Протоиерей Андрей Лемешонок: «Умирать надо, чтобы что-то живое получилось»

Протоиерей Андрей Лемешонок: «Умирать надо, чтобы что-то живое получилось»

С про­то­и­е­ре­ем Андре­ем Леме­шон­ком, духов­ни­ком жен­ско­го Свя­то-Ели­са­ве­тин­ско­го мона­сты­ря в Мин­ске, мы бесе­до­ва­ли в Скай­пе с деся­ти (по мин­ско­му вре­ме­ни) часов вече­ра до полу­но­чи; в кон­це кон­цов я ска­за­ла: «Отец Андрей, Вы, навер­ное, уста­ли, а с утра Вам слу­жить…». ‒ «Да ниче­го, ‒ отве­тил мой собе­сед­ник, ‒ я сей­час еще на вопро­сы отве­чать буду. На сай­те нашем мно­го вопро­сов скопилось».

Позна­ко­мить­ся с отцом Андре­ем я реши­ла, про­чи­тав несколь­ко издан­ных мона­сты­рем книг, в кото­рых собра­ны его бесе­ды и про­по­ве­ди. Попут­но я узна­ла кое-что и о Ели­са­ве­тин­ском мона­сты­ре… И вот мы бесе­ду­ем обо всем по порядку.

‒ Отец Андрей, я чита­ла, что Вы шли к вере и Церк­ви непро­стым, дол­гим путем. Рас­ска­жи­те, пожа­луй­ста, об этом.

‒ Не зря же ска­за­но, что душа чело­ве­че­ская по при­ро­де хри­сти­ан­ка… Родив­шись в семье, где о Боге нико­гда не гово­ри­ли, не будучи даже кре­ще­ным, пото­му что роди­те­ли были пар­тий­ные, я еще ребен­ком бес­со­зна­тель­но искал прав­ду. Я видел фальшь во всем том, что меня окру­жа­ло, в отно­ше­ни­ях меж­ду людь­ми; и, навер­ное, душа моя реа­ги­ро­ва­ла на эту фальшь, и в ней воз­ник про­тест, жела­ние най­ти для себя что-то дру­гое ‒ насто­я­щее, истин­ное. И, когда я учил­ся в шко­ле, в стар­ших клас­сах, у нас появи­лась такая, как нам тогда каза­лось, прав­да: что мож­но жить неза­ви­си­мо от все­го мира, сво­бод­но, игно­ри­руя все те цен­но­сти, кото­ры­ми живут твои роди­те­ли и все окру­жа­ю­щие тебя люди. Как это меня захватило!

Я вклю­чил­ся в дви­же­ние хип­пи. Я пытал­ся жить сво­бод­ной жиз­нью ‒ путе­ше­ствуя, обща­ясь с дру­зья­ми… Пона­ча­лу это было так роман­тич­но, так радост­но: люди живут, улы­ба­ясь, они сво­бод­ны, они не дума­ют о зара­бот­ке, о зав­траш­нем дне, доволь­ству­ют­ся одним кус­ком хле­ба… Но посте­пен­но выяс­ни­лось, что это тоже тупик, что это все вре­мен­но и нена­деж­но. Мы не пони­ма­ли, что наша сво­бо­да и неза­ви­си­мость ‒ само­об­ман. На моих гла­зах мно­гие мои дру­зья ста­ли имен­но зави­си­мы­ми ‒ от алко­го­ля, от наркотиков…

Как я пони­маю теперь, мы стре­ми­лись к чему-то хоро­ше­му, но не пони­ма­ли, что в нас самих сидит грех; мы бес­со­зна­тель­но иска­ли Бога, но не зна­ли, где Его мож­но най­ти. Дей­ству­ю­щие церк­ви ведь были уже и тогда, хотя и не так их было мно­го. Но я поче­му-то не шел в них, я искал в иных направ­ле­ни­ях: Китай, Индия, Тибет, рус­ские духо­бо­ры… Сту­пень­кой к Пра­во­сла­вию, как это ни пара­док­саль­но, ока­за­лось для меня тол­стов­ство: я ездил в Ясную Поля­ну, общал­ся там с толстовцами…

Но в какой-то момент мне ста­ло настоль­ко скуч­но, груст­но, тоск­ли­во… Вся эта роман­ти­ка ‒ ездить, жить где-то на хуто­рах ‒ была уже невы­но­си­мой. Это был тупик. Очень труд­но, очень тяже­ло ста­ло жить, пото­му что не было ника­ко­го дви­же­ния и не было смыс­ла. А душа тре­бо­ва­ла имен­но смыс­ла. И под­лин­ной кра­со­ты. И люб­ви. И веры, конечно.

Мне помог­ло, навер­ное, еще и то, что у меня появи­лась семья. Жену и ребен­ка надо как-то кор­мить, по хуто­рам уже не побе­га­ешь. И я стал, нако­нец, рабо­тать ‒ не урыв­ка­ми, как рань­ше, а посто­ян­но. Кем? Груз­чи­ком, сто­ро­жем, потом рабо­чим сце­ны в теат­ре ‒ я до это­го немнож­ко учил­ся в инсти­ту­те теат­раль­ных худо­жеств и бросил.

И вот настал момент, когда я, будучи еще некре­ще­ным, вошел в пра­во­слав­ный храм ‒ и меня посе­ти­ла бла­го­дать… И я уже не умом, не с помо­щью каких-то зна­ний, а серд­цем почув­ство­вал: вот она, здесь та прав­да, кото­рую я так дол­го искал.

После Кре­ще­ния я родил­ся зано­во. Я дей­стви­тель­но это пере­жил ‒ новое рож­де­ние. У меня откры­лись гла­за, и я уви­дел мир по-ново­му. Это был уди­ви­тель­ный пери­од моей жиз­ни! Но я не мог пра­виль­но понять, при­нять то, что со мной про­ис­хо­ди­ло, и пото­му мне само­му каза­лось, что я немнож­ко не в себе. Горя­щие гла­за, жела­ние непре­рыв­но молить­ся, каж­дый день быть в хра­ме… И ника­ких вопро­сов ‒ все ясно!

В 1979 году я устро­ил­ся рабо­тать сто­ро­жем в кафед­раль­ный собор. И это было уже насто­я­щее сча­стье. Я общал­ся со сво­и­ми ровес­ни­ка­ми, при­шед­ши­ми к Пра­во­сла­вию, пере­пе­ча­ты­вал на машин­ке пра­во­слав­ную лите­ра­ту­ру. Начал петь на кли­ро­се. Позна­ко­мил­ся с уди­ви­тель­ны­ми людь­ми, с теми, кто постра­дал за веру, сидел за нее… Труд в хра­ме был очень тяже­лым, но и очень радост­ным: мы вос­ста­нав­ли­ва­ли собор, вычи­ща­ли его, ника­кой тех­ни­ки, все толь­ко рука­ми… Все это вме­сте ста­ло для меня шко­лой жиз­ни. Это очень радост­ный был пери­од ‒ в каж­дом свя­щен­ни­ке я видел Хри­ста. Это было удивительно!

Но дол­го чело­век в таком состо­я­нии нахо­дить­ся не может. Бла­го­дать кон­чи­лась, и нача­лось разо­ча­ро­ва­ние: «Куда я попал? Здесь все не так, как надо; все не по-Боже­ски, а по-чело­ве­че­ски; здесь одни лицемеры…»

Начал с осуж­де­ния, а дошел до уны­ния, до пол­но­го отча­я­ния. Рань­ше при­ча­щал­ся каж­дую неде­лю, а теперь год не при­ча­щал­ся… Воз­вра­ща­лась ста­рая жизнь, сно­ва при­вле­ка­ло то, что одна­жды уже отверг. Но удо­вле­тво­рить меня это ста­рое уже не мог­ло, и это было сущее мучение.

В 1980 году меня полу­на­силь­но завез­ли на ост­ров Залит к отцу Нико­лаю Гурья­но­ву, и толь­ко встре­ча с ним дала мне силы остать­ся в Церк­ви. После это­го я еще три­на­дцать лет тру­дил­ся в кафед­раль­ном собо­ре сто­ро­жем. Хотя и поры­вал­ся не раз из него уйти. Но батюш­ка каж­дый раз оста­нав­ли­вал меня… нет, не поуче­ни­я­ми, а любо­вью. Одной любо­вью меня спа­сал и давал мне воз­мож­ность дви­гать­ся по вер­но­му пути.

Имен­но пото­му, что я тогда это пере­жил, мне лег­ко сей­час раз­го­ва­ри­вать с людь­ми, кото­рые тоже осуж­да­ют ‒ свя­щен­ни­ка, пра­вя­ще­го архи­ерея, Пат­ри­ар­ха, кого угод­но. Я могу помочь этим осуж­да­ю­щим, разо­ча­ро­ван­ным людям понять, что при­чи­на поте­ри ими бла­го­да­ти, радо­сти ‒ не в дру­гих людях, а в них самих; что это они сами боль­ны, и не нуж­но им пытать­ся лечить дру­гих, ста­вить оцен­ки кому-то, тем более свя­щен­но­на­ча­лию, свя­щен­ни­кам. Это очень опас­ный соблаз­ни­тель­ный момент, так мож­но и веру поте­рять, и уйти из Церк­ви. С людь­ми об этом гово­рить мож­но, толь­ко пере­жив это. Тем более сей­час, когда про­тив Церк­ви ведет­ся такая инфор­ма­ци­он­ная война.

‒ Когда и как Вы ста­ли священником?

‒ Бог сохра­нил меня от преж­де­вре­мен­но­го руко­по­ло­же­ния. Меня хоте­ли руко­по­ла­гать, но я не хотел, про­ти­вил­ся, пото­му что видел людей, кото­рые ста­но­ви­лись свя­щен­ни­ка­ми и после это­го меня­лись совсем не в луч­шую сто­ро­ну: теря­лась чисто­та веры, появ­ля­лось какое-то чув­ство соб­ствен­ной зна­чи­мо­сти… И у меня не было ника­ко­го вдох­но­ве­ния на этот шаг.

Но в 1991 году, когда у нас в Мин­ске открыл­ся Пет­ро­пав­лов­ский собор, меня все-таки руко­по­ло­жи­ли. Отец Нико­лай ска­зал мне, что я не дол­жен отка­зы­вать­ся, что это воля Божия. И, когда меня Мит­ро­по­лит Фила­рет (Вах­ро­ме­ев; с 1990 по 2013 год Пат­ри­ар­ший Экзарх всея Бела­ру­си ‒ М. Б.) вызвал и ска­зал, что хотел бы видеть меня свя­щен­ни­ком, я это вос­при­нял как при­зыв Само­го Хри­ста. И после руко­по­ло­же­ния все еще раз изме­ни­лось для меня, ушли все мои сомне­ния, я про­сто видел, что живой Хри­стос при­сут­ству­ет в Церк­ви, и Ему нуж­но слу­жить, и в этом спа­се­ние. И я слу­жил в собо­ре, и ста­рал­ся помо­гать людям, и гово­рил на каж­дой служ­бе проповеди.

‒ А как Вы гото­ви­тесь к сво­им бесе­дам, проповедям?

‒ Да никак я к ним не готов­люсь. Я живу про­сто! Я каж­дый раз как на смерть иду… Но я знаю, что люди не про­сто так при­шли: им нуж­но что-то для себя решить, нуж­но полу­чить помощь. Я неуче­ный чело­век, меня вот заста­ви­ли учить­ся, и я в этом году толь­ко пер­вый курс семи­на­рии окон­чил. Поэто­му что я могу? Толь­ко поста­рать­ся услы­шать людей, кото­рые пере­до мною. Внут­ренне услы­шать. И ска­зать им то, что Бог мне дал ска­зать. Это всё ‒ жизнь. Пра­во­сла­вие ‒ это не уче­ние, не фило­со­фия, это жизнь. Ты сам это про­жи­ва­ешь и потом это гово­ришь, озву­чи­ва­ешь. Не надо боять­ся озву­чи­вать. Не надо боять­ся ска­зать, что ты сам ниче­го не пони­ма­ешь, сам тру­сишь, сам себя жале­ешь. Это ведь дей­стви­тель­но так. Кого ты обма­нешь? Нико­го. Надо быть про­сто искрен­ним с самим собой и с людь­ми. И не фаль­ши­вить. Созна­тель­но не фаль­ши­вить, по край­ней мере, пото­му что совсем не фаль­ши­вить невоз­мож­но. Очень важ­но не пря­тать­ся за каки­ми-то гото­вы­ми фор­ма­ми, выра­же­ни­я­ми, а искать прав­ду в себе. Мне очень важ­но было заме­тить это в отце Нико­лае Гурья­но­ве. Его сло­во ‒ оно нико­гда не было стан­дарт­ным, гото­вым и пото­му попа­да­ло в цель.

‒ Ска­жи­те, пожа­луй­ста, еще о том, поче­му имен­но отец Нико­лай так мно­го для Вас значит?

‒ У меня были такие тяже­лые пери­о­ды в жиз­ни ‒ уже в цер­ков­ной жиз­ни, когда каза­лось: вот она, моя смерть. И тут один хоро­ший, обра­зо­ван­ный свя­щен­ник начал мне давать сове­ты: надо читать Еван­ге­лие, надо поболь­ше молить­ся, и обя­за­тель­но с покло­на­ми… А я сто­ял и думал: что ты мне гово­ришь, батюш­ка? Я жить уже не хочу, а ты мне про покло­ны… А отец Нико­лай ‒ он совсем ина­че дей­ство­вал: он про­сто обни­мал меня и гово­рил: «У тебя все хоро­шо». И мне сра­зу ста­но­ви­лось лег­че. Я пони­мал, что меня дей­стви­тель­но Бог любит, несмот­ря на мое без­об­раз­ное состо­я­ние; и боль­ше ниче­го не надо.

В Церк­ви в людях ино­гда так уди­ви­тель­но про­яв­ля­ет­ся бла­го­дать… Потом она может исчез­нуть, чело­век может стать дру­гим. Но, если вни­ма­тель­но смот­реть на людей в Церк­ви, мож­но очень мно­го­му научить­ся. Обра­зо­ва­ние ‒ от сло­ва «образ», а образ чело­ве­ка фор­ми­ру­ет­ся в обще­нии с людь­ми и, конеч­но, с Богом.

‒ А быва­ет у Вас такое, что очень тяже­ло с людь­ми говорить?

‒ Да, быва­ет, и очень часто. Так ино­гда быва­ет, что каж­дое сло­во ‒ буд­то топо­ром по серд­цу. Конеч­но, по мало­ду­шию ‒ не по чест­но­сти, а по мало­ду­шию ‒ хочет­ся ска­зать: «Про­сти­те, я не могу сей­час с вами бесе­до­вать, не могу про­по­ведь ска­зать». Но, если ты это пре­одо­ле­ва­ешь, если дела­ешь уси­лие, насту­па­ет момент, когда Бог тебе помо­га­ет, при­хо­дят нуж­ные мыс­ли, нуж­ные сло­ва. Но это тяже­ло дает­ся каж­дый раз. А тяже­лее все­го дает­ся испо­ведь. Пото­му что каж­дый раз при­ка­сать­ся к боли дру­го­го чело­ве­ка и не при­вык­нуть к это­му почти невозможно.

‒ Навер­ное, к Вам часто обра­ща­ют­ся люди, кото­рые гово­рят, что они хоте­ли бы верить, но не нахо­дят в себе сил на веру; что они хоте­ли бы научить­ся молить­ся, но у них не полу­ча­ет­ся. Что Вы им говорите?

‒ Сей­час очень мно­го людей в таком состо­я­нии. Я им гово­рю: «Стер­пит­ся ‒ слю­бит­ся». Нуж­но тер­пе­ние, что­бы при­шла любовь. Вера ‒ это дар. Наше ‒ толь­ко уси­лие. Пой­ми­те, то, что вы вот сей­час при­шли в храм, что вы зада­е­те мне вопрос ‒ это уже дей­ствие бла­го­да­ти Божи­ей. Пото­му что, если бы бла­го­дать ото­шла, вы бы тру­пом лежа­ли и даже встать с посте­ли бы не мог­ли, я на себе это испы­ты­вал. А если вы все-таки как-то к Богу обра­ща­е­тесь, что-то Ему гово­ри­те ‒ пусть ваше серд­це сухо, мыс­ли пута­ют­ся и вам кажет­ся, что ниче­го не про­ис­хо­дит, ‒ зна­чит, на самом деле с вами про­ис­хо­дит то, что надо. Пре­тер­пев­ший же до кон­ца спа­сет­ся (Мф. 24, 13). Толь­ко не остав­ляй­те сво­их уси­лий, толь­ко заце­пи­тесь за что-то ‒ и при­ча­щай­тесь. При­ча­стие ‒ это глав­ное. К Чаше чело­век дол­жен под­хо­дить с пони­ма­ни­ем того, что боль­ше идти неку­да. Ника­ких дру­гих воз­мож­но­стей спа­стись нет.

Часто быва­ет так, что пер­во­на­чаль­ное вдох­но­ве­ние чело­ве­ка, толь­ко что при­шед­ше­го в Цер­ковь, про­хо­дит, бла­го­дать отсту­па­ет, и чело­ве­ком овла­де­ва­ет уны­ние. «Я хожу в храм, при­ча­ща­юсь, но ниче­го не меня­ет­ся, гре­хов у меня ста­ло боль­ше, в семье ста­ло хуже…» На самом деле это неправ­да. Но мы в эту неправ­ду верим. Мы не можем пра­виль­но оце­нить свое состо­я­ние, и нам нуж­на помощь. Если чело­век слу­ша­ет­ся, если он свя­щен­ни­ку дове­ря­ет, тогда это толь­ко вопрос вре­ме­ни. Но если он отча­ял­ся и не дове­ря­ет, тогда оста­ет­ся толь­ко молить­ся об этом чело­ве­ке, чтоб он не отвер­нул­ся от Бога окончательно.

‒ Рас­ска­жи­те, как роди­лось сест­ри­че­ство во имя свя­той пре­по­доб­но­му­че­ни­цы Ели­са­ве­ты, о том, как оно пере­рос­ло в монастырь.

‒ Сест­ри­че­ство роди­лось самым есте­ствен­ным обра­зом: про­сто были боль­ни­цы, в кото­рые ходи­ли наши при­хо­жан­ки, в кото­рых они пыта­лись хоть чем-то помочь. И я сам стал ходить в пси­хи­ат­ри­че­скую боль­ни­цу, во вто­рую кли­ни­че­скую, в пси­хо­нев­ро­ло­ги­че­ский интер­нат. И вот так поти­хонь­ку Гос­подь нас вел…

Отец Нико­лай Гурья­нов, когда мы при­е­ха­ли к нему уже вме­сте с сест­ра­ми, уви­дел нас и ска­зал: «Вот, белые мона­хи­ни идут!». Мы дорос­ли до мона­сты­ря, и надо было стро­ить и сест­рин­ский кор­пус, и храм, и потом подво­рья. Вла­ды­ка Фила­рет нас бла­го­сло­вил. Денег, конеч­но, не было. Но отец Нико­лай дал мне пять руб­лей и ска­зал: «Осталь­ное люди доба­вят». Люди доба­ви­ли. Но у нас в Бело­рус­сии нет каких-то осо­бо бога­тых людей, кото­рые мог­ли бы дать нам сра­зу мно­го денег. Нам про­сто не у кого выклян­чи­вать! И мы ста­ли думать, как нам жить даль­ше. У нас была швей­ная мастер­ская, ею моя супру­га руко­во­ди­ла, ико­но­пис­ная мастер­ская была, кера­ми­че­ская. И не мы сами все это устро­и­ли, а Сам Гос­подь дал нам воз­мож­ность поне­мно­гу при­об­щать к наше­му делу мно­гих людей, не толь­ко тех, кто избрал мона­ше­ство, но и людей из мира, кото­рые име­ют какие-то талан­ты, уме­ют что-то делать и гото­вы делать это для Бога. И вот теперь мы стро­им два хра­ма ‒ на муж­ском подво­рье и на жен­ском. Люди к нам при­хо­дят ‒ и без­дом­ные, и после тюрем, вот толь­ко что от меня ушел чело­век, кото­рый в жиз­ни сво­ей ни разу боль­ше семи меся­цев на сво­бо­де не задер­жи­вал­ся. И чем мы можем таким людям помочь? Дать им денег? Они их сра­зу про­пьют. Им нуж­но дать воз­мож­ность изме­нить жизнь, дать на пер­вое вре­мя кров, про­пи­та­ние, труд. Наши подво­рья, жен­ское и муж­ское, ‒ это места, где таких людей ждут, где они реаль­но смо­гут что-то в себе и сво­ей жиз­ни изме­нить, по-настоящему.

У нас боль­шое хозяй­ство, и с прак­ти­че­ской точ­ки зре­ния нам луч­ше было бы при­ни­мать людей моло­дых, более или менее здо­ро­вых, пер­спек­тив­ных. Но выхо­дит ина­че ‒ нам при­хо­дит­ся при­ни­мать боль­ных, немощ­ных, может быть, в этом и заклю­ча­ет­ся любовь. Отец Нико­лай гово­рил нам: «Молит­ва­ми боль­ных вы спа­се­тесь». Поэто­му все, что мы дела­ем и в тубер­ку­лез­ном дис­пан­се­ре, и в пси­хи­ат­ри­че­ской боль­ни­це, и в интер­на­те, ‒ это, я пола­гаю, Божие дело. Не все нас пони­ма­ют, но Гос­подь нас хра­нит. Мы ощу­ща­ем Его помощь… хотя и теря­ем ее от нера­де­ния, от каких-то еще наших гре­хов, про­блем, пото­му что внеш­нее стро­и­тель­ство ‒ это одно, а стро­и­тель­ство внут­рен­нее ‒ совсем дру­гое. Если не будет люб­ви, не будет дове­рия меж­ду людь­ми, не будет диа­ло­га, что оста­нет­ся? Фор­ма, за кото­рой скры­ва­ет­ся неиз­вест­но что, может быть, про­сто пусто­та. Внут­рен­нее стро­и­тель­ство ‒ это то, на что нуж­но очень, очень мно­го сил… И вооб­ще, уми­рать надо, чтоб что-то живое у тебя получалось.

‒ Ска­жи­те, что нуж­но, чтоб помочь чело­ве­ку с соци­аль­но­го дна сно­ва под­нять­ся на поверх­ность, чтоб поста­вить его на ноги? И насколь­ко это реаль­но? Что Вы може­те ска­зать о прак­ти­че­ском резуль­та­те сво­их уси­лий на сего­дняш­ний день?

‒ Поста­вить на ноги? Если кого-то уда­лось поста­вить на ноги, то не нам это уда­лось, а Богу. Мы сами на ногах еле сто­им. Но имен­но Богом-то чуде­са и совер­ша­ют­ся у нас.

Хотя резуль­та­та ино­гда нуж­но ждать десят­ки лет. А может быть, резуль­тат будет толь­ко в кон­це, когда чело­век этот будет уми­рать. У нас мно­го при­ме­ров, когда чело­век жил без­об­раз­но, а ухо­дил из жиз­ни достой­но. И его конец гово­рил, что все не напрасно.

Иной чело­век пере­ста­ет пить, пере­ста­ет колоть­ся, рабо­та­ет, живет нор­маль­ной жиз­нью год, два, а потом опять сры­ва­ет­ся. И к это­му мы долж­ны быть гото­вы­ми. И не нуж­но видеть в этом какую-то ката­стро­фу ‒ это про­сто борь­ба. Если чело­век два десят­ка лет в общей слож­но­сти про­вел за решет­кой, чтоб он стал доб­рым хри­сти­а­ни­ном сра­зу ‒ на это рас­счи­ты­вать несе­рьез­но. Он при­вык ко гре­ху. Он года­ми будет тебе не дове­рять, он все­гда может тебя обма­нуть. Он может уйти и потом всем гово­рить: «Меня там эксплуатировали».

Но у нас пра­ви­ло: каж­дую неде­лю все испо­ве­ду­ют­ся. Два раза в неде­лю совер­ша­ют­ся все­нощ­ное бде­ние и Литур­гия, все при­ча­ща­ют­ся. Каж­дый день чита­ет­ся ака­фист иконе Божи­ей Мате­ри «Неупи­ва­е­мая Чаша». Круг­ло­су­точ­но чита­ет­ся Псал­тирь. Псал­тирь мы нача­ли читать, когда при­е­ха­ли омо­нов­цы и сра­зу сорок чело­век с наше­го подво­рья забра­ли, пото­му что мно­гие были без пас­пор­тов. И я ска­зал: «Если мы не хотим, что­бы нас разо­гна­ли, давай­те попро­бу­ем защи­тить­ся, давай­те читать Псал­тирь». И зна­е­те, как уми­ли­тель­но, когда чело­век, дав­но отвык­ший что-то читать вооб­ще, по скла­дам чита­ет эти псал­мы… И это доро­го­го стоит.

Жизнь про­дол­жа­ет­ся в веч­но­сти, и пото­му здесь рано гово­рить о резуль­та­тах, о том, сколь­ко людей исце­ли­лось, кто из этих людей что-то от нас полу­чил… Я думаю, что все полу­чи­ли. Если чело­век у нас на подво­рье пожил корот­кое вре­мя, если он хотя бы один, пер­вый и послед­ний, раз в сво­ей жиз­ни испо­ве­дал­ся и при­ча­стил­ся, у нас есть надеж­да на его спасение.

Нас мно­го руга­ли. Гово­ри­ли, что мы здесь биз­нес дела­ем… И мы при­вык­ли. Когда руга­ют ‒ это хоро­шо. Вот когда хва­лить начи­на­ют ‒ это уже что-то не то.

Самое важ­ное для нас сей­час ‒ постро­ить куль­тур­но-про­све­ти­тель­ский центр и бороть­ся за моло­дежь. Пото­му что у нас в Бело­рус­сии на самом деле есть кому ее обра­ба­ты­вать, есть свои наци­о­на­ли­сты… Короб­ка уже сто­ит, она дав­но сто­ит, там будет зал на шесть­сот чело­век, с хоро­шей аку­сти­кой, будут кон­цер­ты, встре­чи… Так­же в этом году нам нуж­но достро­ить Дом тру­до­лю­бия, к нему мы уже все ком­му­ни­ка­ции под­ве­ли. И Дом пра­во­слав­ной книги.

‒ Неуже­ли вы сами зара­ба­ты­ва­е­те сред­ства на все это?

‒ Конеч­но. У нас нет ни одно­го спон­со­ра. И на самом деле все наши пла­ны похо­жи на план поле­та на Луну: вот пря­мо сей­час и поле­тим. Если мы что-то начи­на­ем, за что-то берем­ся, то толь­ко пото­му, что дове­ря­ем Богу. Пото­му что, когда мы начи­на­ем счи­тать, мы видим, что все это совер­шен­но нере­аль­но. И когда ты все вре­мя в этом: вот, надо делать, надо стро­ить, а где взять денег, у кого их одол­жить, как воз­вра­щать… тебе дей­стви­тель­но не верит­ся, что может что-то полу­чить­ся. А оно полу­ча­ет­ся в конеч­ном итоге.

Вот сей­час наши сест­ры поеха­ли в Поль­шу на гору Гра­бар­ку, вы зна­е­те, что там на Пре­об­ра­же­ние соби­ра­ют­ся пра­во­слав­ные со всей Поль­ши; и наши сест­ры будут там пред­ла­гать нашу про­дук­цию. Они ездят с наши­ми изде­ли­я­ми по всей Евро­пе. И люди видят, что про­дук­ция хоро­шая. И Бог помо­га­ет нам, у нас воз­ни­ка­ют какие-то новые свя­зи. Но это­го, конеч­но, недо­ста­точ­но. Пото­му что у нас пол­то­ры тыся­чи людей рабо­та­ют по тру­до­вым книж­кам, поло­ви­на из этих людей ‒ боль­ные, инва­ли­ды. И когда при­хо­дит день их зар­пла­ты ‒ это про­сто конец… Нет, я не жалу­юсь. А то полу­ча­ет­ся, что я все вре­мя жалу­юсь. У нас все есть. Бог нам все, что нуж­но, дает. Все у нас хорошо.

‒ Вы уста­е­те? Я имею в виду и Вас лич­но, и сестер обители.

‒ Очень уста­ем. Я не то что уста­лым, я себя мерт­вым чув­ствую очень часто. Но мы ведь при­ча­ща­ем­ся. Я не знаю, может быть, кому-то это слиш­ком мате­ри­аль­ным, ути­ли­тар­ным под­хо­дом пока­жет­ся, но я очень хоро­шо это ощу­щаю: вот толь­ко что ника­ких сил не было, а при­ча­стил­ся ‒ мож­но жить даль­ше. Это мой лич­ный опыт.

‒ Пери­о­ди­че­ски при­хо­дит­ся читать об эмо­ци­о­наль­ном выго­ра­нии свя­щен­ни­ков, волон­те­ров, педа­го­гов, людей так назы­ва­е­мых помо­га­ю­щих про­фес­сий. При всем том, что Вы ска­за­ли толь­ко что об уста­ло­сти, Вам это не грозит?

‒ Раз­го­во­ры о выго­ра­нии ‒ это пани­че­ские ата­ки. Это быва­ет, когда чело­век живет на одних эмо­ци­ях. А надо спо­кой­но и трез­во делать свое дело. И не рас­счи­ты­вать на то, что тебе от это­го дела все­гда будет хоро­шо. Ты пол­зешь в отде­ле­ние боль­ни­цы, ты наси­лу откры­ва­ешь там рот, что­бы что-то людям ска­зать, и, если тебе что-то уда­лось, ты пони­ма­ешь, что это толь­ко бла­го­да­ря Богу. Ну как может свя­щен­ник выго­реть? Я не знаю, может быть, актер может выго­реть, тан­цор какой-нибудь. А свя­щен­ник как? Он же сол­дат. Как сол­дат может выго­реть? Сол­дат идет и выпол­ня­ет при­каз. Сол­дат дол­жен вое­вать, а если попа­дет в плен, то бежать из него: за одно­го бито­го двух неби­тых дают.

‒ В одной из сво­их бесед Вы ска­за­ли, что любить чело­ве­ка непро­сто… А как Вам уда­ет­ся любить людей ‒ очень мно­гих, очень раз­ных, дале­ко не толь­ко при­ят­ных, изо дня в день, не осты­вая в этой любви?

‒ Надо про­сто пони­мать, что ты сам нико­го не можешь любить, ты эго­ист. Ты даже самых близ­ких не любишь. Ты любишь толь­ко само­го себя, да и то стран­ною очень любо­вью: всё делая себе во вред. Но у тебя есть Источ­ник люб­ви, и, если ты при­бе­га­ешь к Нему, ты можешь почув­ство­вать в себе какое-то дви­же­ние: состра­да­ние, уми­ле­ние. Какую-то кра­со­ту вдруг уви­дишь в дру­гом чело­ве­ке… Но это все не твое. Это все Божие. И чем боль­ше вхо­дит в тебя люб­ви Божи­ей, тем луч­ше ты видишь свое соб­ствен­ное без­об­ра­зие. И это очень труд­но понести.

‒ Рас­ска­жи­те о сво­ей семье.

‒ У меня есть семья: супру­га, сын, дочь, зять и две внуч­ки. Семья­нин я, навер­ное, пло­хой, пото­му что очень мало дома бываю, про­па­даю сут­ка­ми. Сын Дмит­рий рабо­та­ет сей­час у нас в мона­сты­ре. У нас не все­гда глад­ко скла­ды­ва­лись отно­ше­ния, но я очень рад, что сын ‒ веру­ю­щий чело­век, что он мно­го молит­ся, все­гда тща­тель­но гото­вит­ся к испо­ве­ди, к при­ча­стию. Дочь София ‒ худож­ник, ико­но­пи­сец, сей­час вос­пи­ты­ва­ет детей. Зять Роман тоже худож­ник, он рас­пи­сы­ва­ет хра­мы. Сей­час тру­дит­ся в Рос­сии, в Псков­ской области.

Да, не все­гда про­сто с детьми. Но я забыл, о чем про­сил, когда они были совсем малень­кие. Я про­сил, что­бы они вырос­ли веру­ю­щи­ми людь­ми, пра­во­слав­ны­ми, чтоб в цен­тре их жиз­ни все­гда была Чаша, а осталь­ное при­ло­жит­ся. И Бог мою молит­ву услы­шал, а я все чего-то еще хочу. Мои дети ‒ хоро­шие люди. Луч­ше меня. И я бла­го­да­рен за них Богу.

Я детям нико­гда ниче­го не навя­зы­вал. Не застав­лял их в цер­ковь идти, если они не хоте­ли. Ста­рал­ся спо­кой­но отно­сить­ся к тем их увле­че­ни­ям, кото­рые мне не нра­ви­лись. Я по сво­е­му пио­нер­ско­му дет­ству знаю: когда тебе что-то навя­зы­ва­ют, ты дела­ешь наобо­рот. Мне­ние ребен­ка нуж­но ува­жать. И уны­вать, если что-то вдруг не так пошло, не нуж­но. Ино­гда обсто­я­тель­ства кажут­ся без­на­деж­ны­ми и непо­нят­ны­ми для тебя, но, если ты успо­ко­ишь­ся и потер­пишь, ты уви­дишь во всем про­ис­хо­дя­щем Про­мысл Божий. И не наде­ла­ешь тогда оши­бок, и не будет у тебя потерь внут­рен­них, эмо­ци­о­наль­ных, кото­рые изматывают.

Мы при­вык­ли суе­тить­ся, торо­пить­ся, а надо дове­рять Богу. Когда ты дове­ря­ешь не Богу, а вот это­му сво­е­му состо­я­нию ‒ «всё пло­хо», ты уны­ва­ешь. И так мож­но дове­сти себя до пси­хи­че­ско­го забо­ле­ва­ния, до депрес­сии. У нее ведь все­гда духов­ные кор­ни. Чело­ве­ку нуж­но про­сто помочь понять, что про­ис­хо­дит в его душе, и под­ска­зать, что есть Врач, Кото­рый выле­чит любую болезнь. Если бы все это зна­ли, мень­ше было бы несчаст­ных в психбольницах.

‒ Как Вы, корен­ной бело­рус, види­те буду­щее вашей малень­кой и по-сво­е­му уди­ви­тель­ной рес­пуб­ли­ки? Мне пред­став­ля­ет­ся, что бело­ру­сы ‒ очень муд­рый, спо­кой­ный, сми­рен­ный народ, что ими невоз­мож­но мани­пу­ли­ро­вать, что они сами опре­де­ля­ют для себя, как жить…

‒ Вы пра­вы: бело­ру­сы ‒ спо­кой­ный народ, выве­сти их на какие-то бар­ри­ка­ды, заста­вить что-то гро­мить слож­но. Пыта­лись, и сред­ства нема­лые вкла­ды­ва­ли, но не про­шло это. Но обста­нов­ка у нас дей­стви­тель­но непро­стая. Поче­му? Пото­му что Цер­ковь Пра­во­слав­ная сей­час зано­во рож­да­ет­ся, пото­му что она стро­ит­ся, пото­му что в Рос­сии есть Путин, пото­му что сей­час из ниче­го рож­да­ет­ся новая стра­на. Поче­му сей­час напад­ки такие? Пото­му что с пра­во­слав­ной Рос­си­ей не сде­ла­ет ниче­го ника­кой Запад, ника­кая Аме­ри­ка. Ниче­го никто с нами не сде­ла­ет, пото­му что с нами Бог. И я этой надеж­дой живу, хотя я бело­рус. Пото­му что Бела­русь ‒ это тоже часть вели­кой Рос­сии, как и Укра­и­на. У нас вера одна, и никто меня нико­гда не убе­дит, что кие­во-печер­ские свя­тые ‒ ино­стран­ные. Это еди­ное про­стран­ство, и надо про­сто, что­бы здесь была любовь. Если каж­дый из нас будет что-то изме­нять в себе, то быст­рее насту­пит вре­мя, когда мы совсем по-дру­го­му посмот­рим на себя. С нами Бог, зна­чит, побе­да будет за нами. Толь­ко Он побеж­да­ет Кре­стом. Не мечом, а Кре­стом Своим.

 

Бесе­до­ва­ла Мари­на Бирюкова

Источ­ни­ки: Жур­нал «Пра­во­сла­вие и совре­мен­ность» № 41 (57) / инфор­ма­ци­он­но-ана­ли­ти­че­ский пор­тал «Пра­во­сла­вие и современность»

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки