Часть 1. «Агатовые четки»
Роман стоял на краю котлована, и злость подкатывала к горлу колючим комом. Его окутывал сырой сентябрьский воздух, смешанный с известковой пылью, но парень этого не замечал. Он приехал в эту глушь, за 140 километров от областного центра, за духовными прозрениями, за разговорами о спасении души и за опытом настоящей молитвы – исихазмом. А его поставили мешать цементный раствор с угрюмым мужиком, который вчера за ужином, слушая рассуждения Романа о молитве Иисусовой, простодушно переспросил: «Исих… чего?» Зеленые, всегда чуть воспаленные от недосыпа и внутреннего горения глаза Романа сузились. Он нервно перебирал четки из черного агата, купленные в лавке при храме за 3000 рублей, – привычка, приобретенная за 2 месяца неофитства. И смотрел, как по тропинке от дощатой времянки-трапезной поднимается настоятель.
Это был рыжебородый, невысокий и стремительный иеромонах. Его старая ряса, которую он, казалось, не снимал никогда, была заляпана краской самых неожиданных оттенков: охрой, лазурью и где-то у локтя – киноварью. Он почти бежал, и полы рясы развевались, открывая видавшие виды ботинки.
– Почему ему можно петь на клиросе, а мне – только тачка с цементом? – с ходу, без приветствия, выпалил Роман, едва настоятель поравнялся с ним.
Он кивнул в сторону храма, где высокий, чуть сутулый Павел накануне, на Литургии, впервые встал на клирос. И так чисто, без единой фальшивой ноты, вывел «Херувимскую», что старая свечница Евдокия Ивановна прослезилась. А затем, утирая глаза уголком белого платка, долго благодарила его после службы, приговаривая: «Спаси Господь, Павлушка, спаси Господь».
Настоятель остановился. Он смерил Романа испытующим взглядом, который совсем не вязался с его всегдашним добродушным юмором. Этот взгляд был острым и быстрым, как скальпель. С минуту он молчал, разглядывая модную стрижку «андеркат» на голове молодого человека, его броскую, спортивную фигуру, обтянутую дорогой ветровкой, и дрожащие холеные пальцы, сжимающие четки.
– Потому что твоя молитва сейчас – это именно тачку с бетоном таскать для Божьего дома, – тихо, но веско сказал священник. – А ты ее ненавидишь. Хотя все преподобные упражнялись в телесных трудах. Или ты считаешь, что это надо было только святым?
Он развернулся и пошел к братскому корпусу, оставив Романа стоять с открытым ртом от неожиданного поворота разговора. Воздух вдруг показался ему спертым. Роман тут же ощутил жгучую досаду от этого ответа. В нем горел тот особый, жадный огонь недавнего обращения, который требует немедленной и зрелищной награды: если уж я, бросив престижную должность менеджера по продажам, приехал сюда – пусть весь мир, начиная с этого подворья, увидит мою избранность в глазах Божьих.
Часть 2. «Заноза»
Павел был для него занозой. Широкоплечий, медлительный, с обветренным, словно старая корабельная сосна, лицом и огромными ручищами, которыми он мог гнуть гвозди-сотки. Носил бесформенные темные вещи, говорил мало и до обидного просто. Роман, выросший в городской квартире, где родители «залюбили» его до удушья, откупаясь дорогими подарками от своего чувства вины перед ним, привык к вниманию и почитанию. В детстве он вышел на школьный конкурс чтецов с выученным наизусть «Мцыри» – и весь зал аплодировал его артистизму. А следом толстый Вовка из параллельного класса корявым, срывающимся голосом прочитал простые стихи про маму – и зал рыдал. Первое место тогда отдали Вовке. В тот день Роман впервые почувствовал острую зависть и несправедливость к своим талантам.
Эта тайная буря всколыхнулась в нем и здесь. Он выискивал в работе Паши ошибки, подкалывал его за незнание богослужебного устава, демонстративно молился дольше всех на виду, ставя перед иконами самые толстые свечи. Павел же молча делал самую тяжелую работу: восстанавливал стропила на колокольне, чинил водосточные трубы, мало спал. Его маленькие, спокойные серые глаза смотрели на Романа без всякого вызова.
Напряжение достигло пика перед престольным праздником. На подворье привезли старинную икону преподобного Иосифа Волоцкого с тяжелым дубовым киотом, которую нужно было срочно поднять в посвященный святому верхний придел храма. Роман, желая наконец получить «духовное послушание», решительно вызвался нести святыню сам. Он самоуверенно взялся за массивную раму непривычными к физическому труду руками. Но на крутом повороте деревянной лестницы его ладонь, вспотевшая от напряжения, соскользнула с лакированного дерева. Киот угрожающе накренился. Роман ахнул, видя, как святыня летит вниз – и в этот момент Павел, шедший следом, рванулся вперед и подхватил падающую икону на грудь, глухо, со стоном, рухнув на колени и прижав ее к себе так, что у него потемнело в глазах. Роман тогда лишь замер, чувствуя во рту горький привкус стыда.
После того случая он ушел в глухую обиду на всех.
Часть 3. «Ледяная вода»
Затяжные сентябрьские дожди лили уже вторую неделю. В тот вечер неожиданно пошел сильный ливень. Небеса разверзлись, превратив монастырский двор в глиняное месиво. Глубокой ночью, накануне воскресной службы, случилось то, чего боялся настоятель: земля перенасытилась, и грунтовые воды поднялись так высоко, что пробились сквозь трещины в старом фундаменте. Вода хлынула в цокольный этаж, где стоял отопительный котел. «Если он выйдет из строя, зимой монастырь замерзнет», – думал с тревогой он.
Роман проснулся от сильного стука в дверь. На пороге стоял настоятель. Получив от него благословение, сонный, кутаясь в куртку, Роман спустился по лестнице в подвал. Его глазам предстала жуткая картина. В неверном свете аварийного освещения котельная, которая здесь находилась, уходила под воду прямо на глазах. Ледяная черная жижа, смешанная с мазутом и глиной, уже достигла колен. Несколько сонных братьев в нерешительности стояли на ступеньках. Настоятель же в старом ватнике поверх подрясника бегал по этажам от кельи к келье и будил братию. А Павел, который, казалось, даже и не ложился еще, ни слова не говоря, стянул через голову тяжелый рыбацкий свитер, оставшись в одной майке, и, перехватив у кого-то из братий фонарик, полез прямо в ледяное месиво к трещине в фундаменте. Вода с шипением обтекала его ноги.
– Мешки с гидропломбой! Несите из сарая! – хрипло крикнул он в темноту. – И паклю!
Роман стоял на ступеньках в одних кроссовках и смотрел вниз. Вся его «неофитская святость» мгновенно исчезла, оставив только тошнотворную растерянность. Он засуетился: хватался за телефон, предлагал звонить в МЧС, требуя каких-то фантастических планов спасения. Он кричал в сырую темноту что-то высокопарное, но ноги его не двигались с места. А Павел, этот 40-летний медлительный мужик, которого он 2 недели считал профаном и серой массой, уже стоял по колени в ледяной воде и голыми руками трамбовал паклю в щель между кирпичами, а сверху шпателем набрасывал быстросхватывающийся цемент.
– Паш, ты ж руки обожжешь! – крикнул Роман, и собственный голос показался ему чужим, каким-то тоненьким и неуместным.
Павел даже не обернулся. Только бросил глухо:
– Обожгу – заживет. Тут котел. Если зальет – храм к зиме без тепла останется. Старухи наши замерзнут.
Роман приехал сюда за «духовным опытом» и 2 месяца считал дни до отъезда, планируя живописно рассказывать в Москве о своем «подвижничестве». А тут в подвале, после слов Павла, он вдруг понял с болезненной для него ясностью: этот мужик знает судьбу каждой старухи в храме. Знает, что Евдокия Ивановна живет одна в райцентре и ходит в храм за 8 километров. Знает, что мать Серафима прикована к постели и только с чужой помощью с трудом добирается до храма. Павел рассказывал это раньше, но Роман презрительно не обращал тогда внимания. Но тут, в этом полумраке, посреди грязной ледяной воды эти воспоминания вдруг резанули душу. «Кто говорит: «я люблю Бога», а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит (1Ин.4:20)?» – тут же всплыли в памяти слова апостола.
Внезапно внутри у него что-то щелкнуло. Без единой мысли, почти механически, Роман скинул дорогую ветровку, схватил пустое замызганное ведро и, зажмурившись, полез в ледяную жижу. Холод обжег ноги так, что перехватило дыхание и из глаз брызнули слезы.
– Месить надо, – сказал Павел коротко, не глядя на него, но чуть подвинувшись, давая место у стены. – Вот так. Видишь?
Они работали молча до самого рассвета. Небо из сизого постепенно становилось розовым. Где-то наверху запели первые птички. Павел работал, и только иногда, наклоняясь за очередным ведром цемента, тяжело кряхтел. И вдруг тихо, так, что Роман едва расслышал сквозь убаюкивающее журчание уходящей воды, произнес:
– Сынишка мой… Сереженька… Ему бы сейчас 19 было.
Роман замер с ведром в руках. В висках стучала кровь. Павел не смотрел на него, продолжая методично месить цемент окоченевшими, красными от холода пальцами.
– 7 лет назад. Авария. Я за рулем был.
Больше он ничего не сказал. И в этом коротком, сухом признании было столько горя, что Роман вдруг понял все. Понял, почему этот мужик приехал сюда – просто «поработать руками для Бога». Почему он раньше не пел на клиросе, хотя голос имел отменный. Почему молчал, когда его, Павла, подкалывал зазнавшийся столичный мальчик. Роман поставил ведро, выпрямился в ледяной воде и вдруг перекрестился. Медленно, как учила бабушка в детстве, складывая пальцы в щепоть на мокром лбу. И прошептал, глотая слезы вперемешку с грязной водой: «Господи, упокой душу раба Твоего отрока Сергия».
Братья, работавшие поодаль, удивленно переглянулись.
Часть 4. «Теплый шарф»
На утренней службе Роман стоял в уголке, весь дрожащий от холода, закутанный в чью-то старую телогрейку, и смотрел на икону, которую спас тогда Павел. Свечи отражались в позолоте киота. Впервые в жизни он не испытывал зависти. Ему было достаточно того, что в этом маленьком общем труде он, кажется, по-настоящему понял слово «послушание» – это когда делаешь не то, что сам хочешь совершить «великое» для Бога, а что Ему, Господу, нужно от тебя сейчас, для твоего же спасения.
На исповеди, уже после Литургии, когда храм опустел, настоятель долго молчал, глядя на измученное лицо Романа.
– Знаешь, – сказал он наконец, и его взгляд потеплел, – ты приехал сюда за духовными подвигами. А нашел тачку с бетоном и потоп в котельной.
Роман молчал, неловко переминаясь с ноги на ногу. Настоятель вздохнул.
– Апостолы тоже так сначала думали – сейчас сядут одесную и ошую Христа в Царстве Его. А Господь им ноги умыл и перевернул все их понятия.
Он помолчал и добавил совсем тихо, будто не Роману, а себе:
– «Бог гордым противится, а смиренным дает благодать» (Иак.4:6). Вот и все твое богословие на сегодня. Иди, выспись. Завтра леса с притвора снимать будем.
Роман, шатаясь от усталости, вышел в притвор. Там, в сером утреннем полумраке, его ждала маленькая сухая фигурка в белом платке. Евдокия Ивановна молча шагнула к нему и протянула плотный, удивительно мягкий вязаный шарф – из чистой серой деревенской шерсти.
– Носи, – сказала она негромко. Цепкие старческие глаза смотрели строго, но в глубине их пряталась бездна милости.
Она сунула шарф в руки Романа и ушла, не дожидаясь ответа, тихо ступая по каменным плитам. А Роман остался стоять в притворе с этим теплым шарфом, и плечи его затряслись. Он уткнулся лицом в колючую шерсть и заплакал – тихо, по‑мужски, пряча лицо. Слезы текли по щекам, смывая остатки гордости, и в этом потоке вдруг рождалось что-то новое – робкое и светлое, чего он раньше никогда не знал.
Комментировать