошел… не для того, чтобы мно­го­кратно при­но­сить Себя… иначе над­ле­жало бы Ему мно­го­кратно стра­дать от начала мира; Он же одна­жды, к концу веков, явился для уни­что­же­ния греха жерт­вою Своею (Евр. 9:24–26).

«Аватары»-«спасители» Индии вынуж­дены при­хо­дить регу­лярно. Каждый раз, когда в мире затме­ва­ется память «кар­ми­че­ского закона», они должны при­хо­дить и напо­ми­нать о нем. Они гово­рят о кос­ми­че­ском кру­го­во­роте, и в этом кру­го­во­роте они должны при­ни­мать уча­стие сами. Но в Библии – линей­ная исто­рия; каждое мгно­ве­ние вре­мени еди­нично, уни­кально и ответ­ственно. В биб­лей­ском вре­мени воз­можны непо­вто­ри­мые собы­тия. Самым важным из них и было При­ше­ствие Христа. Хри­стос воз­дей­ствует не на рас­су­док, не на память людей – и поэтому плоды Его При­ше­ствия несрав­нимо богаче. Собою Он изме­нил вообще всю кос­ми­че­скую струк­туру. Потому что Он пришел не с кни­гами и не с кровью козлов и тель­цов, но со Своею Кровию, одна­жды вошел во свя­ти­лище и при­об­рел вечное искуп­ле­ние… Кровь Христа… очи­стит совесть нашу от мерт­вых дел, для слу­же­ния Богу живому и истин­ному! (Евр. 9:12,14). Теперь – имеем дерз­но­ве­ние вхо­дить во свя­ти­лище посред­ством Крови Иисуса Христа, путем новым и живым (Евр. 10:19).

Если бы в то свя­ти­лище, где чело­век обре­тает Бога, можно было войти путем жертв, совер­ша­е­мых самим чело­ве­ком, то можно было бы пред­по­ло­жить пози­тив­ное зна­че­ние иных, вне­хри­сти­ан­ских, рели­ги­оз­ных путей. Если бы в это свя­ти­лище чело­век входил посред­ством рас­ши­ре­ния своего знания о Реаль­но­сти, т.е. путем накоп­ле­ния гно­зиса, то можно было бы ожи­дать появ­ле­ния новой рели­гии, учи­ты­ва­ю­щей «эво­лю­цию дости­же­ний чело­ве­че­ской куль­туры». Но вход в это свя­ти­лище Бог обу­сло­вил иным: Своей Любо­вью и Своей Жерт­вой. Она уже при­не­сена. Одна­жды и вовеки.

Не надо бояться необыч­но­сти Божия реше­ния. Не надо убе­гать от Христа и Его Церкви в Шам­балу, в Индию или в «Третий Завет». Бог уже давно ждет нас рядом с нашим домом в обыч­ной при­ход­ской церк­вушке на сосед­ней улице, где каждое вос­крес­ное утро совер­ша­ется Таин­ство Любви. Та Любовь, что неко­гда зажгла и сдви­нула солнца и све­тила, искрится и в малень­кой Евха­ри­сти­че­ской Чаше: «И Евха­ри­стия, как вечный пол­день, длится – Все при­ча­ща­ются, играют и поют, И на виду у всех Боже­ствен­ный сосуд Неис­чер­па­е­мым весе­лием стру­ится» (Осип Ман­дель­штам)…

Зачем ходить в храм, если Бог у меня в душе?

У каж­дого из нас есть зна­ко­мые и даже родные люди, кото­рые с недо­уме­нием смот­рят на наши сборы в храм. На их лицах напи­сано глу­бо­кое непо­ни­ма­ние, а порой и воз­му­ще­ние. Иногда оно изли­ва­ется в слова: «Ну ладно, уда­рился ты в веру, пусть уж. Но зачем же в храм-то ходить, столько вре­мени и сил на это тра­тить?! Вот я, к при­меру, тоже веру­ю­щая. Но я верю в душе. Бог у меня в душе, и мне не нужны ника­кие внеш­ние риту­алы. Да вспомни, как недавно сати­рик Михаил Задор­нов сказал: “Для обще­ния с Богом мне не нужны ника­кие посред­ники!”»

Как пояс­нить таким людям наше пове­де­ние? Как всегда, есть два пути: напа­де­ния и защиты. Кри­тика подоб­ного рода житей­ской «фило­со­фии» не трудна. В конце концов, толики здра­вого смысла доста­точно, чтобы понять, что обще­ство, в кото­ром шуты (по-нынеш­нему – «сати­рики») вос­при­ни­ма­ются в каче­стве экс­пер­тов в обла­сти бого­сло­вия и духов­ной жизни, весьма больно. Болеет оно, как мини­мум, утра­той чув­ства юмора: оно уже не спо­собно сме­яться, видя, как шут зале­зает на про­по­вед­ни­че­скую кафедру… Нынеш­нее обще­ство счи­тает серьез­ным то, над чем поте­ша­лись наши предки в мас­ле­ницу…

Не стоит серьез­ного отно­ше­ния и заве­ре­ние в том, будто у наших нецер­ков­ных «хри­стиан» – Бог «в душе». Да, конечно, такое состо­я­ние явля­ется высшим иде­а­лом духов­ной жизни. Этого для нас желал еще Ап. Павел: Дети мои, для кото­рых я снова в муках рож­де­ния, доколе не изоб­ра­зится в вас Хри­стос! (Гал. 4:19); да даст вам… крепко утвер­диться Духом Его во внут­рен­нем чело­веке, верою все­литься Христу в сердца ваши (Еф. 3:16–17).

Если бы слова: «Бог у меня в сердце» – сказал прп. Сера­фим Саров­ский, то эти слова имели бы вес, ибо они были бы чест­ным сви­де­тель­ством о плоде его подвига. Если бы пустын­ник сказал, что он при­учил себя к непре­стан­ной внут­рен­ней молитве, и потому отда­лен­ность храма, кото­рый он посе­щает лишь изредка, для него уже не чув­стви­тельна – в таких устах такие слова тоже были бы оправ­данны.

Но когда мы слышим такие же слова от обы­ва­те­лей… Тогда у нас есть право поин­те­ре­со­ваться: в резуль­тате каких же именно духов­ных подви­гов Вы достигли такого успеха? Бог у Вас в душе? Пояс­ните, каким же был путь Вашей молитвы? Как часто Вы чита­ете молитву Гос­подню?.. Что?.. «Отче наш» Вы плохо помните?.. Ладно, тогда хотя бы рас­ска­жите, как именно Вы пере­жи­ва­ете при­сут­ствие Бога в Вашей душе? Какие плоды даров Духа Вы в себе ощу­ща­ете? Вот Вам под­сказка: Плод же духа: любовь, радость, мир, дол­го­тер­пе­ние, бла­гость, мило­сер­дие, вера, кро­тость, воз­дер­жа­ние (Гал. 5:22–23). Есть в Вас эти чув­ства? Нет, не свой­ства харак­тера, а дары. Дар – это то, чего в нас прежде не было, но при духов­ном рож­де­нии вошло в нашу жизнь, обно­вило ее! Не помните Вы такого обнов­ле­ния?

Вы можете отли­чить в Вашем душев­ном опыте: вот это – «при­сут­ствие Бога», а вот это – про­яв­ле­ние обыч­ных чело­ве­че­ских чувств: чув­ства кра­соты и гар­мо­нии, чув­ства сове­сти, чув­ства при­язни?.. Не можете? Значит, Вы не заме­тили того момента, когда Бог, Творец Все­лен­ной, вошел в Вашу жизнь и в Вашу душу? Разве можно такое не заме­тить? Так, может, Он и не входил?

Так, может, Вы спу­тали – и отож­де­ствили веру в Бога с при­сут­ствием Самого Бога? Впро­чем, подо­ждите, а вера-то в Вас есть? Вера ведь не просто пас­сив­ное согла­сие: «Ну ладно, я согласна, что Что-то там такое есть…» Вера – это стрем­ле­ние к тому, чтобы ока­за­лось прав­дой то, что реши­лась полю­бить душа… Вера не пас­сивно усту­пает дав­ле­нию авто­ри­те­тов или дово­дов; вера активно жаждет: «Я хочу, мне нужно, чтобы так было!»

Вера – это дей­ствие. Это стрем­ле­ние к тому, что уже пред­чув­ству­ется, но еще не стало оче­вид­но­стью. Стрем­ле­ние к тому, что уже при­кос­ну­лось к нашей жизни, бро­сило в нее свой отблеск, но еще не вошло в нее все­цело… Вера – это жела­ние нового опыта. Но тот, кто гово­рит: «У меня моя вера, и она в душе», – гово­рит это с такими туск­лыми гла­зами, что трудно пове­рить, будто он хотя бы когда-то испы­ты­вал стрем­ле­ние к Богу.

Нельзя любить, не про­яв­ляя своей любви, не делая хоть каких-то дви­же­ний к люби­мому чело­веку. Так же нельзя верить, никак не про­яв­ляя своей веры во внеш­них дей­ствиях. Роза, кото­рую дарят люби­мой, сама по себе ей не нужна. Этот цветок ей дорог не своей соб­ствен­ной кра­со­той, а тем, что он выра­жает силу любви пода­рив­шего. Цветы куп­лен­ные и цветы пода­рен­ные совсем по-раз­ному ожив­ляют ком­нату. Если чело­век утвер­ждает, что любит кого-то, но при этом ничего не делает во имя своей любви: не ищет встреч, ничего не дарит, не уде­ляет вре­мени для обще­ния, ничем не жерт­вует, – значит, он просто хва­ста­ется перед своими уже влюб­лен­ными дру­зьями: мол, и я ничем не хуже, и у меня уже есть воз­люб­лен­ная!

Итак, Вы, утвер­жда­ю­щий, что у Вас «Бог в душе», – что Вы сде­лали для того, чтобы очи­стить свою душу для столь див­ного Посе­ще­ния? Как и каким именем Вы позвали Его? Как Вы хра­ните Его в себе? Что изме­ни­лось в Вас от этой Встречи? Полю­били ли Вы Того, Кого встре­тили? И что Вы дела­ете ради этой любви? Если эти вопросы повер­гают Вас в недо­умен­ное мол­ча­ние – так хотя бы не счи­тайте себя пре­взо­шед­шим тех, кто хоть что-то делает для того, чтобы пре­бы­вать с Богом! Вечно сто­я­щие – не пре­зи­райте идущих, даже если те спо­ты­ка­ются!

Такие вопросы можно задать тому, кто свою леность оправ­ды­вает своей мнимой «духов­но­стью».

Но ведь и нам самим важно осо­знать – зачем мы-то ходим в храм. Послу­шать про­по­ведь? Для этого сего­дня можно вклю­чить радио­при­ем­ник. Помо­литься? Молиться можно везде и во всякий час. Более того, таков именно совет Апо­стола: Непре­станно моли­тесь (1Фес. 5:17). При­не­сти пожерт­во­ва­ние? Сего­дня сбор­щи­ков много и на улицах. Подать поми­наль­ную записку? Ее можно пере­дать со зна­ко­мыми. Поста­вить свечку? Так ее можно поста­вить и перед домаш­ним обра­зом. Так зачем же мы ходим в храм?

Более того, неко­то­рые люди гово­рят, что если они хотят помо­литься, то они уходят в лес, к речке или к морю, ибо там, в Бого­з­дан­ном Храме, им легче ощу­тить вели­чие Творца и вос­сла­вить Его. «Зачем же, – гово­рят они, – нам из бес­край­него Храма захо­дить под тесные своды храма руко­твор­ного?»

Чтобы понять это, давайте еще раз выйдем за пре­делы хри­сти­ан­ского храма. Рас­кроем «Бри­ха­да­ра­ньяка упа­ни­шаду» – древ­нюю индий­скую книгу (созда­ние кото­рой отно­сится к VIIVI вв. до Р.Х.) 266. Упа­ни­шады до сих пор свя­щенны для инду­и­стов, а с недав­них времен стали весьма авто­ри­тетны и для многих наших сооте­че­ствен­ни­ков, ушед­ших вслед за оккуль­ти­стами в модное ныне «палом­ни­че­ство на Восток». Вот как в «Бри­ха­да­ра­ньяке» опи­сы­ва­ется начало тво­ре­ния мира: «Вна­чале здесь не было ничего. Все это было оку­тано смер­тью или голо­дом, ибо голод – это смерть. Он – зову­щийся смер­тью – поже­лал: «Пусть я стану вопло­щен­ным» – и сотво­рил разум… Он дви­нулся, сла­во­словя, и от его сла­во­сло­вия роди­лась вода… Он изну­рил себя… Разу­мом он – голод или смерть – про­из­вел соче­та­ние с речью. То, что было семе­нем, стало годом… Он рас­крыл рот, чтобы съесть рож­ден­ного… Он поду­мал: «Если я его убью, у меня будет мало пищи». Тогда той речью и тем телом он сотво­рил все, что суще­ствует здесь: жерт­во­при­но­ше­ния, людей, скот. Все, что он про­из­вел, он решил пожрать… Он поже­лал: «Пусть это тело будет при­годно мне для жертвы и пусть я вопло­щусь с его помо­щью». Тогда оно стало конем; воз­росши, оно сде­ла­лось при­год­ным для жертвы… По исте­че­нии года он принес его в жертву самому себе, а других живот­ных отдал богам» 267.

Перед нами объ­яс­не­ние одного из самых устой­чи­вых язы­че­ских убеж­де­ний: в рели­гии и ритуале про­ис­хо­дит кру­го­обо­рот одной и той же энер­гии.

Две основ­ные кате­го­рии при­сущи арха­ич­ному мыш­ле­нию. Первая – космос. Космос – от гре­че­ского гла­гола «укра­шать» [откуда про­ис­хо­дит и слово «кос­ме­тика»]. Вторая кате­го­рия – хаос. Слово «хаос» – про­из­вод­ное от гре­че­ского гла­гола «рас­кры­ваться, раз­вер­заться, зиять пастью» 268. В кос­мосе есть гра­ницы, есть мно­го­об­ра­зие, есть раз­ли­чия, а потому есть струк­тура и жизнь. В хаосе все нераз­ли­чимо, и поэтому в нем жизни нет… Между кос­мо­сом и хаосом идет борьба. И она тре­бует затраты сил. Любая хозяйка знает, что, если за домом не уха­жи­вать, в нем воца­ря­ется хаос. Если за полем не сле­дить – оно зарас­тает, и исче­зает грань между при­ро­дой дикой и окуль­ту­рен­ной. Если по дороге не ходить – она теря­ется. Совре­мен­ная физика в таких слу­чаях пред­по­чи­тает гово­рить об энтро­пий­ных про­цес­сах. Только приток энер­гии извне помо­гает избе­жать «теп­ло­вой смерти», пере­хода системы в такое состо­я­ние, когда энер­гия в ней рас­пре­де­лится рав­но­мерно и потому в ней оста­но­вятся все про­цессы…

Арха­ич­ная мысль тоже пони­мала, что для под­дер­жа­ния порядка, кос­моса, нужны траты. Согласно ей, Боже­ство, созда­вая мир, затра­чи­вает в этом труде нема­лую часть своих сил, бед­неет, изну­ря­ется. И потому, по пред­став­ле­ниям языч­ни­ков, под­дер­жа­ние в мире порядка, удер­жа­ние «кос­моса» от рас­пада в «хаос» тре­бует от богов немало затрат. Силы же богов не без­гра­ничны. Во-первых, потому, что их много, а значит, они самой своей мно­же­ствен­но­стью кладут пре­делы друг другу, и никто из них не может быть Бес­пре­дель­ным. Сле­до­ва­тельно, боже­ствен­ная энер­гия раз­дроб­лена между ними, и у каж­дого из них огра­ни­чен­ный запас сил. Во-вторых, потому, что сами язы­че­ские боги не транс­цен­дентны по отно­ше­нию к кос­мосу, но сами явля­ются его частью. Как гово­рил Ари­сто­тель, космос – это город, насе­лен­ный богами и людьми. Боги, будучи частью того, что они должны под­дер­жи­вать, конечно, рано или поздно теряют свои огра­ни­чен­ные силы.

И тогда богов, обес­си­лев­ших в труде по удер­жа­нию кос­моса (кос­моса как упо­ря­до­чен­ного тво­ре­ния) от рас­пада, должны под­дер­жать люди. Для этого люди должны встать на путь… раз­ру­ше­ния. Раз­ру­шая часть кос­моса, жрец высво­бож­дает из нее ту энер­гию, кото­рую боги когда-то затра­тили для ее созда­ния, и тем самым воз­вра­щает эту энер­гию богам, укреп­ляя их силу. В ритуале раз­ру­ша­ется часть миро­зда­ния, чтобы укре­пив­ши­еся боги могли под­дер­жать мир в целом и защи­тить его от конеч­ного рас­пада. В нашей сего­дняш­ней жизни ана­ло­гию можно усмот­реть в работе физи­ков, кото­рые научи­лись при искус­ственно спро­во­ци­ро­ван­ном рас­паде атома высво­бож­дать энер­гию и направ­лять ее на другие цели… Язы­че­ское бого­сло­вие убеж­дено, что бог вкла­ды­вает в тво­ре­ние часть своей силы и от этого сла­беет. Но жрец, раз­ру­шая тво­ре­ние перед лицом этого бога, при­нося ему жертву, воз­вра­щает назад к пер­во­ис­току ту же боже­ствен­ную энер­гию, кото­рая была закре­по­щена в той части кос­моса, что теперь сжи­га­ется на жерт­вен­ном огне. Жертва может быть малой – ибо на языке магии часть рав­ня­ется целому и сжи­га­ние одного волоса тож­де­ственно сожже­нию всего чело­века, а сожже­ние одного чело­века или тельца рав­ня­ется очи­ще­нию всего кос­моса… Осво­бож­ден­ная боже­ствен­ная энер­гия воз­но­сится к оби­те­лям богов. И боги бук­вально пита­ются ею.

Поэтому в другом язы­че­ском мифе – «Эпосе о Гиль­га­меше», состав­лен­ном в древ­нем Шумере, – содер­жится деталь, кото­рая сего­дня кажется сати­ри­че­ской и смеш­ной. Боги наво­дят на землю потоп. Спа­са­ется от него лишь один чело­век – Утна­пишти… Про­хо­дят дни, и вдруг боги заме­чают, что люди при­но­сили им не только бес­по­кой­ство и непри­ят­но­сти. С исчез­но­ве­нием людей пре­кра­ти­лись жерт­во­при­но­ше­ния… Боги начи­нают голо­дать («пере­сохли их губы») и пре­кра­щают потоп. Когда же шумер­ский «Ной» при­но­сит первую жертву по пре­кра­ще­нии потопа, то, гово­рится в этом древ­нем мифе, «боги почу­яли добрый запах, боги, как мухи, собра­лись к при­но­ся­щему жертву» 269.

Гре­че­ская рели­гия также раз­де­ляла это убеж­де­ние в том, что запах горя­щего мяса наи­при­я­тен богам и что потому огонь есть наи­луч­шее сред­ство ком­му­ни­ка­ции между людьми и богами. В так назы­ва­е­мых Гоме­ро­вых гимнах, создан­ных в VIIV вв. до Р.Х., повест­ву­ется, как Гермес, изоб­ретя огонь, жарит пер­вого быка и – «тотчас взал­кал он вку­сить от оной тра­пезы свя­щен­ной, ибо весьма раз­драз­нил его, бес­смерт­ного, запах лако­мый» (Гоме­ровы гимны. 4: К Гер­месу (Обре­те­ние лиры). 130–133) 270. Зевс у Гомера гово­рит о том же: «Жерт­вен­ный чад, воз­ли­я­нья – нам дар сей достался на долю» (Гомер. Илиада. 4, 49). Платон же пола­гает, что боги неко­гда не уни­что­жили людей (андро­ги­нов) по той же при­чине, по кото­рой боги Шумера сохра­нили Утна­пишти: «И вот Зевс и прочие боги стали сове­щаться, как посту­пить с ними: убить их, пора­зив род люд­ской громом, – тогда боги лишатся поче­стей и при­но­ше­ний от людей» (Платон. Пир. 190с) 271.

Так что хри­сти­ан­ский фило­соф III в. Ориген имел все осно­ва­ния к тому, чтобы поды­то­жить язы­че­скую «фило­со­фию культа» такими сло­вами: «Демоны осо­бенно нуж­да­ются в жерт­вах, чтобы остаться в этом плот­ном, обле­га­ю­щем воз­духе, ибо пищею им служит запах жертв, и оттого они выве­ды­вают, не идет ли где жерт­вен­ный дым, чуют кровь, обо­няют куре­ния… Те, кото­рые под­дер­жи­вают жерт­вами слу­жи­те­лей зла, чрез то удер­жи­вают их в окруж­но­сти земли» (Ориген. Уве­ща­ние к муче­ни­че­ству. 45) 272.

Иногда богам для пищи тре­бу­ются даже чело­ве­че­ские жертвы. Вот цитата из недав­ней газеты, сооб­ща­ю­щей о печаль­ных наход­ках архео­ло­гов: аме­ри­кан­ский антро­по­лог Джон Рей­н­хард начал работы «в районе вул­кана Льуль­аль­ако потому, что когда-то читал о древ­нем посе­ле­нии инков на скло­нах этого вул­кана. Члены экс­пе­ди­ции жили в палат­ках на вер­шине вул­кана (его высота 6705 м). После почти месяца рас­ко­пок из-под камней и сухой про­мозг­лой земли были выта­щены три мумии, завер­ну­тые в какой-то тря­пич­ный бала­хон. Мумии были отко­паны из места, внешне напо­ми­на­ю­щего риту­аль­ное захо­ро­не­ние. Рядом с муми­ями чле­нами экс­пе­ди­ции были най­дены 35 пред­ме­тов из золота, серебра и рако­вин, остатки мате­рий, укра­шен­ные орна­мен­том и вышив­кой, мока­сины и кера­ми­че­ская посуда. В ней кое-где еще сохра­ни­лись остатки еды.

Мумии – тела двух дево­чек и маль­чика в воз­расте от 8 до 13 лет – отно­сятся к доко­лум­бо­вому пери­оду, т.е. насчи­ты­вают порядка 600 лет. «Эти мумии, – заявил жур­на­ли­стам проф. Рей­н­хард, – наи­бо­лее сохра­нив­ши­еся из всех, кото­рые мне дове­лось видеть за всю мою карьеру. Они были замо­ро­жены, в то время как другие мумии были забаль­за­ми­ро­ваны. У меня есть подо­зре­ния, что они были замо­ро­жены, будучи еще живыми». По словам аме­ри­кан­ского про­фес­сора, девочки и маль­чик, судя по всему, были при­не­сены в жертву богам инков в ходе какого-то рели­ги­оз­ного риту­ала, совер­шав­ше­гося, похоже, один раз в год. «Мы также наме­рены выяс­нить, – про­дол­жал ученый, – как были умерщ­влены дети, поскольку на чере­пах нет следов ударов, кото­рые, как пра­вило, обна­ру­жи­ва­ются на трупах тех, кто при­но­сился в жертву своим богам». В сен­тябре про­шлого года около города Аре­кипы на юге Перу в вул­ка­ни­че­ской зоне были най­дены шесть замо­ро­жен­ных мумий, правда, не в таком совер­шен­ном состо­я­нии, как арген­тин­ские. Они тоже, как пола­гают экс­перты, были при­не­сены в жертву богам инков, и на чере­пах их обна­ру­жены харак­тер­ные отме­тины от удара, кото­рые сви­де­тель­ствуют о том, что они прошли обряд жерт­во­при­но­ше­ния» 273.

Итак, важ­ней­шая про­блема язы­че­ских рели­гий – это вопрос о том, какие жертвы люди должны при­но­сить богам. Когда надо при­но­сить жертвы. Кто должен их при­но­сить. В чем должны состо­ять эти жертвы. По какому риту­алу они должны быть при­не­сены. Какому из мно­го­чис­лен­ных богов…

Но в Еван­ге­лии мы видим нечто про­ти­во­по­лож­ное. Если языч­ники гово­рят о том, какую жертву люди должны при­не­сти богу, то Еван­ге­лие гово­рит о том, какую Жертву Бог принес людям: Сын Чело­ве­че­ский не для того пришел, чтобы Ему слу­жили, но чтобы послу­жить и отдать душу Свою для искуп­ле­ния многих (Мф. 20:28); Ибо так воз­лю­бил Бог мир, что отдал Сына Своего Еди­но­род­ного, дабы всякий, веру­ю­щий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную (Ин. 3:16).

Пони­ма­ете, Бог Библии настолько пре­вы­шает всю Все­лен­ную, что не может быть и речи о том, что Он сла­беет при тво­ре­нии мира. Да, Бог Своей силой, Своей энер­гией под­дер­жи­вает суще­ство­ва­ние кос­моса. Но Его бес­ко­неч­ная мощь от этого нисколько не убы­вает. А потому и не нуж­да­ется в вос­пол­не­нии со сто­роны людей.

Поэтому биб­лей­ские жерт­во­при­но­ше­ния нужны не Богу, а людям. Люди просто должны научиться быть бла­го­дар­ными. Люди должны научиться хотя бы часть своей жизни, своего иму­ще­ства и своего вре­мени (вспом­ните запо­ведь о суб­боте) уметь отстав­лять от себя и пред­ла­гать пред лице Гос­подне. Не потому, что Богу нужна эта уде­лен­ная Ему часть. А потому, что люди тем самым учатся жерт­вен­ной любви.

Лишь на деся­тую или сотую часть рели­гия состоит из того, что в нее вносят люди. Глав­ное в рели­гии то, что при­вно­сит в нее Бог. Глав­ное не то, что люди делают ради Бога, но то, что Бог делает ради людей. Глав­ное в рели­гии не то, что люди при­но­сят в храм, а то, что они изно­сят из храма.

То, что мы можем при­не­сти Богу, мы можем при­не­сти Ему в любом месте. Все, что есть в мире, и так при­над­ле­жит Ему. Но есть такая частичка бытия, в кото­рой Бог поз­во­лил цар­ство­вать не Себе, а дру­гому. Это моя душа. Эта та ком­натка в бес­ко­неч­ном здании Все­лен­ной, кото­рая предо­став­лена только мне. И от меня зави­сит, на службу чему я поставлю свою сво­боду, даро­ван­ную мне Богом. Буду ли я слу­жить Богу или себе самому и своим при­хо­тям и похо­тям. Един­ствен­ное, чем мы можем обо­га­тить бес­пре­дель­ную власть Гос­пода, – это если мы и свою сво­бод­ную волю пре­да­дим Ему. Поэтому: Жертва Богу дух сокру­шен (Пс. 50:19). И эту жертву может при­не­сти любой из нас. И в этом смысле любой из нас – свя­щен­ник, жрец. В этом смысле над­ле­жит пони­мать слова Ап. Петра о том, что хри­сти­ане – это народ, состо­я­щий из свя­щен­ни­ков (см.: 1Пет. 2, 9). Никто не сможет вместо меня при­не­сти Богу в жертву мою волю. Только я сам владею ей, и я сам могу при­не­сти ее ко Пре­столу Божию. Поэтому и при­зы­ва­ются пра­во­слав­ные на каждой службе: «Весь живот наш Христу Богу пре­да­дим». При­не­сти же при­сягу на вер­ность и ска­зать: «Гос­поди, воля Твоя, а не моя да будет! Бла­го­дарю Тебя за все, что Ты поже­ла­ешь при­вне­сти в мою жизнь! Дай мне воз­мож­ность послу­жить Тебе каждым моим дыха­нием!» – можно в любом месте.

Итак, то, что мы можем при­не­сти в жертву Богу, всегда с нами, а для того, чтобы хри­сти­а­нин мог при­не­сти жертву Богу, он не нуж­да­ется в храме. Но в рели­гии есть не только то, что мы даем. Важнее то, что мы полу­чаем. Важно не то, зачем мы ищем Бога. Важнее то, зачем Он ищет нас.

Зачем мы чаще всего при­хо­дим в храм и обра­ща­емся с моль­бой к Богу – хорошо известно… 274 А вот зачем Бог ищет нас? Он хочет у нас что-то забрать? Или дать?

Зачем при­зы­вает Его слово: При­и­дите ко Мне вси труж­да­ю­щи­ися и обре­ме­нен­нии (Мф. 11:28)?.. Нет у этого при­зыва про­дол­же­ния в таком роде: «И вы отда­дите Мне то-то…» Иным пред­ве­стием кон­ча­ется это при­гла­ше­ние; оно гово­рит о том, что Бог сде­лает ради ото­звав­шихся: И Я успо­кою вас… най­дете покой душам вашим (Мф. 11:28–29).

Итак, Бог зовет нас к Себе, чтобы что-то вру­чить нам. Что же? Знание:Научи­тесь от Меня (Мф. 11:29)… Дух: При­мите Духа Свя­таго (Ин. 20:22)… Любовь, мир и радость: Пре­будьте в любви Моеймир Мой даю вамрадость Моя в вас пре­бу­дет (Ин. 15:9; 14:27; 15:11). Но Хри­стос дает нам и еще нечто совсем немыс­ли­мое…

Пре­будьте во Мне, и Я в васпри­и­митесие есть Кровь Моя за многих изли­ва­е­мая (Ин. 15:4; Мк. 14:22, 24). Он дает нам Чашу При­ча­стия.

Итак, в храм мы при­хо­дим для того, чтобы нечто в нем полу­чить. Храм – это стены, выстро­ен­ные вокруг Таин­ства При­ча­стия. Таин­ство же состоит в том, что к людям про­тя­нута рука с Дарами. Поэтому посе­ще­ние храма – не тяжкая повин­ность, а дивная при­ви­ле­гия. Нам дано право стать соучаст­ни­ками Тайной Вечери. Нам дана воз­мож­ность стать «при­част­ни­ками Боже­ского есте­ства». Нам дана воз­мож­ность при­кос­нуться к Той Энер­гии, Кото­рую не в силах выра­бо­тать ни одна элек­тро­стан­ция в мире.

Те, кто гово­рит, что им храмы и посред­ники не нужны, вряд ли счи­тают авто­ри­тет­ным для себя слово Еван­ге­лия. Но может быть, они почув­ствуют чело­ве­че­скую досто­вер­ность в словах всеми люби­мого Винни-Пуха? Одна­жды, в ответ на пред­ло­же­ние Пятачка сочи­нить песенку, Винни-Пух сказал: «Но это не так просто. Ведь поэзия – это не такая вещь, кото­рую вы нахо­дите, это вещь, кото­рая нахо­дит вас. И все, что вы можете сде­лать, это пойти туда, где вас могут найти».

Бог искал нас. И нашел. Нам же просто надо пойти и встать в такое место, где Бог ближе всего под­хо­дит к людям, в такое место, где Он раз­дает людям самые небы­ва­лые Дары. Если Чашу с При­ча­стием Хри­стос подает нам через цар­ские врата храма – стоит ли нам высо­ко­мерно твер­дить: «Бог у меня и так в душе»?

Хри­стос сказал, где Он нас ждет и что желает нам дать. Он, Вечный, желает с нами встре­титься и соеди­ниться в этой жизни – для того, чтобы в Буду­щей, Вечной нашей Жизни мы не стали непо­пра­вимо оди­ноки.

Так разумно ли, полу­чив уве­дом­ле­ние о том, что кто-то нас ждет на пло­щади Пуш­кина, в назна­чен­ное время отправ­ляться на улицу Льва Тол­стого? Если встреча не состо­я­лась – кто в таком случае будет вино­ват?.. Знамо дело – «Пушкин»!

Те, кто гово­рит, что им не нужны посред­ники в их отно­ше­ниях с Богом, не пони­мают, что в храме их ждет Тот Посред­ник, Кото­рый вместо них как раз и принес Жертву и осво­бо­дил людей от необ­хо­ди­мо­сти что-то раз­ру­шать в мире и пло­дами раз­ру­ше­ний под­карм­ли­вать божков. Неужели же так невы­но­симо трудно рас­крыть свои руки для того, чтобы в них можно было вло­жить Дары?

Можно ли спа­стись вне Церкви?

Воз­душ­ная бло­када или где живут демоны

Почему пра­во­слав­ные так убеж­дены, что вне Церкви нет спа­се­ния? Это что – дурная черта харак­тера? Насле­дие совет­ской идео­ло­ги­че­ской нетер­пи­мо­сти? Пере­жи­ток «сред­не­ве­ко­вого» склада мыслей и чувств? В какой мере явное и отчет­ли­вое дистан­ци­ро­ва­ние пра­во­слав­ных от других рели­гий явля­ется осо­бен­но­стью совре­мен­ного поко­ле­ния пра­во­слав­ных хри­стиан, т.е. тем, что зави­сит от нас самих, от нашего настроя, от нашего вос­пи­та­ния, а в какой – это все­ве­ко­вая норма пра­во­слав­ного миро­ощу­ще­ния? Вырас­тает ли «пра­во­слав­ный изо­ля­ци­о­низм» из жела­ния (гре­хов­ного, с точки зрения свет­ской морали) части пас­ты­рей и совре­мен­ных мирян, или же он вырас­тает из самой серд­це­вины Библии и пра­во­слав­ной тра­ди­ции?

Хри­сти­ане – не хозя­ева своей Церкви и своей веры. Уже об Апо­сто­лах ска­зано: Не вы Меня избрали, а Я вас избрал (Ин. 15:16). Хри­сти­ане не «вла­деют» исти­ной. Если бы мы были гно­сти­ками или оккуль­ти­стами, кото­рые своими уси­ли­ями и своей аске­зой создают свои кос­мо­го­ни­че­ские системы, мы могли бы ска­зать о себе, что мы нашли знание и мы овла­дели им. Но это не так: Истина Сама вошла в жизнь Апо­сто­лов и ска­зала – не ходите против рожна (Деян. 9:5). Веру­ю­щий чело­век не «вла­деет» исти­ной – он служит Ей. А значит, даже при всем жела­нии быть «откры­тыми» и «совре­мен­ными», мы просто не можем выду­мы­вать себе «нового» Христа.

Вхож­де­ние в Цер­ковь есть вступ­ле­ние в кон­крет­ную, живую общину, кото­рой Хри­стос сооб­щил не рас­плыв­ча­тый набор зага­док-коанов, но нечто вполне опре­де­лен­ное. «Вера – не резуль­тат оди­но­кого умство­ва­ния, в кото­ром сво­бод­ное от всяких связей «я» что-то выду­мы­вает для себя в поис­ках истины… И если вера не есть то, что выду­мы­ва­ется мною, то слово ее не отдано мне на про­из­вол и не может быть заме­нено на другое» 275.

В Еван­ге­лии встре­ча­ется такое, что меня лично несколько огор­чает. Напри­мер, в нем гово­рится: Бла­женны алчу­щие и жаж­ду­щие правды (Мф. 5:6), хотя меня больше уте­шило бы, если бы там было ска­зано: «Бла­женны про­фес­сора бого­сло­вия».

Еще мне очень хоте­лось бы, чтобы в Еван­ге­лии не было притчи о десяти девах. Смысл этой притчи ясен: можно со всем жаром сердца отклик­нуться на зов Жениха, можно стать хри­сти­а­ни­ном и при этом в итоге раз­ми­нуться с Хри­стом – если в све­тиль­нике твоей души масло рев­но­сти по Богу выго­рело слиш­ком быстро, если молит­вен­ное горе­ние первых лет жизни во Христе ты затем неза­метно посте­пенно рас­те­рял и к концу своей жизни стал обыч­ным теп­лохлад­ным обы­ва­те­лем, кото­рый гово­рить-то о Христе гово­рит, но никого не греет своими делами. То ли дело кон­цеп­ция, при­ня­тая в секте «Семья» (ранее секта назы­ва­лась: «Дети Бога» – и стя­жала скан­даль­ную извест­ность тем, что прак­ти­ко­вала про­сти­ту­цию, в том числе и дет­скую, как сред­ство «про­по­веди»): если ты одна­жды уве­ро­вал во Христа, то потом ника­кие грехи не смогут лишить тебя Цар­ствия Небес­ного, ты просто уже обре­чен на спа­се­ние 276.

Да мало ли чего моему «вет­хому чело­веку» хоте­лось бы пере­ина­чить в Еван­ге­лии… Но не могу! Не могу, потому что негоже хри­сти­а­нину цен­зу­ро­вать Еван­ге­лие. Если мы «куп­лены в послу­ша­ние Хри­стово» (см.: 1Кор. 6:19–20), то надо не слово Божие при­спо­саб­ли­вать под наши жела­ния и наш уро­вень пони­ма­ния, а самим поста­раться понять – что и зачем воз­ве­щает нам Писа­ние. Если мы желаем понять самое важное в Еван­ге­лии – а именно понять, зачем Бог стал чело­ве­ком и почему Он не огра­ни­чился про­по­ве­дями и бесе­дами, но еще и умер и вос­крес, – то надо, как мини­мум, вни­ма­тельно вчи­таться в Писа­ние. А то или иное свое жела­ние, ту или иную модную мысль надо бы све­рить с Писа­нием.

Итак, хри­сти­ан­ское убеж­де­ние в том, что нет спа­се­ния вне Христа, – есть ли это плод чело­ве­че­ской нетер­пи­мо­сти и огра­ни­чен­но­сти, или это неиз­беж­ный и логи­че­ский вывод из того Откро­ве­ния, что запе­чат­лено в Писа­нии?

Соб­ственно, то, что ска­зали об этом Про­роки и Апо­столы, было весьма логич­ным выво­дом из… язы­че­ских док­трин. Языч­ники гово­рили, что те боги, кото­рым они молятся, – это не Тот Бог, Кото­рый был изна­чально и Кото­рый дал жизнь всему сущему. Люди Библии согла­си­лись: «Да, это так». Но значит, и слу­же­ния тем, кто не явля­ется источ­ни­ком жизни, не ведут к Вечной Жизни.

Языч­ники гово­рили, что теснее всего они обща­ются с теми духами, кото­рые живут около земли, в атмо­сфере. «Есть между высшим эфиром и низшей землей некие сре­дин­ные боже­ствен­ные силы, раз­ме­щен­ные в воз­душ­ном про­стран­стве, кото­рые сооб­щают богам все наши заслуги и упо­ва­ния. Греки их вели­чают именем «демо­нов», этих между жите­лей <земли> и неба пере­воз­чи­ков (туда – про­ше­ний, оттуда – пода­я­ний)… Через них свер­ша­ются… и зна­ме­ния, и… чудеса магов, и все виды про­ро­честв», – пишет Апулей, изла­гая уже фило­со­фи­зи­ро­ван­ную версию мифо­ло­гии (Апулей. О боже­стве Сократа. 5). В древ­ние вре­мена и высшие боги име­но­ва­лись «демо­нами». Напри­мер, в орфи­че­ской тра­ди­ции Эрот – «вели­кий демон… нежный» (Фр. 83 К) При этом 58‑й орфи­че­ский гимн воз­гла­шает Эроту: «Ты один власт­ву­ешь, как видно, над всеми». По мнению Пифа­гора, «сбро­шен­ная на землю, душа ски­та­ется в воз­духе… Душами полон весь воздух, назы­ва­ются они демо­нами и геро­ями, и от них посы­ла­ются людям сны и зна­ме­ния» (цит. по: Диоген Лаэрт­ский. О жизни фило­со­фов. 8, 32).

Демоны в антич­ной мифо­ло­гии есть суще­ства, посред­ству­ю­щие между выс­шими богами и людьми. Это, по веро­ва­ниям греков, отнюдь не обя­за­тельно именно злые суще­ства (и тем более не бого­бор­че­ские). Сократ гово­рил о некоем «демоне», кото­рый направ­ляет его по жизни… Фило­соф-нео­пла­то­ник Пор­фи­рий уве­ряет, что некий еги­пет­ский жрец вызвал «демона» Пло­тина: «Когда демон был вызван и пред­стал перед гла­зами, то ока­за­лось, что он не из породы демо­нов, а из породы богов. Уви­девши это, егип­тя­нин вос­клик­нул: «Счаст­лив ты! Хра­ни­тель твой – бог, а не демон низшей породы», впро­чем, тут же запре­тив о чем бы то ни было рас­спра­ши­вать вы-зван­ного им духа» (Пор­фи­рий. О жизни Пло­тина. 10). Правда, и языч­ники пола­гали, что демоны могут при­чи­нять зло. В «Одис­сее», напри­мер, поми­на­ется «ужас­ный демон» (Гомер. Одис­сея. 5, 396).

К этим воз­душ­ным силам и были направ­лены повсе­днев­ные молеб­ствия языч­ни­ков. Маги­че­ское закли­на­ние элли­ни­сти­че­ской эпохи при­зы­вает: «Прииди ко мне, дух, паря­щий в воз­духе, кото­рого при­зы­вают тай­ными зна­ками и име­нами» 277.

Итак, сами языч­ники уве­ряли, что именно воз­душ­ная стихия и види­мое небо полны их богами. Хри­сти­ане согла­си­лись. Их Бог – это Бог Неба, а не зримых небес. Это Бог Над­кос­ми­че­ский. Если же языч­ники наста­и­вают, что место про­писки посе­ща­ю­щих их духов – воздух, то при­хо­дится при­знать, что атмо­сфера выпол­няет роль подушки, тор­мо­зя­щей вос­хож­де­ние чело­ве­че­ского ума к Истин­ному Богу. Оби­та­тели слоев, ближ­них к земле, окра­ды­вают чело­века, пере­клю­чая рели­ги­оз­ное стрем­ле­ние людей на себя. Если при этом обра­тить вни­ма­ние на то, что именно от воз­душ­ных духов языч­ники полу­чают, по их соб­ствен­ным словам, свои про­ро­че­ства, и учесть весьма дву­смыс­лен­ный, а зача­стую и прямо амо­раль­ный харак­тер язы­че­ских мифов, то нельзя не прийти к выводу о том, что языч­ни­ков посе­щают не духи, слу­жеб­ные по отно­ше­нию к Богу, а падшие ангелы.

И тогда люди Библии делают пара­док­саль­ный вывод: место оби­та­ния падших духов – не под­зе­ме­лье, а над­зе­ме­лье, воз­душ­ный мир. «И хотя они в каче­стве нака­за­ния, как тюрьму, уже полу­чили ад, т.е. нижний мрач­ный воздух, кото­рый хотя и назы­вают небом, но это не звезд­ное небо, но нижнее, тума­ном кото­рого соби­ра­ются тучи и где летают птицы, почему и назы­ва­ется обыч­ным небом» (Блж. Авгу­стин. О при­роде добра. 33).

Суж­де­ние Авгу­стина можно счесть позд­ним: он жил в V в. по Р.Х. Свет­ский иссле­до­ва­тель мог бы ска­зать, что он испы­тал вли­я­ние позд­них гре­че­ских фило­со­фов («Под вли­я­нием пифа­го­рей­цев и сто­и­ков в элли­ни­сти­че­скую эпоху область Аида <ада> была пере­не­сена в воз­душ­ную сферу» 278). Но дело в том, что в самих биб­лей­ских текстах, причем как вет­хо­за­вет­ных, так и ново­за­вет­ных, есть тот же самый вывод. При вчи­ты­ва­нии в Писа­ние заме­ча­ешь, что мир зла, мир тех духов, что не слиш­ком сим­па­ти­зи­руют чело­веку, Биб­лией поме­ща­ется не под землей, а над землей. Земля – бло­ки­ро­ван­ная пла­нета, она окру­жена поясом враж­деб­ных чело­веку духов­ных стихий, через кото­рые люди должны про­би­ваться к Над­не­бес­ному Творцу.

В деся­той главе Книги Про­рока Дани­ила Ангел, кото­рого Пророк молил о помощи, смог прийти к нему только три недели спустя после обра­ще­ния Дани­ила. При­чину же своей задержки Ангел вели­кой силы (Дан. 10:1) объ­яс­нил так: С пер­вого дня, как ты рас­по­ло­жил сердце твое, чтобы достиг­нуть разу­ме­ния и сми­рить тебя пред Богом твоим, слова твои услы­шаны, и я пришел бы по словам твоим. Но князь цар­ства Пер­сид­ского стоял против меня два­дцать один день; но вот, Михаил, один из первых князей, пришел помочь мне… А теперь я пришел воз­ве­стить тебе (Дан. 10:12–14). Итак, Гос­по­день вест­ник не всегда может бес­пре­пят­ственно про­ник­нуть в мир людей. Некие духи, обра­тив­шие на себя рели­ги­оз­ный энту­зи­азм языч­ни­ков (в данном случае – персов), ока­зы­вают реаль­ное сопро­тив­ле­ние бла­го­дати. И лишь с помо­щью Архан­гела Миха­ила (кото­рый в цер­ков­ном пре­да­нии не слу­чайно назы­ва­ется «Архи­стра­ти­гом – вое­на­чаль­ни­ком – Небес­ных Сил») бло­каду уда­лось разо­мкнуть – и то лишь на время. Теперь я воз­вра­щусь, чтобы бороться с князем Пер­сид­ским; а когда я выйду, то вот, придет князь Греции (Дан. 10:20).

Здесь демоны име­ну­ются по имени тех язы­че­ских наро­дов, кото­рые им служат. Но живут они не на земле этих наро­дов и не под нею. Потому в Библии духи злобы так и назы­ва­ются – под­не­бес­ные духи злобы (ср.: Еф. 6:12). Для биб­лей­ских авто­ров бого­бор­че­ские духи – это оби­та­тели именно небес­ных, а отнюдь не под­зем­ных сфер. Ока­зы­ва­ется, тот мир, кото­рый люди при­выкли назы­вать «види­мым небом», отнюдь не без­опа­сен, он стре­мится под­чи­нить себе чело­ве­че­ское сердце…

Небеса скры­вают от чело­века Бога – и эту бло­каду надо про­рвать. О, если бы Ты рас­торг небеса и сошел! – вос­кли­цает вет­хо­за­вет­ный Пророк Исаия (Ис. 64:1). Еще одна древ­няя биб­лей­ская книга обли­чает иудеев за то, что ониоста­вили все запо­веди Гос­пода… и покло­ня­лись всему воин­ству небес­ному (4Цар. 17:16). Уже в Пяти­кни­жии уни­каль­ность рели­ги­оз­ного опыта Изра­иля опи­сы­ва­ется так: Воин­ство небес­ное… Гос­подь, Бог твой, уделил… всем наро­дам под всем небом. А вас взял Гос­подь [Бог]… дабы вы были наро­дом Его удела (Втор. 4:19–20). Пророк Исаия пред­ви­дит День гнева, День паде­ния «Кос­ми­че­ских Иерар­хий»: Истлеет все небес­ное воин­ство; и небеса свер­нутся, как свиток книж­ный; и все воин­ство их падет, как спа­дает лист с вино­град­ной лозы, и как увяд­ший лист – со смо­ков­ницы. Ибо упился меч Мой на небе­сах (Ис. 34:4–5).

Настает время Нового Завета – и оно ока­зы­ва­ется отнюдь не вре­ме­нем при­ми­ре­ния Бога и кос­ми­че­ских духов. Оно ока­зы­ва­ется вре­ме­нем их реша­ю­щей битвы. При рели­ги­оз­ном, а не мора­ли­сти­че­ском чтении Нового Завета нельзя не заме­тить, что Хри­стос прямо гово­рит, что Он ведет войну против врага, кото­рого назы­вает князь мира сего (Ин. 12:31). Не менее харак­терны слова Ап. Павла: Наша брань не против крови и плоти, но против… миро­пра­ви­те­лей тьмы века сего, против духов злобы под­не­бес­ных (Еф. 6:12). Миро­пра­ви­тели здесь – kosmokr‘atorez (греч.). На совре­мен­ный оккульт­ный жаргон kosmokr‘atwr вполне можно пере­ве­сти как «вла­дыка кос­моса».

Не сам по себе мир плох. Нет, сам k‘osmoz создан Богом, создан Тем Самым Лого­сом, Кото­рый вопло­тился во Христе. Но после того как: В начале сотво­рил Бог небо и землю (Быт. 1:1) – в Небес­ном мире про­изо­шел некий надлом. И часть ангель­ских Сил с тех пор при­тя­зает на само­сто­я­тель­ную, без­бож­ную власть над чело­ве­ком и его миром. Прп. Анто­ний Вели­кий так гово­рит о про­ис­хож­де­нии язы­че­ства: «Итак, во-первых, знаем, что демоны назы­ва­ются так не потому, что такими сотво­рены. Бог не творил ничего злого. Напро­тив того, и они созданы доб­рыми; но, ниспав с высоты небес­ной и вра­ща­ясь уже около земли, языч­ни­ков обо­льщали виде­ни­ями» 279.

Все посла­ния Ап. Павла еди­но­гласно гово­рят о Кресте как о победе Христа над некими «кос­ми­че­скими вла­стями», князем власти воз­душ­ныя (Еф. 2:2; цер­ков­носл. пере­вод). Против них сра­зился Хри­стос: отняв силы у начальств и вла­стей, властно под­верг их позору, вос­тор­же­ство­вав над ними Собою (Кол. 2:15) 280.

Теперь же, после вопло­ще­ния Над­кос­ми­че­ского Бога в поднебес­ном мире, чело­век может всту­пить в обще­ние с бытием Над небес­ным: Как без­мерно вели­чие могу­ще­ства Его в нас, веру­ю­щих по дей­ствию дер­жав­ной силы Его, кото­рою Он воз­дей­ство­вал во Христе, вос­кре­сив Его из мерт­вых и поса­див одес­ную Себя на небе­сах, пре­выше вся­кого Началь­ства, и Власти, и Силы, и Гос­под­ства, и вся­кого имени, име­ну­е­мого не только в сем веке, но и в буду­щем, и все поко­рил под ноги Его, и поста­вил Его выше всего, главою Церкви, кото­рая есть Тело Его (Еф. 1:19–23).

По словам прп. Мак­сима Испо­вед­ника, Крест упразд­нил «враж­деб­ные силы, напол­ня­ю­щие сред­нее место между Небом и землей» 281. Более того, выбор именно Крест­ной казни, т.е. такой, кото­рая про­ис­хо­дит не на земле, а в воз­духе, в Домо­стро­и­тель­ном Про­мысле ока­зы­ва­ется связан с необ­хо­ди­мо­стью освя­тить «воз­душ­ное про­стран­ство» – т.е. то про­стран­ство, кото­рое и отде­ляет людей от Того, Кто «пре­выше небес». Гол­гоф­ский Крест – это тон­нель, про­би­тый сквозь толщу демо­ни­че­ских сил, кото­рые норо­вят пред­ста­вить себя чело­веку как послед­нюю рели­ги­оз­ную реаль­ность. Так, во всяком случае, об этом сви­де­тель­ствует свт. Иоанн Зла­то­уст: «Почему же зака­ла­ется Он на высоте помо­ста, а не под кровом? Чтобы очи­стить воз­душ­ное есте­ство» 282. От чего очи­стить? От падших духов, а не от выхлоп­ных газов: «Сколько бесов носится в этом воз­духе! Сколько про­тив­ных нам сил» 283. А свт. Афа­на­сий Вели­кий писал так: «Диавол, пав с Неба, блуж­дает по здеш­нему доль­нему воз­духу, про­из­во­дит меч­та­ния обо­льща­е­мых и наме­ре­ва­ется задер­жи­вать вос­хо­дя­щих… Гос­подь же пришел очи­стить воздух… Какою иною смер­тию совер­ши­лось бы это, как не смер­тию, при­ня­тою в воз­духе, т.е. на Кресте?.. Посему-то Гос­подь пре­тер­пел Крест: ибо, воз­не­сен­ный на нем, очи­стил воздух от диа­воль­ской и всякой бесов­ской козни… откры­вая же путь к вос­хож­де­нию на Небо, обно­вил оный, говоря: Воз­мите врата князи ваша, и воз­ми­теся врата вечная (Пс. 23:7). Ибо не для Самого Слова как Гос­пода вся­че­ских нужно было отвер­стие врат и ничто сотво­рен­ное не заклю­чено было для Творца, но имели в этом нужду мы, кото­рых воз­но­сил соб­ствен­ным Телом Своим» (Свт. Афа­на­сий Вели­кий. Слово о вопло­ще­нии. 25).

И вот после Пяти­де­сят­ницы пер­во­му­че­ник Стефан видит небеса отвер­стые, через кото­рые ста­но­вится зримым Иисус, сто­я­щий одес­ную Бога (ср.: Деян. 7:56). Спа­си­тель, Кото­рого узрел пер­во­му­че­ник Стефан, совер­шил боре­ние, итог кото­рого Ап. Павел видит в том, что отныне хри­сти­ане имеют Пер­во­свя­щен­ника вели­кого, про­шед­шего небеса, Иисуса Сына Божия (Евр. 4:14).

Ничто не должно раз­лу­чать чело­века с Богом: Ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы… ни высота, ни глу­бина, ни другая какая тварь не может отлу­чить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Гос­поде нашем (Рим. 8:38–39). Истин­ная рели­гия – это не кон­такт с духами кос­моса. Рели­гия – связь чело­века с Богом. С Тем, Кто изна­чала создал космос и чело­века, а не с чем-либо появив­шимся в кос­ми­че­ских про­стран­ствах.

Хри­сти­ан­ство не обра­щает вни­ма­ния на язы­че­ское раз­ли­че­ние демо­нов (как духов атмо­сфер­ного неба) от богов (как владык неба звезд­ного). Две оценки язы­че­ских мифов сосу­ще­ствуют в биб­лей­ском мире. Согласно одной, все боги наро­дов ничто, а Гос­подь небеса сотво­рил (1Пар. 16:26) 284. Согласно второй оценке, вси бози язык бесове (Пс. 95:5; цер­ков­носл. пере­вод в соот­вет­ствии с гре­че­ским тек­стом Сеп­ту­а­гинты) 285. Таким обра­зом, имя, кото­рое языч­ники при­ла­гали к части своих владык, Библия отно­сит ко всем язы­че­ским боже­ствам; она рав­но­душна к тому, какими титу­лами себя назы­вают духи, вдох­нов­ля­ю­щие языч­ни­ков 286.

Апо­столы в своем бунте против язы­че­ства не огра­ни­чи­лись отвер­же­нием власти воз­душ­ных демо­нов, под­лун­ных владык, но и отка­за­лись слу­жить вла­ды­кам звезд­ного неба. «Кос­мо­кра­торы», кото­рых мы встре­тили в тексте Ап. Павла, не есть термин, изоб­ре­тен­ный Апо­сто­лом. В антич­ной фило­со­фии кос­мо­кра­торы – это пра­ви­тели чув­ствен­ного кос­моса, пла­не­тар­ные боги. «Семь кос­мо­кра­то­ров» 287 – это Кронос (Сатурн), Зевс (Юпитер), Арес (Марс), Гелиос (Солнце), Афро­дита (Венера), Гермес (Мер­ку­рий) и Селена (Луна). И снова мы видим, что гра­да­ции богов, про­во­ди­мые самими языч­ни­ками, ока­за­лись слиш­ком мало­зна­ча­щими перед ликом Того, Кого сопро­вож­дали Апо­столы. Име­нуют ли они себя вла­ды­ками воз­душ­ных ветров (соб­ственно «демоны»), или планет («кос­мо­кра­торы»), или созвез­дий («зодио­кра­торы») – они должны умолк­нуть, когда бездна бездну при­зы­вает (Пс. 41:8), т.е. когда Бес­ко­неч­ный Бог обра­ща­ется к Своему неис­чер­па­е­мому образу – к чело­веку.

Свт. Иоанн Зла­то­уст срав­ни­вает небо с заве­сой иеру­са­лим­ского Храма 288. Что ж, языч­ники – это люди, кото­рые запу­та­лись в зана­веске и прежде-вре­менно пали на колени, не дойдя до под­лин­ной Свя­тыни.

Все народы земли пошли путем обще­ния с «кос­ми­че­скими духами», и потому «глав­ную мысль боль­шей части Вет­хого Завета можно было бы назвать оди­но­че­ством Божьим» 289. Я топтал точило один, и из наро­дов никого не было со Мною (Ис. 63:3). Тогда Бог отде­лил Себе новый народ для того, чтобы хотя бы его защи­тить от покло­не­ния богине неба (Иер. 44:17) 290.

И это потому, что люди просто уми­рали в этой бло­каде: ведь они были угне­та­емы тем, о ком ска­зано, что он чело­ве­ко­убийца от начала (Ин. 8:44).

Поте­рян­ное бес­смер­тие

У чело­века нет источ­ника Вечной Жизни внутри него самого. Чело­век сотво­рен по при­роде ни смерт­ным, ни бес­смерт­ным. Ибо если бы Бог сотво­рил его вна­чале бес­смерт­ным, то сделал бы его богом, если же, наобо­рот, сотво­рил бы его смерт­ным, то Сам явил бы при­чину его смерти. Итак, Он сотво­рил его спо­соб­ным и к тому, и к дру­гому (см.: Свт. Феофил Антио­хий­ский. К Авто­лику. 2, 27). Сам по себе чело­век не имеет ни необ­хо­ди­мо­сти уме­реть, ни пол­ноты, необ­хо­ди­мой для бес­смер­тия. Он обла­дает лишь некоей потен­цией: к чему «при­сло­нит» он свое бытие – таким и станет.

Чело­век может дышать Богом – и тогда он ста­но­вится бес­смерт­ным. Но если чело­век замкнут в себе самом и в мире невеч­ных тво­ре­ний – он умрет. Чело­век, каким видит его Пра­во­сла­вие, похож на водо­лаза, кото­рый полу­чает воздух по шлангу с корабля. И вот этот водо­лаз неосто­рож­ным дви­же­нием заще­мил шланг и зады­ха­ется. Бес­по­лезно ему сверху кри­чать, ругать его или, напро­тив, лас­ково сооб­щать ему о том, что капи­тан не сер­дится на него за испор­чен­ное иму­ще­ство. Нужно, чтобы кто-то другой прыг­нул сверху и принес новый шланг с живи­тель­ным воз­ду­хом и дал вдох­нуть неудач­нику. И плач людей Вет­хого Завета к Богу – о том, что нет между нами посред­ника (Иов. 9:33). Некому доне­сти до тону­щего чело­века Горнее Дыха­ние.

Начало чело­ве­че­ской исто­рии было опа­лено кос­ми­че­ской ката­стро­фой. Через грех в мир вошла смерть. Можно ска­зать, что в мире взо­рвался Чер­но­быль. Нельзя пред­став­лять дело так, будто Бог гне­ва­ется на нас и нака­зы­вает поко­ле­ние за поко­ле­нием за про­сту­пок Адама. Просто мы сами сотво­рили смерть. Мы – винов­ники тому, что весь мир, весь космос, стал под­чи­няться зако­нам рас­пада и тления. Бог, напро­тив, ищет – как спасти нас от ради­а­ции смерти.

Внешне в Чер­но­быле все спо­койно. Но чело­век, пьющий тамош­нее молоко, – пьет смерть. Он дышит лесным воз­ду­хом – он вды­хает смерть. Он соби­рает грибы – он соби­рает смерть… Почему нельзя зани­маться бегом в центре Москвы? Потому что чем интен­сив­нее здесь дыха­ние, чем больше воз­духа будет чело­век про­го­нять через свои легкие – тем больше грязи будет оса­ждаться в них.

Так и в мире после гре­хо­па­де­ния: чем больше «кос­ми­че­ских энер­гий» чело­век про­пу­стит через себя – тем больше про­дук­тов рас­пада будет осе­дать в его душе… Так все «кос­ми­че­ские откро­ве­ния» и «экс­тра­сен­сор­ные» пассы, все под­клю­че­ния к «энер­гии кос­моса» и к «неиз­ве­дан­ным ресур­сам чело­ве­че­ства» чре­ваты энер­ги­ями раз­ру­ше­ния… Язы­че­ство поэтому имеет в Библии еще одно опре­де­ле­ние: раб­ство пустым и сует­ным сти­хиям мира. Мы, доколе были в дет­стве, были пора­бо­щены веще­ствен­ным нача­лам мира… Ныне же, познав Бога, или, лучше, полу­чив позна­ние от Бога, для чего воз­вра­ща­е­тесь опять к немощ­ным и бедным… нача­лам… хотите еще снова пора­бо­тить себя им? (Гал. 4:3,9). В гре­че­ском тексте «начала» – это «стихии», т.е., на языке гре­че­ской мысли, те пер­во­на­чала, из кото­рых сложен космос. Стихии мира (ср.: Кол. 2:8; см.: Гал. 4:3) – это στοιχεῖα τοῦ κόσμου. От сооб­ще­ния с кос­ми­че­скими сти­хи­ями надо укло­няться – ибо вы со Хри­стом умерли для стихий мира (Кол. 2:20).

Для укло­не­ния от игры со «сти­хи­ями» (т.е. рели­ги­озно пони­ма­е­мыми «кос­ми­че­скими энер­ги­ями») есть весьма осно­ва­тель­ная при­чина: они не вечны. Одна­жды создан­ные, раз­го­рев­ши­еся стихии рас­тают (ср.: 2Пет. 3:12). Значит, душа, про­пи­тан­ная их энер­ги­ями и при­няв­шая их вместо силы Божией, сгорит вместе с ними. Для стя­жа­ния бес­смер­тия души надо про­рваться сквозь леги­оны кос­ми­че­ских «энер­гий» и при­ча­ститься Еди­ному Бес­смерт­ному (см.: 1Тим. 6:16). Так что для того, чтобы избе­жать печаль­ного буду­щего, надо в насто­я­щем стро­ить свою рели­ги­оз­ную жизнь не по вле­че­ниям кос­моса.

Вообще космос ни одной из своих частей не может дать бес­смер­тие. Он может пони­маться как бес­ко­неч­ный, как вечный в своей целост­но­сти. Но любая состав­ная его часть вовле­чена в кру­го­обо­рот стихий, и потому то соче­та­ние, кото­рое состав­ляет на данный момент эту кон­крет­ную часть «про­яв­лен­ного бытия», рано или поздно рас­па­дется. Чело­век – очень быстро; камень – дольше. Только если у чело­века есть над­кос­ми­че­ская опора для бытия, т.е. если у нас есть над­кос­ми­че­ское про­ис­хож­де­ние от Над­кос­ми­че­ского Суще­ства, никак не затро­ну­того пото­ком вре­мени, у нас есть шанс на личное бес­смер­тие. Если есть Личный Бог, сво­бод­ный от кос­моса, Личный и транс­цен­дент­ный по отно­ше­нию к миру Бог, для Кото­рого космос есть Его сво­бод­ное тво­ре­ние (и потому кос­ми­че­ские циклы, сво­бодно создан­ные Им, никак не под­чи­няют себе своего Творца), и если чело­век есть образ такого Бога – то только тогда у чело­ве­че­ской лич­но­сти есть защита от кос­ми­че­ского сти­ра­ния граней, от уни­что­же­ния в кос­ми­че­ской сти­хий­но­сти.

Если же чело­век не дошел до Бога, запу­тав­шись в «небе­сах», «планах» и «аст­ра­лах», – Бог не может пере­дать ему Свое бес­смер­тие.

С гре­хо­па­де­ния первых людей в струк­туре миро­зда­ния про­изо­шла подвижка, кото­рая пере­рвала живо­тво­ря­щую связь людей и Бога. В самой при­роде чело­века про­изо­шла «мута­ция», сде­лав­шая его неспо­соб­ным к под­лин­ному Бого­об­ще­нию. Даже в смерти пра­вед­ник не соеди­нялся с Богом. До Христа Цар­ство Радо­сти еще не может вобрать в себя мир, и никто из мира не может вме­стить его в себя.

Вот что важно отме­тить для пони­ма­ния хри­сти­ан­ства: фон, на кото­ром оно зазву­чало как Радост­ная Весть, как Еван­ге­лие, был довольно мрачен. Ни для кого – ника­кой надежды. Мир отре­зан от Жизни. Две вид­ней­шие рав­ви­ни­сти­че­ские школы антич­но­сти – школы Гил­леля и Шаммая – про­вели три года в дис­путе на тему «Не напрасно ли создан чело­век?». И пришли к общему выводу: лучше было бы чело­веку не появ­ляться на свет 291.

Здесь настало время заме­тить исход­ную раз­ницу между миро­вос­при­я­тием хри­сти­ан­ским и тем, кото­рое вла­деет умами сего­дня. Только хри­сти­ан­ство знает идею про­гресса: было очень плохо, было «ветхо», и вот – забрез­жила заря обнов­ле­ния всей твари. Мир раци­о­на­лизма, про­све­ти­тель­ства, мир пози­ти­визма и гедо­низма послед­них веков хотя и кля­нется в вер­но­сти идее про­гресса, но на самом деле в самом глав­ном – про­гресса не видит и не при­знает. Не заме­тив един­ственно важ­ного Про­гресса в про­рыве от Вет­хого Завета к Новому, наш век раз­ме­нял вели­кую идею Новизны на мелкие «улуч­ша­тель­ства». Про­гресс в тех­нике войны, про­гресс в экс­плу­а­та­ции земли и «чело­ве­че­ских ресур­сов», улуч­ше­ния в быту и в заботе о теле… «Да разве куль­тур­ный про­гресс ставит себе такие задачи, как уни­что­же­ние смерти? Знаю, что не ставит, но ведь потому и его самого очень высоко ста­вить нельзя», – сказал в своем фило­соф­ском заве­ща­нии Вла­ди­мир Соло­вьев 292.

Совре­мен­ный мир пола­гает, что в прин­ципе всегда всё было хорошо. В кос­ми­че­ском хозяй­стве – всё в порядке, и только недо­ста­точ­ная про­све­щен­ность людей мешает под­ве­сти всё под ранжир «обще­че­ло­ве­че­ских цен­но­стей». Глав­ное же: что хотя-де ника­кого Творца и нет, но всё же чело­век создан (кос­мо­сом, не Богом!) для сча­стья, как птица для полета. И любая рели­гия, любая фило­со­фия и поли­тика должны оправ­дать пре­тен­зии чело­века на его право на сча­стье. Ради­каль­ные ате­и­сты (экзи­стен­ци­а­ли­сты), кото­рые гово­рили, что в мире нет разума и потому про­блеск само­со­зна­ния в чело­веке – это страш­ная и болез­нен­ная ошибка бес­смыс­лен­ного кос­моса, объ­яв­лены несо­вре­мен­ными, равно как и хри­сти­ане.

В миро­зда­нии царит «улуч­ша­тель­ская» эво­лю­ция: уро­вень жизни должен расти не только в этой жизни, но и в Жизни Буду­щей. Отсюда тре­бо­ва­ние мас­со­вого созна­ния к хри­сти­ан­ству: «Утешьте нас, ска­жите, что мы можем жить по стан­дар­там потре­би­тель­ского обще­ства, можем еже­дневно испо­ве­до­вать прак­ти­че­ский мате­ри­а­лизм, а за это Иисус вместе с Буддой введут нас после рас­ста­ва­ния с телом в миры и более бога­тые, и более кра­соч­ные и счаст­ли­вые. Поз­вольте без всякой иронии рас­пе­вать песенку Б. Гре­бен­щи­кова: «Будда бродит по Гол­гофе и кричит: “Аллах акбар!”». И прежде всего – избавьте нас от необ­хо­ди­мо­сти думать, выби­рать и вообще созна­тельно рас­тить свою душу. Мы ничего не знаем о мире рели­гий – и поэтому для нас все рели­гии равны, и поэтому мы очень веро­тер­пимы. Вы, бого­словы, не сму­щайте наш энту­зи­азм и поз­вольте нам счи­тать себя хри­сти­а­нами, несмотря на наш оккуль­тизм. Не мешайте нам счи­тать себя духов­ными («эзо­те­ри­че­скими») хри­сти­а­нами при том, что Еван­ге­лие мы листали лишь одна­жды, а не испол­няли нико­гда».

И вот здесь я могу ска­зать только одно: мы можем выби­рать духов­ные пути, мы можем сле­до­вать или нет духов­ным зако­нам. Но сами эти законы столь же неза­ви­симы от нашего жела­ния, как и законы аст­ро­но­мии. Вот, я сего­дня пред­ло­жил тебе жизнь и добро, смерть и зло… Избери жизнь, дабы жил ты и потом­ство твое (Втор. 30:15,19), – пере­дает Моисей людям Закон Творца. Мы не можем пред­ло­жить Богу марш­руты, по кото­рым нам хоте­лось бы идти. Он открыл для нас духов­ный путь, на кото­ром можно найти Его, и пре­ду­пре­дил о том, в каких слу­чаях Цар­ство Божие не насле­ду­ется людьми.

Вот в чем раз­ница между Апо­сто­лами и совре­мен­ными бого­стро­и­те­лями: Апо­столы знали, что весь мир лежит во зле (1Ин. 5:19), и потому радо­ва­лись, что Гос­подь открыл воз­мож­ность для спа­се­ния по край­ней мере неко­то­рых (1Кор. 9:22). Совре­мен­ный мир убеж­ден в том, что все кос­ми­че­ские пути открыты и хороши, что все рели­гии также хороши, что все люди будут спа­сены, и потому как скан­дал вос­при­ни­ма­ется напо­ми­на­ние о еван­гель­ском сви­де­тель­стве о том, что пути людей необ­ра­тимо раз­де­лятся.

В отли­чие от «улуч­ша­тель­ской» идео­ло­гии совре­мен­но­сти, хри­сти­ан­ство – рели­гия спа­се­ния. Спа­сают того, кому уже нельзя «помочь». Спа­сают там, где уже нельзя огра­ни­читься «сове­тами». Спа­сают не от недо­стат­ков. Спа­сают от смерти.

Хри­сти­ан­ство – это Новый Завет. Это значит, что преж­ний образ рели­ги­оз­но­сти ока­зался недо­ста­то­чен, ока­зался бес­по­мо­щен. Это значит, что вне Нового Завета люди не смогли при­бли­зиться к Под­лин­ному Богу, – и потому Гос­подь не усо­вер­шен­ство­вал некую налич­ную фило­соф­скую тра­ди­цию, а пришел Сам и в Своей Крови, а не на папи­русе заклю­чил с нами Завет Новый.

И даже более: после того как людям был дан Новый Завет, преж­ний Закон стал не просто чем-то уста­рев­шим. Он стал, мягко говоря, поме­хой. Так гово­рит об этом Ап. Павел: Бере­ги­тесь псов, бере­ги­тесь злых дела­те­лей, бере­ги­тесь обре­за­ния… я… из рода Изра­и­лева, колена Вени­а­ми­нова, Еврей от Евреев, по учению фари­сей… по правде закон­ной – непо­роч­ный. Но что для меня было пре­иму­ще­ством, то ради Христа я почел тщетою. Да и все почи­таю тщетою ради пре­вос­ход­ства позна­ния Христа Иисуса, Гос­пода моего: для Него я от всего отка­зался, и все почи­таю за сор, чтобы при­об­ре­сти Христа (Флп. 3:2, 4–8). Кстати, сор в послед­ней фразе – это σκύβαλον по гре­че­скому ори­ги­налу (stercus в древ­ней­шем латин­ском пере­воде). Откройте сло­вари и посмот­рите зна­че­ния этих слов. Зна­че­ние «сор» там не встре­тить. Это – «навоз, кал, испраж­не­ние».

Еще прежде Ап. Павел назвал дохри­сти­ан­ские рели­ги­оз­ные уста­нов­ле­ния (даже не язы­че­ские, а соб­ствен­ные, еврей­ские, вет­хо­за­вет­ные!) «тщетой». Тщета по-гре­че­ски – zhm‘ia: «убыток, ущерб, вред». От этого «вреда» Ап. Павел «отка­зался». Более того, упо­треб­лен­ный им глагол озна­чает не просто «отстра­нился», а – «убежал как от чего-то крайне опас­ного».

Итак, иуда­изм уже не просто «тщета», т.е. ненуж­ная трата сил, но и «вред». Но если Ап. Павел гово­рит это о вет­хо­за­вет­ном Законе, – то тем более таково отно­ше­ние апо­столь­ского хри­сти­ан­ства к язы­че­ству. Как бы ни было оно потен­ци­ально «светло» до Христа, теперь оно «сор и тщета».

Часто хри­стиан назы­вают жесто­кими людьми – за их сви­де­тель­ство о том, что вне Христа нет спа­се­ния. Что ж, пред­ставьте, что вклю­ча­ется служба опо­ве­ще­ния граж­дан­ской обо­роны и объ­яв­ляет: «Граж­дане, тре­вога! По нашему городу нане­сен ракетно-ядер­ный удар. Через десять минут ракеты будут над нами. В вашем районе бли­жай­шее убе­жище нахо­дится там-то… Кто успеет до него добе­жать – у того есть шанс спа­стись…» Ска­жите, кто жесток в этой ситу­а­ции: диктор службы опо­ве­ще­ния граж­дан­ской обо­роны или тот, кто нанес ядер­ный удар по городу?

Свт. Иоанн Зла­то­уст одна­жды обра­тился с уве­ща­нием к роди­те­лям, кото­рые воз­му­ща­лись про­по­ве­дью мона­хов. Мол, под­рос­шие дети, вместо того чтобы помо­гать отцам в тор­говле или ремесле, соби­ра­ются в храмы, слу­шают мона­хов и даже уходят в мона­стыри… Зла­то­уст пред­ла­гает срав­не­ние: если кто-то ночью поджег ваш дом и про­хо­див­ший мимо чело­век вбе­гает в него, стучит во все двери, будит людей и помо­гает им спа­стись от огня – кого вы назо­вете винов­ни­ком ноч­ного бес­по­кой­ства? Под­жи­га­теля или спа­са­теля? Так вот, если бы в наших горо­дах, в ваших горо­дах можно было бы защи­тить свою душу от огня грехов – не было бы нужды в мона­сты­рях. Не монахи подо­жгли гре­хами ваши города. И если они учат ваших детей защите от греха – в чем же их вина?

В мире и кос­мосе раз­лита смерть. Мы сами ничего не сде­лали для ее пре­одо­ле­ния. Но нам дано лекар­ство от смерти, «лекар­ство бес­смер­тия», про­ти­во­ядие. Вечный Бог стал чело­ве­ком, чтобы при­влечь нас к Себе и Собою защи­тить нас от послед­ствий наших же без­за­ко­ний. Вот – Чаша с вра­чев­ством бес­смер­тия. Вот – Чаша Жизни. При­дите и вку­сите… Жесток ли врач, уве­ря­ю­щий боль­ных, что без при­не­сен­ного им лекар­ства им не выжить? Жесток ли про­по­вед­ник, гово­ря­щий, что вне При­ча­стия чело­век не найдет Жизни?..

И в этой ситу­а­ции совсем не оче­видно, что раз­ни­цей между хри­сти­ан­ством и язы­че­ством можно пре­не­бречь. Хри­сти­ан­ство гово­рит: «Пройди через боль пока­я­ния и устре­мись к Богу». Язы­че­ство уве­ряет, что не надо ни того, ни дру­гого, а нужно лишь «рас­ши­рить свое созна­ние». Для этой цели сго­дятся и нар­ко­тики, и ЛСД, и «ребе­финг» – модная сего­дня тех­ника регу­ли­ровки дыха­ния, при кото­рой в мозгу, дове­ден­ном до кис­ло­род­ного голо­да­ния, воз­ни­кают гал­лю­ци­на­тор­ные виде­ния «рай­ских планет» (иногда, напро­тив, тот же эффект дает тех­ника «гипер­вен­ти­ля­ции мозга»: чув­ство эйфо­рии дости­га­ется через пере­на­сы­ще­ние кис­ло­ро­дом). А если и нужно встре­чаться с кем-либо, то отнюдь не с Богом, а просто кое с кем из «кос­ми­че­ских жите­лей»…

Бого­сло­вие Чер­но­быля

Вновь вер­немся к Чер­но­былю. Люди, живу­щие вокруг него, не виновны в своей беде. И все же смерть посе­ли­лась в их домах. И вот при­ез­жает врач и гово­рит: «Я смог найти лекар­ство от вашей болезни. Эти ампулы у меня; при­дите ко мне, и я бес­платно вам их дам».

Этот врач оста­но­вился в деревне Малая Ива­новка. И жители Верх­ней Иван­те­евки, узнав об этом, заявили гром­кий про­тест: «Мы не будет лечиться у этого врача, потому что он оста­но­вился не у нас, а у наших сосе­дей. Сами не пойдем и детей наших не пустим»… Да, Хри­стос избрал местом Своего Рож­де­ния не Калугу и не берега Инда. Но вопрос: «Спа­сутся ли индусы, не при­шед­шие ко Христу?» – ока­зы­ва­ется столь же абстрактно-мора­ли­сти­че­ским, как и вопрос о том, спа­сутся ли «иван­те­евцы», оби­жен­ные тем, что врач посе­лился не у них. Доктор ведь не по злобе так сделал и не по неспра­вед­ли­во­сти. Он пришел в зону смер­тель­ного пора­же­ния (хотя мог этого и не делать) и посе­лился там, где быст­рее мог найти первых паци­ен­тов.

Еще нашлись люди, кото­рые и услы­шали, и даже схо­дили посмот­реть на врача и его помощ­ни­ков, но так и не могли понять, зачем это надо. Почему все гово­рят об опас­но­сти? Вроде всё как всегда. И солнце светит, и цветы растут. Разве что поро­сята иногда стран­ные родятся – так для этого есть вете­ри­нары, а нам-то зачем эти лекар­ства пить. Мы здо­ровы. Мы испо­кон веку сами себя лечили. И этот врач не лучше наших бабок. И ваш Иисус чем лучше наших «махатм»?..

Иные и готовы при­нять лекар­ство, но гово­рят: «Только лично из рук врача. Его помощ­ни­кам мы не дове­ряем. Вот если бы он лично явился ко мне, скажем, сего­дня после обеда – я с ним пове­че­рял бы, а потом и лекар­ство, пожа­луй, принял»… В «Луге духов­ном» рас­ска­зы­ва­ется о святом старце, кото­рый совер­шал Литур­гию с упо­треб­ле­нием ере­ти­че­ского Сим­вола веры, но в сослу­же­нии Анге­лов. Встре­тив воз­ра­же­ние со сто­роны пра­во­слав­ного, старец спро­сил Анге­лов, почему они сами не пре­ду­пре­дили его об опас­но­сти. «Видишь ли, Бог так устроил, чтобы люди науча­лись от людей же», – был ему ответ 293. И вот эти чело­ве­че­ские руки, кото­рыми запи­сано слово Божие и кото­рыми оно раз­но­сится между людьми, – многим не нра­вятся. Брез­гуют.

Еще нашлись люди, кото­рые и услы­шали, и пришли, но не вняли пре­ду­пре­жде­ниям врача. Скажем, ока­за­лось, что лекар­ство нельзя запи­вать водкой. А эти паци­енты вышли из боль­ницы и сразу повер­нули свои стопы в бли­жай­ший кабак: «Ну что, мужики, надо же исце­ле­ние отме­тить!.. И за док­тора выпить – святое дело!.. И мед­сест­ричку не забыть!.. И за тех, кто в море!» А в итоге избле­вали из себя при­ня­тое лекар­ство. Врач ли вино­ват, что не бегал за каждым и не бил по рукам?

Обна­ру­жи­лись и такие люди, что при­ча­сти­лись лекар­ству и все пра­вила его при­ме­не­ния хра­нили. Но никак их нельзя было уго­во­рить дер­жаться подальше от эпи­цен­тра взрыва. Им все каза­лось, что там есть что-то более экзо­ти­че­ское и что вообще опас­ность ради­а­ции пре­уве­ли­чена. Они и в хри­сти­ан­ский храм ходили, и в Шам­балу каждый вечер через «астрал» летали. Они и Христа почи­тают, при­чис­лив к «Кос­ми­че­ской Иерар­хии», и не счи­тают зазор­ным общаться с «бара­баш­ками» и с гене­ра­лами Фоха­тами.

Нако­нец, объ­яви­лись и такие, кото­рые слу­шали настав­ле­ния врача с чрез­вы­чай­ным бла­го­го­ве­нием и наизусть запом­нили все его инструк­ции. Они назу­бок знают, как поль­зо­ваться лекар­ством, с чем оно несов­ме­стимо, а что, напро­тив, помо­гает его луч­шему усво­е­нию. Вот только само лекар­ство они так и не попро­бо­вали.

О послед­них двух груп­пах стоит пого­во­рить особо.

Почему нельзя сов­ме­щать слу­же­ние Христу с «кон­так­тер­ством» и почи­та­нием иных божеств?

С точки зрения язы­че­ской фило­со­фии Боже­ство, Абсо­лют­ная Реаль­ность, нахо­дится не просто вне чело­ве­че­ского позна­ния. Оно пре­бы­вает вне всякой связи с миром людей. От Абсо­люта к миру людей идет лест­ница иерар­хии, лест­ница миров (эонов, эма­на­ций, духов), и лишь те ее низшие сту­пени, кото­рые непо­сред­ственно сосед­ствуют с нашим миром, могут быть доступны рели­ги­оз­ному дерз­но­ве­нию людей. Боже­ство непо­зна­ва­емо и нена­хо­димо, а потому рели­ги­оз­ный импульс сле­дует напра­вить на те инстан­ции, что ближе к Земле и доступ­нее, – на мир богов.

Радость же Библии (как Вет­хого, так и Нового Завета) состоит в том, что Абсо­лют, Источ­ник вся­кого бытия, Сам создал мир людей. Он не пору­чил это кому-то из под­чи­нен­ных духов, но Сам открыл Свою любовь тем, что смирил Себя до созда­ния нашего мира. Плот­ный круг «олим­пий­цев», кольцо божков и духов, кото­рые во много слоев пеле­нали созна­ние языч­ника, было разо­рвано про­стыми сло­вами: В начале сотво­рил Бог небо и землю (Быт. 1:1). Бог – совер­шенно иной, чем мир. Бог не есть космос. Бог не есть чело­век. Бог непо­зна­ваем и неиз­ре­чен. И все же именно Он создал наш мир и открыл Себя в нем. Высшее и Непо­сти­жи­мое Бытие, ока­за­лось, любит нас, а мы – в ответ – можем любить именно Его (а не «кос­ми­че­ского посред­ника») и можем обра­щаться к Нему как к Лич­но­сти. Чело­век полу­чает право гово­рить Абсо­люту – «Ты».

Хри­сти­ан­ство пре­красно знает и глу­боко пере­жи­вает Непо­сти­жи­мость Бога. «Ника­кая буд­дий­ская лите­ра­тура, ника­кой гре­че­ский нео­пла­то­низм, ника­кая запад­ная мистика, сред­не­ве­ко­вая или новая, не может и срав­ниться с Аре­о­паги­ти­ками по интен­сив­но­сти транс­цен­дент­ных ощу­ще­ний, – пишет А.Ф. Лосев. – Это не рито­рика, но это какая-то мисти­че­ская музыка, где уже не слышно отдель­ных слов, но только слышен прибой и отбой неко­его необъ­ят­ного моря транс­цен­дент­но­сти… во-первых, тут перед нами не столько фило­со­фия и бого­сло­вие, сколько гимны, вос­пе­ва­ние. Аре­о­па­гит так и гово­рит вместо «бого­слов­ство­вать» – «петь гимны»… Во-вторых, несо­мненно, это вос­пе­ва­ние отно­сится только к Лич­но­сти, – правда, абсо­лютно-транс­цен­дент­ной и ни с чем не срав­ни­мой, но обя­за­тельно к Лич­но­сти.

Вся эта необы­чайно напря­жен­ная мистика гимнов воз­можна только перед каким-то лицом, перед Ликом, пусть неве­до­мым и недо­сти­жи­мым, но обя­за­тельно Ликом, Кото­рый может быть увиден гла­зами и почув­ство­ван серд­цем, Кото­рый может быть пред­ме­том чело­ве­че­ского обще­ния и Кото­рый может кос­нуться чело­ве­че­ской лич­но­сти своим интим­ным и жгучим при­кос­но­ве­нием. Вся эта апо­фа­ти­че­ская музыка есть как бы упо­е­ние бла­го­да­тью, исхо­дя­щей от этой неве­до­мой, но интимно-близ­кой Лич­но­сти, когда чело­век испы­ты­вает жажду вечно Ее вос­пе­вать… не будучи в состо­я­нии насы­тить себя ника­кими гим­нами и ника­кой молит­вой. От буд­дий­ской жажды само­усып­ле­ния это отли­ча­ется огром­ной потреб­но­стью достиг­нуть поло­жи­тель­ных основ бытия, поло­жи­тель­ных вплоть до того, чтобы общаться уже не со слепым ста­нов­ле­нием вещей и даже не с самими вещами, живыми или мерт­выми, но только с лич­но­стью, кото­рая ясно знает себя, и знает иное, и спо­собна к разум­ной жизни и к чело­ве­че­скому обще­нию.

Такое созна­ние уже не имеет нужды в отвле­чен­ной фило­со­фии. Дедук­ция кате­го­рий для него очень малень­кое и скуч­ное дело. Обла­дая колос­саль­ной мощью анти­но­мико-син­те­ти­че­ских устрем­ле­ний, оно нисколько не инте­ре­су­ется самими кате­го­ри­ями, а просто только вос­пе­вает Высшее бытие со всеми его анти­но­ми­ями и син­те­зами в такой непо­сред­ствен­ной форме, как будто бы здесь и не было ника­ких анти­но­мий. В нео­пла­то­низме самое бытие, в кото­ром фик­си­ру­ются анти­но­мии, гораздо холод­нее и абстракт­нее… У Аре­о­па­гита Абсо­лют­ная самость, в кото­рой фик­си­ру­ются анти­но­мии, настолько живая, личная, богато-жиз­нен­ная, что созна­ние фило­софа занято только тихим же живым обще­нием с Нею, так что только кто-то другой может со сто­роны наблю­дать и систе­ма­ти­че­ски раз­ме­щать все воз­ни­ка­ю­щие здесь анти­но­мии, но самому фило­софу неко­гда этим зани­маться… Если бы мы стали искать, где же в исто­рии фило­со­фии то учение и система, кото­рая бы вскрылав отвле­чен­ной мысли содер­жа­ние аре­о­па­гит­ского апо­фа­тизма… то, пожа­луй, мы не могли бы найти дру­гого более зна­чи­тель­ного имени, чем… Нико­лай Кузан­ский…

«Гос­подь и Бог мой! Помоги Тебя ищу­щему. Я вижу Тебя в начале рая и – не знаю, что вижу, ибо я не вижу ничего види­мого. Я знаю только одно: я знаю, что не знаю, что вижу, и нико­гда не смогу узнать. Я не умею назвать Тебя, ибо не знаю, что Ты есть. И если скажет мне кто-либо: то или иное есть Твое имя, то потому уже, что он дает имя, я знаю уже, что это не Твое имя. Ибо всякое обо­зна­че­ние того или иного смысла имен есть стена, выше кото­рой я Тебя вижу. Если дает кто-либо поня­тие, кото­рым Ты можешь быть понят, я знаю, что это не есть поня­тие о Тебе, ибо всякое поня­тие нахо­дит свою гра­ницу в пре­де­лах ограды рая. И о всяком образе и срав­не­нии, помо­щью кото­рого стали бы мыс­лить Тебя, я знаю, что это не есть соот­вет­ству­ю­щий Тебе образ… Кто хочет при­бли­зиться к Тебе, должен под­няться над всеми поня­ти­ями, гра­ни­цами и огра­ни­чен­ным… Сле­до­ва­тельно, интел­лект должен сде­латься неве­ду­щим… и погру­зиться во тьму, если хочет видеть Тебя. Но что же тогда есть, Бог мой, это неве­де­ние интел­лекта? Не про­све­щен­ное ли это неве­де­ние? Поэтому к Тебе, Боже мой, Кото­рый есть Бес­ко­неч­ность, может лишь тот при­бли­зиться, кото­рый знает, что он не ведает Тебя» (Нико­лай Кузан­ский. О виде­нии Бога. 13)» 294.

И это еще не все. В Новом Завете откры­ва­ется, что Бог по любви к людям воче­ло­ве­чился. Вели­чай­шая радость хри­сти­ан­ства в том, что Тот, Кто пришел нас спасти, есть Тот, Кто нас неко­гда создал. Во Христе мы встре­чаем Саму Веч­ность, при­шед­шую в наше время. Ничего боль­шего не меч­тает пода­рить чело­веку ни одна другая рели­гия. Все попытки при­ми­рить Еван­ге­лие с язы­че­ством неиз­бежно при­во­дят к потере этой радо­сти. Христа пред­став­ляют всего лишь в каче­стве одного из учи­те­лей (наряду с Пифа­го­ром или Джор­дано Бруно). Но если Он – всего лишь чело­век, если Он – не Бог, значит, с Богом люди так и не встре­ти­лись.

Иногда неоязыч­ники (неоязы­че­ство – язы­че­ство после Христа) утвер­ждают, что Хри­стос – «ава­тара» Боже­ствен­ного Духа. Но тогда Само Боже­ство так и ока­зы­ва­ется без­лич­ным и без­ли­ким, и полу­ча­ется, что чело­ве­ком Хри­стос не был (а значит, Он и не стра­дал, и на Гол­гофе имел место лишь «спек­такль», при­зван­ный «выжать» слезы скорби и пока­я­ния из людей) 295. Нако­нец, в неко­то­рых неоязы­че­ских школах утвер­жда­ется, что Хри­стос более, чем чело­век, но все-таки менее, чем Боже­ство. Так, «пла­не­тар­ный Логос».

А если Хри­стос есть и в самом деле Тот, Кем Он Себя назы­вал (От начала Сущий [Ин. 8:25]) и Каким Его познала Пра­во­слав­ная Цер­ковь, то что еще искать в других рели­гиях? Сам Бог, Сама Веч­ность пришла к нам и ска­зала о пути спа­се­ния – а мы хотим «допол­нить» Ее обрыв­ками плохо поня­тых буд­дизма и язы­че­ства? Как Он Сам рас­це­ни­вает такое пове­де­ние, Он ясно сказал еще в вет­хо­за­вет­ную пору. Это – пре­лю­бо­де­я­ние.

Биб­лей­ская фор­мула «Бог один» (см.: Исх. 20:2–3) – это экс­клю­зи­ти­вист­ская, исклю­ча­ю­щая фор­мула. Если вос­ста­нет среди тебя пророк, или сно­ви­дец, и пред­ста­вит тебе зна­ме­ние или чудо, и сбу­дется то зна­ме­ние или чудо, о кото­ром он гово­рил тебе, и скажет притом: «пойдем вслед богов иных, кото­рых ты не знаешь, и будем слу­жить им», – то не слушай слов про­рока сего, или сно­видца сего; ибо чрез сие иску­шает вас Гос­подь, Бог ваш, чтобы узнать, любите ли вы Гос­пода, Бога вашего, от всего сердца вашего и от всей души вашей (Втор. 13:1–3).

Когда Бог гово­рит Моисею первую запо­ведь: «Бог один», Он не имеет в виду, что тем самым Моисею откры­ва­ется «эзо­те­ри­че­ская» тайна – имен, дескать, богов много, а на самом деле все рели­гии гово­рят об одном и том же Едином Боге.

Пан­те­и­сти­че­ская же фор­мула «Бог един», напро­тив, инклю­зи­ти­вист­ская: она вби­рает в себя самые разные формы духов­ного дви­же­ния. Запо­ведь Моисея пони­мает «единый» как «един­ствен­ный»: «Нет иных богов!» Бог Библии назы­ва­ется Единым – потому что исклю­чает иных богов. «Бог» совре­мен­ного рели­ги­оз­ного китча назы­ва­ется «единым», потому что вби­рает всех богов.

P>Вообще, много стран­но­стей у совре­мен­ной интел­ли­ген­ции. Она, напри­мер, не знает Библии, не верит Библии и не при­знает ее бого­вдох­но­вен­но­сти. Но при этом она свято верит в то, что Пра­во­слав­ная Цер­ковь непра­вильно пони­мает Библию и иска­зила ее.

Еще зани­ма­тель­нее, что ради чае­мого «при­ми­ре­ния рели­гий» интел­ли­ген­ция готова их все уни­что­жить, – пре­вра­тив их в без­ре­ли­ги­оз­ную мора­ли­стику… О послед­ней мечте рос­сий­ской интел­ли­ген­ции заме­ча­тельно сказал совре­мен­ный пуб­ли­цист Максим Соко­лов: «Член Полит­бюро ЦК КПСС, «отец пере­стройки» ака­де­мик А.Н. Яко­влев, про­ник­шись буд­дий­ским уче­нием, также с лег­ко­стью сумел син­те­зи­ро­вать буд­дизм и хри­сти­ан­ство – послед­нее по необ­хо­ди­мо­сти было очи­щено от иска­жа­ю­щих насло­е­ний. Если буд­дизм, по мнению ака­де­мика Яко­влева, после­до­ва­тельно про­во­дит вели­кий прин­цип нена­си­лия, то хри­сти­ан­ство (т.е. Хри­стос) фра­зами типа: «Я не мир принес, но меч» – посто­янно отсту­пало от этого прин­ципа, что и при­вело к при­скорб­ным исто­ри­че­ским послед­ствиям. Наи­бо­лее же близ­ким к под­лин­ным иде­а­лам хри­сти­ан­ства ака­де­мику Яко­влеву видится опять же Тол­стой, тогда как отлу­че­ние Тол­стого – оче­вид­ный грех или по край­ней мере сугу­бая ошибка Церкви. На вся­кого муд­реца довольно про­стоты. Если бывший шеф-идео­лог про­никся уче­нием Будды Гау­тамы, то, конечно же, воль­ному воля, спа­сен­ному рай. Но реши­тельно непо­нятно, почему шеф-идео­лог, по своему преж­нему роду службы обя­зан­ный вроде бы разу­меть раз­ли­чие между хри­сти­ан­ством и буд­диз­мом (на то и «Курс науч­ного ате­изма» имелся), не может прямо и достойно назвать себя буд­ди­стом, а, немного похва­лив Будду, тут же начи­нает очи­щать хри­сти­ан­ство от насло­е­ний.

Беда не в том, что чело­век доб­ро­со­вестно не верует в Христа – пути Гос­подни неис­по­ве­димы, – а в том, что он назы­вает свое учение хри­сти­ан­ским, не имея к тому долж­ных осно­ва­ний. Чем до А.Н. Яко­влева не менее успешно зани­мался и граф Л.Н. Тол­стой. При­чина, веро­ятно, в том, что совре­мен­ный интел­ли­гент скло­нен искать в хри­сти­ан­стве прежде всего эти­че­скую состав­ля­ю­щую, – он ее нахо­дит, и она кажется ему пре­вос­ход­ной и воз­вы­шен­ной. Пола­гая, что именно в том и состоит соль Хри­стова учения, он, как чело­век обра­зо­ван­ный, не может не видеть, что столь же пре­вос­ход­ные эти­че­ские прин­ципы содер­жатся… и в других рели­ги­оз­ных уче­ниях, – отсюда есте­ствен­ное стрем­ле­ние вычле­нить глав­ное и род­ня­щее Новый Завет с дру­гими вели­кими кни­гами, т.е. эти­че­ские запо­веди, а то, что не имеет непо­сред­ствен­ного отно­ше­ния к пра­ви­лам счаст­ли­вого жиз­не­устрой­ства (Вос­кре­се­ние Христа, напри­мер), под­верг­нуть бла­го­умол­ча­нию – и назвать все это под­лин­ным хри­сти­ан­ством. Этика хри­сти­ан­ства направ­лена на обре­те­ние пол­ноты совер­шен­ного бытия с Богом. Этика тол­стов­ства направ­лена на дости­же­ние бла­жен­ного небы­тия. Бог хри­стиан – это Тот, Кто в Своей неиз­ре­чен­ной любви даро­вал им Жизнь Вечную. Бог Тол­стого – это некто, кто из мало­по­нят­ного далека, никому ничего не даруя, раз­дает обще­по­лез­ные ука­за­ния» 296.

Вопрос о вре­мени появ­ле­ния «иска­же­ний» и «позд­ней­ших насло­е­ний», кото­рыми якобы пра­во­слав­ная тра­ди­ция испещ­рила чистый лик «пер­во­на­чаль­ного хри­сти­ан­ства», реша­ется довольно просто: обра­ще­нием к исто­ри­че­ским источ­ни­кам.

Апо­столь­ская нетер­пи­мость

Так часто обви­няют сего­дня Цер­ковь в теп­лохлад­но­сти, в том, что она совсем не похожа на Цер­ковь Апо­сто­лов, на пла­мен­ную общину пер­во­хри­стиан. Это правда. Но на первых хри­стиан мы похожи именно в том, что более всего и не нра­вится в нас людям «все­ре­ли­ги­оз­ным». В чем угодно можно про­ти­во­по­став­лять первых хри­стиан и нас. Но только не в одном. Нельзя про­ти­во­по­став­лять совре­мен­ную «пра­во­слав­ную нетер­пи­мость» «тер­пи­мо­сти Апо­сто­лов», потому что послед­ней просто не было. Апо­столы никого не пре­сле­до­вали (как и пра­во­слав­ные сейчас). Они лишь твердо стояли на своем: нет спа­се­ния вне Христа, а потому не можете пить чашу Гос­подню и чашу бесов­скую (1Кор. 10:21). Нет воз­вра­ще­ния в про­шлое, когда не знав Бога, вы слу­жили богам, кото­рые в суще­стве не боги (Гал. 4:8).

Слиш­ком хорошо знали и Апо­столы, и первые хри­сти­ане мир язы­че­ских мисте­рий, мир язы­че­ской фило­со­фии, мир без Христа. Они про­по­ве­до­вали не в ате­и­сти­че­ском мире, а в мире, где у каж­дого чело­века, у каждой семьи, у каж­дого народа уже была своя рели­ги­оз­ная тра­ди­ция. И этому миру они при­несли новое. Сего­дняш­ний мир, не зная толком Нового Завета, а также поряд­ком отвык­нув от насто­я­щего язы­че­ства, пола­гает, будто Новый Завет можно «обно­вить» через при­вивку к нему язы­че­ского оккуль­тизма.

И вот – из две­на­дцати первых Апо­сто­лов Христа десять были убиты за свою про­по­ведь (кроме Иуды Иска­ри­ота и Ап. Иоанна, кото­рый после многих ссылок и аре­стов все-таки мирно почил о Гос­поде). Был убит и Ап. Павел. Все они пред­по­чли пойти на смерть, но не пре­кло­ниться перед богами «языков»297.

Если бы в их пред­став­ле­нии Хри­стос был вопло­ще­нием одного из многих «иерар­хов» или духов, если бы Он казался им лишь оче­ред­ным «ава­та­рой» – они не стали бы ценою своих жизней отка­зы­ваться от почи­та­ния иных «сыно­вей божиих».

Если бы Бог Библии вос­при­ни­мался как один среди многих иных богов, как одна из многих эма­на­ций Еди­ного, наряду с Ним было бы есте­ственно почи­тать иные боже­ства. Как писал апо­ло­гет язы­че­ства Цельс, «кто почи­тает несколь­ких богов, тем самым делает при­ят­ное Богу, поскольку он почи­тает нечто от вели­кого Бога. Поэтому если кто почи­тает и бого­тво­рит всех <при­бли­жен­ных Бога>, он не оскорб­ляет Бога, Кото­рому все они при­над­ле­жат… Право же, тот, кто, говоря о Боге, утвер­ждает, что только одного можно назвать Гос­по­дом, посту­пает нече­стиво, так как он тем самым раз­де­ляет Цар­ство Божие, создает в нем раздор, как будто бы суще­ство­вали <две> партии и имелся какой-то другой, про­ти­во­сто­я­щий Богу» (Ориген. Против Цельса. 7, 2 и 8, 11).

Но биб­лей­ские Про­роки, а позже и хри­сти­ане как раз и счи­тали, что духов­ный мир раз­де­лился. И потому дружба с язы­че­скими духами есть вражда против Бога. Может быть, неко­то­рые язы­че­ские образы, риту­алы, мисте­рии сами по себе не так уж плохи; может быть, не все в ушед­шей язы­че­ской рели­ги­оз­ной жизни сле­дует оце­ни­вать как вну­ше­ние сатаны. Но когда пришел Свет, когда откры­лась воз­мож­ность пря­мого обра­ще­ния к Богу, уже нельзя оста­ваться в мире язы­че­ских дву­смыс­лен­но­стей. Отво­ра­чи­ваться от Христа, при­шед­шего к людям, и обра­щаться к преж­ним язы­че­ским закли­на­ниям – значит про­ти­виться Христу, отре­каться от Него.

И Про­роки, и Апо­столы при­зна­вали, что у других наро­дов есть свои боже­ства298, – но реши­тельно отка­зы­ва­лись при­знать за богами языч­ни­ков статус Истин­ного Творца (языч­ники, впро­чем, на этом и сами осо­бенно не наста­и­вали). Отсюда – слова Ап. Павла: Итак об упо­треб­ле­нии в пищу идо­ло­жерт­вен­ного мы знаем, что идол в мире ничто, и что нет иного Бога, кроме Еди­ного. Ибо хотя и есть так назы­ва­е­мые боги, или на небе, или на земле, так как есть много богов и господ много, – но у нас один Бог Отец, из Кото­рого все, и мы для Него, и один Гос­подь Иисус Хри­стос, Кото­рым все, и мы Им (1Кор. 8:4–6). Если бы эта фраза зву­чала при­мерно так: «Знаем, что есть много богов и господ много; но у нас один Бог Отец» – это было бы мани­фе­стом обыч­ного язы­че­ства: мы выби­раем своего бога из сонма многих владык и ува­жаем право иных рели­гий иметь обще­ние с про­чими богами (если я храню деньги в банке А, это не озна­чает, что я отри­цаю право других людей хра­нить деньги в банке В). Но немед­ленно добав­ля­е­мая бого­слов­ско-мета­фи­зи­че­ская нагрузка резко меняет ситу­а­цию: У нас один Бог Отец, из Кото­рого все. Не просто: «У нас есть Бог, из Кото­рого про­ис­хо­дим мы, наше племя, наша вера», но – из Кото­рого все (т.е. – из этого Источ­ника всё полу­чило свое бытие), а также Кото­рым все (т.е. и поныне всё, что есть, суще­ствует по при­част­но­сти к этому Истин­ному Бытию).

Хри­сти­ане убеж­дены, что те, кто вла­гает свои сердца и деньги в свои язы­че­ские банки, слиш­ком близки к краху. Их «Кос­ми­че­ские Иерар­хии» не более чем эко­но­ми­че­ские пира­миды типа МММ. И не от злобы к этим людям, а от жела­ния им добра Апо­столы вновь и вновь пре­ду­пре­ждали: «Отой­дите, пока не поздно, от ваших богов. Обра­ти­тесь к Еди­ному Веч­ному Творцу».

Отказ же от Завета с Личным Богом, Кото­рый вне Себя создал Все­лен­ную, озна­чает рас­тво­ре­ние себя в кос­мосе, под­чи­не­ние своей жизни и своей судьбы без­ли­ким, без­дум­ным и бес­со­стра­да­тель­ным зако­нам кос­моса (напри­мер, зако­нам «кармы» и аст­ро­ло­гии).

Да, в язы­че­стве есть отблески правды. Как в воде тоже при­сут­ствует рас­тво­рен­ный кис­ло­род. Но если водо­лаз посчи­тает себя рыбой и попро­бует дышать этим воз­ду­хом, он погиб­нет. Ему про­тя­нут воз­ду­хо­вод с поверх­но­сти. А он станет дышать через раз: разок из шланга, а разок, – прямо пуская воду в свои легкие… То, что он скоро погиб­нет от таких упраж­не­ний, оче­видно. Но смерть души не так заметна. И «все­ре­ли­ги­оз­ные», «тер­пи­мые» и «откры­тые» оккуль­ти­сты носят в своих телах аго­ни­зи­ру­ю­щие, про­трав­лен­ные «кос­ми­че­скими энер­ги­ями», рас­па­да­ю­щи­еся души и притом уве­ряют хри­стиан, что больны именно мы – больны «нетер­пи­мо­стью».

Говоря это, я исхожу не из книг. Любой пра­во­слав­ный свя­щен­ник может рас­ска­зать десятки исто­рий о людях, кото­рые взрас­тили в себе духов­ные болезни, пробуя сов­ме­стить хри­сти­ан­ство с «восточ­ными уче­ни­ями». Порой отго­лоски этих ката­строф про­ры­ва­ются даже на стра­ницы газет 299

Про­те­стант в «Чер­но­быле»

И вновь о Чер­но­быле. Уже гово­ри­лось о группе людей, кото­рые знают все инструк­ции по поль­зо­ва­нию новым лекар­ством, но самого лекар­ства не при­ни­мают. Они счи­тают, что если врач не сер­дится на паци­ента, – то, значит, боль­ной от этого ста­но­вится здо­ро­вым. Так счи­тают про­те­станты: по их мнению, состо­я­ние нашего здо­ро­вья зави­сит от отно­ше­ния Врача к нам и нашим грехам. Поскольку досто­верно известно, что Бог на нас уже не гне­ва­ется (будучи удо­вле­тво­рен Жерт­вой Христа), то как только мы узнаём о про­ис­шед­шей пере­мене в отно­ше­нии к нам Бога, так сразу ста­но­вимся здо­ро­выми и спа­сен­ными.

Что ж, пред­ста­вим себе, что инже­нер, по вине кото­рого про­изо­шла чер­но­быль­ская авария, ока­зался под судом. Пред­по­ло­жим, что через неко­то­рое время ввиду тяже­лого состо­я­ния его здо­ро­вья ему объ­яв­ляют амни­стию. Сильно ли облег­чит эта бумага его поло­же­ние? Ведь он сам носит в себе тяг­чай­шую кару за свой грех. Он сам про­пи­тан ради­а­цией. Он сам уми­рает. И ника­кой суд, ника­кая апел­ля­ци­он­ная инстан­ция не смогут защи­тить его от нарас­та­ю­щей боли, от погло­ща­ю­щей сла­бо­сти.

В отли­чие от Запад­ного хри­сти­ан­ства, склон­ного опи­сы­вать драму гре­хо­па­де­ния и Искуп­ле­ния в тер­ми­нах юри­ди­че­ских, Восточ­ное хри­сти­ан­ство осмыс­ляет отно­ше­ния чело­века и Бога в тер­ми­нах орга­ни­че­ских. Для Пра­во­сла­вия грех – не только вина, но и болезнь. «Грех делает нас более несчаст­ными, чем винов­ными…» – гово­рил прп. Иоанн Кас­сиан 300, а прп. Исаак Сирин срав­ни­вал греш­ника со псом, кото­рый лижет пилу и не заме­чает при­чи­ня­е­мого себе вреда, пьянея от вкуса соб­ствен­ной крови 301. И в Чине испо­веди свя­щен­ни­че­ская молитва уве­ще­вает: «Пришел еси во вра­чеб­ницу, да не неис­це­лен оты­деши».

Мало объ­явить чело­веку, что Бог более не сер­дится на него. Надо дать ему реаль­ную защиту от смерти, надо дать ему реаль­ную воз­мож­ность дышать Богом. Не Бог удер­жи­вает Себя вдали от людей. Люди уда­лены от Него: как соб­ствен­ными гре­хами, так и бло­ки­ру­ю­щими «духов­ными посред­ни­ками». Надо дать лекар­ство. Лекар­ство нужно от смерти. Лекар­ством от смерти может быть только Бес­смер­тие. Бес­смер­тие имеет только Бог. Значит, Бог, бывший вдали, должен обре­сти жизнь внутри чело­века. Ста­рай­тесь не о пище тлен­ной, но о пище, пре­бы­ва­ю­щей в жизнь вечную, кото­рую даст вам Сын Чело­ве­че­ский… хлеб Божий есть тот, кото­рый сходит с небес и дает жизнь миру… Я есмь хлеб жизни. Отцы ваши ели манну в пустыне и умерли; хлеб же, схо­дя­щий с небес, таков, что ядущий его не умрет… хлеб же, кото­рый Я дам, есть Плоть Моя, кото­рую Я отдам за жизнь мира… если не будете есть Плоти Сына Чело­ве­че­ского и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни (Ин. 6:27, 33, 48–51, 53).

При­ча­стие Крови и Тела Хри­стова – вот то анти-кос­ми­че­ское Лекар­ство бес­смер­тия, кото­рое принес Спа­си­тель. Хри­стос позвал нас на «вечерю бес­смер­тия» (Кли­мент Алек­сан­дрий­ский. Стро­маты. 7, 3). Сам Хри­стос уста­но­вил именно такой способ Сооб­ще­ния со своими уче­ни­ками. Не просто через про­по­ведь, не просто через молитвы или гимны, не просто через обряды – через Таин­ство При­ча­ще­ния Телу и Крови Христа. Люди, кото­рые гово­рят, что доста­точно читать о Тайной Вечере и вспо­ми­нать о ней, люди, по уве­ре­нию кото­рых само Лекар­ство бес­смер­тия для нас сего­дня недо­ступно, не поняли замысла Спа­си­теля. Эти люди – про­те­станты 302.

По их мнению, «един­ствен­ное, что может спасти чело­века – Еван­ге­лие, Радост­ная Весть о спа­се­нии через Иисуса Христа и Искуп­ле­ние на Гол­гофе. Задача Церкви – про­по­ведь Еван­ге­лия, слы­ша­ние кото­рого откры­вает людям путь ко спа­се­нию» 303. Чело­век уто­ляет жажду инфор­ма­цией о воде, а не самой водой. Чело­век пита­ется сим­во­лом хлеба, а не самим хлебом. Спа­сает «Весть о спа­се­нии», «инфор­ма­ци­он­ный выпуск Хоро­ших Ново­стей из Иеру­са­лим­ского отде­ле­ния ВВС», а не реаль­ная бла­го­дать Хри­стова.

Про­те­стант похож на чело­века, кото­рый про­ез­жает на джипе по пустыне и вдруг под одним из бар­ха­нов видит уми­ра­ю­щего от жажды пут­ника. Подойдя к нему и по-гол­ли­вуд­ски неот­ра­зимо улы­ба­ясь во все 49 зубов, мис­си­о­нер начи­нает рас­ска­зы­вать уми­ра­ю­щему о пользе воды. Три часа он гово­рит о том, какие заме­ча­тель­ные свой­ства у воды, о том, что без воды не может быть жизни, о том, что тело чело­века на 80 % состоит из воды («У тебя, впро­чем, уже, кажется, только на шесть­де­сят!»), о том, что вода уни­вер­саль­ный рас­тво­ри­тель, что вода при замер­за­нии уве­ли­чи­вает зани­ма­е­мый ею объем, что надо бороться за чистоту источ­ни­ков и водо­е­мов… А в конце вопро­шает: «Ну, разве ты еще хочешь пить? Разве недо­ста­точно тебе «хоро­ших вестей о воде»? Хочешь самой воды? Но у нас ее как раз и нет. Мы пьем «символ воды», мы даем людям «вос­по­ми­на­ние о воде». Это только неве­же­ствен­ные пра­во­слав­ные и като­лики счи­тают, что жид­кость в их литур­ги­че­ских сосу­дах дей­стви­тельно есть Вода Жизни, Кровь Христа. А мы счи­таем, что вода – этослова Христа. Эти слова мы тебе и пере­ска­зали. Почему же ты еще хочешь пить?! Ты же слышал: «Задача Церкви – про­по­ведь Еван­ге­лия», а совсем не При­ча­стие Телу и Крови Христа; ты же слышал: «Слы­ша­ние откры­вает людям путь ко спа­се­нию», а совсем не соеди­не­ние с Бого­че­ло­ве­ком. Ну что, тебе рас­хо­те­лось пить? Я вот тебе оставлю фор­мулу воды. Возьми от меня в дар вот эту бумажку с этой над­пи­сью: Н2О. И помни, помни, что когда-то вода на земле была! И кстати, если тут рядом будет про­хо­дить пра­во­слав­ный свя­щен­ник с Чашей – смотри, ни в коем случае не пей из нее!»

В При­ча­стии мы при­об­ща­емся Пас­халь­ной, Вос­крес­шей Плоти Христа. Это – «иного бытия начало». Частицы нового кос­моса, того кос­моса, в кото­ром уже нет отравы смерти, в кото­ром побеж­дена энтро­пия и смерт­ный распад, втор­га­ются в нас, чтобы осла­бить дав­ле­ние плоти греха на нашу лич­ност­ную сво­боду. Через При­ча­стие мы вновь ока­зы­ва­емся в состо­я­нии как бы Эдема: про­шлое греха не давит на нашу лич­ност­ную волю, и мы в состо­я­нии сво­боды делаем свой выбор, не испы­ты­вая чрез­мер­ного гре­хов­ного дав­ле­ния соб­ствен­ного про­шлого, при­вычки нашей при­роды, искрив­лен­ной грехом.

Путь исце­ле­ния состоит в том, что Хри­стос в Себе, в Своей Боже­ствен­ной Лич­но­сти, исце­лил вос­при­ня­тую Им чело­ве­че­скую при­роду и ее, уже исце­лен­ную, подает нам в При­ча­стии, чтобы через исце­ле­ние самой при­роды исце­лить лич­ность каж­дого из нас.

Там, где эта новая чело­ве­че­ская при­рода живет, – там Тело Христа, там Цер­ковь. Именно бытие Церкви как Тела Хри­стова Ап. Павел назы­вает тайной, сокры­той от веков и родов, ныне же откры­той святым Его, тайной– кото­рая есть Хри­стос в вас (ср.: Кол. 1:26–27).

Поэтому и нет спа­се­ния от мира пад­шего кос­моса вне Церкви Хри­сто­вой. Там, где нет При­ча­стия, – там нет Новой Реаль­но­сти Нового Завета. Там нет при­ча­стия Вечной Жизни. Там по-преж­нему «смерть и время царят на Земле»…

Мы, хри­сти­ане, при­гла­шаем: «При­дите и вку­сите»… А нас назы­вают «нетер­пи­мыми». За то, что мы хотим пере­дать людям вели­кий Дар Хри­стов, – нас честят «жесто­кими». За то, что мы воз­ве­щаем Новый Завет, – нас име­нуют «отста­лыми». За то, что мы при­зы­ваем про­ду­мать и понять Откро­ве­ние Божие, – нас обзы­вают «без­дум­ными фана­ти­ками».

Мы гово­рим о воз­мож­но­сти спа­се­ния во Христе – а нас за это назы­вают «неспра­вед­ли­выми». «Где спра­вед­ли­вость? Спра­вед­ли­вость тре­бо­вала бы, чтобы вся чело­ве­че­ская порода была обре­чена на гибель, так как она вся… заслу­жи­вает ее; если же Богу в Его неис­по­ве­ди­мой мило­сти угодно было добрую часть ее, по Своему выбору, спасти и удо­сто­ить выс­шего бла­жен­ства, то кто осме­лится видеть тут нару­ше­ние спра­вед­ли­во­сти?» 304. «Языч­ни­ков воз­му­щала про­по­ведь об аде для них. Слыша такие речи, языч­ники спра­ши­вали: «За что? Чем мы так худы и чем вы лучше нас?» Они не могли понять, что хри­сти­ан­ское учение счи­тает гиб­ну­щих не за худших, а прежде всего за несчаст­ных, а хри­стиан – не за лучших, а прежде всего – за поми­ло­ван­ных и обла­го­дат­ство­ван­ных» 305.

Спа­се­ние в Церкви есть – при­и­дите. А вне Церкви… Еще в III в. сщмч. Кипри­а­ном Кар­фа­ген­ским ска­зано: «Кому Цер­ковь не Мать – тому Бог не Отец». И нехри­сти­ане с этим были согласны: и в самом деле для тех, кто живет вне хри­сти­ан­ства, Бог – не Отец. Он – «Вла­дыка», «Единая Энер­гия», «Карма», «Нир­вана», «Боже­ствен­ный Прин­цип», «Без­ли­кий Брахма»… И только Хри­стос сказал: Отче… Я открыл имя Твое чело­ве­кам (Ин. 17, 5–6). Это, новое, имя Бога – Отец. И соеди­ня­емся мы с Ним в Его Сыне – во Христе – через Его Тело, кото­рое есть Цер­ковь. В это Тело мы входим через Его Вечный Дух, Кото­рый исхо­дит от Отца, а не от кос­моса и почи­вает в Сыне, а не в «аст­рале». Хри­стос дал нам не только право обра­щаться к Богу – «Отец»; Он дал нам Духа… Кото­рого мир не может при­нять (Ин. 14:17).

Мир за это очень оби­делся на Христа и на хри­стиан. Оби­делся еще при жизни Христа. И даже две тысячи лет спустя после Его казни так и не про­стил Христу ясно­сти Его сви­де­тель­ства о том, что Путь Спа­се­ния – один.

За что рас­пяли Христа? Ну, в част­но­сти, за это: Все, сколько их ни при­хо­дило предо Мною, суть воры и раз­бой­ники; но овцы не послу­шали их. Я есмь дверь: кто войдет Мною, тот спа­сется (Ин. 10:8–9) 306.

А вот еще то слово Хри­стово, кото­рое так не любят сейчас вспо­ми­нать:Дума­ете ли вы, что Я пришел дать мир земле? Нет, говорю вам, но раз­де­ле­ние (Лк. 12:51) 307. «Истин­ное Слово, когда пришло, пока­зало, что не все мнения и не все учения хороши, но одни худы, а другие хороши», – спустя сто лет сказал мч. Иустин Фило­соф, до встречи с хри­сти­ан­ством про­шед­ший искус язы­че­скими мисте­ри­ями и язы­че­ской фило­со­фией 308. Фило­соф Иустин стал муче­ни­ком Иусти­ном. Его каз­нили – как и его учи­теля, сщмч. Поли­карпа, епи­скопа Смирн­ского. Каз­нили за то, что не ока­зы­вал почте­ния язы­че­ским прак­ти­кам и док­три­нам.

И до сих пор язы­че­ский мир, мир «улуч­ша­те­лей» и «про­грес­си­стов», не раз­гля­дев­ших Нового Завета, тре­бует от нас: «Ну ска­жите нам, что мы тоже спа­семся». Да, спа­се­тесь. Если при­дете ко Христу, если при­мете Еван­ге­лие цели­ком, а не кусоч­ками. Если рас­слы­шите Его обра­ще­ние: Покай­тесь… при­и­мите… сие есть Кровь Моя Нового Завета, за вас и за многих изли­ва­е­мая во остав­ле­ние грехов (ср.: Мк. 14:22, 24).

Грех без про­ще­ния

Одно из самых пора­жа­ю­щих мест Еван­ге­лия: Всякий грех и хула про­стятся чело­ве­кам, а хула на Духа не про­стится чело­ве­кам; если кто скажет слово на Сына Чело­ве­че­ского, про­стится ему; если же кто скажет на Духа Свя­таго, не про­стится ему ни в сем веке, ни в буду­щем (Мф. 12:31–32).

Отчего столь жест­кое пре­ду­пре­жде­ние? Неужели у разных Лиц Троицы могут быть разные харак­теры, и Дух более гне­ва­ется на греш­ника, чем Сын? Но это пред­по­ло­же­ние, конечно, неверно. Почему же тогда столь резкое исклю­че­ние? Ока­зы­ва­ется, тот, зна­ко­мый нам по «Бра­тьям Кара­ма­зо­вым», мер­за­вец, кото­рый бросил кре­пост­ную девочку на корм соба­кам, может быть прощен, а чело­век, ска­зав­ший лишь одно слово, не имеет уже ника­кой надежды?

С точки зрения нрав­ствен­ной подоб­ное суж­де­ние не может быть понято. Но ничего без­нрав­ствен­ного в про­по­ве­дях Христа быть не может. Значит, надо искать иную пер­спек­тиву, в кото­рой слова Христа обре­тают свой смысл. Если этой пер­спек­ти­вой не может быть мора­ли­стика, сле­до­ва­тельно, речь идет о рели­гии.

Да, потреб­но­сти и мерки этики и рели­гии не всегда сов­па­дают.

Вот так же и та труд­ность, к раз­ре­ше­нию кото­рой направ­лена свя­щен­ная исто­рия, – это труд­ность рели­ги­оз­ная, а не нрав­ствен­ная. Глав­ная про­блема чело­ве­че­ства не в том, что оно склонно забы­вать нрав­ствен­ные про­писи. Самая страш­ная неудача чело­ве­че­ства, как она осо­зна­ется рели­ги­оз­ной мыслью, – это то, что мы смертны.

Наверно, все рели­ги­оз­ные мыс­ли­тели согла­сятся со сло­вами Ап. Павла: Гос­подь… единый име­ю­щий бес­смер­тие (1Тим. 6:15–16). Все осталь­ное имеет жизнь лишь по при­ча­стию к Богу. Источ­ник бес­смерт­ной жизни один. И там, где этот Источ­ник, там будет жизнь. Но что же будет с теми, кто отво­ра­чи­вает свое лицо от этого Источ­ника? Если Бог есть Жизнь, а чело­век отвер­нет от Него лицо – куда же будет устрем­лен его взор? В пустоту. Помните при­зна­ние Гам­лета: «Я повер­нул глаза зрач­ками в душу, а там сплош­ные пятна чер­ноты»?..

Всем нам зна­кома та боль, кото­рая воз­ни­кает при резком пере­паде высоты и, соот­вет­ственно, дав­ле­ния. Бог создал нас для Себя, для Жизни в Веч­но­сти. Поэтому Он насы­тил нас таким богат­ством жизни, чтобы мы чув­ство­вали себя хорошо, будучи окру­жен­ными Вечной Жизнью. Но мы отпали в пустоту, в раз­ре­жен­ные слои бытия. И эта пустота начала отса­сы­вать из нас дав­ле­ние, став­шее избы­точ­ным. От этого пере­пада нача­лись наши боли. Мы начали раз­ры­ваться изнутри. Другие суще­ства в мире не были созданы для Веч­но­сти, и потому мера их боли в нашем мире несрав­нима с чело­ве­че­ской.

Отсюда та необыч­ность места чело­века в мире, кото­рая столь настой­чиво порож­дает вопросы, подоб­ные тем, что роди­лись у Ф. Тют­чева или у С. Франка.

Откуда, как разлад возник?
И отчего же в общем хоре

Душа не то поет, что море,
И ропщет мыс­ля­щий трост­ник?
Федор Тютчев

«Откуда этот разлад между чело­ве­че­ской душой и всем миром, в состав кото­рого ведь входит и она сама? Это есть вели­кий факт чело­ве­че­ского бытия. Столь ничтож­ный и мелкий факт, как неспо­соб­ность дву­но­гого живот­ного, име­ну­е­мого чело­ве­ком, спо­койно устро­иться на земле, есть – для взора, обра­щен­ного внутрь и вглубь, – сви­де­тель­ство нашей при­над­леж­но­сти к совсем иному бытию» 309.

Но люди выпали из Бого­об­ще­ния. Люди не смогли сами вер­нуть себе Бога. Что ж, тогда Бог нахо­дит чело­века.

Бог ищет чело­века не для нака­за­ния. В притче о поте­ряв­шейся овце пас­тырь ищет овечку не для того, чтобы в нака­за­ние содрать с нее три шкуры, но чтобы изба­вить от опас­но­стей. В притче о блуд­ном сыне отец вер­нув­ше­муся греш­нику устра­и­вает пир, а не голо­во­мойку.

Итак, Бог про­тя­ги­вает чело­веку руку помощи. Точнее – две руки: Сына и Духа310. Но пред­стают эти две руки в поле зрения чело­века по-раз­ному. Сын при­хо­дит в образе раба (ср.: Флп. 2:7). Он при­хо­дит под заве­сой плоти (см.: Евр. 10:20). Сын Чело­ве­че­ский не для того пришел, чтобы Ему слу­жили, но чтобы послу­жить и отдать душу Свою для искуп­ле­ния многих (Мф. 20:28).

Слу­же­ние Сына сокро­венно. Тайна Его может быть познана только тем, кому ее откроет Дух: Никто не может назвать Иисуса Гос­по­дом, как только Духом Святым (1Кор. 12:3). Поэтому если чело­век не узнал в Иисусе Гос­пода – это не его вина. Ему не было Откро­ве­ния, посвя­ща­ю­щего его в вели­кую бла­го­че­стия тайну: Бог явился во плоти (ср.: 1Тим. 3:16). Чело­век, не знав­ший о тайне, не вино­ват, что идет по жизни, не огля­ды­ва­ясь на нее… Поэтому если кто скажет слово на Сына Чело­ве­че­ского, про­стится ему (Мф. 12:32).

Но иначе дей­ствует Дух. Сын Чело­ве­че­ский скры­вает Свою Боже­ствен­ность. Дух Свою Боже­ствен­ность откры­вает (и вместе с тем откры­вает и Боже­ствен­ность Сына). Одно из биб­лей­ских зна­че­ний слова «Дух» – это про­яв­ле­ние Бога в мире, втор­же­ние Творца в нашу обы­ден­ность. И если Бог открыто стоит на пороге твоей души, а ты Его не при­ни­ма­ешь, – значит, ты вновь прошел мимо Жизни.

Тот, кто не заме­чает про­тя­ну­той ему спа­са­ю­щей руки или в помра­че­нии моло­тит по ней, – оста­нется один на один со своей бедой. Только Бог может вновь напол­нить нас Своей Веч­но­стью. Только Он может вновь так урав­нять дав­ле­ния внутри нас и вовне, чтобы при воз­вра­ще­нии в Веч­ность мы не были сплюс­нуты. Если внутри нас дав­ле­ние упало (ибо наши былые внут­рен­ние силы были высо­саны из нас той пусто­той, в кото­рой мы при­вычно пла­вали), а Дух, гото­вый вновь испол­нить нас Пол­но­той Напол­ня­ю­щего все (Еф. 1:23), мы отвергли, то эту пустоту мы про­не­сем в себе в Вечные оби­тели. В Веч­но­сти ока­жутся те, кто не при­спо­соб­лен к жизни в ней. И тогда: Ты будешь есть, и не будешь сыт; пустота будет внутри тебя (Мих. 6:14).

Чтобы чело­век мог спа­стись, точки сопри­кос­но­ве­ния «мира сего» с Веч­но­стью поме­чены печа­тью Духа. Чело­век мчится по шоссе и регу­лярно встре­чает дорож­ные знаки, на услов­ном языке пре­ду­пре­жда­ю­щие его: сто­ло­вая через пол­ки­ло­метра, а там два­дцать метров про­ехать направо… Но тот, кто, не обра­щая вни­ма­ния на эти знаки, мчится вперед, не имеет потом права сето­вать: мол, я был отправ­лен в длин­ный путь без всякой надежды на то, чтобы найти еду.

Дух каса­ется чело­века, дает ему зна­ме­ния и чудеса, доводы и сви­де­тель­ства… Но чело­век отво­ра­чи­ва­ется, делает вид, что не слышит стука в свою дверь. И не впус­кает Гостя, кото­рый на деле явля­ется Вла­ды­кой, Хозя­и­ном. Тот, кто не научился слы­шать голос Духа здесь, будет погру­жен в оди­но­кое и без­на­деж­ное мол­ча­ние там. Тот, кто не научился радо­ваться Богу здесь, не сможет радо­ваться Ему и тогда, когда Бог явит Себя как все во всем (Еф. 1:23).

Именно поэтому если же кто скажет на Духа Свя­таго, не про­стится ему ни в сем веке, ни в буду­щем (Мф. 12:32). Тот, кто не привык жить с Богом здесь, как сможет жить с Ним в Буду­щей Жизни? Грех хулы на Духа – это не сомне­ние в неяс­ном; это грех сопро­тив­ле­ния явному.

Как же чело­век спо­со­бен хулить Духа Свя­таго? Мне пред­став­ля­ется, что есть два пути к этому греху. Первый: когда чело­век видит явное чудо – и оттор­гает его. Одна­жды дове­лось мне бесе­до­вать с одним высо­ко­по­став­лен­ным чинов­ни­ком. Он с ходу пре­ду­пре­дил меня: «Я – атеист»… Ладно, про­дол­жаем раз­го­вор. Но в ходе нашей беседы я вдруг заме­чаю, что на стенах его каби­нета нари­со­ваны «гол­гофки» – Кресты, начер­та­ние кото­рых свя­щен­ник нала­гает на стенах поме­ще­ния при его освя­ще­нии. Заме­тив мой взгляд и мое недо­уме­ние, чинов­ник гово­рит: «А мой каби­нет батюшка освя­щал!» Я, конечно, спра­ши­ваю – зачем. И слышу в ответ: «Я, соб­ственно, недавно здесь рабо­таю. Но пони­ма­ете, как-то я сразу плохо почув­ство­вал себя в этом каби­нете. Час-пол­тора посижу и больше не могу. Как будто из меня кто-то всю силу высо­сал. Зады­хаться начи­наю. Надо выйти в кори­дор, зайти в сосед­ний каби­нет, уйти пере­ку­рить, выбе­жать на улицу… И тогда еще нена­много хва­тает… Тут мне посо­ве­то­вали: позови, мол, батюшку, пусть освя­тит. Ну я и решил – что ж, хуже не будет… Да, так вот батюшка мне тут все освя­тил. И знаете, я теперь тут хоть по 12 часов могу сидеть – и ничего…»

И как вы дума­ете, какой же была его послед­няя фраза, завер­ша­ю­щая этот рас­сказ? «Но я все равно атеист!»

Второй же путь хулы на Духа сего­дня более рас­про­стра­нен. В этом случае чело­век счи­тает за Дары Духа про­стые, вполне руко­твор­ные чело­ве­че­ские пере­жи­ва­ния.

В первом случае чело­век, кото­рому, напри­мер, было дано пере­жить и ощу­тить бла­го­дат­ность бого­слу­же­ния, окра­ды­ва­ется помыс­лами, кото­рые твер­дят ему: «Да это тебе пока­за­лось: пони­ма­ешь, непри­выч­ная обста­новка, необыч­ные запахи, музыка, одежда, слова… Не было ника­кого чуда. Тебе просто пока­за­лось. Все дело в твоей непри­вычке…» Во втором же случае чело­век, и в самом деле на чисто пси­хи­че­ском уровне пере­жив­ший новизну цер­ков­ного обряда и малость вооду­шев­лен­ный своим подви­гом захода в храм, уже не прочь счи­тать себя обла­го­дат­ство­ван­ным: «Когда батюшка мимо с кади­лом про­хо­дил, я такую бла­го­дать почув­ство­вала, такой запах был дивный!»

Чело­век сам себя горя­чит, сам в себе про­во­ци­рует «высо­кие пере­жи­ва­ния», а затем изго­тов­лен­ный им про­дукт объ­яв­ляет Даром Неба.

Одна­жды мне дове­лось видеть такой руко­твор­ный «Конец света». Осенью 1992 г. рос­сий­ские газеты ока­за­лись запо­ло­нены рекла­мой, опо­ве­ща­ю­щей, что 28 октября 1992 г. в 18 ч. состо­ится «При­ше­ствие Иисуса на обла­ках» и «воз­не­се­ние хри­стиан на Небеса». Это про­ро­че­ство исхо­дило от южно­ко­рей­ских про­те­стан­тов-хариз­ма­тов 311. Поскольку такие собы­тия про­ис­хо­дят неча­сто, я решил пойти посмот­реть на «Конец света», орга­ни­зу­е­мый вруч­ную.

Что меня пора­зило на том собра­нии более всего – так это про­фес­си­о­на­лизм чело­века, кото­рый общался с залом со сцены. Нет, это не было про­фес­си­о­на­лиз­мом про­по­вед­ника. Это был про­фес­си­о­на­лизм диск-жокея. Он очень ловко «разо­гре­вал» ауди­то­рию (живо про­бу­див во мне вос­по­ми­на­ния моей уни­вер­си­тет­ско-дис­ко­теч­ной моло­до­сти). «Так, я буду гово­рить: «Алли­луйя», а Вы отве­чайте: «Аминь!» Громче отве­чайте! Громче! Еще громче, иначе Гос­подь вас не услы­шит!.. Сидя­щие сзади, пере­хо­дите в первые ряды, иначе Гос­подь не возь­мет вас на Небо!.. Теперь правая поло­вина зала молчит, а левая отве­чает: «Алли­луйя!» – «Аминь!» – «Алли­луйя!» – «Аминь!» – «Алли­луйя!» – «Аминь!» – «Алли­луйя!» – «Аминь!»… Теперь левая поло­вина зала молчит, а правая отве­чает: «Алли­луйя!» – «Аминь!» – «Алли­луйя!» – «Аминь!» – «Алли­луйя!» – “Аминь!”»… Через пол­часа такой зарядки даже бабушки из сосед­них подъ­ез­дов, лишь по любо­пыт­ству загля­нув­шие на это зре­лище, стали под­тя­ги­ваться к сцене, тан­це­вать и тря­стись в ощу­ще­нии того, что в них входит некий дух (про­по­вед­ни­ком почему-то назы­ва­е­мый «святым»).

Чело­век, кото­рый счи­тает, что Дух уже пришел к нему или вообще всегда обитал в нем, захло­пы­вает двери. Он тешится с порож­де­ни­ями своей фан­та­зии. Он уже недо­сту­пен для посе­ще­ния Истин­ного Бога. Он уже счи­тает себя обо­жен­ным. Боль­ной, счи­та­ю­щий себя здо­ро­вым, не видит смысла в посе­ще­нии врачей и приеме лекарств. Болезнь уже даже атро­фи­ро­вала ощу­ще­ние боли (сгнив­ший зуб не чув­ствует боли). Чело­век при­ни­мает за Бога то, что не есть Бог. Он обо­жеств­ляет самого себя, свои пере­жи­ва­ния и мысли… «Я есть то», «Я – бог», – меди­ти­рует он, послушно повто­ряя закли­на­ния йоги… Он крадет имя у Бога и у Духа. Он служит себе, а не Богу. Что ж, в таком духов­ном воз­бе­ше­нии он и закон­чит свои дни. Без радо­сти Встречи. Без мисти­че­ского Брака, без духов­ного Плода. Он уте­шался самим собой. Он был замкнут в себе и на себе.

Итог: ему пред­стоит оди­но­кая веч­ность. Одна­жды его миражи рас­се­ются. И обна­ру­жится, что во время навод­не­ния он пытался спа­стись с помо­щью меди­та­ции на тему «Мне сухо… Мне сухо… Мне тепло… Мне радостно… Я бог… Мне сухо». Стук Спа­си­теля в дверь он про­пу­стил, поскольку ему не хоте­лось выхо­дить из радостно-сухого мира своих иллю­зий. Он не встре­тил Дру­гого в веке сем. Что ж, при­дется ему быть без Бога и в Веке Буду­щем.

Если бы наш, чело­ве­че­ский, мир был без­опа­сен, Богу не нужно было бы жерт­во­вать Своим Сыном. В без­опас­ном мире нет смысла идти на Крест. Если же путь Бога в нашем мире – это путь Креста, значит, наш мир болен. Хри­стос пред­ло­жил лекар­ство. Мы, рас­пяв­шие его, обви­нили Его за это в жесто­ко­сти: «Почему Ты не спа­са­ешь всех, даже неве­ров?» Просто потому, что спасти – значит соеди­нить Бога и чело­века. Спасти – значит Богу войти внутрь чело­ве­че­ской души. Спасти – значит чело­веку научиться жить в Боге. Для этого надо при­нять явное сви­де­тель­ство Духа о Сыне, таин­ственно соеди­нив­шем Боже­ствен­ное и чело­ве­че­ское. Сын соеди­нил в Себе Бога и чело­века затем, чтобы потом эту нерас­тор­жи­мую соеди­нен­ность пере­дать нам. Не хотим? Что ж – в таком случае и будет Бог отдельно, а мы – отдельно. Что же может быть более печаль­ным, чем «Буду­щий Век», про­во­ди­мый в отдель­но­сти от Бога? А значит, Хри­стос, пре­ду­пре­жда­ю­щий, что если же кто скажет на Духа Свя­таго, не про­стится ему ни в сем веке, ни в буду­щем (Мф. 12:32), не жесток. Он просто воз­ве­щает нам истину.

Страш­ный Суд

Услы­шав про «страш­ный суд», поло­жено испы­ты­вать страх и трепет. Страш­ный Суд – послед­нее, что пред­стоит людям. Когда исте­чет послед­няя секунда суще­ство­ва­ния Все­лен­ной, люди будут вос­со­зданы, тела их вновь соеди­нятся с душами – чтобы все-все смогли пред­стать для отчета перед Твор­цом…

Впро­чем, я уже ошибся. Я ошибся, когда сказал, что люди вос­крес­нут для того, чтобы быть при­ве­ден­ными на Страш­ный Суд. Такая логика в корне неверна, и она дает о Боге совер­шенно невер­ное пред­став­ле­ние: ведь «мы и просто греш­ного чело­века нико­гда бы не похва­лили за такое дело, если бы он вынул из могилы труп своего врага, чтобы по всей спра­вед­ли­во­сти воз­дать ему то, чего он заслу­жил и не полу­чил во время земной жизни своей» 312. Греш­ники вос­крес­нут не для того, чтобы полу­чить воз­да­я­ние за греш­ную жизнь, а наобо­рот – потому именно они и полу­чат воз­да­я­ние, что они непре­менно вос­крес­нут из мерт­вых.

Да, это правда, мы – бес­смертны. Хотя порой так хоте­лось бы просто уснуть – да так, чтобы никто больше про мои гадо­сти мне не напо­ми­нал… Но Хри­стос вос­крес. А поскольку Хри­стос объ­ем­лет Собою все чело­ве­че­ство, то, значит, и мы никак не сможем остаться в могиле. Хри­стос вос­при­нял всю пол­ноту чело­ве­че­ской при­роды: та пере­мена, кото­рую Он совер­шил в самой сущ­но­сти чело­века, одна­жды про­изой­дет внутри каж­дого из нас, поскольку мы тоже – чело­веки. Это значит, что все мы теперь носи­тели такой суб­стан­ции, кото­рая пред­на­зна­чена к вос­кре­се­нию.

Оттого и оши­бочно счи­тать, что при­чина вос­кре­се­ния – Суд («Вос­кре­се­ние будет не ради Суда» – сказал хри­сти­ан­ский писа­тель еще II в. Афи­на­гор [см.: Афи­на­гор. О вос­кре­се­нии мерт­вых. 14]) 313. Суд – не при­чина, а след­ствие воз­об­нов­ле­ния нашей жизни. Ведь жизнь наша воз­об­но­вится не на земле, не в при­выч­ном нам мире, засло­ня­ю­щем от нас Бога. Вос­крес­нем мы в мире, в кото­ром будет Бог все во всем (1Кор. 15:28).

А значит, если будет вос­кре­се­ние, – то будет и встреча с Богом. Но встреча с Богом – встреча со Светом. Тем Светом, Кото­рый осве­щает всё и делает явным и оче­вид­ным всё, даже то, что мы порой хотели бы скрыть и от самих себя… И если то, постыд­ное, еще оста­лось в нас, еще про­дол­жает быть нашим, еще не отбро­шено от нас нашим же пока­я­нием, – то встреча со Светом при­чи­няет муку стыда. Она ста­но­вится судом. Суд же состоит в том, что свет пришел в мир (Ин. 3:19).

Но все же – только ли стыд, только ли Суд будут на той Встрече? В X в. армян­ский поэт (у армян он почи­та­ется как святой) Григор Наре­каци в своей «Книге скорб­ных пес­но­пе­ний» напи­сал:

Мне ведомо, что близок день Суда,
И на Суде нас уличат во многом…
Но Божий Суд не есть ли встреча с Богом?
Где будет Суд? Я поспешу туда!
Я пред Тобой, о Гос­поди, скло­нюсь
И, отре­шась от жизни быст­ро­теч­ной,
Не к Веч­но­сти ль Твоей я при­об­щусь,
Хоть эта Веч­ность будет мукой вечной? 314

И в самом деле время Суда – это время Встречи. Но что же более пле­няет мое созна­ние, когда я помыш­ляю о ней? Пра­вильно ли, если созна­ние моих грехов засло­няет в моем уме радость от встречи с Богом? К чему при­ко­ван мой взгляд – к моим грехам или к Хри­сто­вой любви? Что пер­вен­ствует в палитре моих чувств – осо­зна­ние любви Христа или же мой соб­ствен­ный ужас от моего недо­сто­ин­ства?

Именно ран­не­хри­сти­ан­ское ощу­ще­ние смерти как Встречи 315 было при­суще мос­ков­скому старцу о. Алек­сию Мечеву. Напут­ствуя только что скон­чав­ше­гося при­хо­жа­нина, он сказал: «День раз­луки твоей с нами есть день рож­де­ния твоего в жизнь новую, бес­ко­неч­ную. Посему, со сле­зами на глазах, но при­вет­ствуем тебя со вступ­ле­нием туда, где нет не только наших скор­бей, но и наших сует­ных радо­стей. Ты теперь уже не в изгна­нии, а в Оте­че­стве: видишь то, во что мы должны веро­вать; окру­жен тем, что мы должны ожи­дать» 316.

С Кем же эта дол­го­ждан­ная Встреча? С Судьей, Кото­рый под­жи­дал нашей доставки в Его рас­по­ря­же­ние? С Судьей, Кото­рый не поки­дал своих сте­рильно-пра­виль­ных покоев и теперь тща­тельно блюдет пра­вила, кото­рые заклю­ча­ются в том, чтобы ново­при­быв­шие не запят­нали мир иде­аль­ных зако­нов и правд своими совсем не иде­аль­ными дея­ни­ями?

Нет – через нашу смерть мы выхо­дим на Сре­те­ние с Тем, Кто Сам когда-то вышел нам навстречу. С Тем, Кто сделал Себя доступ­ным нашим, чело­ве­че­ским, скор­бям и стра­да­ниям. Не без­лич­ностно-авто­ма­ти­че­ская «Спра­вед­ли­вость», не «Кос­ми­че­ский Закон» и не «Карма» ждут нас. Мы встре­ча­емся с Тем, имя Кому – Любовь. В цер­ков­ной молитве о Нем гово­рится: «Твое бо есть еже мило­вати и спа­сати ны, Боже наш». Именно – Твое, а не без­гла­зой Фемиды и не бес­сер­деч­ной «Кармы».

И наши чело­ве­че­ские дела, чело­ве­че­ские сла­бо­сти и пре­гре­ше­ния будет рас­смат­ри­вать не Ангел, кото­рый не знает, что такое грех, борьба и сла­бость, но Хри­стос. Хри­стос – это Сын Божий, поже­лав­ший стать еще и Сыном Чело­ве­че­ским. Не Сверх­че­ло­век будет судить людей, но Сын Чело­ве­че­ский. Именно потому, что Сын стал чело­ве­ком, Отец и не судит никого, но весь суд отдал Сыну (Ин. 5:22).

Сын – это Тот, Кто ради того, чтобы не осуж­дать людей, Сам пошел путем стра­да­ний. Он ищет поте­ряв­шихся людей. Но не для рас­правы с ними, а для их исце­ле­ния. Вспом­ните притчу о блуд­ном сыне…

На язык сего­дняш­них реалий эту притчу я бы пере­ло­жил так. Пред­ставьте – живет стан­дарт­ная семья из четы­рех чело­век в стан­дарт­ной трех­ком­нат­ной квар­тире. И вдруг млад­ший сын при­хо­дит в вели­кое раз­дра­же­ние, начи­нает про­яв­лять недо­воль­ство всем и на всех огры­заться. Нако­нец он тре­бует разъ­езда. Квар­тира при­ва­ти­зи­ро­вана. Сын, наста­и­вая на своем праве совла­дельца, тре­бует, чтобы ему уже сейчас дали его долю. Квар­тира стоит, скажем, 40 тысяч «у.е.». Он тре­бует, чтобы ему, как совла­дельцу, сопри­ва­ти­за­тору, была выдана чет­верть… Роди­тели со стар­шим сыном в конце концов не выдер­жи­вают еже­днев­ных «раз­бо­рок» со скан­да­ли­стом, про­дают квар­тиру, затем поку­пают для себя двух­ком­нат­ную, а раз­ницу (пред­по­ло­жим, 10 000) отдают млад­шему сыну, кото­рый, удо­вле­тво­рен­ный, начи­нает само­сто­я­тель­ную жизнь… Про­хо­дит время, и он, все рас­тра­тив­ший, все поте­ряв­ший, не при­об­рет­ший ника­кого соб­ствен­ного жилья, воз­вра­ща­ется к роди­те­лям в их квар­тиру, столь умень­шен­ную по его капризу. Чем же встре­чает его отец? Оскорб­ленно выстав­ляет его вон? Просит стар­шего сына попри­дер­жать млад­шень­кого, пока оте­че­ская длань будет вра­зум­лять юного нахала?

В Еван­ге­лии притча кон­ча­ется иначе: едва увидев воз­вра­ща­ю­ще­гося сына, еще не зная, зачем он идет, еще не услы­шав ни слова рас­ка­я­ния, отец с радо­стью выбе­гает навстречу…

Отсюда и слова свт. Фео­фана Затвор­ника: «Гос­подь хочет всем спа­стись, сле­до­ва­тельно, и Вам… У Бога есть одна мысль и одно жела­ние – мило­вать и мило­вать. При­ходи всякий… Гос­подь и на Страш­ном Суде будет не то изыс­ки­вать, как бы осу­дить, а как бы оправ­дать всех. И оправ­дает вся­кого, лишь бы хоть малая воз­мож­ность была» 317. Ведь – «Ты Бог, не хотяй смерти греш­ни­ков» (см.: Иез. 33:11)…

Софокла стра­шила встреча с судией (Плу­то­ном): «Ты спра­ши­ва­ешь меня, к какому богу я сойду. К богу, нико­гда не знав­шему ни снис­хож­де­ния, ни мило­сти, но посто­янно обле­чен­ному в стро­гую спра­вед­ли­вость» (Кли­мент Алек­сан­дрий­ский. Стро­маты. 2, 20). Хри­сти­ане же верят, что их судьбу опре­де­лит не Закон, лишен­ный всех жела­ний, но Тот, у Кого есть жела­ние. У этого Судьи, в отли­чие от гре­че­ской Фемиды, нет повязки на глазах. Свои реше­ния Он будет све­рять не только с тем, что мы и в самом деле натво­рили, и не только с бес­страст­ной буквой Закона, но еще и со Своим планом, Своим жела­нием. И Свое жела­ние Он не скры­вает: Не хочу смерти греш­ника, но чтобы греш­ник обра­тился… и жив был (Иез. 33:11).

Бог ищет в чело­ве­че­ской душе такое не окон­ча­тельно, не без­на­дежно изуро­до­ван­ное место, к кото­рому можно было бы при­вить Веч­ность. Так врачи на теле обо­жжен­ного чело­века ищут хоть немного непо­стра­дав­шей кожи…

Об этом поиске рас­ска­зы­вает эпизод из Жития прав. Петра Мытаря (память 22 сен­тября): «В Африке жил жесто­ко­сер­дый и неми­ло­сти­вый мытарь <сбор­щик нало­гов>, по имени Петр… Одна­жды Петр вел осла, навью­чен­ного хле­бами для кня­же­ского обеда. Некий нищий стал громко про­сить у него мило­стыни. Петр схва­тил хлеб и бросил его в лицо нищему и ушел… Спустя два дня мытарь рас­хво­рался так сильно, что даже был близок к смерти, и вот ему пред­ста­ви­лось в виде­нии, будто он стоит на суде и на весы кладут его дела. Злые духи при­несли все злые дела; свет­лые же мужи не нахо­дили ни одного доб­рого дела Петра и посему они были печальны… Тогда один из них сказал: «Дей­стви­тельно нам нечего поло­жить, разве только один хлеб, кото­рый он подал ради Христа два дня тому назад, да и то поне­воле». Они поло­жили хлеб на другую сто­рону весов, и он пере­тя­нул весы на свою сто­рону». Именно этот рас­сказ послу­жил осно­вой для зна­ме­ни­той «луковки» Досто­ев­ского… 318

Опять же еще в древ­но­сти прп. Исаак Сирин гово­рил, что Бога нельзя име­но­вать «спра­вед­ли­вым», ибо судит Он нас не по зако­нам спра­вед­ли­во­сти, а по зако­нам мило­сер­дия, а уже в наше время англий­ский писа­тель К.С. Льюис в своей фило­соф­ской сказке «Пока мы лиц не обрели» гово­рит: «Надейся на пощаду – и не надейся. Каков ни будет при­го­вор, спра­вед­ли­вым ты его не назо­вешь.

– Разве боги не спра­вед­ливы?

– Конечно, нет, доченька! Что бы ста­лось с нами, если бы они всегда были спра­вед­ливы?» 319

Нет, конечно, спра­вед­ли­вость есть в том Суде. Но спра­вед­ли­вость эта какая-то осо­бен­ная. Мы – под­су­ди­мые. Но и под­су­ди­мые какие-то осо­бен­ные – каж­дому из нас дано право самому соста­вить список тех зако­нов, по кото­рым нас будут судить. Ибо: Каким судом судите, таким будете судимы (Мф. 7:2). Если я при виде чьего-то греха скажу: «Вот это он напрасно… Но ведь и он – чело­век…» 320, – то и тот при­го­вор, кото­рый я одна­жды услышу над своей голо­вой, может ока­заться не уни­что­жа­ю­щим.

Ведь если я кого-то осуж­дал за его посту­пок, пока­зав­шийся мне недо­стой­ным, сле­до­ва­тельно, я знал, что это грех. «Смотри, – скажет мне мой Судия, – раз ты осуж­дал, значит, ты был осве­дом­лен, что так посту­пать нельзя. Более того – ты не просто был осве­дом­лен об этом, но ты искренне принял эту запо­ведь как кри­те­рий для оценки чело­ве­че­ских поступ­ков. Но отчего же сам ты затем так небрежно рас­топ­тал эту запо­ведь?»

Как видим, пра­во­слав­ное пони­ма­ние запо­веди не судите (Мф. 7:1) сопо­ста­вимо с кан­тов­ским «кате­го­ри­че­ским импе­ра­ти­вом»: прежде чем что-то сде­лать или решить, пред­ставь, что мотив твоего поступка вдруг станет все­об­щим зако­ном для всей Все­лен­ной и все и всегда будут руко­вод­ство­ваться им. В том числе и в отно­ше­ниях с тобой…

Не осуж­дай других – не будешь сам осуж­ден. От меня зави­сит, как Бог отне­сется к моим грехам. Есть у меня грехи? Да. Но есть и надежда. На что? На то, что Бог сможет осво­бо­дить меня от моих грехов, а для меня самого открыть иной путь, чем для моих гре­хов­ных дел. Я наде­юсь, что Бог рас­тож­де­ствит меня и мои поступки. Перед Богом я скажу: «Да, Гос­поди, были у меня грехи, но мои грехи – это не весь я!»… «Грехи – гре­хами, но не ими и не для них я жил, а была у меня идея жизни – слу­же­ние вере и Гос­поду!» 321

Но если я хочу, чтобы Бог так посту­пил со мной, то и я должен так же посту­пать с дру­гими 322. Хри­сти­ан­ский призыв к неосуж­де­нию есть в конце концов способ само­со­хра­не­ния, заботы о соб­ствен­ном выжи­ва­нии и оправ­да­нии. Ведь что такое неосуж­де­ние? «Пори­цать – значит ска­зать о таком-то, что такой-то солгал… А осуж­дать – значит ска­зать, что такой-то лгун… Ибо это осуж­де­ние самого рас­по­ло­же­ния души его, про­из­не­се­ние при­го­вора о всей его жизни. А грех осуж­де­ния столько тяже­лее вся­кого дру­гого греха, что Сам Хри­стос грех ближ­него упо­до­бил сучку, а осуж­де­ние – бревну» 323. Вот так и на Суде мы хотим от Бога той же тон­ко­сти в раз­ли­че­ниях: «Да, я лгал, но я не лжец; да, я соблу­дил, но я не блуд­ник; да, я лука­вил, но я – Твой сын, Гос­поди, Твое созда­ние, Твой образ… Сними с этого образа копоть, но не сжигай его весь!»

И Бог готов это сде­лать. Он готов пере­сту­пать тре­бо­ва­ния «спра­вед­ли­во­сти» и не взи­рать на наши грехи. Спра­вед­ли­во­сти тре­бует диавол: мол, раз этот чело­век грешил и служил мне, то Ты навсе­гда должен оста­вить его мне 324. Но Бог Еван­ге­лия выше спра­вед­ли­во­сти. И потому, по слову прп. Мак­сима Испо­вед­ника, «смерть Христа – суд над судом» (Прп. Максим Испо­вед­ник. Вопро­со­от­веты к Фалас­сию. 43).

В одном из слов свт. Амфи­ло­хия Ико­ний­ского есть повест­во­ва­ние о том, как диавол удив­ля­ется мило­сер­дию Божию: зачем Ты, мол, при­ни­ма­ешь пока­я­ние чело­века, кото­рый уже много раз каялся в своем грехе, а потом все равно воз­вра­щался к нему? И Гос­подь отве­чает: «Но ты же ведь при­ни­ма­ешь каждый раз к себе на слу­же­ние этого чело­века после каж­дого его нового греха. Так почему же Я не могу счи­тать его Своим рабом после каж­дого его пока­я­ния?»

Итак, на Суде мы пред­ста­нем пред Тем, имя Кому – Любовь. Суд – встреча со Хри­стом.

Соб­ственно, можно ска­зать, что в чем-то Страш­ный, все­об­щий и окон­ча­тель­ный, Послед­ний Суд менее стра­шен, нежели тот, кото­рый про­ис­хо­дит с каждым сразу после его кон­чины… Может ли чело­век, оправ­дан­ный на част­ном суде, быть осуж­ден­ным на Страш­ном? Нет. А может ли чело­век, осуж­ден­ный на част­ном суде, быть оправ­дан на Страш­ном? Да, ибо на этой надежде и осно­вы­ва­ются цер­ков­ные молитвы за усоп­ших греш­ни­ков. Но это озна­чает, что Страш­ный Суд – это своего рода «апел­ля­ци­он­ная» инстан­ция. У нас есть шанс быть спа­сен­ными там, где мы не можем быть оправ­дан­ными. Ибо на част­ном суде мы высту­паем как част­ные лица, а на все­лен­ском Суде – как частички Все­лен­ской Церкви, частички Тела Хри­стова. Тело Христа пред­ста­нет пред Своим Главой. Поэтому и дер­заем мы молиться за усоп­ших, ибо в свои молитвы мы вкла­ды­ваем вот какую мысль и надежду: «Гос­поди, может быть, сейчас этот чело­век не достоин войти в Твое Цар­ство, но ведь он, Гос­поди, не только автор своих мерз­ких дел; он еще и частица Твоего Тела, он частица Твоего созда­ния! А потому, Гос­поди, не уни­что­жай тво­ре­ние рук Твоих. Своею чисто­тою, Своею пол­но­тою, Свя­то­стью Твоего Христа вос­полни то, чего не доста­вало чело­веку в этой его жизни!» 325

Мы дер­заем так молиться потому, что убеж­дены: Хри­стос не желает отсе­кать от Себя Свои же частички. Бог всем желает спа­стись… И когда мы молимся о спа­се­нии других – мы убеж­дены, что Его жела­ние сов­па­дает с нашим… Но суще­ствует ли такое сов­па­де­ние в других аспек­тах нашей жизни? Все­рьез ли желаем спа­стись мы сами?..

Для темы же о Суде важно пом­нить: судимы мы Тем, Кто видит в нас не грехи, а воз­мож­ность при­ми­ре­ния, соче­та­ния с Собой…

Когда мы осо­знали это – нам станет понят­нее отли­чие хри­сти­ан­ского пока­я­ния от свет­ской «пере­стройки». Хри­сти­ан­ское пока­я­ние не есть само­би­че­ва­ние. Хри­сти­ан­ское пока­я­ние – это не меди­та­ция на тему «Я – сво­лочь, я – ужас­ная сво­лочь, ну какая же я сво­лочь!». Пока­я­ние без Бога может убить чело­века. Оно ста­но­вится серной кис­ло­той, по каплям пада­ю­щей на совесть и посте­пенно разъ­еда­ю­щей душу. Это случай убий­ствен­ного пока­я­ния, кото­рое уни­что­жает чело­века, пока­я­ния, кото­рое несет не жизнь, но смерть. Люди могут узнать о себе такую правду, кото­рая может их добить (вспом­ним ряза­нов­ский фильм «Гараж»).

Недавно я сделал пора­зи­тель­ное для меня откры­тие (недавно – по при­чине своего, увы, неве­же­ства): я нашел книгу, кото­рую я должен был про­чи­тать еще в школе, а вчи­тался в нее только сейчас. Эта книга пора­зила меня потому, что прежде мне каза­лось, что ничего глубже, пси­хо­ло­гич­нее, ничего более хри­сти­ан­ского и пра­во­слав­ного, чем романы Досто­ев­ского, быть в лите­ра­туре не может. Но эта книга ока­за­лась более глу­бо­кой, чем книги Досто­ев­ского. Это – «Гос­пода Головлевы» М. Сал­ты­кова-Щед­рина, книга, кото­рую начи­нают читать и кото­рую не дочи­ты­вают до конца, потому что совет­ские школь­ные про­граммы пре­вра­тили исто­рию рус­ской лите­ра­туры в исто­рию анти­рус­ского фелье­тона. Поэтому хри­сти­ан­ский смысл, духов­ное содер­жа­ние про­из­ве­де­ний наших вели­чай­ших рус­ских писа­те­лей были забыты. И вот в «Гос­по­дах Головле­вых» изу­чают в школе первые главы, главы страш­ные, бес­про­свет­ные. Но не читают конец. А в конце тьмы еще больше. И эта тьма тем страш­нее, что она сопря­жена с… пока­я­нием.

У Досто­ев­ского пока­я­ние всегда на пользу, оно всегда к добру и исце­ле­нию. Сал­ты­ков-Щедрин опи­сы­вает пока­я­ние, кото­рое доби­вает… Сестра Пор­фи­рия Головлева соучаст­во­вала во многих его мер­зо­стях. И вдруг она про­зре­вает и пони­мает, что именно она (вместе с братом) вино­вата в гибели всех людей, кото­рые встре­ча­лись им на жиз­нен­ном пути. Каза­лось бы, так есте­ственно было пред­ло­жить здесь линию, скажем, «Пре­ступ­ле­ния и нака­за­ния»: пока­я­ние – обнов­ле­ние – вос­кре­се­ние. Но – нет. Сал­ты­ков-Щедрин пока­зы­вает страш­ное пока­я­ние – пока­я­ние без Христа, пока­я­ние, совер­ша­е­мое перед зер­ка­лом, а не перед ликом Спа­си­теля. В хри­сти­ан­ском пока­я­нии чело­век кается перед Хри­стом. Он гово­рит: «Гос­поди, вот это во мне было, убери это от меня. Гос­поди, не запомни меня таким, каким я был в эту минуту. Сделай меня другим. Сотвори меня другим». А если чело­век не знает Христа, то он, как в зер­кало, насмот­рев­шись в глу­бины своей души, каме­неет от ужаса, как чело­век, насмот­рев­шийся в глаза гор­гоне Медузе. И вот точно так же сестра Пор­фи­рия Головлева, осо­знав глу­бину своего без­за­ко­ния, лиша­ется послед­ней надежды. Она все делала ради себя, а познав себя, видит бес­смыс­лицу своих дел… И кон­чает жизнь само­убий­ством. Непра­вед­ность ее пока­я­ния видна из вто­рого пока­я­ния, опи­сан­ного в «Гос­по­дах Головле­вых». На Страст­ной сед­мице, в Вели­кий Чет­верг, после того как в доме у Головлева свя­щен­ник читает службу «Две­на­дцати Еван­ге­лий», «Иудушка» всю ночь ходит по дому – он не может уснуть: он слышал о стра­да­ниях Христа, о том, что Хри­стос про­щает людей, и в нем начи­нает шеве­литься надежда – неужели же и меня Он может про­стить, неужели же и для меня открыта воз­мож­ность спа­се­ния? И на сле­ду­ю­щий день поутру он бежит на клад­бище и уми­рает там на могиле своей матери, прося у нее про­ще­ния…

Только Бог может сде­лать бывшее небыв­шим. И потому только через обра­ще­ние к Тому, Кто выше вре­мени, можно изба­виться от кош­ма­ров, напол­за­ю­щих из мира уже свер­шив­ше­гося. Но чтобы Веч­ность могла при­нять в себя меня, не при­ни­мая мои дурные дела, я сам должен отде­лить в себе вечное от пре­хо­дя­щего, т.е. – образ Божий, мою лич­ность, даро­ван­ные мне от Веч­но­сти, отде­лить от того, что я сам натво­рил во вре­мени. Если я не смогу совер­шить это раз­де­ле­ние в ту пору, пока еще есть время (см.: Еф. 5:16), то мое про­шлое гирей потя­нет меня ко дну, ибо не даст мне соеди­ниться с Богом.

Вот ради того, чтобы не быть залож­ни­ком у вре­мени, у своих грехов, совер­шен­ных во вре­мени, чело­век и при­зы­ва­ется к пока­я­нию.

В пока­я­нии чело­век «отди­рает» от себя свое дурное про­шлое. Если ему это уда­лось, – значит, его буду­щее будет расти не из минуты греха, а из минуты пока­ян­ного обнов­ле­ния. Отди­рать от себя кусо­чек самого себя же – больно. Иногда этого смер­тельно не хочется. Но тут одно из двух: или то мое про­шлое пожрет меня, рас­тво­рит в себе и меня, и мое буду­щее, и мою веч­ность, или же я смогу пройти через боль пока­я­ния. «Умри прежде смерти, потом будет поздно», – гово­рит об этом один из пер­со­на­жей Льюиса 326.

Хочешь, чтобы Встреча не стала Судом? Что ж, сов­ме­сти в своем совест­ном взгляде две реалии. Первое: пока­ян­ное виде­ние и отре­че­ние от своих грехов; второе: Христа, перед Ликом Кото­рого и ради Кото­рого должно про­из­не­сти слова пока­я­ния. В едином вос­при­я­тии должны быть даны – и любовь Христа, и мой соб­ствен­ный ужас от моего недо­сто­ин­ства. Но все же Хри­стова любовь – больше… Ведь любовь – Божия, а грехи – только чело­ве­че­ские… Если мы не поме­шаем Ему спасти и поми­ло­вать нас, посту­пить с нами не по спра­вед­ли­во­сти, а по снис­хож­де­нию – Он это сде­лает. Но не сочтем ли мы себя слиш­ком гор­дыми для снис­хож­де­ния? Не посчи­таем ли мы себя слиш­ком само­до­ста­точ­ными для при­ня­тия неза­слу­жен­ных даров?

Тут впору открыть Еван­гель­ские запо­веди Бла­женств и пере­чи­тать их вни­ма­тельно (см.: Мф. 5, 3–11). Это – пере­чень тех кате­го­рий людей, кото­рые входят в Цар­ство Небес­ное, минуя Страш­ный Суд. Что общего у всех, пере­чис­лен­ных в этом списке? То, что они не счи­тали себя бога­тыми и заслу­жен­ными. Бла­женны нищие духом, ибо они на Суд не при­хо­дят, но про­хо­дят в Жизнь Вечную.

Таким обра­зом, суще­ствует воз­мож­ность избе­жать явки на Страш­ный Суд (см.: Ин. 5:29).

Виновно ли хри­сти­ан­ство в эко­ло­ги­че­ском кри­зисе?

Часть 1

Гово­рят, что сатана лишен дара твор­че­ства: он все время пред­ла­гает одни и те же иску­ше­ния. Но зато у него есть нема­лое число актив­ней­ших помощ­ни­ков из числа людей. И оттого в болоте чело­ве­че­ского бого­бор­че­ства время от вре­мени всплы­вают новые пузыри, содер­жа­щие незна­ко­мые запахи. В послед­ней трети ХХ в. на рынке анти­хри­сти­ан­ских услуг появился новый товар: теперь хри­сти­ан­ство модно обви­нять не за его отста­лость, не за его про­ти­во­дей­ствие научно-тех­ни­че­скому про­грессу, а напро­тив, за то, что именно хри­сти­ан­ство, ока­зы­ва­ется, и поро­дило этот самый про­гресс и все про­блемы, с ним свя­зан­ные.

Вот вполне типич­ный текст, пере­пе­ва­ю­щий эту тему: «Хри­сти­ан­ство вне­эко­ло­гично и поэтому допус­кает чисто ути­ли­тар­ный подход к при­роде. Европа нового вре­мени осу­ще­ствила скры­тые в хри­сти­ан­стве потен­ции в том смысле, что пока­зала раци­о­наль­ность суще­ство­ва­ния без­душ­ной при­роды»327.

Да, хри­сти­ан­ство пола­гает, что мир устроен раци­о­нально, что его про­ни­зы­вают законы, данные Твор­че­ским Разу­мом. При этом хри­сти­ан­ство пола­гает, что чело­век в состо­я­нии постичь эти законы и даже при­зван к этому усилию: И предал я сердце мое тому, чтобы иссле­до­вать и испы­тать муд­ро­стью все, что дела­ется под небом: это тяже­лое заня­тие дал Бог сынам чело­ве­че­ским, чтобы они упраж­ня­лись в нем (Еккл. 1:13). Но именно знание зако­нов миро­зда­ния, внут­рен­них миро­вых вза­и­мо­свя­зей и может ока­зать помощь в раз­ре­ше­нии эко­ло­ги­че­ского кри­зиса, может зара­нее пре­ду­пре­дить о наме­ча­ю­щихся тупи­ках. Там же, где упор дела­ется на эмоции и «голо­со­ва­ние серд­цем», кризис насту­пает гораздо быст­рее и неот­вра­ти­мее.

Да, хри­сти­ан­ство счи­тает, что у при­роды нет души. Индусы и другие языч­ники счи­тают иначе – но самые страш­ные эко­ло­ги­че­ские ката­строфы (вроде взрыва на хими­че­ском заводе в Бхо­пале) про­ис­хо­дят именно в стра­нах «тре­тьего мира». Дело в том, что для кор­рект­ного обра­ще­ния с про­мыш­лен­ными тех­но­ло­ги­ями надо иметь склад мыш­ле­ния, соот­вет­ству­ю­щий этой тех­но­ло­гии, т.е. – науч­ный, т.е. – «запад­ный» склад мыш­ле­ния, для кото­рого наблю­де­ния за пока­за­ни­ями при­бо­ров важнее, чем меди­та­ции о духах сосед­ней реки. Без этого созву­чия – точно так же, как восточ­ные тех­ники меди­та­ции ломают пси­хику евро­пей­цам, – люди Востока ломают тех­нику Запада. Вообще же, верить в некую особую эко­ло­гич­ность восточ­ного склада жизни можно только в том случае, если с ним не позна­ко­миться. Неужто «эко­ло­гична» такая, напри­мер, кар­тинка: «Отпра­ви­лись к Гангу посмот­реть празд­ник – жен­щины моются и купа­ются, чтобы выйти замуж. Но моли­лись и купа­лись все: муж­чины, жен­щины, дети, среди них один про­ка­жен­ный. Они не только сами моются, но и сти­рают свое гряз­ное тряпье, поло­щут рот, пьют воду, справ­ляют свои телес­ные нужды – и все в одной и той же воде, невы­ра­зимо гряз­ной» 328?

Да, хри­сти­ан­ство выде­лило чело­века из при­роды, поста­вило его выше осталь­ных живых и тем более нежи­вых существ. Озна­чает ли это, что тем самым хри­сти­ан­ство пре­вра­тило чело­века в без­от­вет­ствен­ного хищ­ника? Наобо­рот. Только то поло­же­ние и может осмыс­ляться как ответ­ствен­ное, кото­рое явля­ется сво­бод­ным и власт­ным. Ответ­ствен­ным может быть только упра­ви­тель, кото­рый сов­ме­щает опре­де­лен­ную неза­ви­си­мость от того, что вве­рено ему как его ответ­ствен­ность, и власт­ную спо­соб­ность исполь­зо­вать эту свою сво­боду для того, чтобы влиять на собы­тия, про­ис­хо­дя­щие в сфере его ответ­ствен­но­сти.

Чтобы чело­век ощутил свою ответ­ствен­ность за судьбы всего мира – он должен ощу­тить свое отли­чие от всех осталь­ных частиц этого мира. Волки не несут ответ­ствен­но­сти за судьбы Все­лен­ной. Мухи и жирафы не ответ­ственны за пути эво­лю­ции эко­ло­ги­че­ских систем саванн. Ребе­нок не несет ответ­ствен­ность за судьбу всей семьи. Отец, муж, стар­ший брат могут счи­таться ответ­ствен­ными именно потому, что они – другие и в этом отно­ше­нии отде­лен­ные от других, ведо­мых, членов семьи.

Если чело­век лишь часть при­роды, в прин­ципе ничем не отлич­ная от осталь­ных ее частей, – то на нем не может лежать ответ­ствен­ность за мир. Более того, если смот­реть на при­роду гла­зами языч­ника, – то от чело­века вообще все­рьез мало что зави­сит: ведь за каждым при­род­ным фено­ме­ном скры­ва­ются дух и воля этого духа. Любой дух выше чело­века и зна­чи­мее его в иерар­хии бытия. Значит – спрос не с чело­века, а с духа. Если высохла река, – то тут вина не чело­века, выру­бив­шего леса по ее бере­гам, а вина руса­лок, кото­рые не спра­ви­лись со своими обя­зан­но­стями, или оскор­би­лись малым коли­че­ством жерт­во­при­но­ше­ний, посвя­ща­е­мых им, или просто решили пере­браться в иные воды… В оккуль­тизме не чело­век, а скорее «пла­не­тар­ный Логос» будет нести ответ­ствен­ность за Землю, а иной дух, по имени «эгре­гор», будет отве­чать за судьбы народа и страны.

Хри­сти­ан­ство же, напро­тив, очень жестко увя­зы­вает судьбы мира, при­роды и чело­века. Если бы чело­век был лишь частью при­роды, то его судьба зави­села бы от путей всего целого. Но в хри­сти­ан­стве утвер­жда­ется, что судьбы мира зави­сят от выбора чело­века: Про­клята земля за тебя… терния и волчцы про­из­рас­тит она тебе (Быт. 3:17–18); Тварь поко­ри­лась суете не доб­ро­вольно, но по воле поко­рив­шего ее… вся тварь сово­купно сте­нает и мучится доныне (Рим. 8:20,22). За грехи пер­во­быт­ного чело­ве­че­ства потоп пришел на землю и смел с нее преж­нюю жизнь. Но пока на земле есть пра­вед­ники – грех бого­от­ступ­ни­ков не может окон­ча­тельно изме­нить лицо тво­ре­ния: И видел я иного Ангела, вос­хо­дя­щего от востока солнца и име­ю­щего печать Бога живаго. И вос­клик­нул он гром­ким голо­сом к четы­рем Анге­лам, кото­рым дано вре­дить земле и морю, говоря: не делайте вреда ни земле, ни морю, ни дере­вам, доколе не поло­жим печати на челах рабов Бога нашего (Откр. 7:2–3).

Хри­сти­ан­ство гово­рит: «Ты другой, чем мир, и потому на тебе – боль­шая ответ­ствен­ность и за себя, и за окру­жа­ю­щий тебя мир. И эта ответ­ствен­ность – перед Тем, Кто выше и тебя, и мира».

Наи­бо­лее непри­я­тен эко­ло­ги­че­ским анти­хри­сти­а­нам стих из начала биб­лей­ского повест­во­ва­ния: И бла­го­сло­вил их Бог, и сказал им Бог: пло­ди­тесь и раз­мно­жай­тесь, и напол­няйте землю, и обла­дайте ею, и вла­ды­че­ствуйте над рыбами мор­скими [и над зве­рями,] и над пти­цами небес­ными, [и над всяким скотом, и над всею землею,] и над всяким живот­ным, пре­смы­ка­ю­щимся по земле (Быт. 1:28).

Этот текст отде­ляет чело­века от живот­ных, пре­воз­но­сит его над ними и, более того, отно­ше­ния между чело­ве­ком и живым миром фор­му­ли­рует в тер­ми­нах гос­под­ства: Вла­ды­че­ствуйте.

Прежде чем перейти к раз­мыш­ле­ниям о том, дей­стви­тельно ли именно эти древ­ние биб­лей­ские слова дают ключ к ура­зу­ме­нию причин нынеш­него эко­ло­ги­че­ского кри­зиса, стоит обра­тить вни­ма­ние на то, что эти слова дей­стви­тельно древ­ние. Это – Ветхий Завет. Его свя­щен­ней­шая часть – Пяти­кни­жие Мои­се­ево. Тора. Это озна­чает, что если уж кого и обви­нять в эко­ло­ги­че­ском кри­зисе, так это иудеев: вот, мол, к чему привел ваш Танах, ваша Тора… Но разве кто-то дерз­нет так ска­зать нынеш­ним вла­ды­кам прессы? И вот ока­зы­ва­ется, что за слова, впер­вые ска­зан­ные иуде­ями, несут ответ­ствен­ность хри­сти­ане, но никак не евреи.

Такое изби­ра­тель­ное тол­ко­ва­ние Библии озна­чает, что эко­ло­ги­че­ские неоязыч­ники не столько зани­ма­ются чест­ным поис­ком причин эко­ло­ги­че­ских про­блем, сколько участ­вуют в рас­тя­нув­шейся на сто­ле­тия широ­кой анти­хри­сти­ан­ской кам­па­нии…

Когда очень хочется бро­сить комок грязи в Цер­ковь – годится любой мате­риал (а редак­ция при­ди­раться не будет: редак­тора всего «циви­ли­зо­ван­ного» мира всюду выис­ки­вают при­зраки анти­се­ми­тизма, а анти­хри­сти­ан­ские мифы и издевки допус­ка­ется изго­тов­лять в про­мыш­лен­ных коли­че­ствах 329). И вот уже читаем: «Бог здесь (в Новом Завете) без­жа­ло­стен и дает пример тем, кто боится уви­деть в нрав­ствен­ном отно­ше­нии к при­роде суе­ве­рие. Хри­стос засу­шил дерево – это сви­де­тель­ствует о неэко­ло­ги­че­ском образе при­роды и чело­века в Новом Завете» 330.

И в самом деле, в Еван­ге­лии опи­сы­ва­ется, как Хри­стос иссу­шил дерево (смо­ков­ницу). Но это – един­ствен­ное живое суще­ство, лишен­ное жизни Хри­стом (Твор­цом вся­че­ской жизни). В любом же язы­че­ском культе (как, впро­чем, и в иудей­ском вет­хо­за­вет­ном) в регу­ляр­ных жерт­во­при­но­ше­ниях уби­ва­ются тысячи живот­ных. По сви­де­тель­ству еврей­ского исто­рика I в. по Р.Х. Иосифа Флавия, на Пасху зака­ла­лось 265 тысяч агнцев… Так что же не слышно дерз­но­вен­ных певцов «Грин­писа», смело обли­ча­ю­щих анти­эко­ло­ги­че­ские тра­ди­ции иуда­изма?! Да, сего­дня иудеи не при­но­сят таких жертв – ибо чают вос­ста­нов­ле­ния иеру­са­лим­ского Храма. Свя­щен­ные чаши и ножи для жерт­во­при­но­ше­ний уже изго­тов­лены в Изра­иле и ждут часа, чтобы снова тво­рить риту­алы двух­ты­ся­че­лет­ней дав­но­сти. Так отчего же проект вос­ста­нов­ле­ния иеру­са­лим­ского иудей­ского Храма не был под­верг­нут эко­ло­ги­че­ской экс­пер­тизе? Отчего дамы, про­те­сту­ю­щие против изде­лий из нату­раль­ного меха и против ноше­ния дуб­ле­нок, не воз­вы­шают своего гласа против планов вос­со­зда­ния вет­хо­за­вет­ного культа?

Смо­ков­ницу Христу и хри­сти­а­нам про­стить не могут (и даже просто понять не хотят), а язы­че­ские и иудей­ские кро­ва­вые жерт­во­при­но­ше­ния и все­со­жже­ния готовы посчи­тать частью вполне эко­ло­ги­че­ского миро­воз­зре­ния… Этот оче­видно двой­ной стан­дарт озна­чает, что отнюдь не «фило­соф­ские иссле­до­ва­ния» ведут гос­пода, подоб­ные г. Иосе­ли­ани, а баналь­ную анти­хри­сти­ан­скую про­па­ганду, кото­рая по веле­нию «духа вре­мени» вместо ате­и­сти­че­ской вдруг стала язы­че­ской.

Теперь вер­немся к тому вет­хо­за­вет­ному тексту, кото­рый неоязыч­ники пола­гают эко­ло­ги­че­ски вред­ным. Мир Библии дей­стви­тельно иерар­хи­чен: чело­век выше живот­ных. Живот­ные выше рас­те­ний (А всем зверям… дал Я всю зелень трав­ную в пищу [Быт. 1:30]). Но чело­век – не высшая инстан­ция власти; чело­век не может посту­пать само­управно. Чело­век выше мира. Но выше чело­века – Бог. Тот биб­лей­ский Бог, Кото­рый сверх­ми­рен, Кото­рый не явля­ется ни кос­мо­сом, ни «био­энер­го­ин­фор­ма­ци­он­ным полем» Все­лен­ной, но Кото­рый есть просто Творец и для Все­лен­ной, и для всех ее полей и зверей.

Бог ставит чело­века как Своего намест­ника выше мира и гово­рит: «Я дал тебе это пре­иму­ще­ство над миром ради того, чтобы ты мог рабо­тать с ним, изме­няя в этой работе и себя самого, и тот мир, кото­рый ты будешь пре­об­ра­жать своим трудом». И взял Гос­подь Бог чело­века, [кото­рого создал,] и посе­лил его в саду Едем­ском, чтобы воз­де­лы­вать его и хра­нить его (Быт. 2:15).

Более того, этот труд воз­де­лы­ва­ния мира чело­век должен совер­шать перед лицом Бога: Гос­подь Бог обра­зо­вал из земли всех живот­ных… и привел [их] к чело­веку, чтобы видеть, как он назо­вет их (Быт. 2:19). Чело­век сдает экза­мен перед лицом Бога: сможет ли он вместо кличек дать имена? Сможет ли он уви­деть во всей осталь­ной твари те смыслы, кото­рые видит в ней Творец, или нафан­та­зи­рует что-то свое, уро­ду­ю­щее и Божий замы­сел, и сам чело­ве­че­ский ум, и мир, кото­рый этот иска­жен­ный ум будет под­ми­нать под себя? Не свои замыслы должен чело­век про­еци­ро­вать в мир и навя­зы­вать миру, а, вслу­ши­ва­ясь в волю Божию (рас­по­зна­ва­е­мую, в част­но­сти, через голос сове­сти), должен вопло­щать волю Бога в своем, чело­ве­че­ском, мире. Чело­век не может само­вольно рас­по­ря­жаться в мире, не может все свои дей­ствия и про­екты согла­со­вы­вать лишь со своими жела­ни­ями, но должен стре­миться испол­нить волю Божию, кото­рая не может состо­ять в истреб­ле­нии части Его тво­ре­ния.

Итак, чело­век не хозяин мира, а арен­да­тор. И ему пред­стоит дать ответ перед Истин­ным Вла­ды­кой (вспом­ним притчу о талан­тах): «Бог соиз­во­лил рабам Своим – чело­ве­кам – пове­ле­вать» 331.

Если же чело­век нару­шит волю Вла­дыки, – то его судьба ока­жется печаль­нее судьбы живот­ных: «Хри­сти­ан­ское пони­ма­ние чело­века отли­ча­ется от антич­ного прежде всего тем, что чело­век не чув­ствует себя орга­ни­че­ской частью, момен­том кос­моса; он вырван из кос­ми­че­ской, при­род­ной жизни и постав­лен вне ее; по замыслу Бога он выше кос­моса, должен быть его гос­по­ди­ном; но в силу своего гре­хо­па­де­ния его поло­же­ние гос­по­дина пошат­ну­лось, и хотя он не утра­тил и не может утра­тить своего сверх­при­род­ного ста­туса, но в своем испор­чен­ном состо­я­нии он пол­но­стью зави­сит от Боже­ствен­ной мило­сти. Без веры в Бога и без помощи Боже­ствен­ной бла­го­дати чело­век ока­зы­ва­ется, согласно хри­сти­ан­скому учению, гораздо ниже того, чем он был в язы­че­стве: у него нет больше того твер­дого ста­туса – быть высшим в ряду при­род­ных существ, какой ему давала язы­че­ская антич­ность; зато с верой он сразу ока­зы­ва­ется далеко за пре­де­лами всего при­родно-кос­ми­че­ского: он непо­сред­ственно связан живыми лич­ными узами с Твор­цом всего при­род­ного. И отно­ше­ние чело­века к Творцу в хри­сти­ан­стве совсем иное, чем отно­ше­ние нео­пла­то­ни­ков к Еди­ному: Личный Бог пред­по­ла­гает личное же к Себе отно­ше­ние» 332.

И лишь когда ате­и­сти­че­ское Про­све­ще­ние устра­нило идею Божия Суда из евро­пей­ской мас­со­вой куль­туры, лишь тогда чело­век начал чув­ство­вать себя само­держ­цем, ни перед кем не отве­ча­ю­щим за свои поступки по отно­ше­нию к тем, кто не может подать на него в уго­лов­ный или граж­дан­ский суд. Обви­нять хри­стиан в грехе ате­и­стов все же странно…

Хри­сти­ан­ская про­по­ведь напо­ми­нала: «Хра­не­ние сове­сти мно­го­раз­лично: ибо чело­век должен сохра­нять ее в отно­ше­нии к Богу, к ближ­нему и к вещам… Хра­не­ние сове­сти в отно­ше­нии к вещам состоит в том, чтобы обра­щаться бережно с какою-либо вещию, не допус­кать ей пор­титься и не бро­сать ее как-нибудь, а если увидим что-либо бро­шен­ное, то не должно пре­не­бре­гать сим, хотя бы оно было и ничтожно, но под­нять и поло­жить на свое место… Часто иной мог бы доволь­ство­ваться одной подуш­кой, а он ищет боль­шой постели; или имеет вла­ся­ницу, но хочет пере­ме­нить ее и при­об­ре­сти другую, новую или более кра­си­вую, по тще­сла­вию или от уныния» 333.

Вот именно – от уныния и нача­лась гонка за вещами и модами в совре­мен­ном мире: вместо радо­сти о душев­ной чистоте и о Боге пришло уныние. Чело­век не может выно­сить самого себя, ему скучно с самим собой, он тос­кует наедине с собой – и глушит это неосо­знан­ное отча­я­ние от себя самого 334 в бес­ко­неч­ных поверх­ност­ных кон­так­тах с дру­гими людьми, и это бег­ство от себя к другим овнеш­няет самого чело­века, и он отож­деств­ляет себя со своими вещами и соци­аль­ными мас­ками и ролями… И от уныния мод­ни­чает, от уныния упи­ва­ется. От уныния рас­ши­ряет потреб­ле­ние…

Да, хри­сти­ан­ство при­вило чело­веку жажду дви­же­ния, стрем­ле­ние выйти за пре­делы своего налич­ного бытия.

В антич­ной мысли дви­же­ние вос­при­ни­ма­лось как нечто худшее, нежели покой; конеч­ное ощу­ща­лось как более совер­шен­ное, нежели бес­ко­неч­ное. Когда в гре­че­ской фило­со­фии появи­лась идея бес­ко­неч­ного (#ape‘irwn–апей­рон), она сразу же была про­ти­во­по­став­лена идее кос­моса как закон­чен­ного, огра­ни­чен­ного и устро­ен­ного начала – в отли­чие и от пер­вично-бес­пре­дель­ного пер­вого фазиса бытия. Бес­пре­дель­ность стояла на гра­нице бытия и небы­тия, была скорее небы­тием и, во всяком случае, источ­ни­ком страха для грека. «Зло есть свой­ство бес­пре­дель­ного, а добро – опре­де­лен­ного (или огра­ни­чен­ного)», – при­во­дит Ари­сто­тель пифа­го­рей­ское изре­че­ние (Ари­сто­тель. Нико­ма­хова этика. 2, 5, 1106в) 335.

Но хри­сти­ан­ство при­несло в мир идею дви­же­ния как исто­ри­че­ского (идея линей­ного раз­вер­ты­ва­ния исто­рии вместо цик­ли­че­ского вос­про­из­ве­де­ния), так и онто­ло­ги­че­ского: чело­век должен пре­взойти то состо­я­ние, в кото­ром он вошел в мир («Ныне Божии чело­веки стали выше пер­вого Адама. Силою Духа чело­век ста­но­вится выше его, потому что дела­ется обо­жен­ным» 336). Чело­век создан из небы­тия, и тем не менее ему запо­ве­дано быть совер­шен­ным, как… Отец ваш Небес­ный (Мф. 5:48). Оше­ло­ми­тель­ная дистан­ция между про­ис­хож­де­нием чело­века, его нынеш­ним поло­же­нием и конеч­ным пред­на­зна­че­нием есть призыв к дви­же­нию. И дви­же­ние, а также жажда при­об­щиться к боль­шему, кото­рой это дви­же­ние моти­ви­ру­ется (Бла­женны алчу­щие [Мф. 5:6]), в хри­сти­ан­стве вос­при­ни­ма­ются поло­жи­тельно: Братия, я не почи­таю себя достиг­шим; а только, забы­вая заднее и про­сти­ра­ясь вперед, стрем­люсь к цели, к поче­сти выш­него звания Божия во Христе Иисусе (Флп. 3:13–14).

Кроме того, хри­сти­ан­ство сде­лало Бес­ко­неч­ность атри­бу­том Бога. «Хри­сти­ан­ская тео­ло­гия уже самим своим уче­нием о транс­цен­дент­ном Боге, Боге, нахо­дя­щемся за пре­де­лами кос­моса, раз­ру­шала примат пре­дела и тре­бо­вала пере­смотра гре­че­ской «системы мыс­ли­тель­ных коор­ди­нат». Все конеч­ное было объ­яв­лено тво­ре­нием Бога, тварью, не име­ю­щей своего источ­ника и своей цели в самом себе. Транс­цен­дент­ность хри­сти­ан­ского Бога, Его вне­при­род­ность, Его личный харак­тер пред­по­ла­гали рас­смот­ре­ние Его в совер­шенно новых кате­го­риях – кате­го­риях воли и могу­ще­ства… Для хри­сти­ан­ской тео­ло­гии то, что имеет предел, – это конеч­ное, а оно наде­лено более низким ста­ту­сом, чем бес­ко­неч­ное, т.е. Бог» 337.

В резуль­тате «на про­тя­же­нии XIIIXIV вв. идет неуклон­ная работа по рас­ша­ты­ва­нию глав­ного предубеж­де­ния, лежав­шего в основе всей антич­ной науки (и антич­ного миро­воз­зре­ния), а именно предубеж­де­ния против бес­ко­неч­но­сти как пози­тив­ного начала» 338.

Но если бес­ко­неч­ность стала оце­ни­ваться пози­тивно, то и стрем­ле­ние к Бес­ко­неч­но­сти тоже стало осмыс­ляться поло­жи­тельно. А бла­го­сло­ве­ние на стрем­ле­ние к бес­ко­неч­ной цели есть бла­го­сло­ве­ние бес­ко­неч­ному дви­же­нию. В этом кон­тек­сте можно ска­зать, что хри­сти­ан­ство дей­стви­тельно при­вило запад­ному чело­ве­че­ству бес­по­кой­ство и жажду боль­шего.

Каза­лось бы, отсюда логично заклю­чить, что именно в резуль­тате такого раз­ви­тия и появи­лась запад­ная жажда все боль­шего и боль­шего потреб­ле­ния и жажда рас­ши­ре­ния своего жиз­нен­ного про­стран­ства, что в конце концов и обер­ну­лось эко­ло­ги­че­ским кри­зи­сом… Но эта логика стра­дает одним изъ­я­ном: она напря­мую свя­зы­вает хри­сти­ан­скую про­по­ведь с нынеш­ним кри­зи­сом, забы­вая, что их отно­ше­ния опо­сре­до­ваны кри­зи­сом самого хри­сти­ан­ства.

По мере секу­ля­ри­за­ции запад­ной мысли и жизни в эпоху Воз­рож­де­ния все менее при­вле­ка­тель­ным ста­но­вится Мир Горний. Но иска­ния и энер­гии, про­буж­ден­ные еще прежде, не исче­зают, а устрем­ля­ются на поиски в мире доль­нем. Неслу­чайно эпоха кри­зиса, эпоха Ренес­санса (т.е. воз­рож­де­ния язы­че­ства) завер­ша­ется так назы­ва­е­мыми вели­кими гео­гра­фи­че­скими откры­ти­ями. Начи­на­ется эпоха импе­ри­а­лизма. Идео­ло­ги­че­ская исто­рия XVIIIXIX вв., веков инду­стри­а­ли­за­ции, про­хо­дит под зна­ме­нами отнюдь не хри­сти­ан­ства, а «про­све­ще­ния» (сино­ним масон­ского «иллю­ми­нат­ства») и ате­изма.

Хри­сти­ан­ство не учило без­брежно рас­ши­рять свои потреб­но­сти, не при­зы­вало экс­плу­а­ти­ро­вать земли и народы. Именно обще­ство, реши­тельно объ­явив­шее о своем «свет­ском» харак­тере, и стало обще­ством, столк­нув­шимся с эко­ло­ги­че­ским кри­зи­сом. В пра­во­слав­ных мона­сты­рях, даже активно веду­щих эко­но­ми­че­скую дея­тель­ность, «эко­ло­ги­че­ский кризис» почему-то не про­пи­сался.

Разве хри­сти­ан­ство поро­дило учеб­ники «науч­ного ком­му­низма»? Хри­сти­ан­ство учило сдер­жи­вать свои потреб­но­сти, учило вла­деть собой и уметь усту­пать, уметь огра­ни­чи­ваться малым, уметь, нако­нец, просто поститься. Но иначе смот­рели на мир наши оппо­ненты и гони­тели: «Ком­му­низм несов­ме­стим с аске­тиз­мом. Ком­му­низм утвер­ждает на земле высшую спра­вед­ли­вость, осно­вы­вая ее на проч­ном и непре­рыв­ном эко­но­ми­че­ском про­цве­та­нии» 339. Не блж. Авгу­стин и не прп. Сера­фим Саров­ский утвер­ждали, будто исто­рия «про­мыш­лен­но­сти явля­ется рас­кры­той книгой чело­ве­че­ских сущ­ност­ных сил» 340; не они опре­де­ляли про­мыш­лен­ность «как экзо­те­ри­че­ское рас­кры­тие чело­ве­че­ских сущ­ност­ных сил» 341. Не св. Иоанн Крон­штадт­ский, а Ленин усмот­рел в «законе воз­рас­та­ния потреб­но­стей» дви­жу­щую силу миро­вой исто­рии, а в раз­ви­тии про­из­вод­ства «высший кри­те­рий обще­ствен­ного про­гресса» 342… А впер­вые лозунг о поко­ре­нии при­роды выдви­нул немец­кий фило­соф И. Фихте. Откройте любой учеб­ник исто­рии фило­со­фии и посмот­рите – есть ли осно­ва­ния счи­тать Фихте хри­сти­а­ни­ном…

Уди­ви­тельна «зеле­ная» логика: сна­чала «воль­но­думцы» несколько сто­ле­тий поло­жили на то, чтобы огра­ни­чить вли­я­ние хри­сти­ан­ства, а затем воз­ник­ший в резуль­тате их соб­ствен­ной дея­тель­но­сти кризис объ­яв­ляют порож­де­нием именно хри­сти­ан­ской циви­ли­за­ции!

Слышу, слышу я настой­чи­вый голос: «Да еще Макс Вебер дока­зал!..» Да, многие слы­шали о зна­ме­ни­той книге Вебера «Про­те­стант­ская этика и дух капи­та­лизма», но немно­гие ее дей­стви­тельно читали. Я же обращу вни­ма­ние на три тезиса этой книги.

Первый: капи­та­лизм при своем рож­де­нии и рас­про­стра­не­нии, согласно Веберу, посто­янно натал­ки­вался на сопро­тив­ле­ние людей тра­ди­ци­он­ного склада мыш­ле­ния. «Пред­при­ни­ма­тель, повы­шая рас­ценки, пыта­ется заин­те­ре­со­вать рабо­чих в уве­ли­че­нии про­из­во­ди­тель­но­сти их труда. Однако тут воз­ни­кают неожи­дан­ные труд­но­сти. В ряде слу­чаев повы­ше­ние рас­це­нок влечет за собой не рост, а сни­же­ние про­из­во­ди­тель­но­сти труда, так как рабо­чие реа­ги­руют на повы­ше­ние зара­бот­ной платы умень­ше­нием, а не уве­ли­че­нием днев­ной выра­ботки… Уве­ли­че­ние зара­ботка при­вле­кало его меньше, чем облег­че­ние работы; он не спра­ши­вал: «Сколько я смогу зара­бо­тать за день, уве­ли­чив до мак­си­мума про­из­во­ди­тель­ность моего труда»; вопрос ста­вился по-иному: «Сколько мне надо рабо­тать для того, чтобы зара­бо­тать те же 2,5 марки, кото­рые я полу­чал до сих пор и кото­рые удо­вле­тво­ряли мои тра­ди­ци­он­ные потреб­но­сти». При­ве­ден­ный пример может слу­жить иллю­стра­цией того строя мыш­ле­ния, кото­рый мы име­нуем «тра­ди­ци­о­на­лиз­мом»: чело­век «по своей при­роде» не скло­нен зара­ба­ты­вать деньги, все больше и больше денег, он хочет просто жить, жить так, как он привык, и зара­ба­ты­вать столько, сколько необ­хо­димо для такой жизни. Повсюду, где совре­мен­ный капи­та­лизм пытался повы­сить «про­из­во­ди­тель­ность» труда путем уве­ли­че­ния его интен­сив­но­сти, он натал­ки­вался на лейт­мо­тив дока­пи­та­ли­сти­че­ского отно­ше­ния к труду» 343 – и в итоге пред­при­ни­ма­тели порой пред­по­чи­тали понуж­дать рабо­чих к более интен­сив­ной работе путем сни­же­ния рас­це­нок…

Где рас­про­стра­нялся капи­та­лизм в инте­ре­су­ю­щую Вебера эпоху? В хри­сти­ан­ских стра­нах. Какая, значит, тра­ди­ция вос­пи­ты­вала людей так, что они ока­зы­вают глухое сопро­тив­ле­ние капи­та­ли­за­ции? Так поро­дило хри­сти­ан­ство капи­та­лизм или скорее сопро­тив­ля­лось ему?

Второе обсто­я­тель­ство: при ана­лизе тех хри­сти­ан­ских про­по­ве­дей, кото­рые при­зы­вали к дости­же­нию мак­си­маль­ного финан­со­вого и карьер­ного успеха, Вебер обра­тился к весьма спе­ци­фи­че­ской группе про­по­вед­ни­ков. Речь у него идет о каль­ви­ни­стах и отча­сти о люте­ра­нах. Свое­об­ра­зие идео­ло­гии этих групп состо­яло в том, что они были фата­ли­стами: у чело­века нет сво­боды; у чело­века нет воз­мож­но­сти выбрать свой жиз­нен­ный путь и его вечный итог. Бог еще до созда­ния мира решил, кого Он спасет, а кого отпра­вит на поги­бель… Поскольку же чело­век, с одной сто­роны, ничего не может сде­лать для своего спа­се­ния, а с другой – не может жить, пре­бы­вая в неиз­вест­но­сти о самом глав­ном, он, есте­ственно, ищет спо­собы удо­сто­ве­риться в своей при­над­леж­но­сти к избран­ным. И тут бого­словы гово­рят ему: «Если Бог тебя спас, значит, Он тебя любит, а если Он тебя любит, то Он должен про­явить Свое бла­го­рас­по­ло­же­ние к тебе еще в этой жизни, и это бла­го­рас­по­ло­же­ние будет заметно и для тебя, и для других: оно будет про­яв­ляться в твоем житей­ском пре­успе­я­нии». Соот­вет­ственно, потреб­ность в жиз­нен­ном успехе и стя­жа­нии богат­ства обрела рели­ги­оз­ную моти­ва­цию, а нали­чие такой рели­ги­оз­ной моти­ва­ции спо­соб­ство­вало рас­про­стра­не­нию «капи­та­ли­сти­че­ского духа»…

Нетрудно заме­тить, что эта логика, хотя она и была озву­чена хри­сти­ан­скими про­по­вед­ни­ками, глу­бо­чай­шим обра­зом про­ти­во­ре­чит тому, что воз­ве­щало тра­ди­ци­он­ное хри­сти­ан­ство. В Пра­во­сла­вии всегда счи­та­лось, что Бог скорее с бед­ными, чем с бога­тыми. Хри­стос – там, где боль, а не там, где шумный успех. «У Христа – у Креста» – гласит рус­ская пого­ворка. И ей вторит цве­та­ев­ская строчка: «Значит – Бог в мои двери – раз дом сгорел…» И если на «тео­ло­гии про­цве­та­ния» дей­стви­тельно лежит часть вины за дух стя­жа­тель­ства, охва­тив­ший запад­ный мир, то не стоит вину за это извра­ще­ние хри­сти­ан­ства пере­кла­ды­вать на само хри­сти­ан­ство. По край­ней мере, Пра­во­сла­вие не при­ни­мало уча­стия в этом про­цессе.

И третье заме­ча­ние по поводу книги Вебера. Автор сам отме­чает, что опи­сан­ный им мате­риал весьма лока­лен: он огра­ни­чен и в соци­аль­ном про­стран­стве, и во вре­мени: «Люди, пре­ис­пол­нен­ные «капи­та­ли­сти­че­ского духа», теперь <книга напи­сана в 1905 г. – А.К.> если не враж­дебны, то совер­шенно без­раз­личны по отно­ше­нию к Церкви» 344.

Итак, фактом явля­ется то, что одна из хри­сти­ан­ских сект одна­жды под­дер­жала дух нако­пи­тель­ства. Однако этот дух в начале своей исто­рии встре­тил сопро­тив­ле­ние тра­ди­ци­онно-хри­сти­ан­ского обще­ства, а затем, в пору своей зре­ло­сти, стал откро­венно враж­де­бен или рав­но­ду­шен к хри­сти­ан­ству… В этих усло­виях обви­нять хри­сти­ан­ство в том, что оно поро­дило капи­та­лизм и выте­ка­ю­щий из него эко­ло­ги­че­ский кризис, рав­но­значно обви­не­нию Рус­ской Церкви в устрой­стве рево­лю­ции 1905 года на том осно­ва­нии, что в рядах эсеров был поп Гапон…

В заклю­че­ние вер­немся к тем биб­лей­ским, на этот раз уже ново­за­вет­ным, тек­стам, кото­рые так нер­ви­руют «зеле­ных». Забыв и о пове­ле­нии Христа помо­гать живот­ным, попав­шим в беду (см.: Мф. 12:11), и о том, что живот­ные прежде людей покло­ни­лись родив­ше­муся Спа­си­телю, и о том, что во время соро­ка­днев­ного Своего молит­вен­ного подвига Хри­стос, оста­вив людей, был со зве­рями (Мк. 1:13), язы­че­ству­ю­щие эко­ло­ги­сты во всем Еван­ге­лии видят лишь про­кля­тую смо­ков­ницу и потоп­лен­ных свиней…

Да, Иисус про­клял смо­ков­ницу, лишил жизни дерево. А был ли в тра­ди­ци­он­ном обще­стве хоть один муж­чина, кото­рый нико­гда не лишал жизни ни одного дерева? Почему сру­бить дерево для постройки дома или корабля, храма или колодца ради корыст­ной мате­ри­ально-житей­ской пользы можно, а ради нрав­ствен­ного урока людям – нельзя? «“Боже мой! Нам так жаль бедную смо­ков­ницу!” Ну не лице­ме­рие ли это! Это нам-то, кото­рые все купа­емся в крови и злобе… Это мы-то всту­па­емся за невин­ное дерево… Почему же тогда уж не винить Христа и в том, что он мял траву, рвал коло­сья хлеба, ел плоды? Чем, в самом деле, все это вино­вато?» 345

Про­кля­тие смо­ков­ницы Хри­стом – это притча в дей­ствии. Неужели для про­буж­де­ния пока­я­ния в людях, в целом народе, народе Изра­иля, нельзя пожерт­во­вать одним дере­вом?

Позе­ле­нев­шие головы язы­че­ству­ю­щих эко­ло­гов знают, как воз­ра­зить: «Но Иисус дал дурной пример хри­сти­а­нам! Поэтому они так без­жа­лостно выру­бают леса!» Ладно, опять напомню, что этот грех был прак­ти­куем людьми задолго до хри­сти­ан­ства. Напри­мер, леса на Кипре весьма осно­ва­тельно повы­вели сами языч­ники еще в дохри­сти­ан­скую пору 346… А теперь насчет «при­мера». Дей­стви­тельно, хри­сти­ане при­званы под­ра­жать Христу. Очень многое в цер­ков­ной тра­ди­ции ста­ра­ется с мак­си­маль­ной точ­но­стью вос­про­из­ве­сти все подроб­но­сти земной жизни Иисуса. Он 40 дней постился в пустыне – и наш Вели­кий пост длится столько же… Он в день Кре­ще­ния погру­зился в воды южного Иор­дана – и пра­во­слав­ные в этот день готовы ныр­нуть даже под лед… Хри­стос въехал в Святой град на ослике… И на Руси в Верб­ное вос­кре­се­нье Пат­ри­арха, на тот момент являв­шего собою образ Христа, вво­зили в Кремль… Вот только ослов на Руси не води­лось. Но выход из поло­же­ния нашли: лошади (ведо­мой под уздцы царем), на кото­рой ехал Пат­ри­арх, при­вя­зы­вали осли­ные уши…

Но есть ли в цер­ков­ном Пре­да­нии празд­ник, посвя­щен­ный чуду про­кля­тия смо­ков­ницы? Есть ли ритуал тор­же­ствен­ной рубки дере­вьев или их про­кля­тия? Нет. В цер­ков­ном Пре­да­нии из этого еван­гель­ского деяния выво­дятся совер­шенно иные уроки:

«Что озна­чает нера­зумно, как то пред­став­ля­ется на внеш­ний взгляд, иссу­шен­ная смо­ков­ница, упо­ми­на­е­мая в Еван­ге­лии (см.: Мф. 21:18–21; Мк. 11:12–14)? Что за неуме­рен­ность голода, не вовремя ищу­щего плода? И к чему про­кля­тие бес­чув­ствен­ного пред­мета? Бог пер­во­на­чально вос­пи­ты­вал при­роду чело­ве­че­скую через Закон, затем же Он, став чело­ве­ком, явно пришел, вос­при­няв плоть, и напра­вил есте­ство чело­ве­че­ское к нема­те­ри­аль­ному слу­же­нию в духе; и, конечно, Он не желал, чтобы, в то время как Истина откры­лась в жизни, тень Истины, обра­зом кото­рой служит смо­ков­ница, имела бы власть. Потому-то Святое Писа­ние и гласит: Воз­вра­ща­ясь из Вифа­нии в Иеру­са­лим (ср.: Мк. 11:12), т.е. после образ­ного и тене­вого При­ше­ствия Своего, сокро­вен­ного в Законе, Бог Слово снова при­хо­дит к есте­ству чело­ве­че­скому через плоть. Ибо так сле­дует пони­мать слова: Воз­вра­ща­ясь, увидел при дороге смо­ков­ницу, листья только име­ю­щую (ср.: Мф. 21:18–19; ср.: Мк. 11:13). То есть разу­ме­ется заклю­чен­ное в тенях и обра­зах телес­ное слу­же­ние Закона, лежа­щее, как на пути, на неустой­чи­вом и мимо­лет­ном пре­да­нии и состо­я­щее из одних пре­хо­дя­щих обра­зов и уста­нов­ле­ний. Увидев это слу­же­ние, подобно смо­ков­нице, обильно и затей­ливо укра­шен­ное, словно листьями, внеш­ними покро­вами телес­ных соблю­де­ний закона, и не найдя плода, т.е. правды, Он про­клял его, как не пита­ю­щее Слово Божие. Более того, Он при­ка­зал, чтобы истина более не скры­ва­лась под вла­ды­че­ством обра­зов Закона, – что и слу­чи­лось, как пока­зал ход вещей, когда совер­шенно высохло закон­ное веле­ле­пие, имев­шее бытие только в одних внеш­них формах.

Ибо было нера­зум­ным и небла­го­вре­мен­ным, чтобы, после того как явно обна­ру­жи­лась истина плодов правды, слу­же­ние Закону обман­чиво воз­буж­дало аппе­тит тех, кто совер­шает путь насто­я­щей жизни, побуж­дая их оста­вить съе­доб­ное бла­го­пло­дие Слова. Поэтому <Святое Писа­ние> и гласит: Не время было соби­ра­ния смокв (Мк. 11:13), т.е. время, в кото­рое власт­во­вал над есте­ством чело­ве­че­ским Закон, не было вре­ме­нем плодов правды, но изоб­ра­жало, как тень, плоды правды и как бы ука­зы­вало на буду­щую спа­си­тель­ную для всех Боже­ствен­ную бла­го­дать» 347.

«Для чего смо­ков­ница про­клята?.. Чтобы и уче­ники, и иудеи знали, что Он хотя и мог иссу­шить, подобно смо­ков­нице, Своих рас­пи­на­те­лей, однако же доб­ро­вольно пре­дает Себя на рас­пя­тие и не иссу­шает их, то Он и не захо­тел пока­зать этого над людьми, но явил опыт Своего пра­во­су­дия над рас­те­нием» (Свт. Иоанн Зла­то­уст. Тол­ко­ва­ние на Еван­ге­лие от Матфея. 67,1). Более склон­ный, нежели другие тол­ко­ва­тели Писа­ния, к бук­валь­ному пони­ма­нию текста, свт. Иоанн Зла­то­уст оспа­ри­вает рас­про­стра­нен­ное мнение (выра­жа­е­мое и в при­ве­ден­ных словах прп. Мак­сима): «Напрасно неко­то­рые гово­рят, будто под смо­ков­ни­цею изоб­ра­жа­ется Закон. Плодом Закона была вера; и этот плод уже принес, и время соби­рать этот плод уже насту­пило. Нивы, ска­зано, поспели уже к жатве» (Там же).

Разные пони­ма­ния еван­гель­ского повест­во­ва­ния о смо­ков­нице были в цер­ков­ной тра­ди­ции. Но нико­гда не было из нее сде­лано вывода, о том, что над­ле­жит нам «без­жа­лостно» и без­нрав­ственно отно­ситься к при­роде.

То же можно ска­зать и о вызы­ва­ю­щем слезы неоязыч­ни­ков потоп­ле­нии гада­рин­ских свиней. Во-первых, в цер­ков­ной тра­ди­ции нет обычая риту­ально резать свиней. При совер­ше­нии Чина экзор­цизма («отчитки», осво­бож­де­ния чело­века от демо­ни­че­ской власти) свя­щен­ник не заго­няет свиней в бли­жай­ший пруд. Как нет в Пра­во­сла­вии Чина про­кля­тия дере­вьев, так не зафик­си­ро­ваны и стада свиней, сопро­вож­да­ю­щие экзор­ци­стов. Во-вторых, уже само раз­ве­де­ние свиней на Святой Земле было нару­ше­нием закона. В‑третьих, через гибель этих свиней осво­бо­ди­лась чело­ве­че­ская душа. Что все-таки выше? Что дороже? 348

Итак, вопрос о хри­сти­ан­стве, язы­че­стве и эко­ло­ги­че­ском мыш­ле­нии вновь и вновь обра­ща­ется к глав­ному: что есть чело­век? Каково место чело­века в иерар­хии бытия? Суще­ствует ли эта иерар­хия или всё оди­на­ково? Еван­гель­ский ответ ясен: Сколько же лучше чело­век овцы! (Мф. 12:12); Взгля­ните на птиц небес­ных… Вы не гораздо ли лучше их? (Мф. 6:26).

Еще десять лет назад хри­сти­ан­ство обви­няли за то, что оно уни­жает чело­века, назы­вая его «рабом Божиим». Сейчас мода велит обли­чать хри­сти­ан­ство за то, что оно слиш­ком воз­вы­шает чело­века, отка­зы­ва­ясь счи­тать его рабом стихий349. Лихо­ра­доч­ная смена обви­не­ний дока­зы­вает только одно: мир, обви­ня­ю­щий Цер­ковь в про­ти­во­по­лож­ных и вза­и­мо­ис­клю­ча­ю­щих грехах перед чело­ве­че­ством, просто нездо­ров. Грип­пу­ю­щему боль­ному то кажется, что в ком­нате слиш­ком холодно, то пред­став­ля­ется, что невы­но­симо жарко. А в ком­нате просто нор­маль­ная тем­пе­ра­тура. Нор­маль­ная эко­ло­ги­че­ская обста­новка.

Был ли Иисус в Индии?

Хри­стос сего­дня снова гоним. Его «ссы­лают» в Индию, в Гима­лаи, в Шам­балу – куда угодно, лишь бы не пустить Его на порог своего дома и своего сердца. И про­ис­хо­дит это сего­дня у нас, в нашей России.

Не хочется чело­веку жить по Еван­ге­лию. Но ска­зать честно (хотя бы самому себе): «Мне Еван­ге­лие мешает, я не буду жить по его запо­ве­дям» – значит лишиться интел­лек­ту­аль­ной и куль­тур­ной респек­та­бель­но­сти. Поэтому созда­ется более слож­ный меха­низм про­ти­во­е­ван­гель­ской само­за­щиты: «Христа я уважаю, но Еван­ге­лиям не верю, потому что это слиш­ком цер­ков­ные книги. Гово­рят (наука дока­зала), что цер­ков­ные Еван­ге­лия – это позд­ние и иска­жен­ные книги, в кото­рых уже утра­чен под­лин­ный эзо­те­ризм учения Иисуса. Хри­стос, гово­рят, на самом деле был в Индии (то ли в годы Своей юности, то ли после рас­пя­тия), и там Он научился под­лин­ной муд­ро­сти. Муд­рость эта не запи­сана и туманна. Но несо­мненно, она состо­яла именно в том, что лично мне нра­вится именно сего­дня». Таким обра­зом реаль­ные слова Христа, запи­сан­ные в реаль­ных и древ­них хри­сти­ан­ских источ­ни­ках, отстра­ня­ются – в попыт­ках дока­зать, что Хри­стос потвор­ствует оккультно-интел­лек­ту­аль­ным модам совре­мен­но­сти. Ведь если счи­тать, что после Него оста­лось лишь мол­ча­ние и бес­связ­ные обрывки легенд, то это мол­ча­ние можно истол­ко­вать как знак согла­сия с чем угодно. «А угодно мне, чтобы Хри­стос был согла­сен именно со мною».

Так Христа, при­шед­шего, чтобы Новым Заве­том рас­се­ять магию язы­че­ства, пыта­ются пред­ста­вить покро­ви­те­лем воз­ро­див­ше­гося вет­хого оккуль­тизма. Так Христа, при­шед­шего обжечь чело­ве­че­скую совесть, при­шед­шего обно­вить чело­ве­че­скую совесть, пыта­ются пре­вра­тить в маги­че­ский талис­ман из пуш­кин­ской сказки. «Свет мой, зер­кальце! скажи… Я ль на свете всех милее, Всех румя­ней и белее?» Еван­ге­лия от Матфея, от Марка, от Луки и от Иоанна в ответ на этот вопрос ясно скажут: «Нет!» Ну что ж, на чердак их, таких упря­мых!

Все эти Еван­ге­лия молчат о первых 30 годах жизни Христа. Это мол­ча­ние неуди­ви­тельно: Еван­ге­лие – это не био­гра­фия. Это не порт­рет Христа и не рас­сказ о Его жизни. Это икона. И рас­сказ о Его слу­же­нии. О том, что Гос­подь сделал «нас ради чело­век и нашего ради спа­се­ния». В этом отли­чие под­лин­ных Еван­ге­лий от апо­кри­фов: Хри­стос не творит бес­смыс­лен­ных чудес, Он не делает ничего просто шоки­ру­ю­щего 350.

В Еван­ге­лиях все чудеса Христа цен­три­ро­ваны вокруг глав­ного: ожив­ле­ния нашей чело­ве­че­ской при­роды. Рас­сказы о мало­зна­ча­щем отвлекли бы от пер­во­сте­пен­ного. Чело­век, увле­чен­ный про­по­ве­дями и чуде­сами, умно­жа­ю­щи­мися из года в год, не заме­тил бы глав­ного чуда: Жертвы и Вос­кре­се­ния. И именно у Ап. Иоанна – чело­века, кото­рый напи­сал самое мисти­че­ское Еван­ге­лие, чело­века, кото­рый провел годы рядом с Мате­рью Иисуса и кото­рый больше кого бы то ни было мог знать о годах моло­до­сти Спа­си­теля, – меньше, чем у осталь­ных Еван­ге­ли­стов, уде­лено вни­ма­ния допас­халь­ным собы­тиям.

Есть своя духов­ная педа­го­гика в том, что иудеям была неиз­вестна могила Моисея и в том, что сам Моисей не смог войти в землю обе­то­ван­ную (иначе мог бы воз­ник­нуть культ Моисея, в лучах кото­рого померкла бы память о Том, Кто дал Моисея Изра­илю). Есть своя педа­го­гика и в том, что Апо­столы молчат о годах, пред­ше­ству­ю­щих Гол­гофе. В глазах Апо­сто­лов Хри­стос – это Тот, Кто дает людям, а не Тот, Кто берет от людей. Поскольку до начала Своего откры­того слу­же­ния Хри­стос не рас­кры­вает Своей тайны (Вели­кая бла­го­че­стия тайна: Бог явился во плоти [1Тим. 3:16]), то и Еван­ге­ли­сты не стали «под­смат­ри­вать».

Но именно то осно­ва­ние, по кото­рому Апо­столы не гово­рили о моло­до­сти Христа, делает этот период Его жизни чрез­вы­чайно при­вле­ка­тель­ным для оккуль­ти­стов. Апо­столы не гово­рят о ранних годах, ибо я рас­су­дил быть у вас незна­ю­щим ничего, кроме Иисуса Христа, и притом рас­пя­того (1Кор. 2:2). Апо­столы погло­щены мисте­рией Креста – и гово­рят только о ней. Оккуль­ти­сты не любят Крест. Он им непо­ня­тен – и потому они готовы писать свои «еван­ге­лия», в кото­рых рас­пя­тие ока­зы­ва­ется всего лишь тра­ди­ци­он­ным сюжет­ным завер­ше­нием, неиз­беж­ным жестом. Чтобы не оста­ваться вблизи завер­ша­ю­щей Гол­гофы, тео­софы убе­гают в юность Христа.

Оккуль­ти­сты не хотят быть хри­сти­а­нами, они не хотят слу­шать ясных слов Христа о Его слу­же­нии. Учащий Хри­стос им не мил, поэтому они норо­вят сде­лать Христа своим соуче­ни­ком, норо­вят Самого Христа уса­дить у ног «един­ственно вели­кого Будды».

И вот «могилу Христа» пока­зы­вают то в Каш­мире, то в Японии, а Его Самого объ­яв­ляют то уче­ни­ком еги­пет­ских магов, то выуче­ни­ком магов тибет­ских, то питом­цем магов япон­ских. И люди готовы верить всему – только не сви­де­тель­ству Апо­сто­лов. Учи­тель­ница Рери­хов Елена Бла­ват­ская уве­ряла, что Хри­стос родился «во II в. до Рож­де­ства Хри­стова», а рери­хов­ский ученик Эндрю Томас (Тома­шев­ский) не менее без­апел­ля­ци­онно уверял, что Хри­стос родился «в III в. после Рож­де­ства Хри­стова». Ника­ких аргу­мен­тов никто из них, есте­ственно, не привел – но по зако­нам жанра этого и не тре­бу­ется: про­па­ганда есть про­па­ганда. Глав­ное – подо­рвать дове­рие к цер­ков­ной тра­ди­ции, а затем уже можно будет при­сту­пить к реа­ли­за­ции вели­кого при­зыва осно­ва­теля секты «Аум Сен­рикё»: «Пре­вра­тим Россию в Шам­балу!»

Про­па­ганда ведется с таким упо­е­нием, что ника­ким кри­ти­че­ским воз­ра­же­ниям даже не раз­ре­шают быть. Н. Рерих инструк­ти­рует, что «если почтен­ный мусуль­ма­нин будет утвер­ждать, что могила Христа нахо­дится в Шри­на­гаре, вы не ста­нете сурово пере­чить ему» 351. А я – стану. Ибо про­мол­чать – озна­чает согла­ситься с тем, что Хри­стос не умер на Гол­гофе, что Он лишь поте­рял там созна­ние, а потом встал из могилы и пошел в Индию, где и умер от ста­ро­сти и уже не вос­крес, но был окон­ча­тельно похо­ро­нен в ази­ат­ской земле…

Аллер­гия на Еван­ге­лие появи­лась у евро­пей­цев в XIX в. – вместе с марк­сиз­мом, дар­ви­низ­мом, ниц­ше­ан­ством и спи­ри­тиз­мом. Тогда и начали появ­ляться слухи о «жизни Иисуса в Индии». Ни одна из легенд о восточ­ных путе­ше­ствиях Христа не фик­си­ру­ется ранее XIX века. Уже одно это обсто­я­тель­ство застав­ляет про­хладно отно­ситься к этим леген­дам. Кроме того, все подоб­ные легенды стро­и­лись по общей схеме: кто-то где-то видел «одну древ­нюю руко­пись», кото­рую никому впо­след­ствии уви­деть и про­ве­рить так и не уда­ва­лось.

Иногда же прав­щики Еван­ге­лия обхо­ди­лись вовсе без «ново­от­кры­тых источ­ни­ков», а опи­ра­лись просто на свое вооб­ра­же­ние. Напри­мер, легенда о том, что Хри­стос после рас­пя­тия ушел в Кашмир и спо­койно умер там спустя несколько деся­ти­ле­тий, обя­зана своим про­ис­хож­де­нием осно­ва­телю мусуль­ман­ской секты «ахма­дийя» Мирзе Гуляму Ахмаду Кади­ани. Эту идею он начал рас­про­стра­нять в 1889 г., исполь­зуя ее для вну­ше­ния своим уче­ни­кам идеи о том, что он явля­ется: а) мусуль­ман­ским про­ро­ком Махди; б) мес­сией; в) новым вопло­ще­нием Кришны. По его словам, ожи­дать Вто­рого при­ше­ствия Христа бес­смыс­ленно: Он не вос­крес, Он умер навсе­гда, а те про­ро­че­ства Библии, кото­рые гово­рят о Цар­стве Христа, о при­ходе Мессии, отно­сятся не к Иисусу из Наза­рета, а к Мирзе Гуляму Ахмаду. Именно после­до­ва­тели этой секты позд­нее пока­зы­вали Нико­лаю Рериху «могилу Христа» в Каш­мире.

Кроме того, фан­та­зии насчет пре­бы­ва­ния Иисуса в Индии вос­хо­дят – неза­ви­симо от мусуль­ман­ских сек­тан­тов – и к книге Н.А. Ното­вича 352. Сам Ното­вич не знал ни сан­скрита, ни пали, ни даже тибет­ского и, по его словам, запи­сал рас­сказ со слов тол­мача 353 – «за что, – по заме­ча­нию В. Кожев­ни­кова, – его постигла жесто­кая, но вполне заслу­жен­ная казнь со сто­роны ученой кри­тики» 354. Кроме того, Ното­вичу при­над­ле­жит не только запись, но и ком­по­зи­ция опуб­ли­ко­ван­ного им текста 355.

Его рас­сказ ока­зался ничем не под­твер­жден. «Основ­ная сла­бость пуб­ли­ка­ции Н. Ното­вича и мно­го­чис­лен­ных после­ду­ю­щих авто­ров заклю­ча­ется в том, что никто из них не рас­по­ла­гает доку­мен­тами, под­твер­жда­ю­щими их версии. Поиски мно­го­чис­лен­ных иссле­до­ва­те­лей в мона­стыре Хемис в Ладакхе не дали резуль­та­тов», – пишет автор, сим­па­ти­зи­ру­ю­щий Рери­хам 356. Инте­ресно, что сам Н. Рерих отри­цал, что он видел руко­пись, гово­ря­щую о пре­бы­ва­нии Христа в Индии 357.

Да и вообще ника­кие сви­де­тель­ства, наблю­де­ния, зари­совки, мысли из книги Ното­вича не вошли в восто­ко­вед­че­ский науч­ный обиход. О его книге слы­шали (едва ли читали) оккуль­ти­сты и вос­при­няли из услы­шан­ного одно: на Востоке суще­ствуют легенды, повест­ву­ю­щие о жизни Христа в Индии.

Конечно, совре­мен­ный чело­век выра­бо­тал уди­ви­тель­ное умение судить о книгах, не читая их (равно как и уди­ви­тель­ное умение авто­ри­тетно ссы­латься на непро­чи­тан­ные книги). Вот и оккуль­ти­сты при случае ссы­ла­ются на «Тибет­ское еван­ге­лие» Ното­вича. Но верят ли они ему сами? Давайте просто срав­ним то учение, кото­рое при­пи­сы­ва­ется Иисусу в книжке Ното­вича, с док­три­нами, кото­рые испо­ве­дуют тео­софы.

Итак – ставим вопрос: чему, согласно Ното­вичу, научился «Исса» в Тибете? В каких отно­ше­ниях нахо­дятся его про­по­ведь и оккуль­тизм?

«Исса отвер­гал боже­ствен­ное про­ис­хож­де­ние Вед и Пуран» (Неиз­вест­ная жизнь Иисуса Христа: Тибет­ское ска­за­ние. 5, 12). Он про­те­стует как против инду­изма, так и против зоро­аст­ризма. Языч­ни­кам «Исса» воз­ве­щает: «Суще­ствует же только Он Единый, Кото­рый хочет и творит; Он суще­ствует от веч­но­сти, бытию Его нет конца, Ему нет ничего подоб­ного ни в небе­сах, ни на земле» (Там же. 5, 16). Миссия Иисуса в том, «чтобы напом­нить о Едином и Нераз­дель­ном Творце, мило­сер­дие Кото­рого бес­ко­нечно и без­гра­нично» (Там же. 1, 3–4).

Понятно, что это совсем не Брахма, огра­ни­чен­ный вре­ме­нем, и это не пан­те­и­сти­че­ское Единое, кото­рое ничего не хочет и ничего не творит; и это совсем не рери­хов­ское «кос­ми­че­ское элек­три­че­ство», не зна­ю­щее ника­кого «мило­сер­дия».

Эти слова «Исса» гово­рит после того, как «Он» уже прошел обу­че­ние у бра­ми­нов. Про­хо­дят годы «Его» обу­че­ния у буд­ди­стов – но «Его» пони­ма­ние Бога не меня­ется: «Чело­век должен ждать вели­кой мило­сти, кото­рую дарует ему Бог по Своему реше­нию» (Там же. 7, 8). А ведь оккуль­ти­сты учат, что их «карма» не знает про­ще­ния и мило­сти… «Чело­век – ничто пред Вечным Судией, как и живот­ное пред чело­ве­ком» (Там же. 6, 14). А ведь оккуль­ти­сты учат, что чело­век и есть бог… Нако­нец, «Исса» отри­цает пере­се­ле­ние душ, утвер­ждая, что Бог «нико­гда не унизит Свое чадо, застав­ляя его душу пере­се­ляться, как в чисти­лище, в тело живот­ного» (Там же. 6, 11).

Что же в таком случае могут почерп­нуть оккуль­ти­сты из книги Ното­вича? Ничего. В лучшем случае им при­дется ска­зать: «“Жизнь Иссы” непра­вильно изла­гает учение «Посвя­щен­ного Иисуса», но нам важно не содер­жа­ние книги, не содер­жа­ние «речей Иисуса», а ее сюжет­ная канва: книга, иска­зив­шая учение Иисуса, все же донесла до нас исто­ри­че­скую весть о том, что Он был в Индии».

Но пожа­луй, даже такого уте­ше­ния не полу­чить оккуль­ти­стам из книги Ното­вича. Дело в том, что исто­ри­че­ские реалии, упо­ми­на­е­мые в этой книге, в боль­шин­стве своем иска­жены до неве­ро­я­тия: ока­зы­ва­ется, Изра­иль не сам при­хо­дит в Египет, а егип­тяне напа­дают на его пло­до­род­ные земли и обра­щают в раб­ство (см.: Там же. 2, 1–2). Нам сооб­щают, что Моисей был корен­ным егип­тя­ни­ном, родным сыном фара­она, а отнюдь не евреем (см.: Там же. 2, 7). После исхода Моисей при­во­дит изра­иль­тян в землю обе­то­ван­ную и там дает им законы (см.: Там же. 2, 17) – хотя, согласно Библии, Моисей умер, не войдя в Пале­стину. Кро­хот­ное госу­дар­ство Изра­иль объ­яв­ля­ется «самым могу­ще­ствен­ным на всей земле» (Там же. 2, 19). Рим­ляне, захва­тив Пале­стину, «раз­ру­шают храмы» (Там же. 3, 9) – хотя Храм в Изра­иле был только один.

Нако­нец, именно Пилат, а не синед­рион ока­зы­ва­ется ини­ци­а­то­ром казни Христа, и именно свя­щен­ники, а не Пилат «умы­вают руки, г