Александр Ткаченко: «Я просто делюсь своими открытиями»

Александр Ткаченко: «Я просто делюсь своими открытиями»

Опять зачи­та­лась, а хоте­ла все­го лишь навсе­го еще раз про­ли­стать зна­ко­мые уже кни­ги Алек­сандра Тка­чен­ко перед тем, как запи­сы­вать бесе­ду с ним для наше­го журнала.

Ну что тако­го осо­бен­но­го в его кни­гах и иных пуб­ли­ка­ци­ях? Что в них есть тако­го, чего нель­зя про­чи­тать у свя­тых отцов, у дру­гих извест­ней­ших цер­ков­ных авто­ров? Ниче­го тако­го там нет. И сла­ва Богу, что нет.

Алек­сандр Тка­чен­ко не учит, не кате­хи­зи­ру­ет, не мис­си­о­нер­ству­ет. Он посту­па­ет чисто по-жур­на­лист­ски: ищет отве­ты на вопро­сы, кото­рые воз­ни­ка­ют у него само­го. И нахо­дит, и это каж­дый раз ‒ откры­тие, кото­рым про­сто нель­зя не поделиться.

Прий­ти к Пра­во­сла­вию ему в свое вре­мя помог­ли дру­зья; и теперь он сам ста­но­вит­ся дру­гом для мно­гих, ищу­щих доро­гу в храм. Не настав­ни­ком, не про­све­ти­те­лем, а имен­но дру­гом, кото­ро­го так под­час не хва­та­ет на этом пути.

‒ Алек­сандр, насколь­ко я знаю, в Церк­ви Вы не с дет­ства, не с рож­де­ния. Как для Вас это началось?

‒ Мне очень хоте­лось стать веру­ю­щим. В опре­де­лен­ный момент, с 20 при­мер­но лет, я почув­ство­вал: мне про­сто необ­хо­ди­мо что-то такое, чего у меня сей­час нет, но есть у веру­ю­щих людей. У них было что-то серьез­ное, какая-то боль­шая прав­да, кото­рая мне тогда была недо­ступ­на. А мне хоте­лось, что­бы она ста­ла доступ­на и мне тоже. Это был как раз конец 80‑х: в газе­тах, жур­на­лах ста­ли появ­лять­ся пуб­ли­ка­ции о Церк­ви, по теле­ви­зо­ру уже мож­но было уви­деть свя­щен­ни­ков. И мама моя, кото­рой было уже за 50, кре­сти­лась, ста­ла ездить в Кие­во-Печер­скую Лав­ру, при­во­зи­ла отту­да лите­ра­ту­ру ‒ тогда ведь пра­во­слав­ной лите­ра­ту­ры очень мало было.

Я учил­ся в Калуж­ском культ­про­све­ту­чи­ли­ще и жил в обще­жи­тии. И вот, сосед по ком­на­те, мой близ­кий друг, стал веру­ю­щим. Это был очень зна­чи­мый для меня чело­век, я счи­тал­ся с его мне­ни­ем, ува­жал его. То, что для него было доро­го, было доро­го и для меня. И, конеч­но, я ува­жал его веру, хотя и не пони­мал, что это такое. Когда он молил­ся по вече­рам, поста­вив перед собой ико­ну, я выхо­дил из ком­на­ты, тихонь­ко при­кры­вая за собой дверь, что­бы ему не мешать. Я чув­ство­вал свою обде­лен­ность, ущерб­ность, я пони­мал: у дру­га есть то самое, то, чего нет у меня. Но как мне это най­ти, что нуж­но напрячь для того, что­бы стать веру­ю­щим? Отве­та не было. Не было и созна­тель­но­го поис­ка. Таким обра­зом, два самых близ­ких моих чело­ве­ка при­шли тогда к вере. Хотя вооб­ще-то их было боль­ше: еще об одном дру­ге я вдруг узнал, что он поет на кли­ро­се… Я уви­дел, что близ­кие мне люди ста­ли веру­ю­щи­ми. Для меня это был такой факт, с кото­рым я дол­жен был как-то согла­со­вать свою даль­ней­шую жизнь. То есть я дол­жен был сфор­му­ли­ро­вать свое к нему отно­ше­ние: либо отверг­нуть, уни­чи­жить, высме­ять, либо, напро­тив, отне­стись с ува­же­ни­ем. И если гово­рить о моих тогдаш­них шагах в сто­ро­ну веры ‒ един­ствен­ный шаг состо­ял имен­но в том, что я к вере ближ­них сво­их отнес­ся с ува­же­ни­ем. А потом, через это ува­же­ние к чужой вере, поти­хо­неч­ку Гос­подь стал что-то откры­вать уже и для меня.

‒ Этот путь ‒ от ува­же­ния к чужой вере до обре­те­ния сво­ей ‒ был дол­гим, слож­ным? Как Вы про­ве­ли это время?

‒ Ну, навер­ное, года два-три. А про­вел я их без­об­раз­но. Вод­ка, нар­ко­ти­ки и мно­же­ство таких вещей, кото­рые теперь даже вспо­ми­нать не хочет­ся. Но, види­мо, есть некое инту­и­тив­ное стрем­ле­ние чело­ве­ка к чисто­те. Я очень хоро­шо пом­ню это свое ощу­ще­ние, оно воз­ник­ло задол­го до кре­ще­ния ‒ это была жаж­да веры имен­но как чего-то очи­ща­ю­ще­го. Душа чув­ство­ва­ла, что без это­го я про­па­ду совсем. Хотя тогда я так чет­ко для себя это­го не фор­му­ли­ро­вал, не пони­мал. Это сей­час я могу осо­знан­но об этом гово­рить, а тогда ско­рее такой был про­цесс, кри­зис­ный ‒ жизнь шла под откос, и было чув­ство, что чего-то в жиз­ни не хва­та­ет. Сей­час я пони­маю, что не хва­та­ло имен­но чисто­ты. Хотя ника­ких запо­ве­дей я не знал, конеч­но, но было смут­ное стрем­ле­ние к чему-то ино­му, и такое же смут­ное ощу­ще­ние ‒ это «что-то» нахо­дит­ся там, в сто­роне Церкви.

‒ Имен­но Пра­во­слав­ной Церк­ви? Ваши ровес­ни­ки в ту пору увле­ка­лись раз­ны­ми рели­ги­оз­ны­ми куль­та­ми и учениями.

‒ Нет, я не думал тогда, что Цер­ковь ‒ это един­ствен­ный вари­ант, не было такой жест­кой заточ­ки имен­но на Пра­во­сла­вие. Кре­стил­ся я по насто­я­нию моих веру­ю­щих дру­зей. Они меня бук­валь­но сил­ком зата­щи­ли в храм. Конеч­но, люди более све­ду­щие ска­жут, что так, как я, кре­стить­ся нель­зя. Я дру­зьям тогда гово­рил: ребя­та, я не про­тив, вы сим­па­тич­ные люди, и мне в прин­ци­пе все это нра­вит­ся, но в том, что это сей­час нуж­но имен­но мне, ‒ я не уве­рен. Вооб­ще, в голо­ве тогда такой ветер гулял… Не пове­ри­те, что каза­лось самым боль­шим пре­пят­стви­ем для при­ня­тия кре­ще­ния: мне не нра­ви­лись штам­по­ван­ные алю­ми­ни­е­вые кре­сти­ки. Вот не нра­ви­лись, и все тут! «Если бы был у меня такой крест ‒ осо­бен­ный, ста­рин­ный, тогда я, пожа­луй, согла­сил­ся бы». И вдруг при­я­тель мой так серьез­но меня спра­ши­ва­ет: «Толь­ко в этом вся про­бле­ма? Если будет дру­гой крест, ты кре­стишь­ся?». Я гово­рю: «Да, тогда кре­щусь». И тут он сни­ма­ет с шеи свой крест: «На. Это мне бабуш­ка пода­ри­ла». Крест ‒ я таких нико­гда не видел. Сереб­ро, гру­бая, руб­ле­ная такая ков­ка ‒ ста­ро­об­ряд­че­ский, похо­же. Очень ста­рый. Насто­я­щая, серьез­ная вещь. Что было делать? При­шлось креститься…

Само­го кре­ще­ния тол­ком не пом­ню. Покре­сти­ли, и всё ‒ про­еха­ли. Кста­ти, бук­валь­но через несколь­ко дней я этот крест уто­пил, купа­ясь в море, ‒ заце­пил­ся вере­воч­кой за буек. Но от него остал­ся след ‒ неза­го­рев­шее место на гру­ди, там, где он лежал, пока я на сол­ныш­ке жарил­ся, ‒ лет шесть потом было замет­но. Вот так стран­но Гос­подь со мною посту­пил ‒ дал мне ста­рин­ный кре­стик, чтоб я его тут же поте­рял. Но зато оста­вил кре­стик нерукотворный.

‒ Ста­ло быть, кре­стить­ся-то Вы кре­сти­лись, а до созна­тель­но­го испо­ве­да­ния веры дале­ко еще было?

‒ Ох, дале­ко. У меня в ту пору такое кре­до было ‒ на уровне бул­га­ков­ско­го «Масте­ра и Мар­га­ри­ты»: Иисус Хри­стос, без­услов­но, исто­ри­че­ское лицо, обыч­ный чело­век, с кото­рым что-то такое про­изо­шло, но, конеч­но, совсем не то, что гово­рят в Церк­ви. Такая, в общем, тра­ди­ци­он­ная интел­ли­гент­ская вер­сия. То, что чело­век спо­со­бен вме­стить в свое созна­ние. И я поти­хо­неч­ку с этим жил. Друг мой по-преж­не­му молил­ся, и я по-преж­не­му с ува­же­ни­ем на это смот­рел, но встать рядом с ним на молит­ву ‒ такое мне в голо­ву не при­хо­ди­ло. И Ново­го Заве­та я даже не откры­вал ‒ зачем? Я же все знаю, зачем мне еще что-то читать?

Но дру­гих книг мы мно­го чита­ли в те годы. Я как раз встре­чал­ся со сво­ей буду­щей женой Ниной, она жила в том же город­ке, что и моя мама; я при­ез­жал к ним на выход­ные. Уже не пом­ню, в какой кни­ге мы уви­де­ли тогда строч­ку из Свя­щен­но­го Писа­ния, и не пом­ню, что это была за строч­ка, пото­му что понра­вил­ся нам не смысл, а стиль изло­же­ния. Нина вос­хи­ти­лась: «Как это кра­си­во!», а я в ответ: «Да я тебе сей­час столь­ко этой кра­со­ты при­не­су!». И побе­жал к маме, при­нес несколь­ко кни­жек, мы почи­та­ли немно­го ‒ ну да, дей­стви­тель­но отли­ча­ет­ся от все­го, что чита­ли ранее. Но ‒ не более того.

А на сле­ду­ю­щий день мне надо было ехать обрат­но, в Калу­гу, на уче­бу в свое культ­про­све­ту­чи­ли­ще ‒ несколь­ко часов на элек­трич­ке. И я поду­мал: что бы мне такое взять почи­тать в доро­гу? То ли ‒ недо­чи­тан­ную книж­ку, с кото­рой при­е­хал на выход­ные, то ли эти мами­ны книж­ки цер­ков­ные. И вот, Нина мне гово­рит: «Ну ты же читал уже ту свою кни­гу, возь­ми вот эти, вдруг тоже понра­вят­ся». А выбор был, к сло­ву ска­зать, весь­ма сим­во­лич­ным ‒ меж­ду Еван­ге­ли­ем и недо­чи­тан­ной кни­гой Федо­ра Соло­гу­ба «Мел­кий бес». Прав­да, тогда ника­кой сим­во­ли­ки я не ощу­щал в этом, про­сто взял, что Нина посоветовала.

В вагоне открыл Еван­ге­лие. Открыл и… всё. Читал, читал ‒ три часа, навер­ное. Пери­о­ди­че­ски делал пере­ры­вы, смот­рел в окно и не пони­мал, где нахо­жусь, что про­ис­хо­дит. Мне все эти три часа каза­лось, что я на гра­ни двух миров суще­ствую. Какое-то уди­ви­тель­ное про­ис­хо­ди­ло дей­ствие, невоз­мож­но его опи­сать, одно могу ска­зать точ­но: актив­но я в этом не участ­во­вал. Это не было каким-то моим воле­вым актом. Слов­но бы со сто­ро­ны я с удив­ле­ни­ем наблю­дал за тем, что про­ис­хо­ди­ло во мне, в моем уме, душе, сердце…

Это было настоль­ко стран­но, что сло­ва­ми опи­сать этот про­цесс вряд ли воз­мож­но, но если попы­тать­ся, то, навер­ное, полу­чит­ся вот что. Весь объ­ем инфор­ма­ции, кото­рый я к тому вре­ме­ни нара­бо­тал ‒ о мире, о себе, о чело­ве­че­ских вза­и­мо­от­но­ше­ни­ях, ‒ при­шел вдруг в дви­же­ние, и всё ‒ бук­валь­но перед моим внут­рен­ним взо­ром ‒ выстро­и­лось в опре­де­лен­ном, строй­ном поряд­ке, слов­но кни­ги в биб­лио­те­ке ‒ по рядам, по пол­кам, темам. И в этом поряд­ке я вдруг уви­дал совер­шен­но ясно, что ‒ да, мир создал Бог; что Еван­ге­лие ‒ это прав­да; и что Хри­стос ‒ это не про­сто хоро­ший чело­век, а имен­но Бог. И если уж этот мир все еще суще­ству­ет, если люди еще не пере­ре­за­ли друг дру­гу глот­ки, то толь­ко пото­му, что в мире до сих пор дей­ству­ют те прин­ци­пы, кото­рые опи­са­ны в этой невзрач­ной с виду кни­жеч­ке… В общем, на калуж­ский пер­рон вышел веру­ю­щим. По-насто­я­ще­му и все­рьез ‒ как мне меч­та­лось все это вре­мя. Я так дол­го не пони­мал, к чему стре­мил­ся, не мог это­го сфор­му­ли­ро­вать, но, когда вышел из ваго­на, то уже точ­но знал: да, вот имен­но это­го я хотел, это со мною и произошло.

‒ Это было счастье?

‒ Вовсе нет. Пер­вое чув­ство, кото­рое я ощу­тил тогда на калуж­ском пер­роне, ‒ страх. Люди часто рас­ска­зы­ва­ют о каком-то вос­тор­ге, об ощу­ще­нии сча­стья, но у меня был имен­но страх. И я чет­ко пони­мал, поче­му. Мне ста­ло страш­но жить. Я не пони­мал, как я буду жить даль­ше, если есть Бог, Кото­рый видит меня все­гда. Видит, когда я на людях, видит, когда я наедине с собой, видит мои сны. Зна­ет все мои тай­ные жела­ния, все скры­тые моти­вы. Как мож­но жить под таким про­жек­то­ром? Я же знал, как я живу, что я делаю, чего я хочу, ‒ я свою жизнь видел хоро­шо. И пони­мал, что так жить в при­сут­ствии Божи­ем ‒ нель­зя. А как жить по-дру­го­му, я еще не знал, ника­ко­го опы­та в этом смыс­ле у меня не было. И вот, я сто­ял на засне­жен­ном пер­роне и боял­ся сде­лать с него пер­вый шаг в эту новую свою жизнь, кото­рая будет ‒ перед Богом.

‒ Что же было дальше?

‒ Я тогда серьез­но увле­кал­ся музы­кой, у нас рок-груп­па своя была, и вот, я при­шел в ком­на­ту, где мы соби­ра­лись, где долж­на была быть репе­ти­ция. При­шел и ска­зал: ребя­та, у меня в жиз­ни слу­чи­лось необыч­ное собы­тие, я хочу с вами поде­лить­ся. Чем рас­ска­зы­вать, я вам про­сто почи­таю. Достал Новый Завет и стал им читать. Читал, пока не устал. Они сиде­ли мол­ча, слу­ша­ли. Когда я нако­нец оста­но­вил­ся и спро­сил: «Ну как?» ‒ они ска­за­ли все­го два сло­ва: «Читай еще». И я про­дол­жил. Потом мы уже чита­ли по оче­ре­ди. А потом наш кла­виш­ник Сере­жа спро­сил: «Как зовут того мона­ха в Опти­ной, кото­рый воло­са­тых кре­стит?..». Отец Сер­гий (Рыб­ко) тогда жил еще в Опти­ной пусты­ни, и к нему съез­жа­лись вся­кие нефор­ма­лы со всей стра­ны. И вот, наш Сере­жа сел на пер­вый попав­ший­ся авто­бус и поехал к отцу Сер­гию в Опти­ну, кре­стил­ся.

Когда на сле­ду­ю­щей неде­ле из Обнин­ска при­е­хал Вовка ‒ вока­лист, лидер и руко­во­ди­тель нашей рок-груп­пы, он был очень удив­лен: груп­пы, по сути, уже не было. Мы ему ска­за­ли: про­сти, доро­гой, так уж полу­чи­лось. Нам боль­ше это­го не надо. Мы все как-то почти одно­мо­мент­но обре­ли нечто такое, что сде­ла­ло про­дол­же­ние заня­тий рок-музы­кой бес­смыс­лен­ным. Я очень хоро­шо знал, что боль­ше этим зани­мать­ся не буду, это для меня кон­чи­лось. Для меня ведь рок, по боль­шо­му сче­ту, не был ни ремеслом, ни твор­че­ством. Сей­час я пони­маю, что у меня это была такая фор­ма рели­ги­оз­но­го поис­ка. И когда появи­лось вот это, насто­я­щее, то сти­хий­ное бого­ис­ка­тель­ство ста­ло ненуж­ным. Хотя на самом деле рас­стать­ся с рок-музы­кой было не так про­сто. Когда серьез­ный кусок жиз­ни чему-то отда­ешь, это глу­бо­ко в тебе застревает.

‒ Но ведь после это­го нача­лось Ваше обще­ние с отцом Сергием…

‒ Да, он очень важ­ную роль сыг­рал в моей жиз­ни. Отец Сер­гий, вопре­ки рас­хо­же­му о нем мне­нию, тогда был очень стро­гим чело­ве­ком, он спус­ку нико­му не давал, после испо­ве­ди у него мно­гие ухо­ди­ли в сле­зах, в соп­лях, с крас­ны­ми уша­ми… Нет, он не лез в какие-то подроб­но­сти, он про­сто хоро­шо знал обыч­ный ком­плект гре­хов, с кото­рым к нему при­хо­ди­ли люди мое­го кру­га, и жест­ко, пря­мо спра­ши­вал о них. Иной воло­са­тик на испо­ве­ди заво­дит какие-то высо­ко­ум­ные раз­го­во­ры о сво­их слож­ных жиз­нен­ных путях, а отец Сер­гий ему: «Это понят­но. Ты луч­ше ска­жи: блу­дишь? Нар­ко­ти­ки при­ни­ма­ешь?». И это очень болез­нен­но было для мно­гих. Это и для воцер­ко­в­лен­но­го чело­ве­ка не все­гда про­сто ‒ при­знать себя греш­ни­ком, а уж для нович­ка в Церк­ви… Но у отца Сер­гия пря­мо какой-то дар был, он в людях такие пла­сты вскры­вал, о кото­рых сам чело­век и не подо­зре­вал даже. Я пора­жал­ся ‒ как у него это полу­ча­ет­ся? Мое­му дру­гу, тому само­му кла­виш­ни­ку Сере­же, он ска­зал: при­об­ре­тай спе­ци­аль­ность, рабо­тай, день­ги зара­ба­ты­вай, а это все оставь. Сере­жа в ответ: «Батюш­ка, Вы не пони­ма­е­те, ведь музы­ка ‒ это же…». А отец Сер­гий ему: «О, бра­тец, так это уже, ока­зы­ва­ет­ся, у тебя страсть!». И Сере­жа рас­ска­зы­вал, что вдруг и сам тогда понял: а ведь прав­да! И я в себе тоже нечто подоб­ное уви­дел. Чув­ство­вал, что увле­че­ние это мое ‒ не совсем здо­ро­вое. И сам себе такой каран­тин­ный срок назна­чил ‒ ника­кой рок-музы­ки, при­мер­но год. У меня три гита­ры было, я все три про­дал. Убрал из дома все дис­ки, все зву­ко­за­пи­си, оста­вил ‒ как сей­час пом­ню ‒ «Все­нощ­ное бде­ние» Рах­ма­ни­но­ва, пла­стин­ку Ники­ти­ных с дет­ски­ми песен­ка­ми, какие-то еще совет­ские вини­ло­вые дис­ки. Такой вот «вели­кий музы­каль­ный пост». Не хочу ска­зать, что это некое общее пра­ви­ло. Но для меня он был необ­хо­дим, пото­му что жизнь моя тогда поме­ня­лась радикально.

‒ О бра­ке и семье Вы имен­но тогда все­рьез задумались?

‒ Да, и это тоже про­изо­шло бла­го­да­ря отцу Сер­гию. У меня само­го и в мыс­лях не было женить­ся, прав­да. Я всю свою пред­ше­ству­ю­щую жизнь умуд­рил­ся выстро­ить таким обра­зом, что в 20 лет был твер­до уве­рен, что до 30 не дожи­ву. Какая там женить­ба, какая семья! Или вод­ка, или нар­ко­ти­ки, или на нож кто-нибудь поста­вит… К тому же я насто­я­щей, пол­ной семьи не знал нико­гда: меня мама одна рас­ти­ла. У меня даже в созна­нии не было моде­ли семьи, как пси­хо­ло­ги говорят.

Но отец Сер­гий заста­вил меня заду­мать­ся. Сра­зу же после моей пер­вой испо­ве­ди он отка­зал­ся меня при­ча­щать. При­чи­на была очень про­стая: «Блу­дишь?» ‒ «В смыс­ле?..» ‒ «В смыс­ле ‒ с жен­ским полом». ‒ «Что Вы, батюш­ка, ни в коем разе! У меня есть девуш­ка, я с нею одною толь­ко и встре­ча­юсь…». Тогда я счи­тал это дей­стви­тель­но каким-то сво­им нрав­ствен­ным дости­же­ни­ем. А батюш­ка так сочув­ствен­но на меня смот­рит и гово­рит: «Голуб­чик, это все рав­но блуд, я тебя при­ча­стить не могу». ‒ «А что же мне делать?» ‒ «Это уж тебе само­му решать. Или вен­чать­ся, или рас­ста­вать­ся. Вот тебе ико­ноч­ка (а у него кор­зин­ка сто­я­ла все­гда такая у ана­лоя, и там лежа­ли книж­ки, суве­ни­ры цер­ков­ные, икон­ки), иди, думай».

Так отец Сер­гий поста­вил меня ‒ впер­вые в моей жиз­ни ‒ перед серьез­ным выбо­ром. Дал мне понять, что ком­про­мис­сов здесь нет ника­ких, и отсек преж­ний вари­ант жиз­ни. Я очень ему за это благодарен.

‒ Он вывел Вас на иной уро­вень ответ­ствен­но­сти за свою жизнь?

‒ Не толь­ко за свою. В нор­ме сын от отца это дол­жен полу­чать ‒ пони­ма­ние ответ­ствен­но­сти за жен­щи­ну и за семью, но, посколь­ку у меня папы не было, я полу­чил это от священника.

‒ Вы обвен­ча­лись, и тут нача­лась Ваша стро­и­тель­ная эпопея…

‒ Да, после рок-музи­ци­ро­ва­ния, после учи­ли­ща куль­ту­ры при­шлось занять­ся вот таки­ми про­за­и­че­ски­ми веща­ми. Надо было кор­мить семью: «куль­ков­ский» диплом мне ника­ких воз­мож­но­стей в этом плане не давал. Нача­лись 90‑е: раз­ру­ха, заво­ды сто­ят, транс­порт сто­ит, пото­му что бен­зи­на нет, как жить ‒ вооб­ще непо­нят­но. Пом­ню, страш­но было тогда очень ‒ за жену, за ребен­ка буду­ще­го… Поду­мал, при­ки­нул и пошел на строй­ку уче­ни­ком камен­щи­ка. Это так толь­ко назы­ва­лось ‒ уче­ник камен­щи­ка, а на самом деле это ‒ под­соб­ный рабо­чий. Взял два вед­ра рас­тво­ра ‒ и на пятый этаж, а там тебя еще и матом ‒ за то, что неак­ку­рат­но нес. Или кир­пи­чи обле­де­не­лые на под­дон сло­жил, стро­па­ми заце­пил на крюк, и пота­щил кран кир­пи­чи­ки наверх… Люди там ока­за­лись очень свое­об­раз­ные, тяже­ло было с ними общать­ся. На меня они смот­ре­ли с недо­ве­ри­ем: что за суще­ство такое к ним при­шло? Я для них был непо­ня­тен, а стать более понят­ным не мог. И тогда решил све­сти обще­ние к мини­му­му. Здо­ро­вал­ся, про­щал­ся, отве­чал на вопро­сы, но сам на кон­такт не шел, в общих раз­го­во­рах не участ­во­вал. Это при том, что я по нату­ре чело­век весь­ма болт­ли­вый и общи­тель­ный. Но тогда мне при­шлось жизнь свою очень силь­но сузить. Зада­ча-то у меня была совсем про­стая ‒ научить­ся класть кир­пи­чи, чтоб потом мож­но было где-то еще шаба­шить, кор­мить семью. Я и гово­рил себе, когда совсем туго при­хо­ди­лось, что глав­ное для меня сей­час ‒ научить­ся класть кир­пи­чи, а все осталь­ное ‒ издерж­ки ситу­а­ции и к делу отно­ше­ния не имеет.

Я к чему все это рас­ска­зы­ваю ‒ чтоб понят­но было, поче­му я гита­ры про­дал. Слиш­ком силь­ный был кон­траст, хоте­лось убрать все, что напо­ми­на­ло о преды­ду­щей жиз­ни, не чув­ство­вать раз­ни­цы меж­ду музы­кой и кир­пи­ча­ми. Не чув­ство­вать, в какую яму вдруг упал…

Вско­ре у нас родил­ся пер­вый сын ‒ сей­час ему 20 лет уже, ‒ я стал более или менее ква­ли­фи­ци­ро­ван­ным камен­щи­ком, нашел рабо­ту в Калу­ге, дого­во­рил­ся насчет съем­ной квар­ти­ры, зво­ню жене, чтоб обра­до­вать, а она меня в свою оче­редь раду­ет ‒ бере­мен­на вто­рым. Ну куда ее пере­тас­ки­вать, бере­мен­ную? При­шлось отыг­рать все назад. По доро­ге домой заехал к сво­е­му крест­но­му. Меж­ду делом ска­зал, что соби­ра­юсь искать рабо­ту в сосед­нем город­ке, в кото­рый тогда выво­ди­ли из Гер­ма­нии наши воин­ские части. А он мне в ответ: «Да зачем тебе это? Езжай луч­ше в Жиз­д­ру, там стро­ят цер­ковь, батюш­ка жало­вал­ся недав­но, что камен­щи­ков у него нет». Вот так Бог при­вел меня в Жиз­д­ру, к отцу Кон­стан­ти­ну Гиппу.

‒ Строй­пло­щад­ка буду­ще­го хра­ма ‒ это, навер­ное, осо­бая стра­ни­ца в жизни…

‒ Там совер­шен­но дру­гая атмо­сфе­ра была. У рабо­тяг из преж­ней моей бри­га­ды отно­ше­ние к чело­ве­ку опре­де­ля­лось уме­ни­ем класть кир­пи­чи, осталь­ное ника­ко­го зна­че­ния не име­ло. Уме­ешь ‒ зна­чит, ты чело­век, нет ‒ барах­ло. А здесь, в Жиз­д­ре, про­фес­си­о­наль­ных стро­и­те­лей в бри­га­де вооб­ще не было. Бри­га­ди­ром у нас был быв­ший тре­нер сбор­ной Калуж­ской обла­сти по тяже­лой атле­ти­ке. Под­соб­ни­ком рабо­тал пас­тор мест­ной еван­ге­ли­че­ской общи­ны ‒ вре­ме­на были тяже­лые, и ему тоже надо было как-то зара­ба­ты­вать. Еще был Саша ‒ фото­граф, тоже кир­пич на сте­ну под­но­сил. Тут же ‒ мест­ные алко­го­ли­ки. Ну и батюш­ка ‒ вме­сто про­ра­ба, сче­то­во­да, бух­гал­те­ра и снаб­жен­ца. Очень свое­об­раз­ная была ком­па­ния… В горо­де было шесть стро­и­тель­ных орга­ни­за­ций, и ни одна из них за этот под­ряд не взя­лась ‒ очень хло­пот­но. И отец Кон­стан­тин в кон­це кон­цов мах­нул на них рукой.

Храм Покро­ва Пре­свя­той Бого­ро­ди­цы в Жиз­д­ре заме­ча­те­лен еще и тем, что стро­ил­ся он за счет гос­бюд­же­та. Это при том, что начи­на­лось стро­и­тель­ство еще в ком­му­ни­сти­че­ские вре­ме­на. Дело в том, что Жизд­рин­ский рай­он постра­дал от чер­но­быль­ской ката­стро­фы, а в госу­дар­ствен­ной про­грам­ме финан­си­ро­ва­ния рай­о­нов, постра­дав­ших от ава­рии на ЧАЭС, был такой стран­ный пункт: вос­ста­нов­ле­ние памят­ни­ков исто­рии и куль­ту­ры, уни­что­жен­ных во вре­мя Вели­кой Оте­че­ствен­ной вой­ны. А посколь­ку во вре­мя вой­ны отсту­пав­шие нем­цы Жиз­д­ру взо­рва­ли и сожгли, цер­ков­ной общине уда­лось офор­мить храм как вос­ста­нав­ли­ва­е­мый памят­ник и влезть с ним в эту программу.

Вот такой был у меня пери­од в био­гра­фии… очень кра­си­вый и пло­до­твор­ный. Навер­ное ‒ луч­ший в жизни.

‒ Вы живе­те в Жиз­д­ре теперь, и Вы по-преж­не­му при­хо­жа­нин это­го храма?

‒ Конеч­но!

‒ У Вас чет­ве­ро детей. Вам уда­ет­ся рас­тить их веру­ю­щи­ми, православными?

‒ Веру­ю­щи­ми ‒ наде­юсь, да. А вот пра­во­слав­ны­ми в пол­ном смыс­ле это­го сло­ва, воцер­ко­в­лен­ны­ми ‒ пока нет. Думаю, каж­дый чело­век дол­жен сам, уже в зре­лом воз­расте, сде­лать осо­знан­ный выбор.

‒ А как полу­чи­лось, что Вы ста­ли писать?

‒ Класть кир­пи­чи ‒ это я нико­гда не вос­при­ни­мал как свое дело. От музы­ки я себя отва­дил, жизнь заста­ви­ла. Но все рав­но хоте­лось како­го-то твор­че­ства, не руко­дель­но­го, а имен­но мен­таль­но­го. Когда еще рабо­тал на строй­ке, напи­сал две ста­тьи в мест­ную прес­су, уви­дел, что полу­ча­ет­ся. А потом насту­пил такой момент в нача­ле «нуле­вых», когда про­сто понял ‒ так даль­ше жить нель­зя, надо что-то в сво­ей жиз­ни менять. Цер­ковь тогда уже достро­и­ли, и я шаба­шил по под­мос­ков­ным строй­кам, а это пси­хо­ло­ги­че­ски очень тяже­лое заня­тие: когда душа не лежит ‒ год за годом делать то, что тебе не нра­вит­ся. И я понял, что нуж­но искать дру­гую профессию.

‒ Ваши дет­ские кни­ги вос­пи­ты­ва­ют инте­рес и любовь к миру. Вы писа­ли их, осно­вы­ва­ясь на соб­ствен­ном роди­тель­ском опыте?

‒ А как же! Конеч­но на соб­ствен­ном. В этом смыс­ле мне очень повез­ло: когда год за годом обща­ешь­ся со сво­и­ми детьми, намно­го лег­че понять пси­хо­ло­гию дет­ско­го вос­при­я­тия тек­ста и язык най­ти, кото­рый будет детям понятен.

‒ Не могу не спро­сить о сти­хах. Какое место они зани­ма­ют в Вашей жизни?

‒ Сей­час ника­ко­го. Когда я начал регу­ляр­но писать пуб­ли­ци­сти­ку, сти­хи как-то сами собой кон­чи­лись. Види­мо, пока я клал кир­пи­чи, они были такой необ­хо­ди­мой твор­че­ской отду­ши­ной. А потом тихонь­ко ска­за­ли: «До сви­да­ния, Саша» ‒ и ушли.

‒ В сво­их кни­гах «Бабоч­ка в ладо­ни» и «Сле­зы, летя­щие к небу», в жур­наль­ных пуб­ли­ка­ци­ях Вы посто­ян­но обра­ща­е­тесь к свя­то­оте­че­ско­му насле­дию, цити­ру­е­те свя­тых учи­те­лей Церк­ви. А как про­ис­хо­ди­ло Ваше зна­ком­ство с этой литературой?

‒ Я сра­зу же, еще когда толь­ко начи­нал писать для жур­на­ла «Фома», понял: если я буду какие-то свои мыс­ли изла­гать, то кому это по боль­шо­му сче­ту надо? Ну в самом деле ‒ не все ли рав­но чита­те­лям, что дума­ет Алек­сандр Тка­чен­ко по тому или ино­му пово­ду? Ерун­да ведь это… И я стал искать мыс­ли свя­тых отцов по вопро­сам, кото­рые меня само­го инте­ре­со­ва­ли, бес­по­ко­и­ли. Я преж­де все­го для себя искал отве­ты у свя­тых отцов. И когда нахо­дил, мне это было настоль­ко инте­рес­но, настоль­ко радост­но, что я про­сто не мог не поде­лить­ся таким отве­том с дру­ги­ми. Я рас­ши­рял най­ден­ный ответ в куль­ту­ро­ло­ги­че­скую плос­кость, добав­лял какие-то обще­из­вест­ные при­ме­ры из лите­ра­ту­ры или кино, мыс­ли писа­те­лей, фило­со­фов на ана­ло­гич­ные темы… Так рож­дал­ся текст, но в осно­ве все­гда была вот эта радость находки.

‒ Но что есть сверх­за­да­ча Ваше­го тру­да? Вы же не про­сто на кусок хле­ба зарабатываете…

‒ Да и нет, навер­ное, ника­кой сверх­за­да­чи. Я про­сто делюсь с чита­те­ля­ми сво­и­ми откры­ти­я­ми и наде­юсь, что кому-то из них они тоже пока­жут­ся инте­рес­ны­ми и важ­ны­ми. Ниче­го дру­го­го не делаю. А что до мис­сии про­све­ще­ния масс… Я вооб­ще нико­гда в таких кате­го­ри­ях не мыс­лил. Это для меня слиш­ком высо­ко. В общем, для меня сей­час про­дол­жа­ет­ся то, о чем я толь­ко что рас­ска­зы­вал, ‒ когда я к сво­им ребя­там-музы­кан­там в ком­на­ту вошел и ска­зал: послу­шай­те, что со мною толь­ко что при­клю­чи­лось. И стал читать им Еван­ге­лие. И сей­час, спу­стя 20 лет, я тоже рас­ска­зы­ваю о том, что меня пора­зи­ло, вос­хи­ти­ло, изме­ни­ло мой внут­рен­ний мир. Толь­ко теперь ‒ уже на бумаге.

 

***

При­дут вре­ме­на когда-то…
Поде­лит­ся с бед­ным богатый,
У всех будет вдо­воль хлеба,
А к празд­ни­ку ‒ новые брюки.
Тогда всех синиц ‒ ать, да в небо!
А всех журав­лей ‒ хвать, да в руки!
Всем-всем, моло­дым и старым
Все­го! Сколь­ко хочешь и ‒ даром!
Зашу­мит наша жизнь спе­лым колосом,
Будем сыты, обу­ты, одеты…
И уже не услы­шим Голоса:
Ах, Ада­ме, Ада­ме… Где ты?..

***

Спать ложить­ся? ‒ вро­де бы рано,
Встать молить­ся? ‒ вро­де бы поздно.
Я сижу перед телеэкраном,
В тем­но­те свер­ка­ю­щим грозно.
Про­ка­жен­ный новей­шей проказой,
Пью гла­за­ми его колдовство.
Соблаз­ня­ют меня оба глаза.
Я не вырвал ни одного.

***

Уди­вить хоте­ли человечество,
Про­ме­ня­ли на помой­ку Рай…
Гос­по­ди, спа­си моё Отечество,
Бес­тол­ко­вый и пре­крас­ный край.
Гос­по­ди, поми­луй зем­лю Русскую,
Ведь у нас ‒ осо­бен­ная стать…
Дура­ков, сжи­га­ю­щих избу свою,
Неко­му, кро­ме Тебя, спасать.

***

В июне ночь светлым-светла.
Туман сто­ит над тихим плесом.
Луна пол­не­ба залила
Зеле­но­ва­тым и белесым.
Река под ста­рень­ким мостом
Плы­вет огром­ной скольз­кой рыбой,
Над дого­ра­ю­щим костром
Недвиж­но дрем­лют дыма глыбы.
Ни шепо­та, ни ветерка
Застыв­ший воз­дух не разбудит.
И лес, и поле, и река
Спо­кой­но спят,
Пока спят люди.

 

Бесе­до­ва­ла Мари­на Бирюкова

Источ­ник: жур­нал “Пра­во­сла­вие и совре­мен­ность” №25 (41) / инфор­ма­ци­он­но-ана­ли­ти­че­ский пор­тал «Пра­во­сла­вие и современность»

Print Friendly, PDF & Email

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки