- Турист
- Казнь
- Бессмертники
- Сюжет для рассказа
- Свадьба
- Перед жизнью
- Юбилей
- На зимней даче
- Мгновение
- Учительница
- Мужики
- Архимед
- На кладбище
- Песня
- Лиза
- Ученый
- Проповедь
- В ссылке
- Несчастье
- Рахиль
- В Татьянину ночь
Казнь
Рассказ
Власов пожелал спутнику спокойной ночи, повернулся лицом к стене и закрыл глаза. Почти тотчас представилось, как по степи несется тройка, ямщик, худенький мужичонка с огромным кнутом, стоя, пронзительно кричит на лошадей: ожгу, милыя!
— Доктор, вы спите? — услышал он.
— Мм…
— Скверные здесь папиросы. Рыбой пахнут.
— Пора спать, Василий Герасимович. Полночь.
Опять представился худенький мужичонка с огромным кнутом. Лицо его заросло жесткими длинными волосами, точно чертополох на старом огороде. Наверно, у него есть жена. Бедная женщина, — о такое лицо можно расцарапать до крови, губы! Мужичонка вдруг широко раскрыл рот и плаксиво прошептал: — доктор!
— Мм… — недоумевая, что нужно мужичонке, сквозь сон отозвался Власов.
— Доктор. Эти проклятые часы точно поленом бьют по голове.
Власов открыл глаза и повернулся на спину.
На своем диване, подобрав под себя ноги, сидел Василий Герасимович.
— Я не могу спать, — плаксиво шептал он, как мужичонка во сне.
Власов, сердито сопя, встал, подставил стул, влез, и остановил часы.
— Гениальная мысль! — по-детски обрадовался Василий Герасимович. — По этому случаю выкурим еще одну гавану.
— А ночь, ночь! — сказал он, закуривая у стола. — Вероятно, полнолуние. Вы спите, доктор?
— Нет, — сердито ответил Власов.
— Это мой родной город… Раньше в нем была достопримечательность: сумасшедший поп. Сидел он в земской больнице. Бывало, первое развлечение было у городских мальчишек: соберутся гурьбой и к земской больнице. «Батя, батя!» Он выглянет. «Висельник гонится, висельник гонится!» Он схватится за голову и весь точно окаменеет, а ребята хохочут. Конечно, дети!
Он закурил, пошел к своему дивану и лег.
— Почему они кричали «висельник»? — нехотя, еще сердясь, спросил Власов.
— Казнь тут была. Батя был при казни и сошел с ума… Как же, об этом в газетах писали. Только давно.
Папироса погасла, Василий Герасимович зашлепал к столу, щелкнул коробочкой, закурил и быстро, словно ему стало холодно, побежал к дивану.
— Да, — продолжал он, улегшись удобно, — эта казнь была здесь событием! Представьте себе: городишко, без библиотеки, освещения, мостовых, полгода лежащий под снегом, полгода под грязью и пылью, нудный, скучный, как засиженное мухами место, но вдруг — военный суд, смертный приговор, казнь… Преступление было такое: два арестанта на работах зарезали надзирателя зато, что он не разрешил им сбегать в лавочку за махоркой…
Я — человек современный. В газетах я часто читаю о смертных приговорах и казнях, но скажу вам откровенно: меня это не волнует. Конечно, сам вешать — сохрани Бог! Но вот любопытно, как отнеслись к смертному приговору тридцать пять лет назад, в глухом городишке… Мой отец служил в земской управе. Жили мы втроем: он, мать и я… Вечером я подслушал, как отец рассказывал матери о вынесенном приговоре. Мне бросилось в глаза, что в этот вечер перед сном мать не стояла в своей комнатке у икон, как всегда… Молитва матери! Это было вдохновение, музыка, лирика, что хотите! Утром и вечером она молилась в своей комнатке, и когда выходила, по ее лицу было видно, какое хорошее мгновение она только что пережила…
Казнь совершилась. На утро, в училище, я узнал от товарищей подробности… Между прочим: вешали не сразу, а но очереди. Второй видел, как вешали первого… Да. Прихожу я из училища под впечатлением этих подробностей, а дома — переполох. Мать в горячке!
Рассказчик долго, сосредоточенно курил.
— Вы доктор, я следователь. Мы оба интеллигентные люди и должны понимать друг друга… Я вот сказал вам, что, дескать, привык… А знаете… иногда… ночью… проснешься и вспомнишь… про эту самую привычку… и скажешь себе одно словечко… В ночной тишине, наедине, это страшное словечко, — верьте мне, верьте!
Он, волнуясь, поднялся и сел.
— Моя мать умерла. И я теперь думаю, что перед смертью она понимала, что ее ребенок, т. е. я, будет уже без религии, без коротеньких наивных святых историй, которые она любила рассказывать мне перед сном. У меня самого теперь дети. И иногда, ночью, наедине, мне ясно, что, вырастя, они не будут уважать меня, и уважать не могут, — не за что! Раньше, вот в этом городишке, люди хотя умирали, сходили с ума от этого ужаса, а мы… мы смотрим, возмущаемся и жиреем, как каплуны. Гнусно, доктор!..
Простите, я выйду. У меня больное сердце…
Власов тоже оделся и вышел. Было раннее утро. Около конюшни работник наливал в корыто воду. Длинный журавель скрипел, с ведра сбегали и звонко падали в колодезь большие прозрачные капли. Василий Герасимович сидел на ступеньках амбара, расстегнув воротник рубашки.
— Вы тоже не спите? — спросил он.
— Тоже.
— Пройдемся, может быть?
Они вышли за ворота. Городок безмолвствовал. В садике деревья низко наклонили свои сочные зеленые ветви.
— Тихо, — сказал Власов.
— Тихо, — вздохнул Василий Герасимович. — Я хочу предложить… тут, через две улицы… дом, где я провел детство. Интересно бы взглянуть.
Власов, молча, пошел по указанному направлению. При входе в улицу Василий Герасимович остановился.
— А то не стоит… Поедемте скорее!
Путники направились па въезжую.
Комментировать