В Татьянину ночь (Рассказы и очерки) - Песня

(9 голосов: 4.6 из 5)

Содержание Полный текст Пред. глава След. глава

Песня

Рассказ

Холодный ветреный апрельский день. Пароход «Ермак», вышедший из Нижнего первым рейсом, то буравит своим острым низким носом сплошные тёмные льдины, то раскачивается на огромных весенних волнах, как настоящий морской корабль, в снеге и реве ветра. На пароходе скучно. В рубке первого класса все давно уже знакомы и надоели друг другу. Большею частью сидят за картами, равнодушно запивая вином и проигрыш, и выигрыш, и хмуро посматривая на окна, где белый снежок по-зимнему крутится в воздухе. Молодой бритый господин, с отвисшими над белым воротничком щеками, в золотых очках, похожий на присяжного поверенного и на коммерсанта новейшей формации, читает в качалке «Фауста». Когда игра надоедает, мужчины надевают пальто, высоко поднимая воротники и залаживая рукав в рукав, и с таким видом, словно готовятся спрыгнуть в самую воду, выходят на палубу. Ветер тотчас гонит их на корму, где сравнительно тихо, — здесь они сбиваются в кучу, держась за шляпы, и смотрят вниз — на нижнюю палубу.

Несмотря на снег и ветер, пассажиры нижней палубы помещаются прямо под открытым небом, и жизнь здесь идет своим порядком: люди сидят, спят, пьют густой кипяток из белых жестяных чайников. В одном месте два татарина и русский играют в мягкие засаленные карты. Какая-то женщина — с черным, точно обожженным, лицом поит с блюдечка маленькую девочку, сидящую у нее на коленях. На самом конце кормы обедают два мужика — старик и молодой. Они сняли шапки, и голова старика белеет, как созревший лен, а голова молодого покрыта большими черными спутавшимися кудрями. Сухой хлеб они режут так же, как весной взрезают сохой землю, — глубоко и сосредоточенно, и не едят ломоть, милость Господню, а вкушают. В редкие моменты, когда над желтой водяной пустыней блеснет солнце — по-зимнему скупо и далеко, все это мужицкое множество выставит вверх свои спины, пестреющие заплатами, и наслаждается теплом. Иногда чья-то застуженная и подмоченная гармошка раздувает свое веселое неунывающее пламя и ей подтягивает несколько нестройных осипших голосов…

Пассажиры верхней палубы смотрят на этот муравейник, пока не надоест. Тогда схватившись обеими руками за шляпу и напрягая все усилия, они идут против ветра по балкону в рубку. Впрочем, изредка, в солнечные просветы, глядя, как внизу аппетитно жуют воблу и чёрный хлеб, они приказывают официанту накрыть здесь стол, и закусывают, и выпивают, постукивая ногами от холода.

Снег и туман рано заволакивают день, — в пять часов на пароходе уже зажигаются огни. В рубке опять игра. Перед ужином в дверях появляется официант и почтительно докладывает: «мужики на корме поют».

Все одеваются, нахлобучивают воротники и выходят на балкон. На небе две-три звезды, захлестываемые мелкими темными облаками. Стараясь не шуметь, пассажиры крадутся один за другим на корму. Здесь тишина. Сигнальный фонарь на мачте неясно освещает человеческие фигуры. Но в этом маленьком четырёхугольнике сейчас никто не спит, в общей тишине чувствуется напряженное внимание. На своем месте, повернувшись лицами к невидимому берегу, два мужика — старик и молодой — поют. О чем, — трудно понять: какие-то долгие, бесконечные переливы, как этот водяной бесконечный путь, с окончаньями, упадающими вниз, как ветлы над деревенским прудом. В этой песне странно то, что ее поют два строгих серьезных мужика, очевидно, совсем не певцы, поют хриплыми негибкими голосами, не привыкшими к пению. Какая сила поднимает эту песню, — о чем она? Быть может, глядя на воду, певцы видят те края, откуда текут мутные весенние ручьи, образовавшие это желтое мужицкое море, и в всплеске волн им уже чудится шелест высокой, налившейся ржи? Быть может, им слышно, как Волга бежит мимо прибрежных деревьев, стоящих глубоко в воде, еще сухих, с огромными шапками вороньих гнезд, шатает их и шепчет: вы скоро воскреснете? Бежит мимо курганов, о которых поют старые песни, и шумит загадочно, как старый лес под бурей: скоро оживут ваши предания? Бежит мимо сел и деревень, подмывая высокие красные берега, с тревожным и радостным звоном: скоро настанет ваше воскресение, люди?

Когда песня умолкает, пассажиры верхней палубы возвращаются в рубку, где на столе неоконченная игра, вино и фрукты.

— Каково? — спрашивает бравый седой военный, встряхивая намокшее пальто.

— Соловьи! — отвечает крупный подрядчик в бархатной поддевке.

— По сему бы случаю нарочито выпить, господа, а? Единым духом и едиными усты, по-студенчески, — предлагает молодой лысый путейский инженер.

Все соглашаются, кроме бритого господина в золотых очках. Он стоит у окна и смотрит в темное пространство, где лишь уголок балкона озарен электрической лампочкой. Бравый военный звонит и заказывает официанту ужин.

— Люблю я порядочное общество, — говорит инженер, цепляя салфетку за воротничок. — И выпить, и поговорить, и всякая штука… Вы, ваше превосходительство, портвейну?

— Благодарю вас. Я всегда начинаю с белой. Это мое правило.

— Будем пить так или с тостами? — озабоченно спрашивает инженер.

— Давайте так: скорее, — разрешает вопрос подрядчик.

— С тостами торжественнее, конечно. Но как угодно. Приступим, господа.

Подрядчик, выпив рюмку водки, зажмуривает сладострастно глаза, вытирает салфеткой большую черную бороду, закусывает и начинает:

— У меня, господа, в прошлом году, интересный случай вышел… Сын у меня студентом в Казани. Малый — не дурак, и прозвище у него такое: Философ. Философ Сидорыч… Будьте любезны, двиньте мне сырок. Я уважаю сыр. Благодарю… В прошлом году приезжает он домой в ноябре и объявляет: так и так, — у нас забастовка и должен я товарищей поддержать. Обидел он меня этим. Приоткрыл я дверь и кричу работнику: Иван, иди сюда и захвати с собой вожжи! Гм… Философ побледнел, губенки у него задергались: что это вы, папаша? — говорит. — Сейчас, — отвечаю, — увидишь, сынок. Иван, снимай-ка с Философа Сидорыча штаны и пори, пока не скажу — довольно. Иван — он вроде дурака — облапил его, поднял на воздух, перевернул, и — раз, два, раз, два, раз, два. А я приговариваю: не бастуй, не бастуй, не бастуй! Отлично выпороли!

— Где же он теперь? — спросил военный.

— Со мною живет. Ничего. Тихий стал. Думает жениться.

Господин в золотых очках нервно отошел от окна, позвонил официанту и приказал принести водки.

— Нет, без тостов не то, — говорит инженер… — А есть прекрасные тосты.

— Что ж, давайте с тостами, — соглашается военный.

Когда официант приносит водку, господин в золотых очках садится отдельно за круглый столик и, ни на кого не глядя, ожесточенно пьет рюмку за рюмкой. Выпив, он, бледный, как полотно, встает, шатаясь, но с трезвыми глазами, и идет мимо ужинающих на палубу.

— Выпьем, господа, за преосвященного Афанасия. Он у нас, в Сызрани, епископствует. Превосходнейший человек! — слышит он голос военного, прикрывая дверь.

На палубе полная ночь. Между высыпавшими звездами ходят какие-то длинные тени, и от этого кажется, что звезды мерцают. На боковых балконах суматоха: бегают матросы, слышно, как на носу визжит якорная лебедка. Вдали на берегу видны огоньки, — вероятно, селение.

— Подходим к пристани? — спрашивает он у матроса.

— Нет. Колесо сломали о льдину.

Лебедка визжит слабее и наконец затихает.

— Лоцман, сколько? — спрашивают наверху из капитанской будки.

— 12 саженей! — слышен через мгновенье хриплый ответ с носа.

— Когда у нас полдень, в Константинграде полночь. Там солнце идет наоборот — с запада на восток — по причине турок, — осторожно рассказывает кто-то на нижней палубе.

— Дай мне святую способность — ненавидеть! — шепчет господин в золотых очках, смотря на далекое темное небо.

Пред. страница К оглавлению След. страница

Проза, Рассказы, Очерки, Дореволюционная проза