В Татьянину ночь (Рассказы и очерки) - Проповедь

• Турист
• Казнь
• Бессмертники
• Сюжет для рассказа
• Свадьба
• Перед жизнью
• Юбилей
• На зимней даче
• Мгновение
• Учительница
• Мужики
• Архимед
• На кладбище
• Песня
• Лиза
• Ученый
• Проповедь
• В ссылке
• Несчастье
• Рахиль
• В Татьянину ночь

Проповедь

Рассказ

О. Поликарп сказал в церкви проповедь. Ничего особенного в ней не было, — он только обличил в ней местного деревенского кулака Еремина, но прежде чем сказать ее, он несколько дней сидел, запершись, в своем кабинете, вздыхал, смотрел в передний угол к всячески убеждал себя, что необходимо выступить против Еремина. В течение часа, пока он говорил проповедь, он судорожно теребил свою тощую молодую бородку, часто срывался с голоса и никак не мог принудить себя посмотреть в ту сторону, где солидно, как монумент, стоял Еремин.

И вот они дома, в своем кабинете, где над столом висит товарищеская семинарская группа и по стенам веселое зимнее солнце стелет цветные коврики. Но странное дело: как он ни уверяет себя, что он поступил хорошо, на душе нет подъема, а только усталость и смутная боязнь чего-то надвигающегося, которое сегодня дало всход и теперь растет сказочно быстро.

Жена принесла в кабинет чай, — она всегда делала так, когда он был занят. Он взглянул на нее с надеждой, но лицо жены было печально.

— Как? — деланно веселым голосом спросил он, беря у нее стакан.

Жена ничего не ответила, глубоко вздохнула и вышла. Это была скверная примета. Он нервно встал и начал ходить.

— Допустим, на самом деле, что меня за проповедь может ожидать худое. Но что же? Самое худое на свете — смерть. Но я не боюсь ее. Я готов умереть за свое убеждение. Главное — не жизнь, а вера в правду, и в то, что правда, в конце концов, одолеет все. Этою верою апостолы покорили царства. Надо будет пойти успокоить жену.

К обеду пришел земский агроном, имевший в деревне постоянную квартиру.

— Сочувствую, но не одобряю, — сказал он, поздоровавшись. — Слушал вашу речь и восхищался, вспоминая свою молодость. Но толку от нее не будет, одно беспокойство.

Он достал портсигар, на котором был изображен шотландский замок, закурил, воткнул спичку в горшок с геранью и сел.

— Во-первых, — начал он, держа папироску в зубах и загибая палец на правой руке, — Еремина вы не проймете. Толстокож. Когда он сватался за одну здешнюю девушку, она ему сказала: я вас не люблю, Дмитрий Борисыч. А он в ответ только засмеялся: что мы, господа что ли? И без любви проживем!.. Во-вторых, — агроном загнул другой палец, — если сверх ожидания, Еремин обидится, он будет жаловаться. У него связи. Значит, вам, пожалуй, не миновать поездки к владыке.

Папироса догорела, агроном воткнул и ее в горшок с геранью, вынул платок и высморкался.

— Вообще, на первых порах вам надо бы иначе повести дело. Осмотреться, что и как… Вы бухнули, как древний святой мученик перед римлянами, забыв, что вы сельский русский священник и окружены не римлянами, а земскими начальниками, исправниками и консисторскими соглядатаями. Это вещь особая. Историческую перспективу вы проглядели, о. Поликарп!

Матушка в своем уголке, под картиной «Крещение Руси при святом Владимире», достала белый платочек и закрыла лицо.

— Я готов принять даже смерть, — прозвенел в тишине голос о. Поликарпа.

— Что смерть, о. Поликарп! Не смерть страшна. А вот как начнут вас таскать по консисториям да монастырям, а за спиной жена, двое маленьких детей…

Из-за белого платочка послышались рыдания. О. Поликарп умоляюще посмотрел на агронома.

— Думаю завтра на охоту — зайцев травить. Пороша хорошая, — смущенно сказал агроном.

Гость пообедал, напился чаю, сыграл с о. Поликарпом и матушкой в преферанс,

выиграл 56 копеек и ушел поздно вечером в прекрасном расположении духа.

— Крепитесь, — сказал он, пожимая руку о. Поликарпа.

Хозяева кое-как поужинали, не глядя друг на друга. После ужина о. Поликарп ушел к себе, зажег лампу под бумажным самодельным колпаком и приготовился провести долгую бессонную ночь. Насколько раньше все было просто и понятно — раз есть неправда, то поднимай меч и рази ее, — настолько теперь все окончательно запуталось. Быть может, он на самом деле виноват в том, что упустил из вида эту историческую перспективу, благодаря которой в жизни вместо римских императоров теперь работают земские начальники и консисторские соглядатаи, и такая простая вещь, как слово против кулака-трактирщика запутывается в слоеный клубок, который если начать распутывать, голова идет кругом: трактирщик цепляется за земского начальника, земский начальник за консисторского соглядатая, соглядатай за владыку, за монастырь, за жену и детей, за приход, — весь мир пришел в движение!

— Но, Господи, — ведь на защиту Твоей же правды восстал я!

Он с тоскою смотрит на знакомые святые картины, развешанные в переднем углу. Картины говорят о подвигах и страданиях за веру и правду. Это его успокаивает.

— Я не раскаиваюсь, — говорит он вслух. — Я всегда готов защищать то, что сделал сегодня. Я буду бороться!

Неделя проходит, как в бреду. О. Поликарп то падает духом, то вдохновляется. Матушка похудела и часто тихонько плачет в спальне. Неизбежность несчастья повисла над домом.

В воскресенье, вечером, когда в гостях опять сидел агроном, вдали послышался колокольчик. Все прислушались. Колокольчик ближе, ближе, — слышно, как сани режут целину нетронутого снега. Около церковного дома колокольчик вздрогнул и смолк.

— К нам, — прошептала матушка белыми губами.

О. Поликарп суетливо выбежал в сени. Через некоторое время раздался его голос, и по его заискивающему тону можно было догадаться, что приехало очень важное лицо. Агроном на цыпочках подбежал к двери, нагнулся и посмотрел в щелку.

— Земский начальник, — взволнованно сообщил он матушке, отбегая на свое место.

Тотчас дверь открылась и вошел в военном пальто земский начальник. О. Поликарп нес за ним его шубы и бурку.

— Я здесь положу. Высохнут скорее, — сказал, он. — Не могу ли я предложить чаю или закусить?

Приехавший отказался.

— Я спешу. Разрешите приступить к делу.

Он значительно посмотрел на матушку и агронома. Те поняли, встали и вышли.

— У меня на вас жалоба, батюшка. Вы говорили проповедь в прошлое воскресенье?

— Говорил, — потупился о. Поликарп.

— Так вот именно по поводу этой проповеди. Жалуется ваш прихожанин, содержатель трактира Еремин. Благодаря вашей слишком долгой проповеди, он простудился и должен был лечиться. Вот его прошение. Вот свидетельство врача о его болезни, вот рецепты. Просит он взыскать с вас расходы на лечение.

Земский начальник немного помолчал. О. Поликарп вытер на лбу пот.

— Я, конечно, откажу ему. Жалоба незаконная. Но вы примите к сведению на будущее время, так сказать, возможность таких фактов. Такие факты умаляют значение духовенства. Еремин на деревне человек влиятельный и даже деятель, если хотите. Ваша церковноприходская школа отстроилась благодаря его пожертвованию. Вот и все, что я заехал вам сказать, как администратор и как христианин… Пожалуйста, помогите мне теперь надеть шубу. Кланяйтесь вашей супруге.

— В волостное, — крикнул он кучеру, усаживаясь в сани. — Будьте здоровы, батюшка!

Когда о. Поликарп вернулся в зал, здесь его уже ждали матушка и агроном.

— Что? — тревожно заглянула ему в глаза матушка.

— Кажется, разговор был серьезный? — деликатно спросил агроном.

О. Поликарп дошел до стула, сел и устало закрыл глаза. Вид его был уничтоженный.

— Что же, что? Боже мой! — простонала матушка.

— Еремин жаловался ему? — задал вопрос агроном.

О. Поликарп утвердительно кивнул головою.

— Куда же я теперь денусь с детьми малыми… — заплакала матушка.

О. Поликарп повернул голову и удивленно посмотрел на жену.

— Не плачь. Он жаловался, что я слишком долго говорил проповедь и он простудился благодаря этому…