Руководство для сельских пастырей
1871. Т. 3. № 36–52

Наставление 3

Иначе до́лжно наставлять веселящихся, а иначе – опечаленных и сетующих. Весёлым надобно напоминать о той скорби, которою будут сопровождаться вечные мучения; а печальным – о той радости, какая обещана в Царствии Небесном. Пусть веселящиеся по строгости и силе угроз уразумеют, что и им есть чего страшиться: пусть скорбящие утешатся мыслью о радостях и наградах, коих они могут ожидать. Ибо первым Иисус Христос говорит: горе вам, смеющимся ныне, яко возрыдаете и восплачете (Лк.6:25); а последние от того же Учителя слышат: и вы печаль имате ныне; паки же узрю вы, и возрадуется сердце ваше, и радости вашея никтоже возмет от вас (Ин.16:22). Некоторые, впрочем, бывают веселы или печальны не от успеха или неудачи в делах, а от природного темперамента (per conspersionem²). Таковым надобно внушать, что каждому темпераменту, по особенному свойству оного, свойственны и близки особые пороки. Так, весёлые легко могут вдаваться в роскошь, а печальные предаваться унынию и увлекаться гневом. Поэтому необходимо предпринимать меры предосторожности не только против слабости, которая уже заключается в самом темпераменте, но и против того опаснейшего зла, которое может развиться от этой слабости: иначе, не противоборствуя тому, что́ уже насильственно владычествует над нами, мы можем подпасть и другому тирану, от которого пока ещё свободны.

Наставление 4

Иначе до́лжно наставлять подчинённых, а иначе – начальствующих. Тем надобно напоминать, чтобы не сокрушались своим подчинением, а сим внушать, чтобы не гордились своею властью; тем, – чтобы даваемые им приказания исполняли в точности, а сим, – чтобы не давали таковых приказаний сверх должного; тем – подтверждать, чтобы они начальствующим повиновались беспрекословно, а сим – подавать советы, чтобы они управляли подчинёнными с кротостью. Ибо следующие слова Апостола можно, некоторым образом, относить и к подчинённым: чада, послушайте родителей своих во всем: сие бо угодно есть Господеви; а следующие – и к начальствующим: отцы, не раздражайте чад ваших, да не унывают (Кол.3:20, 21). Да познают же и первые, то есть подчинённые, как должны они вести себя в отношении к властям, и последние, то есть начальствующие, как должны они обращаться с подвластными, да всяка душа властям предержащим повинуется Господа ради: аще царю, яко преобладающу (как верховной власти), аще ли же князем (правителям), яко от него посылаемым, в отмщение злодеем, в похвалу же благотворцем; яко дана есть от Господа держава им и сила от Вышняго, Который потребует от них тем большей ответственности, чем высшее занимали они место в обществе (Рим.13:1; 1Пет.2:13–14; Прем.6:3–7).

И потому в особенности должны знать и памятовать начальники, что они, когда делают или даже допускают какие-либо беззакония, то каждый раз казнят себя, подавая через то гибельные примеры соблазнов и подчинённым своим. Посему им необходимо тем более остерегаться греховных поступков, что всякий грех их убивает не одну их душу, но и души многих, увлекающихся их примерами. Значит, подчинённым надобно внушать, что они могут подвергнуться более строгому наказанию, если не сумеют совладать даже самолично с собою; а начальникам, – что они будут ещё отвечать за преступления своих подчинённых, хотя бы сами за себя и спокойны были. Подчинённые обязаны тем внимательнее смотреть за собой, что на них не лежит никакой заботы надзирать за другими; начальники же сколько должны заботиться о других, столько не забывать и себя, и так ревновать о собственном благе, чтобы не сделаться равнодушными к охранению блага и своих подчинённых. Первым, когда кто из них не умеет управиться и сам с собой, говорится у Премудрого в назидание: иди ко мравию, о, лениве, и поревнуй видев пути его; или, иди ко пчеле, и увеждь, коль сеятельница есть: и буди мудрейший их (et disce sapientiam – и поучись у них мудрости) (Притч.6:6, 8). А последним делается такая угроза: сыне, аще споручишися за твоего друга, предаси твою руку врагу (apud extraneum – постороннему); сеть бо крепка мужу свои устне, и пленяется устнами своих уст (et illaqueatus es verbis oris tui, et captus propriis sermonibus – ты запутываешь себя в сети уст своих и закрепляешь себя собственными словами) (Притч.6:1, 2). Ибо поручиться за друга – значит взять чужую душу на свою ответственность или на свой страх. Поручитель как бы передаёт себя в распоряжение врага (apud extraneum – в распоряжение другого): потому что ручательство постоянно связывает его, отчего прежде он был свободен. Он связал себя, как бы сетью, обязательною порукой своею, закрепил, так сказать, себя, как пленник и раб, собственными устами своими в том, что, уча по обязанности добру тех, кто ему поручен, он прежде всего будет подавать им собою живой пример доброго согласия между учением и жизнью, наблюдая и за ними и строго преследуя в них всякое разногласие в том. Посему-то Премудрый и увещевает его, – далее, – не упадать духом среди таких трудных обязанностей: твори, сыне, яже аз заповедую ти, и спасайся: идеши бо в руце злых за твоего друга; буди не ослабевая, поощряй же и твоего друга, егоже испоручил еси; не даждь сна твоима очима, нижѐ да воздремлеши твоима веждома (Притч.6:3, 4). И конечно, тот, кому вверяется надзор за другими, обязан не только сам бодрствовать, но и возбуждать ближнего от греховного сна: для него, как начальника, недостаточно подавать собою добрый пример, если в то же время оставляет он на произвол своих подчинённых. Премудрый не удовольствовался словами: не даждь сна твоима очима, но к ним присовокупил ещё и следующие: нижѐ да воздремлеши твоима веждома. Ибо дать сон очам значит для начальника совершенно пренебречь заботу о подчинённых и не обращать на них никакого внимания; а воздремать веждами – значит, как бы видя не видеть проступков в подчинённых и пропускать их сквозь пальцы без всякого обуздания. Вполне спит тот начальник, который и не знает и не исправляет своих подчинённых; но тот не спит, а только дремлет, который хотя и знает и видит их недостатки и пороки, требующие обличения и искоренения, но по своей беспечности, соединённой с каким-то тупоумием и равнодушием, не употребляет надлежащих мер к исправлению. Не мешает, впрочем, заметить, что от дремоты недалёк переход и к совершенному засыпанию, так что нередко начальник, не обращающий внимания на беспорядки, ему известные, и не принимающий против них никаких мер исправительных, доходит до такого небрежения о своём долге, что уже ни знать, ни слышать не хочет о беспорядках в своём управлении.

Итак, надобно увещевать начальствующих, чтобы они постоянно и неусыпно бодрствовали, обращая взоры свои повсюду и внутрьуду и внеуду, подобно апокалипсическим животным небесным (Откр.4:6, 8; Иез.1), о которых Писание говорит, что они исполнены были очес спереди и созади, то есть, смотрели и внутрь своего круга и окрест. Так должны быть они внимательны и к себе, и к другим. Надлежит выяснить им, что самое достоинство их, пост занимаемый ими в обществе, самое положение их, – всё это требует от них, как начальников, чтобы они в одно и то же время и за собою смотрели, прислушиваясь к голосу внутреннего судии своего, и за подчинёнными своими наблюдали, подавая им наперёд пример своею жизнью, как до́лжно вести себя.

Подчинённым же надобно внушать, чтобы они не осуждали опрометчиво жизни своих начальников, если в них случится им заметить какой-либо недостаток или даже порок; потому что это осуждение, хотя бы оно и справедливо было, может, иногда, раздражить гордость начальника и повести к тому, что он может сделаться через это ещё хуже. Пусть они особенно остерегаются при этом высказывать против них какие-либо дерзости, и, если уже нельзя молчать против явных их пороков, пусть тогда судят и разбирают эти слабости, но не осуждают личности их, между собою так, чтобы это не препятствовало им быть почтительными к их сану, ради страха Божия, нисколько не выходя из подчинения. Этот урок лучше всего может быть уяснён примером Давида. Когда враг и преследователь его, Саул, вошёл в пещеру для испражнения (ad purgandum ventrem); в то время Давид с приближёнными своими находился там, – Давид, которого давно уже и так несправедливо преследовал царь. Мужи Давидовы тотчас стали разжигать в нём мщение и убеждали его воспользоваться этим случаем, чтобы убить Саула. Но Давид отверг предложение их, еже нанести руку на Христа (помазанника) Господня. Он только подошёл к царю, не давая себя заметить, и ота́й отрезал воскрылие одежды его (1Цар.24:4, 5, 7, 8, 11, 12). Что́ же знаменует здесь собою Саул, как не худых начальников? И что́ Давид, как не добрых подчинённых? Как ни беззащитно было положение Саула, Давид устрашился, однако же, поразить его мечом: так и всякий подчинённый должен питать уважение к начальникам и воздерживаться от всяких укоризн и порицаний, не дерзая уязвлять личности мечом языка своего, когда касается слабостей её. Давид позволил себе только ота́й отрезать край одежды Саула: подобно сему и подчинённые могут скромно и безвредно для начальника судить о его делах, но не осуждать его самого, как бы ота́й касаясь только ризы его; могут даже высказываться пред ним, но с кротостью и смирением Давида (1Цар.24:9–17), решаясь на это не без трепета, подобно тому же Давиду, о котором в Писании замечено при этом: и бысть по сих, и вострепета Давиду сердце его, яко отреза воскрилие одежды Саула (1Цар.24:6). Таким образом, начальников не должны осуждать подчинённые, хотя бы дела их и достойны были осуждения. Если же язык наш иногда погрешает в этом, то сердце наше должно искупить этот грех покаянием, чтобы нам самим не подпасть суду Того, от Кого предержащие власти установлены. Ибо восставать против начальников – значит восставать против Того, Кто даровал им власть и поставил их начальствовать над нами: несть бо власть аще не от Бога, сущия же власти от Бога учинены суть; тем же противляяйся власти, Божию повелению противляется (Рим.13:1–2). Посему-то и Моисей, когда узнал, что народ ропщет на него и Аарона, сказал: мы же что есмы? не на нас бо роптание ваше, но точию на Бога (Исх.16:8).

Показавши традиционный тип Спасителя, представим теперь несколько общих замечаний об исполнении его на разных памятниках древнехристианского искусства.

Спаситель изображался на памятниках древнехристианского искусства, сказать вообще, с лицом юным и без бороды, чем хотели дать намёк на Его Божественную природу, не подчинённую переменчивости времени, согласно со словами апостола Иакова: у Отца светов несть пременение, или преложения стень (Иак.1:17). Но особенно это изображение Спасителя имеет место в том случае, когда Он совершает какое-либо чудо, потому что тогда-то и нужно было чем-нибудь указать на Его Божество, вследствие которого Он есть Владыка и Господь природы. Напротив, когда Спаситель изображается в положении учащего или беседующего со своими учениками, Он представляется в зрелом возрасте и с бородою. Каковое изображение считалось более приличным для того, кто владел полнотою истины в собственном смысле и передавал её другим. Таков, например, фреск, описанный археологом Биттари, где Спаситель представлен в зрелом возрасте в положении сидящего, а под ногами Его стоят два ящика со свитками, изображающими книги Ветхого и Нового Заветов⁴. Эта цель особенно ясно обнаруживается в другом фреске (открытом в 1849 году), на котором изображено состязание Спасителя во храме с иудейскими законниками; потому что в то время, к которому относится изображаемое здесь событие, Спасителю было хотя только двенадцать лет, несмотря на то, художник дал ему такой же корпус и такой же рост, как и прочим фигурам, окружающим Его в этом фреске, – (рисунок с этого фреска мы представим читателям в своём месте), – на том, конечно, основании, что Спаситель, будучи юным по плоти, был зрелым по мудрости и учителем самых учителей⁵.

Притом, когда Спаситель изображается в положении учащего, Он почти всегда имеет под ногами скамейку или подножие, что служило в древности знаком чести и власти. Что же касается до волос: то на всех изображениях Спасителя, даже на таких памятниках, на которых традиционный тип Богочеловека выполняется не совсем точно, волосы Его вообще длинны, а по середине лба пробраны на две стороны и падают на плеча двумя длинными локонами, по концам завитыми. Голова Спасителя изображается почти всегда обнажённою, – только на некоторых саркофагах на ней показывается беррет, род головного убора, подобного тому, какой имеют иудеи, представленные в том же изображении, и который походит на скуфью, надвинутую на голову сзади... Начиная же со времени незадолго до Константина Великого, голова Спасителя на памятниках древнехристианского искусства время от времени украшается нимбом⁶, потом, во время этого императора, нимб является вокруг головы Спасителя гораздо чаще и наконец после становится постоянным её украшением. В VI веке, когда с этим атрибутом изображали так же ангелов и святых угодников, для отличия от последних в нимбе Спасителя делали начертание креста, или монограммы Его имени, которая позже сопровождалась апокалипсическими буквами А и Ω. Для образчика мы представляем здесь рисунок с одного из самых древних памятников этого рода:

Далее, изучение памятников древнехристианского искусства даёт следующий любопытный результат относительно изображения Спасителя: всякий раз, как только изображается совершение Спасителем какого-либо чуда, например исцеление расслабленного, слепого, кровоточивой и проч... Спаситель представляется по размерам Своего тела гораздо больше, чем другие лица в том же сюжете. Христианские художники хотели этим отметить Божественное достоинство Спасителя, по которому Он, как Бог, безмерно возвышается над человеком и повелевает самыми законами природы. Такой способ для выражения Божественного достоинства Спасителя был, как видно из некоторых данных, самым обыкновенным в древнее время. Так, в одном барельефном изображении в Капуе архитектор представлен в пропорциях, весьма ничтожных сравнительно с Спасителем, изображённым подле него, – так ещё над дверями базилики св. Павла воскресший Христос изображён в размерах несравненно больше естественных, без сомнения, с целью показать, что это тело преобразилось и прославилось; точно в таком же положении Спаситель изображался и на некоторых двуместных саркофагах, на которых фигуры покойников находились или по сторонам Спасителя, или представлялись распростёртыми у Его ног.

Кроме того, иногда под ногами Спасителя изображается ещё глобус с целью показать Его власть над всем миром, или Его вознесение на небо. На некоторых памятниках, каковы, например, барельефы, украшающие известный диптих кафедрального Миланского Собора и множество старинных мозаик, Он представляется сидящим на том же глобусе. В другой раз Он сопровождается двумя ангелами с целью доказать против ариан единосущие Бога-Слова с Богом-Отцом, требующее, поэтому, почестей Божественных. Иногда эти два ангела держат в руках бюстовое изображение Спасителя на диске, по примеру древних изображений, известных под названием clypeatae, как это, например, можно видеть в мозаике, украшающей большую арку в церкви св. Павла в Риме и прочее.

Далее, Спаситель иногда изображался ещё с другими атрибутами власти и могущества, чем те, о которых мы уже сказали. Таков прежде всего жезл, который в руке Спасителя, по мнению Евсевия⁷, служит знаком Его царства и всесильного действия Его учения. Но, так как Спаситель изображался с жезлом в руке преимущественно тогда, когда Он совершал какое-либо чудо, например, воскрешение Лазаря, претворение воды в вино на браке в Кане, умножение хлебов и прочее, то жезл служил самым обыкновенным и употребительнейшим знаком того всесильного могущества и власти, которую Отец дал Ему над всякой тварью. Вторым атрибутом Спасителя, выражавшим могущественное действие Его учения, служил развёрнутый свиток, который на некоторых памятниках Спаситель иногда вручает апостолу Петру, чтобы показать, что только Божественному Агнцу прилично открыть книгу древних пророчеств, исполнившихся на Его лице – достоин еси (Агнец) прияти книгу и отверсти печати ея (Откр.5:9), а затем, чтобы показать, что он пришёл объяснить своим ученикам смысл того самого закона, который оставался сокрытым до Его пришествия: отверзе им ум разумети Писания (Лк.24:45). На других памятниках, особенно на позлащённых сосудах, где Спаситель изображается увенчивающим апостолов Петра и Павла, или других святых, или двух супругов, развёрнутый свиток обыкновенно представляется у Его ног. Но всесильное действие Христова учения на сердца людей в высшей степени выразительно представлено куском одного барельефа, украшавшего кладбище св. Агнессы, рисунок которого мы представляем ниже. Здесь Божественный Учитель делает правою рукою хорошо известный, так называемый, ораторский жест, какой делали древние, когда хотели что-либо говорить и заставить других слушать свою речь, – а в левой держит раскрытую книгу, codex, – подле ног стоит корзинка, Scrinium⁸, с рукоятками, наполненная свитками.

Наконец, есть и такие изображения Спасителя, которые имели целью выразить Его предвечное посредничество в некоторых делах Ветхого и Нового Заветов. Так, например, на одном позлащённом сосуде Спаситель изображён позади пророка Даниила, заграждающего челюсти змея. Даниил, служивший образом Спасителя, представлен обратившимся к Нему, – с целью показать, что ветхозаветный пророк всю свою силу в ниспровержении вавилонского дракона, служившего образом змея духовного, побеждённого Иисусом Христом, получает от этого Божественного победителя. Тот же образ Спасителя встречается так же в сюжете трёх отроков в печи Вавилонской, согласно с известными словами пророка Даниила (Дан.3:92). Кроме того, христианские художники для представления Спасителя часто пользовались теми ветхозаветными лицами, которые служили образом Его, каковы, например, Моисей и Авраам. В этом случае последние лица изображались в тех же самых чертах, в каких обыкновенно изображался Спаситель. Так на некоторых саркофагах Моисей и Спаситель изображены лицами совершенно подобными друг другу, первый изводит жезлом воду из камня, а второй воскрешает Лазаря⁹.

II

Общество богомолов-странников составляется из крестьян всех званий и состояний. Больше всего сюда попадают те безродные старики и старухи, которые по сёлам и деревням живут отдельными кельями. Затем это общество пополняется вдовами, старыми девицами и солдатками, умевшими прослыть в народе под именем старок или келейниц. Название старок носят, впрочем, и молодые девицы в обществе богомолов. Но иногда между богомолками встречаются и замужние женщины, те, которые по разным обстоятельствам отделяются от своих семейств и покидают мужей. Если обратить внимание на крепость в простонародном быту семейного начала, то надо, по-видимому, допустить, что, оставляя своих мужей, жёны не поступают совершенно независимо и вопреки воли своих мужей; по крайней мере несомненно, что на женскую половину в народе сильно действует в этом случае пример мужчин. Мужья же, точно так же, как и жёны, разрывают иногда супружеские отношения и удаляются из домов в отдельные кельи, чтобы стать богомолами-странниками. Словом, трудно указать людей, которых не было бы в обществе богомолов; в официальном деле, находящемся у нас под руками, есть указания на то, что секта богомолов находит себе последователей даже в духовном сословии и между действительными монахами. Упоминается напр. об одном диаконе, который, по произведённому о богомолах следствию, оказался завзятым богомолом, отцом и учителем секты, и только по своеобразным соображениям местного духовного начальства наказан был переводом в другой, отдалённый от богомолов приход. Как видно из дела, к богослужению он был холоден, в церкви стоял рассеянно или занимался на клиросе чтением, не относящимся к отправляемому богослужению; к семейству своему у него не было никакой привязанности, и он, поставив на дворе отдельную «горницу», завязал непостижимые для родных отношения с соседками богомолками, которых посещал по ночам, наделял разными вещами и деньгами, проводил в их обществе бракоборные идеи и почти открыто принимал у себя мнимых девственниц. В доме его найдена картина Божией Матери, называемой «млекопитательницей», имеющая, как увидим ниже, некоторую связь с учением секты; были у него также и другие картины, изображающие св. жен и подвижниц. Но настоящих икон он не любил и, по-видимому, не чествовал. На вопрос следователя: почему все иконы у него состоят из картин? дьякон уклончиво отвечал, что картины дешевле, а рамки и разные украшения на них он сам работает. В дополнение ко всему этому, у него совершенно не замечалось уважения к Таинству Евхаристии, и он, служа, обыкновенно, без приготовления, почти никогда не приобщался. К числу богомолок также оказались принадлежащими некоторые просвирни, принимавшие к себе странников и странниц, а «наставникам» оказывавшие честь приличную только священникам. Но особенно легко попадают в богомолки дьяческие дочери-сироты, остающиеся после смерти родителей без всякого обеспечения в средствах жизни. Так, в 1849 году в Пензенской консистории производилось особое дело «о дьячковских дочерях, девицах Татьяне и Авдотье Лещинских, оказавшихся придерживающимися секты братства в селе Скворешном». Священник этого села дал знать по начальству, что означенные девицы, построив без всякого разрешения большую келью на общественной земле около церкви, «участвуют в тайных сборищах и к себе принимают в ночное время людей обоего пола». Потому благочинный убеждал их, во избежание всяких неприятностей, перейти на жительство в К. женскую общину, заверяя их, что они будут там приняты и обеспечены как пищей, так и помещением, а в случае нужды – и одеждой. Но они под разными предлогами от обещанного приюта отказались. Тогда, чтобы заставить злонамеренных девиц перейти в женскую общину, становой пристав, несмотря на холодное время года, выломал в их келье дверь и выставил из окон рамы: а положением комитета министров предписано и самую келью их, как противозаконно построенную, сломать и материал продать в пользу приказа общественного призрения. Как легко поступать в богомолы мужчинам холостым, непривязанным к семейству и необязанным о нём заботиться, об этом едва ли нужно и говорить. По примеру стариков, отцов, матерей, старых дев, часто богомольничают в быту крестьянском и молодые парни, – отказываются от невест, уходят жить от родных к известным уже богомолам, или, поставив себе отдельную келью, принимают к себе на жительство нескольких девиц богомолок, с которыми потом и странничают. Также уходят в богомолки и молодые девицы. Скажет дочь-невеста отцу или матери: «Не хочу замуж, желаю спасаться», и довольно; отцы и матери, особенно склонные к богомольничанью, сами запрещают даже дочерям выходить замуж и отводят их к богомолкам.

Но если странничество, как мы видели, составляет существенную черту в направлении богомолов, то в самом странничестве, очевидно, должен заключаться какой-нибудь особенный смысл. Почему эту обязанность странствовать и принимать странников берут на себя именно старики и старухи, вдовые женщины, солдатки, старые девы? Почему, наконец, не все замужние женщины и молодые девицы оставляют свои семейства ради келейничества и странничества, не все женатые и холостые мужчины бегут из домов своих в общину богомолов? На этом вопросе не мешает остановиться.

Чтобы хорошенько понять богомолов с их странничеством, для этого необходимо обратить внимание на многие и довольно сложные обстоятельства народной жизни. Во-первых, касательно безродных стариков и старух, равно как вдовых женщин, старых дев и солдаток, – дело объясняется само собою: кроме кельи, этим людям и жить негде; а переселившись в келью, свободные от родственных привязанностей и хозяйственных занятий, не имея притом никакого значения в окружающем их сельском обществе, и, вследствие всего этого, даже нравственно не привязанные к месту родины, люди означенного разряда решительно не могут удержаться от удовольствия посмотреть и полюбоваться на чужие страны, на святые места и пр. В русском же человеке до сих пор преобладают поэтические воззрения на мир и жизнь, обусловливаемые, разумеется, в значительной степени низким уровнем умственного развития. Для беспомощных и бедных женщин бродячая жизнь тем естественнее и приятнее, что им не представляется никакого повода опасаться во время странствований ни голода, ни холода, – везде их накормят, напоят и обогреют. К этому-то разряду богомолов и может ещё в некотором смысле идти общераспространённое мнение о странниках, что «это будто только убогие нищие, и кельи их отнюдь не какие-нибудь молельни, а в них живут просто люди безродные и престарелые, или девы оставшиеся в безбрачии по болезненному состоянию и вообще по обстоятельствам от них не зависевшим, почему де не справедливо считать всех странников противниками православной Церкви, тем более, что они иногда ходят в храм Божий, даже и в будничные дни, собственными руками исполняют разные потребности церковные, как-то: чистят, моют, шьют; и всё это делают охотно, даже не редко жертвуют на храм от своих трудов». Во всяком случае, от бесприютной и невольной нищеты делаются странниками немногие, да и этим немногим, как можно судить уже по вышеозначенным дьяческим дочерям, обыкновенно, очень скоро представляется случай перейти на сторону действительных сектантов-странников.

Гораздо большее значение, чем бедность или бесприютность, имеют в странничестве неудобства, которыми сопровождается оседлая семейная жизнь в крестьянском быту. Этими неудобствами, в связи с условиями общественного положения низшего класса, объясняется и так называемое произвольное нищенство в крестьянском быту, и самое странничество. Что́ в самом деле значит, что замужние женщины, поступая в келейницы-богомолки, бросают своих мужей, а девушки не хотят выходить замуж? Ужели семейная жизнь сама по себе не имеет в глазах народа ничего привлекательного?! Но семейное начало в народе, благодаря его природному смыслу, довольно крепко, и по глубине его нравственного чувства нельзя предполагать, чтобы он сочувствовал явлениям общественного разврата. Бесчисленные примеры свидетельствуют, что замужние женщины и девицы удаляются из домов своих в особые кельи по разного рода семейным неудовольствиям и притеснениям. И тут уже нет ничего странного. Кому не известен этот многосложный, разнохарактерный и в высшей степени нерациональный состав нашей крестьянской семьи? К сожалению, мы должны сознаться, что в нашем обществе, слишком свыкшемся с условиями древнего родового быта, редко можно услышать здравые, нормальные представления об устройстве семьи; многие, по-видимому, из принадлежащих к образованному кругу, обыкновенно высказываются в пользу родового, патриархального устройства семьи и очень неблагоприятно смотрят на разделы крестьянских семейств, как будто выделение из многосложной семьи женатого сына с внучатами – дело не нормальное, не полезное в высшей степени. Семья, и по теории, и по указаниям тысячелетнего опыта, должна состоять только из мужа с женой; и как скоро сын женат, а дочь выдана замуж, то и сын и дочь составляют уже две отдельных семьи, которые живя вместе не могут быть вполне счастливыми и довольными, а обязаны, ради общего блага, позаботиться о скорейшем разделе. Это так ясно, что не требует дальнейших объяснений. Кто с грустью не задумается над фальшивостью тех отношений, в какие поставляются друг к другу члены многочисленного семейства, благодаря его разнохарактерности! Особенною неопределённостью отзывается в такой семье положение женщин. Старшая сноха, как высшая младшей, распоряжается ею совершенно произвольно, а младшая в том же духе поступает в отношении к более молодой невестке, испытывающей на себе двойной гнёт – обеих старших снох. Здесь обижают невестку многочисленные деверья и золовки; все они наперерыв, не признавая, по патриархальному устройству семьи, за молодой ни личных прав, ни прав по имуществу, стараются только о том, чтобы первенствовать в своём влиянии на неё. Снохи протестуют, озлобляются, и в свою очередь теснят и золовок и деверев. В семье делается всем неловко: все друг дружке мешают, друг дружку ограничивают; все как бы не дома, не принадлежат себе: каждый заявляет поползновение преобладать и в то же время оказывается совершенно бессильным, не значащим ничего в общей жизни семьи. Косые взгляды, остроты, насмешки, ссоры, драки – всего бывает довольно в этом кружке случайно и даже насильственно сведённых женщин, – недостаёт только места, хлеба и одежды.

Надо, впрочем, заметить, что, поступая в богомолки, как женщины, так и девицы часто расстаются с довольно обеспеченной в материальном отношении жизнью. В родном семействе им можно было бы жить, не испытывая никакой нужды, в довольстве, а молодых девиц, отказывающихся от женихов и от замужества, отцы были бы в состоянии пристроить и обеспечить совершенно удовлетворительно. Всему мешает часто одно сознание неудовлетворительности нравственного положения замужней женщины. Вот почему составилась в народе и такая пословица о семейной жизни в отношении к девушке, что «самое плохое житье девичье лучше самого хорошего замужнего». Эту пословицу повторяют девушки, вышедшие за богатого; а для тех, которые выходят за бедняков и принимают на себя вместе с нравственным бременем семейной жизни бремя нищеты, сложилась другая пословица, более отвечающая делу. «В девках сижено – плакано, замуж хожено – выто» – вот эта выразительная и характерная пословица!

Вообще нельзя находить странным, если из крестьянской семьи по временам бегут крестьянские женщины, как из тяжёлого плена или из кабалы, бегут, несмотря на родственные чувства, привязывающие их к семье. Семейная жизнь в крестьянстве становится противна и замужним, и незамужним: мужья теряют жён, отцы дочерей, братья-сестёр. Крестьянские девицы отказываются от замужества, не обещающего им ничего, кроме бесправного, рабского положения, гласных и негласных притеснений, унижений, слёз и самой тяжёлой работы – работы подневольной. Как матери, окружённые несколькими невестками, часто не осушают глаз от дерзких выходок со стороны последних, не видят, как говорится, светлого дня, пока ещё при живом муже, не уйдут в отдельно поставленную келью и не успокоятся от семейных невзгод на религиозной идее о Боге и спасении души. Так точно и молодым невесткам, особенно если они выданы замуж против желания и согласия, по грубому капризу отцов и матерей, ничего часто не остаётся делать, как разорвать всякие связи с родными и, уединившись от них в келью, искать успокоения в Боге, предпринять жизнь, по их крайнему пониманию, богоугодную. Разумеется, бегут женщины в крестьянском быту из семьи не только в странницы-богомолки, но и в другие секты, к молоканам, к хлыстам, к скопцам, что мы могли бы доказать бесчисленными примерами из жизни крестьянской.

Бросая семью, женщина не думает ни о чём, кроме спасения души; если она грамотная, она начинает в келье читать духовные книги, петь каноны; если неграмотная, учится грамоте. Словом, у неё складывается представление о себе как о полумонахине, близкие знакомые могут даже услышать от неё, что она со временем поступит в монастырь, а теперь только готовится к монастырским подвигам. Но эти приготовления большей частью остаются одними приготовлениями: действительно желающих в монастырь всегда бывает между богомолками очень мало, да и в этом небольшом числе делаются монахинями только те, которые имели случай на первых же порах попасть в св. обитель. Вообще же говоря, бегущие из семьи женщины и девицы не годятся для монастыря, потому что, повторяем, настоящей причиной оставления ими семейств служит стеснительное положение их в семье, а религиозно-нравственные мотивы придумываются тут, можно сказать, насильственно и имеют второстепенное значение. Жизнь не дала и не обещает келейницам ничего хорошего: вот почему они отвергают общепринятые формы её; среда, где им пришлось жить, эта грубая и тяжёлая семейная обстановка, этот деспотизм деда, мужа, братьев, отравил для них все радости и удовольствия семейной жизни, исказил и сделал несносным положение их в семейном быту: вот почему они бросают свою нарядную, цветную одежду, меняют её на бесцветную, чёрную, полумонашескую. И как в самом деле допустить, чтобы все эти бесчисленные богомолки-странницы уходили келейничать от приятной и достаточной жизни?!

Неудобства жизни в крестьянской семье чувствуются и мужчинами, почему семейная жизнь имеет влияние на переход в общество богомолов и людей мужского пола. Опыт говорит, что в крестьянском быту неумеренное пользование со стороны главы семейства патриархальными правами старшинства часто выводит из терпения сыновей самых смирных и сносливых. Здесь не могут ужиться между собой родные братья, частью из-за своих жён, частью потому, что их очень много живёт вместе и каждому хотелось бы, по естественному влечению, сделаться самостоятельным, несмотря на положение, указываемое им порядком рождения и установившимися на этот счёт понятиями старины. В другом месте, напротив, всем хотелось бы определить своё положение в семье правами рождения, а результаты выходят те же: все недовольны друг другом. Даже старики, эти, по-видимому, неограниченные властелины в семье, недовольны тем, что оказываются иногда бессильными перед совокупным противодействием младших членов мужского поколения, которые всё же чувствуют неестественность своего положения и так или иначе протестуют против непомерного давления большаков. Но, ослабляя своим противодействием давление стариков, младшие члены, хотя и давно уже женатые, не могут отменить вековечного обычая, в силу которого они поставлены в семье как несовершеннолетние и осуждены на безусловную зависимость и тяжёлую работу в пользу старших, распоряжающихся их трудовыми рублями бесконтрольно и часто не так разумно, как бы следовало. И вот только что женившийся сын начинает холодеть к своей жене, а неженатый отказывается от женитьбы. Для них всё кругом становится противно; по недостатку же умственного развития они находят, что в этой неудовлетворительности семейной обстановки виновата сама семейная жизнь, что эта жизнь и не может быть сноснее и удобнее устроена, чем какою представляется она в крестьянском быту. Суетливая, беспокойная, постоянно в трудах и за хлопотами, эта жизнь отождествляется в их глазах с самим началом нравственного зла, или с тем греховным миром, который «лежит во зле». Их озаряет мысль бросить эту злую, греховную жизнь, отказаться от неё, а форма для новой жизни, которую им предстоит начать, уже обозначается в их представлении – это произвольное нищенство и странничество. Под таким влиянием простолюдин объявляет себя богомолом, делается нищим странником, уединяется в отдельную келью. И здесь он действительно чувствует себя спокойнее и довольнее: забота о доме, о хозяйстве, о жене – как гора с плеч; старики уже не стесняют и не давят его своим деспотизмом; он избрал жизнь исключительную, облёк её священной, религиозной формой, и до него уже никому дела нет. С другой стороны, при предстоящем богомолу странничестве, ареной деятельности его становится чуть не целая вселенная: он свободен как птица, как Божий человек. И, наконец, ни этой тяжёлой, неблагодарной работы, ни этой голодной нужды он не будет знать более. Но, очевидно, чтобы сказать, что, бросая родную семью, жену или невесту, молодые люди ищут собственно «евангельского пути», как они называют странничество, на это не дают основания ни опыты, ни соображения психологические, хотя в келье богомол действительно начинает обнаруживать религиозно-мистическое направление...

Из тесного семейного круга переносим свой взгляд на жизнь общественную, социальную. Что́ здесь прежде всего бросается в глаза относительно положения низшего класса, крестьянства? Нет ли каких-нибудь точек соприкосновения между теми условиями, среди которых протекает жизнь крестьянина в обществе, и внутренними мотивами богомольного странничества? Каждая секта, или ересь, как известно, получает своё начало не столько в аналогических с ней отдалённых преданиях, или в пропаганде какой-нибудь древнейшей доктрины, выработанной жизнью других народов, сколько в особенном психологическом настроении того самого круга людей, среди которого она укореняется и развивается. На характер же народной души, на преобладающее в ней настроение, на склад духовных сил народа, на его внутренние симпатии и тенденции, производит неотразимое влияние сумма условий общественного и гражданского быта, которым жил и живёт народ. Наши богомолы-странники должны отличаться своеобразным психологическим настроением, особенным складом духовных сил, так сказать, особенным темпераментом, для того чтобы выработать или, по крайней мере, принять эту бродячую форму жизни.

Вообще о неудовлетворительности общественного и гражданского положения низшего класса за прежнее время говорить почти излишне. В старину от притеснений воевод и детей боярских, равно как от общественных неурядиц и гражданских невзгод, крестьяне, как известно по истории, разбегались по окраинам русского царства и заселяли целые казацкие слободы, «брели врозь» по лесам и составляли грозные шайки разбойников, или «удалыми молодцами разгуливали по матушке Волге». Впоследствии, когда с усилением центральной власти совершение подобных беспорядков стало для крестьян делом затруднительным и опасным, произвол помещиков и разные, превышающие производительность крестьянского труда оброки и повинности нередко приводили народ к полному отрицанию современной общественной и гражданской жизни. Не говорим уже о злоупотреблениях старых чиновников: по своим отношениям к простому народу, они мало заслуживали от него любви и уважения, почему народные поэты-живописцы даже находили удовольствие помещать в народных лицевых сборниках такого рода изображения, содержание которых бралось из жизни чиновничьего мира, и при этом схватывались моменты очень не лестные для чести чиновнической, с обозначением обстановки, какую могла подсказать только сильная ненависть и презрение к людям служилым и чиновным. Представляется напр. судья на картинке: он берёт со своего клиента крестьянина взятку, а между ними смерть, изощряющая свою злобу на лукавого представителя закона; далее же обрисовывается фигура другого мужичка бедняка, который, сжимая об руки, предаётся жалобам на несправедливость, испытанную им благодаря продажным душам чиновников¹¹. Наконец, одна рекрутская повинность во что обходилась народу в прежнее время?! Вестью о рекрутском наборе, похищавшем из семьи крестьянина часто последнего здорового сына, особенно ввиду прежних изнурительных и кровопролитных войн, поражалось народное сознание как громом. А эта тяжёлая, безвыходная бедность крепостного крестьянства разве не была постоянным источником жалоб мужика на свою злую судьбу, на своё горе-злосчастье?..

И все эти неблагоприятные обстоятельства поднимали из глубины народной души множество самых мистических идей и стремлений. С отрицанием настоящего положения вещей, в голове крестьян зарождался и развивался новый своеобразный взгляд на дело – вырабатывались мрачные теории о воцарении в мире антихриста, о неуместности и греховности брачной семейной жизни, о нищенстве и странничестве, как единственных условиях душевного спасения «в последние злые времена». Идея душевного спасения лежала в основе означенных стремлений; она решительно приковывала к себе думу народную. Так умножались бродячие богомолы, под видом смиренных отшельников и отшельниц, наполнявшие леса своими отдельными, уединёнными кельями, или постоянно странствовавшие по св. местам, монастырям и пр. В свою очередь невежественными богомолами и богомолками заимствовались из чужих стран, из Греции и Болгарии, разные раскольнические мнения и еретические толки. Известно, что даже солдатчина и та много приносила ересей с востока. С богомолами странниками имеет самую близкую аналогию наша хлыстовщина, а она, как уже положительно известно, принесена с востока и потом подновлялась в России такими людьми, каковы беглые солдаты, не могшие привыкнуть к «тяжёлой царской службе» во время «бесконечных войн с Турцией»¹².

То совершенно несправедливо, будто жителями отшельнических келий в лесах, или, что тоже, обитателями скитов были всегда и везде одни только раскольники старообрядцы, эти «остальцы древнего благочестия». Только когда представлялся к тому удобный случай, раскол старался воспользоваться странниками-отшельниками и часто действительно увлекал их на свою сторону; но, за всем тем, в значительном числе обитатели скитов были недовольные общественными делами богомолы. Вот пример. При Петре первом был обвинён в оскорблении «персоны царского величества» крестьянин Кузьма Павлов, странник из Керженского леса; на допросе было показано им, что он – крестьянин вотчины Чудова монастыря, Ярославского уезда, села Мышкина, жил прежде в этом селе с отцом своим, вместе на одном крестьянском тяглом жеребье. А тому лет шесть отец его, будучи вдовый, а с ним и он, Кузьма, с женою своею Дарьею, из того села сошли в Нижегородский уезд, в Керженские леса, для того, что, за скудостью, государевых податей и монастырских оброков платить им стало нечем; и в том лесу построив келью, жил он, Кузьма, с ним, отцом своим, вместе, а жена его, Кузьмина, жила в пу́стыне, что в Бельмуте... Прежде крестился он сложением трёх первых перстов, а теперь крестится он сложением: первый большой перст приложив к двум меньшим, а научился тем сложением креститься, живя в тех Керженских лесах, для того, что тех лесов жители крестятся таковым же крестом¹³.

Подобных примеров мы могли бы привести множество, если бы это было нужно. Все такие примеры показывают одно, именно, что неудобства общественных и гражданских условий жизни развивали в крестьянстве странничество и богомольство. Из этих же примеров, в частности, открывается, что тяжёлая жизнь крестьян, как членов общества, отразилась даже на понятиях народа о семейном быте. Ясно, что наши богомолы-странники отвергают брак и скитаются по белу свету не потому только, что семейная жизнь в крестьянском быту ненормально устроена и очень тяжела, но ещё и по недовольству общественными и гражданскими условиями в положении крестьян. Общество держится на начале семейном, и богомолы, конечно, понимают, что вступление в законный брак привязывает к жизни общественной, заставляет мириться с тяжёлым положением общественника и земского человека. В сравнении с теми неудобствами общественной и гражданской жизни, какие приходилось испытывать крестьянину в положении семейного человека, радости и удовольствия собственного супружеского состояния теряли в глазах его всю свою прелесть и заманчивость. Бродячая жизнь, скитание в лесах и пустынях, вне всякой связи с обществом – вот единственно спасительный путь, остававшийся во власти крестьянства; в обществе воплотился дух антихриста, от которого может избавить только уединение, келейничество, странничество. Эта идея возникла в уме народном не без влияния тяжёлых обстоятельств общественной и гражданской жизни. Поэтому г. Барсов справедливо говорит, что «исторические судьбы нашего простолюдина были таковы, что мало оставляли ему возможности думать о наслаждениях и радостях брачной жизни; они отнюдь не способствовали развитию в нём привязанности к благам земной жизни вообще и оставляли лишь одно: гадать о блаженстве в жизни загробной»¹⁴. В исторических памятниках мы встречаемся с целыми семействами, состоявшими из нескольких взрослых мужчин, между которыми были и женатые; когда семейства «беднели, они продавали или бросали свои дворишки, сходили в леса для спасения душ своих и кормились, ходя по миру... а жёны их (у кого они были) строили особую келью, монашеским уставом»¹⁵. Да и раскольники наши, как известно, «по поводу немиролюбивого отношения к расколу власти», вырабатывали учение о всеобщем обязательном девстве, о греховности паспортной системы и присяги царю, бегстве из общества в пустыню, самосожигательстве, – учение в действительности, приводившее их только «к пустосвятству и к подвигам надменным от ума плоти¹⁶».

Но и в лесах, или в пустыне, надо же чем-нибудь кормиться. Чтобы «хождение по миру» могло дать вынужденным странникам вполне обеспеченные средства к существованию, для этого им необходимо было освятить, возвести в идеал нравственности и самое нищенство, как освятили они, под влиянием общественных неудобств, и своё странничество. Да, народная бедность, тяжёлые условия крестьянской жизни, возведение в идеал странничества, освящение нищенского промысла – всё это явления близкие, сродные, тесно связанные между собой! И стихи, распеваемые богомолами-странниками, изображают именно бедственную долю человека на земле, т. е. представляют близкое отношение к быту народному; они и составлены народом на основании его собственной жизни, и если мысль о блаженстве, уготованном убожеству, служит главной идеей стихов, то эта же самая мысль и делает стихи дорогими для народа бедного, на расхват распространяющего их в своей забитой среде. Народ охотно протягивает к богомолам-странникам свою руку с подаяниями, потому что знает, кому даёт, и в народной лирике даже есть особый отдел стихов, в которых странствующие богомолы, или, как они назывались в старину, «паломники», воспеваются и величаются как ближайшие последователи Иисуса Христа, заслуживающие по своему несчастному положению в обществе особенной любви и покровительства со стороны Господа Бога. В одном стихе особенно неприятно и резко выставляется пред Спасителем эта жалоба богомолов, от имени Иоанна Златоустого, на их общественное положение, на жестокость и корыстолюбие князей, бояр и пр. Вот этот стих, и теперь распеваемый странниками-богомолами с энтузиазмом, с каким разве только поётся ещё ими стих про Алексея Человека Божия или об Иоасафе царевиче.

«Среди было теплого лета,

Накануне вознесения Христа:

Расплакалась нищая братья:

Гой еси Христос, Царь небесный!

На кого-то Ты нас оставляешь?

Кто нас поить, кормить станет,

Одевати станет, обувати,

От темныя ночи охраняти?

Проглаголет Христос, Царь небесный:

Не плачьте вы, нищая братья!

Дам я вам, нищим убогим,

Гору крутую-золотую;

Умейте горою владати,

Промежду собой разделяти;

Будете вы сыты и довольны,

Обуты будете, одеты,

И от темныя ночи приукрыты.

Проглаголет Иоанн Златоустий:

Гой еси, Христос, Царь небесный!

Благослови меня слово промолвить

За нищую братью, за убогую:

Не давай нищим гору крутую,

Что крутую гору, золотую;

Не уметь им горою владати,

Не уметь им золотыя поверстати.

Промежду собой разделяти:

Зазнают гору князи и бояра,

Зазнают гору пастыри и власти.

Зазнают гору торговые гости;

Отоймут у них гору крутую,

Отоймут у них гору золотую;

По себе они гору разделят,

По князьям золотую разверстают,

Да нищую братью не допустят:

Много у них будет убийства,

Много у них будет кроволитства...

Дадим мы нищим убогим

Имя Твое святое:

Будут нищие по миру ходити,

Тебя, Христа, величати,

В каждый час прославляти;

Будут они сыты и довольны,

Обуты будут и одеты,

И от темныя ночи приукрыты¹⁷».

Нельзя не заметить, что в представлениях о себе, как о строгих последователях Иисуса Христа, странствующие богомолы заходят очень далеко. Это вовсе не поэтическая вольность, не пустая фантазия, что они преимущественно перед другими людьми считают себя вправе искать покровительства у Христа Спасителя. Высочайшая духовная гордость, нелепости которой может только не чувствовать человек грубый и притом совершенно чуждый сколько-нибудь развитого религиозного сознания, – вот один из результатов, вытекающий из уверенности богомолов в том, что они – последователи И. Христа, утесняемые и преследуемые в безжалостном обществе. В чувстве гордости они стремятся к упразднению и смешению всех различий между людьми и не замечают ни чинов, ни сословий, ни даже полов; по этой же духовной гордости для них не имеют смысла и приличия, принятые в общежитии. Но, что́ всего замечательнее, – в силу непомерно высокого мнения о своих нравственных совершенствах, вынужденные странники-богомолы часто доходят до положительного самообоготворения, в самом грубом, материальном смысле. На этом пункте, очевидно, они уже переходят в хлыстов или людей Божиих, от которых, собственно говоря, не много отличаются. Некоторые пророки и пророчицы высказывались в таком, например, виде:

«Вот вы, ваше благородие, думаете, что мы – народ глупый, слепой и нестоящий внимания; а вот Бог-то нас лучше ценит: и святых то Своих людей посылает всё к нам… Нет-то на земле никого, кто бы о рабах Божиих крестьянах думал, все против них, и нигде им нет ни защиты, ни покровительства. Туда пойдут – секут и взашей толкают; сюда пойдут – деньги обирают. Начальственные лица враждебны к народу и потому изображают истинных слуг антихриста. Как же тут жить рабам Божиим! Не лучше ли, отложившись от мира такого нечестивого, избрать себе особый путь и по нём идти, – по крайней мере душу свою спасёшь и не дашь её загубить антихристу и слугам его…». «Пусть бежит народ в леса и пещеры от неправды, от разорения, от нищеты, пусть бежит от власти антихриста»¹⁸. Согласно с таким взглядом на общественное положение низшего класса, бегуны странники соглашаются признать царя и всю царскую фамилию благочестивейшими и благоверными только под тем условием, если увидят или убедятся, что народ «освободился от притеснений служилых людей, от слуг антихристовых, от разорительных податей, от скверных правителей»¹⁹.

А. Балаковский

Когда патриаршая Константинопольская кафедра, за смертью или увольнением первосвятителя Вселенской Церкви, делается праздною, тогда синод – при кафедре Константинопольской церкви совместно со светским советом патриархии отправляют от имени великой Церкви письма ко всем митрополитам Константинопольского патриаршего престола, приглашающие их указать, согласно с существующим уставом, тех иерархов, которых они признают достойными высокой степени вселенского патриарха и способными управлять великою Церковью. Таким образом вся Греческая церковь принимает в лице своих представителей участие в избрании своего первосвятителя. Указанные митрополитами иерархи считаются кандидатами на престол патриаршеский. Имена кандидатов сообщаются высокой Порте, которая имеет право исключить и исключает из списка кандидатов имена лиц, которых не желает видеть на патриаршем престоле. Избирательное собрание составляется из членов синода и светского совета патриархии, из православных представителей Константинополя и некоторых главных Константинопольского патриархата епархий, а также из всех митрополитов, которые по каким-либо случайным обстоятельствам находятся в то время в Константинополе. Избирательное собрание, с одобрения одной трети находящихся в нём епископов, представляет со своей стороны кандидатов на патриаршество, которые и вносятся в общий список кандидатов. В определённый день собрание выбирает трёх кандидатов на патриарший престол из всех лиц, записанных в кандидатском списке. Из этих трёх кандидатов избирается уже не всеми членами собрания, а одними членами синода с прочими архиереями, бывшими в избирательном собрании, – один тайною подачею голосов, в присутствии всех членов собрания. Избранный таким образом провозглашается Вселенским патриархом. – Так как представители Константинополя преобладают в избирательном собрании и по числу, и по значению своему и состоят, по крайней мере многие из них, в близких отношениях к членам синода; то они почти всегда имеют возможность избрать в патриархи желаемое ими лицо. Этим объясняется, почему на Константинопольский патриарший престол, большею частью восходят люди угодные цареградским грекам, и почему они потом крепко стоят за интересы греков и не обращают внимания на желания и вопиющие нужды славян, состоящих в ведении и управлении Константинопольской патриархии.

Наставление 5

Иначе до́лжно наставлять слуг, иначе – господ. Учите слуг всегда иметь в виду смиренную долю их состояния; учите владык и господ не забывать, что и они, по природе, такие же люди, как их рабы и слуги. Слугам и рабам надобно внушать, что они оскорбляют Бога гордым противлением Его воле, если презирают своих господ и владык неповиновением своим; а владыкам и господам напоминать, что и они также оскорбляют Бога гордым злоупотреблением Его дара, если не признают и не допускают равенства себе по природе в тех, которые подчинены им и над которыми господствуют они по случайным и условным обстоятельствам. Первые должны помнить, что они – слуги и рабы своих господ и владык; а последние не должны забывать, что они – нечуждые своим слугам и рабам, а ближние их, имеющие по природе право на братолюбивое с ними обращение. Ибо как одним сказано: рабы, послушайте по всему плотских господий ваших (повинуйтесь во всём господам вашим по плоти), не пред очима точию работающе (служа им) аки человекоугодницы, но в простоте сердца, боящеся Бога (Кол.3:22), и ещё: рабы, повинуйтесь во всяком страсе владыкам, не токмо благим и кротким, но и строптивым (1Пет.2:18), и: елицы суть под игом рабы, своих господий всякия чести да сподобляют (1Тим.6:1); так и другим повелевается: и вы господие, таяжде творите к ним, послабляюще им прещения, ведуще, яко и вам самем и тем Господь есть на небесех (Еф.6:9).

Наставление 6

Иначе до́лжно наставлять мудрых мира сего, иначе – скудоумных. Первых увещевайте не тщеславиться и не зазнаваться тем, что́ они знают; а последних – познать то́, чего они не знают. У тех прежде всего разрушьте в уме их предубеждения в том, что они мудры; а у этих прямо назидайте сердца знанием мудрости верховной, так как они готовы к восприятию её, будучи чужды всякой гордости. Тех научите сделаться мудробуйими, не гоняться за глупою мудростью века, а полюбить и изучить мудрое юродство Божие; этих же убеждайте от мнимого юродства перейти к истинной мудрости и сродниться с нею поближе. Ибо тем Писание говорит: аще кто мнится мудр быти в вас в веце сем, буй да бывает, яко да премудр будет; премудрость бо мира сего буйство у Бога есть (1Кор.3:18, 19); а об этих в том же Писании сказано: не мнози премудри по плоти; но буяя мира избра Бог, да премудрыя посрамит (1Кор.1:26, 27). Те удобнее вразумляются доводами от ума; на этих более действуют наглядные примеры. На тех тогда только можно действовать с успехом, когда опровергаются и разбиваются доказательства их умствования, и таким только образом они, видя себя обезоруженными, могут сдаться побеждёнными; а для этих достаточно иногда бывает указать на похвальные дела подобных им людей. Посему-то и апостол Павел, этот великий учитель Церкви, который долгом своим считал благовествовать и мудрым и неразумным (невеждам) (Рим.1:14, 15), когда писал послание к Евреям, из которых одни считались мудрецами, а другие скудоумными, первым, доказывая исполнение Ветхого Завета, говорил между прочим: внегда же глаголет нов, обветши перваго; а обветшавающее и состаревающееся близ есть истления (Евр.8:13), и таким образом побеждал их мудрость; а последних, надеясь лучше убедить в вере наглядными примерами, так и убеждал, и в том же послании, после перечисления множества образцовых примеров таковых, в заключение говорил им: друзии же (святые) руганием и ранами искушение прияша, еще же и узами и темницею, камением побиени быша, претрени быша, искушени быша, убийством меча умроша, ихже не бе достоин (весь) мир... помина́йте наставники ваша, иже глаголаша вам слово Божие, ихже взирающе на скончание жительства, подражайте вере их (Евр.11:36–38, 13:7). Таким образом апостол над одними торжествовал посредством умозрительных доводов, а на других действовал наглядными примерами, увлекая их последовать через подражание великим мужам древности.

При каких условиях проповедь может быть народной? Лука Жидята и его поучения, как вступление вообще во всю древнерусскую проповедь. Поучения препод. Феодосия Печерского.

Мы доселе рассматривали проповедь с преобладающим византийским характером. Указанные нами следы некоторого практицизма и применяемости к требованиям русской жизни и мысли, изредка встречающиеся в этой проповеди, могут служить доказательством того, что и проповедники-подражатели чувствовали неудобство придерживаться византийской традиции и сознавали нужду вместо витиеватой отвлечённости говорить простые назидательные речи, которые могли бы иметь практическое приложение в жизни. Вообще говоря, византийская проповедь на русской почве была не естественным явлением и потому-то не могла развиться. Применительно к умственному и нравственному состоянию русского общества нужны были такие поучения, где бы просто, – в доступной народу форме, на его родном языке, со всеми типическими особенностями этого языка, в примерах, взятых из бытовой жизни, поэтических картинах, сроднившихся с народной фантазией и созданных под влиянием русской жизни, – раскрывались истины, отвечающие запросам русской жизни, занимавшие мысль русского народа и решающие для него вопросы его как религиозной, так и общественной жизни. Такова именно, как мы думаем, и была древнерусская проповедь, если рассматривать её в общем составе, хотя мы не можем указать ни одного проповедника, в частности, который строго выдерживал бы все указанные нами черты народности и практицизма. Но это последнее обстоятельство объясняется тем, что ни от одного из проповедников нашей древности не сохранилось достаточно памятников их, часто бесспорно плодовитого, проповеднического слова, по которым бы можно воспроизвести целый образ самой проповеди и определить её характер. Мысль древнерусской проповеди не потеряна и для нас, но искать её нужно не у того или другого проповедника в частности, а в целом объёме древней проповеди, между всеми, часто ничтожными, отрывками проповеднического слова, сохранившимися до нас в памятниках от далёкой древности. Характерную особенность древнерусской проповеди составляет и то, между прочим, что она не связывается с именем проповедника. Вызываемая насущными потребностями жизни, направляемой по новому христианскому идеалу, составляя одну из существенных потребностей новопосвященного народа, проповедь широко распространена была в народе и, при своём распространении, всё более и более проникалась народными воззрениями, так что в известном отношении она, наряду с былиной-песней, думаю, представляется как бы делом народного творчества²². Только для показания священной важности проповеди она надписывается именами, чтимыми в христианском мире – именами св. апостолов, св. отцов и особенно часто именем св. Златоуста. Но эти надписания не открывают нам имени проповедника, а напротив, под священными именами св. апостолов и отцов Церкви большею частью скрывается русский автор, желавший своим надписанием показать, что он учит право, согласно с учением Церкви. Таким образом, при характеристике древнерусской проповеди нужно иметь в виду, чтобы не была односторонней, кроме проповедей авторизованных, принадлежащих известному проповеднику, проповеди неизвестных проповедников – псевдонимные, с ложным надписанием имени, и совершенно безымянных (анонимные). Для удобства в изложении мы скажем о тех и других в отдельности.

Поучение Новгородского епископа Луки Жидяты²³ представляет собой ряд поучений, отмеченных печатью народности и составленных применительно к потребностям русской жизни и мысли. Это поучение, как думают, было первым словом епископа к своей пастве и, весьма вероятно, служило вступлением к целому ряду пастырских поучений. Странно было бы думать, что поучение, дошедшее до нас, было первым и последним словом учительного пастыря, умевшего ясно и просто беседовать с народом и говорить «с этим, – по выражению преосв. Макария, – младенцем в вере» понятным языком о высоких христианских обязанностях. По своему содержанию поучение Луки Жидяты может рассматриваться как вступление вообще во всю древнерусскую проповедь. Здесь намечаются, хотя и не развиваются в достаточной степени, почти все обычные темы древнерусской проповеди. «Не ленись в церковь ходить... и в своей клети, хотяй спати, Богу поклонись, также и ложась на постель...». Эти назидания так часто повторялись в древней проповеди, что и доселе ещё памятны русскому народу, и доселе ещё русский благочестивый человек, отходя ко сну, не только молится, но и крестит свою постель, крестит кругом себя. «Не бу́ди ино на сердце, а ино в устах. И под братом ямы не рый, да тебе Бог в горшая не вержет...». Лесть, коварство в древнерусской жизни имели какое-то особенно страшное значение. Льстивый, коварный человек представлялся нашим предкам каким-то пугающим призраком. Это опасение измены, неверности отравляло счастье и спокойствие русского человека²⁴. Вот почему в древнерусской литературе, между прочим, и в церковной проповеди, мы очень часто встречаем с одной стороны убеждения не быть льстивым, не замышлять, прикрываясь дружеской личиной, зла другому, «не иметь упадки вилявыя», а с другой стороны, обличения этих мрачных, тёмных личностей, у которых «мед каплет с языка и яд кипит на сердце». Даже простая молчаливость, скрытность заключала в себе что-то недоброе, по представлению наших предков... «Злаго мужа блюдися молчания, яко потаи хитающаго пса» – внушается в поучении, приписываемом Кириллу Философу²⁵. Нелицемерность, искренность отношений, чуждая всякой хитрости и притворства, ставились как первое условие прочности взаимных привязанностей. Но как узнать, испытать эту верность и искренность? У друзей бывают общие тайны, открытие которых может принести вред одному и пользу доносчику. Послушает человек внушений собственного эгоизма, он не сохранит тайны; откажется от приманок самолюбия – он не откроет тайны. Таким образом хранение тайны могло служить пробою верности. «Сыну, аще хощеши любитися с другом, – внушал чадолюбивый родитель своему детищу, напутствуя его своими советами на широкую дорогу жизни, – прежь искуси его, яви ему тайну свою и минувши днем разсвирися, аще явит тайну, иже еси поведал, то не друг»²⁶. Должно быть этот искус был довольно обычным, так что в поучениях встречаются наставления о том, чтобы не смущаться случайной ссорой и не прерывать ради её дружеских связей, т. е. не выдавать дружескую тайну. «Свара деля дружии тайны не прояви, – поучает Кирилл Философ, – но на дружбу надейся ему возвратитися»²⁷. Если с хорошими отношениями не смирилась измена, коварство, то им противоречила равным образом и льстивость. «Друга ищи не мила тя ся деюще, по тебе молвяще, но ищи крепкаго душою и пользы тебе деюща, противляющася непостыдным твоим словесем, глаголемым по криву, яко же жала пчелы ненавидим, но плода ради любим»²⁸. То же читаем и в другом слове: «дру́ги себе имей таковы, иже на вся глаголемая тобою хвалят, но правым судом отвещают, а то бо есть не друг, аще и зло что сотворишь ты, а он все хвалит, то ласковцы света сего и душам губители»²⁹. Опасаясь излишних отступлений от предмета, мы считаем неудобным вдаваться в объяснение – каким образом наша историческая жизнь содействовала развитию столь мрачных представлений о пороках, по-видимому, довольно обычных, – лести, притворстве, с их коварством и задними мыслями. Мы имеем в виду, собственно, показать, как мысль, вскользь высказанная в поучении Луки Жидяты, широко была развита дальнейшею проповедью. Мы могли бы и другие мысли, высказанные в поучении Луки Жидяты очень коротко, афористически представить в их дальнейшем развитии, но ограничимся – во избежание растянутости речи – одним указанием тех мыслей в поучении Луки Жидяты, которые по своей народности и практичности составили излюбленную тему нашей древней проповеди. – «Помилуйте убогия голодныя темничныя...». Эти назидания так часто повторялись в древней проповеди, что дали начало ложному понятию о милостыни и благотворительности. Под влиянием этих назиданий благочестивые люди щедро раздавали милостыню нищим, забывая о своих собственных прямых обязанностях по отношению к детям и домашней челяди. Русский практический, здравый смысл не мог допустить такой крайности, и вот на ряду с учением о милостыни является учение о том, чтобы эта милостыня не служила для благотворителя поводом к угнетению его домашних, не заставляла их жить в горькой нищете и скудости. В поучении Луки Жидяты, изданном преосвящ. Макарием, внесена и эта, так сказать, поправка учения о милостыни, опытами практической жизни вызванная и быть может не совсем согласная с идеальными представлениями о благотворительности, основывающейся на самоотречении – «то бо вельми милостив есть, иже домашняя своя без скорби сотворит»³⁰. – «Чти стараго человека и родителя своя...». В этом наставлении слышится урок самой жизни. Вся жизнь древнерусского человека располагалась по старине, преданию, по отеческому наказу и наставлению. Поучая о почтении родителей и старых, проповедники освящали пастырски-учительным словом то, что вошло уже, как основное учение, начало, в самую жизнь, что составляло норму жизни. Отец в русской семье был не только её главою, но и единственным представителем её разумения, так как все остальные члены семьи считались несовершеннолетними, неспособными жить своим умом-разумом. Но вот этот представитель разумной силы, руководящий семьёй, думающий за неё, умирает... Что же делать, как жить детям малым-неразумным? Чтобы спасти детей от возможных, вследствие неопытности житейской, несчастий, отец вместе с имуществом своим завещает детям и свою мудрость, которая дороже всякого имущества и должна быть для детей своего рода святыней, нарушение или оскорбление которой было бы преступлением. В народной повести о горе-злосчастии народная фантазия карает горезлосчастного молодца именно за то, что он нарушил, оскорбил эту святыню, не захотел послушаться советов отца своего и матери. В нашей литературе есть целый отдел поучений отеческих. Они особенно важны для характеристики мировоззрений древнерусского человека, потому что в них высказываются самые заветные убеждения, какие выработал себе древнерусский человек, высказываются с неподдельною искренностью, тою искренностью, какая может быть только у отца в его предсмертные минуты, в напутствованной беседе его с детьми.³¹

Особый, применимый к потребностям того времени, смысл мог заключаться и в следующих наставлениях: «судите суд по правде... ерея Божия чтите» и прочее. Но все эти наставления высказаны так коротко и обще, что в таком виде они могли быть сказаны всюду и во всякое время. Более яркой чертой народности отмечено наставление касательно употребления вина. «Не пити без года (не во время), но в меру, а не в пьянство». Это короткое наставление могло бы служить эпиграфом ко всей древней русской проповеди о пьянстве, где нисколько не осуждалось самое питьё вина, а порицалось только злоупотребление этим питьём – пьянство. «Добро есть по малу пити, – читаем в одном древнем слове, – яко бо земля згода напоема что всеянное в ней семя с прибытком возвращается, а многими тучами умочаема терниа токмо и былия растит, тако и сердечная земля, аще и помалу приемлет питие, то вся мысли благия плодит, аще ли многим размокла питием, то вся злыя наносит мысли. Многое питие мало дает смыслити»³².

По сходству в характере поучений рядом с именем новгородского епископа Луки Жидяты, обыкновенно, ставят преподобного игумена Печерского Феодосия (1074). До нас сохранилось очень мало поучений с именем Феодосия, хотя из жития его, составленного летописцем Нестором, известно, что он часто учил не только свою братию, но и народ. Преподобный Феодосий, как рассказывается в житии его, пользовался всяким случаем, чтобы высказать назидательное поучение. К нему привели пойманных разбойников. Он освободил их и произнёс по этому случаю поучение. Беседы его с князьями были поучительного характера. Известен рассказ о том, как прослезился преподобный Феодосий на пиру у Святослава и простым вопросом: «будет ли так на том свете?» заставил прекратить весёлую музыку и песни пирующих. В беседах своих с другом своим Яном и женою его Феодосий поучал «о милостыни к убогим и о Царствии Небесном, еже прияти праведником, а грешником муку, и о смертнем часе».

Из поучений народу нам известны только два: «о казнях Божиих», где обличается народное суеверие, и доселе держащееся в простом народе, о дурных встречах, и другое – «поучение об умеренности в застольном питье». Последнее в особенности замечательно. Оно может быть названо вполне народным, как по своему предмету, так и по тону речи. Обличая господствующий в народе порок – пьянство, проповедник сравнивает пьяного с бесноватым и несколько иронически высказывает, что бесноватый исправимее пьяного: «бесный бо нуждею терпит, Небеснаго Царства сподобится, а пьянчивый волею бесится. Насле́дит огонь негасимый, пришедши бо иереи сотворят молитву бесному, проженут беса, а над пьяным аще бы со всея земли сошлись попове и творили молитвы, то не могут прогнати самовольнаго беса запойства злаго...». Так как выпиванье прикрывалось благовидным предлогом, пили с пением тропарей, то, не порицая самого обычая петь тропари, проповедник настаивает, чтобы этих тропарей не было более трёх: «обед поставится, Христос Бог славится и сести, пити лепость… Егда же отобедают, Дева Мария Господа родьшая славити, а третье государю, лише же не велим»… «Святие отцы, – говорит пр. Феодосий в конце своего поучения об умеренности в застольном питьи, – отрекли много тропари, се чревоработницы уставили многия тропари глаголати в пиру, много хотячи пити». В этом поучении приводятся даже легендарные сказания, с авторитетом Писания, каким они и пользовались действительно в древнюю пору у русского народа: «а и сами в Писании пытайте. Како ти Богородица ко святому Василию рекла. Аще Мя заступница в бедах имети хощеши, друг Ми любимый будеши, пития много отверзися и не молитвуй пьян, не будеши услышан, но и паче разгневиши Бога»… Влияние подобных легендарных сказаний, распространённых в народе и знакомых только для тех, кто близок был к народной жизни, отозвалось в правиле о том, как нужно вести себя во время обеда. «Обедающе же пустомных не глаголати Нифонтово воспоминающе видение, иже человека виде с женою и с детьми обедающа. Пред ним пение в красных стояше ризах, числом елико ядущих. Нифонт же чудяшеся моляше Бога – да про явит; беша бо обедяще убоги, и стояще в чистых одеждах. Откры ему Бог, яко ангели суть. Никогда бо не отходят блюдуще верныя. Но егда смех или кощуны начнут, или клеветами осуждати кого, то отходят ангели, а бес пришед насевает злая»… Основывающееся, на видении Нифонта, правило о скромном, в сознании ангельского присутствия, благоговейном поведении за столом, пользовалось большою известностью у наших предков, послужило темою для нескольких особых поучений и в последствии вошло в состав Домостроя, где в главе XI сказано: «и егда ядят с благодарением и с молчанием, или с духовною беседою, тогда ангелы невидимо предстоят и написуют дела добрыя; и яства и питие в сладость бывает». Особенно в простом быту народа это правило, как замечает издатель рассматриваемого нами поучения в Прав. Собес., сохраняется многими благочестивыми людьми и до сих пор; многие благочестивые люди не только начинают и оканчивают свою трапезу молитвой, но и совершают её как какой-нибудь священный обряд; при этом даже говорить много и громко считается грехом³³. Правда, рассказ о видении Нифонта «в поучении об умеренности в застольном питье», быть может, не принадлежит самому Феодосию и привнесён в его поучение после. Так можно думать как потому, что этот рассказ не во всех списках встречается, так и потому, что он не вяжется с общим строем речи в поучении и является в нём чем-то вводным, нарушающим связь и порядок речи, помещаясь между наставлениями о тропарях и разделяя их на две половины. Но если сомнение в принадлежности рассказа о Нифонте самому Феодосию и оказалось бы основательным, если этот рассказ действительно после привнесён в поучение пр. Феодосия, то и этот самый подлог может служить некоторым доказательством народности поучений пр. Феодосия. Народу были так близки и доступны поучения пр. Феодосия, так много встречал он здесь сродного с собственным мировоззрением, что и мечты своей фантазии (навеянные, впрочем, счужа) сливал с теми поучениями, не замечая никакого контраста в соединяемых представлениях. Это слияние, ассимиляция проповедного слова и народных, поэтических сказаний особенно важны в том отношении, что они не могли быть преднамеренны, что здесь не было никакого умышления и, следовательно, только общий дух народности, средство в мировоззрении, послужили основою для этого объединения.

Коротенькие указания на жизнь и происхождение страннических пророков и пророчиц дают наглядно видеть силу того влияния, какое имеет на этот разряд людей невзрачная обстановка крестьянской общественной жизни. Об одной их якобы пророчице, известной под именем Устиньи Никифоровны, равно как и о сопровождавших её учениках, передают следующее. Она была казённая крестьянка Костромской губернии. Как женщине смышлёной и грамотной, ей было трудно ужиться с деспотом свёкром, постоянно пьянствовавшим и бившим её кнутом... Она убежала из семьи, бросила мужа и четырёх малых детей. Вскоре оказывается она в раскольническом ските, а по закрытии последнего правительством, как начитанная и упорная сектантка, ссылается, вместе с другими, на поселение… «И растлена есть земля русская на семь локтей в глубину от слуг антихриста, во здравие их, а нам в разорение, якоже и в Священном Писании написано: разорю житницы моя и реку душе моей: яждь, пий и почивай на многи лета. (Под житницами, очевидно, разумеет эта лжепророчица земледельцев крестьян, а под господином, разоряющим житницы, высшие служилые сословия). Того ради и посла меня Бог на землю, да укажу народу Его новый путь и изхищу его из когтей антихриста и слуг его». Так пророчествовала Устинья Никифоровна, выходя из-за занавески вся в белом, подпоясанная лентой, когда собирались к ней, во время её разъездов по сёлам, толпы простодушных крестьян. Она их утешала в горе, убеждала «поступить в своё новое и избранное Богом стадо Христово, которое есть убежище от мира проклятого», и потом обирала. Ученики же её были все воры и грабители. Так, один из них ночью лез в окно чужого дома и оставил на подоконнике четыре пальца, отрубленные хозяином, почему, между прочим, и явилась мнимая пророчица в настоящем своём свете. Часто, впрочем, ученики её крали только для того, чтобы подкинуть: пророчица потом очень хорошо отгадывала, где и как найти украденные вещи, пользуясь, разумеется, за свои прорицания от хозяев вещей приличными приношениями. Другой из учеников её перебывал во всех сектах, сидел в шести острогах, но его не держали ни кандалы, ни запоры острожные. Третий происходил из мужиков Тамбовской губернии, убежал от рекрутчины, потому что считал себя неправильно отданным в рекруты – за другое семейство, о чём и подавал бесполезно жалобу по начальству; сослан был в Сибирь на поселение. Четвёртый был в самом широком смысле странник, от всей души ненавидевший весь официальный мир и порядки общественной жизни, потому что в 1851 году, по случаю голода, не имел средств заплатить подати, а исправник, не приняв ничего во внимание, жестоко его высек и велел продать весь скот, который, оставаясь у него, давал ещё ему некоторую возможность вести оседлую жизнь. Пятый, сочтённый за раскольника, был препровождён в губернский город на увещание консистории и убежал со двора местного протоиерея, у которого жил в качестве дворника и дровосека в продолжение целого года, – покинув жену и семь человек детей. Шестой решился странничать тотчас после принятия жестоких ударов плети на барской конюшне, но прежде, чем сделался настоящим сектантом, должен был скитаться несколько времени в лесу. Пост и молитвы, в которых странники потом упражняются, по их мнению, перевесят на весах правды все злодеяния и несправедливости, причиняемые ими людям в безвыходном странническом положении³⁵.

Как будто выходит, что преследование этих людей со стороны правительства представляет единственное средство избавить от них общество. Но именно крутые меры власти и давали богомолам новые побуждения к странничеству. Многие из них постоянно находились в отлучке только потому, чтобы укрыться от предстоящей им кары закона, или избегнуть наказания по приговору сельских обществ. Стоило только раз крестьянину попасть на ложную дорогу, и около него очерчивался заколдованный круг, через который ему уже нельзя переступить, чтобы занять прежнее место в покинутом им обществе. И вот почему в последнее время все разномыслящие с православием сектанты оставлены правительством в покое. Отмена гонений и преследований против сектантов, как мера самая благоразумная, вполне оправдываемая и психологическими указаниями, и бытовыми условиями крестьянского населения, и историческими опытами, и, наконец, духом самой христианской веры, должна со временем привести к благоприятнейшим для Церкви и государства последствиям. С отменой крепостного права, и вообще с улучшением общественного и материального положения низшего класса, равно как с развитием просвещения в массе народной, обусловливаемого, впрочем, тем же общественным и материальным положением массы, не только странничество, но и все секты, поддерживаемые тяжёлыми условиями быта народного, сами собой должны слабеть и выдыхаться³⁶.

Таким образом, с поднятием общественного и материального положения массы должно естественно слабеть у нас как сектантство вообще, так и странничество в частности. Вместе с тем откроется более широкая сфера для деятельности и собственно духовных сил народа, а это также очень важное обстоятельство. Народ ударился в религиозный мистицизм, потому что в нём искал выхода из печальной действительности, не дававшей простора его самодеятельности. Народные духовные силы тратились на постановку и разъяснения пустых и фантастических вопросов вследствие того, что все другие разумные и жизненные сферы деятельности для него были закрыты. Ясно, что один физический труд, и притом труд не свободный, не может наполнить пустоты крестьянской жизни. Как разумно-нравственное существо, мужик имеет потребность в проявлении своих духовных сил вовне, может быть, не менее человека образованного. А для этого нужен ему материал, а прежде всего необходима нравственная свобода, зависящая от признания в нём человеческой личности и от устройства его быта согласно с этим признанием. Народ поёт:

«Дураки вы, дураки,

Деревенские мужики!

Уж как эти мужики

Словно с медом бураки…

Уж как в этих мужиках

Сам Господь Бог пребывает».

В этих шести стихах, выраженных по-видимому так просто, даёт себя чувствовать очень горькое убеждение простого народа, – убеждение в непризнании духовных сил его со стороны образованного меньшинства в нашем обществе, в неуважении его личных прав³⁷. То же надо сказать, в частности, и о бегунах, которые посредством странничества как будто думают обеспечить за собой некоторую свободу для самодеятельности своих духовных сил, поднять своё человеческое достоинство. И мы не можем сказать, чтобы это не удавалось им, по крайней мере в единственной, доступной народу, религиозно-нравственной сфере. Г. Барсов, говоря о происхождении секты людей Божиих, которые представляют только дальнейшее развитие богомольного странничества, выражается, между прочим, так: «при решительном отсутствии всякой свободы и самодеятельности в жизни гражданской и общественной, нашему простолюдину естественно было пытаться вознаградить себя самобытностью в жизни духовной, самодеятельностью в области мысли и чувства, и чем меньше у него было свободы в жизни внешней, тем более он должен был обнаружить смелость в неподлежащей заведыванию извне области внутреннего убеждения… В крайностях и абсурдах хлыстовского учения, очевидно, сказалась страстность раздражения наболевшего чувства, не оставляющая места спокойному рассуждению, которое бы положило вовремя предел мистическому порыву и не допустило бы мужика – сознание своего человеческого достоинства довести до самообожания. При низком и тяжёлом общественном положении простолюдину отрадно утешать себя применением к себе слов Спасителя, что нищих и худородных мира избрал Бог, чтобы посрамить крепких, что Бог утаил свою божественную истину от премудрых и разумных, и открыл её младенцам»³⁸.

Но в стремлении к нравственной свободе, к самодеятельности в области мысли и чувства, наши богомолы-странники совершенно сбиваются с православной дороги; и это тем замечательнее, что в своём свободном направлении они истощают свои силы также на предметах религиозной области, не делаясь в строгом смысле ни мыслителями какими-нибудь, ни художниками. Уж не находят ли они, что и Церковь наша, при настоящем своём устройстве, вместе с гражданским обществом, с которым так тесно она соединена, стесняет их духовные силы, не давая места личному, непосредственному участию в делах веры и душевного спасения? Во всяком случае, одним религиозным невежеством богомолов-странников нельзя объяснять их враждебного отношения к православной Церкви – этих стремлений выработать, при помощи собственных своих сил, отдельную форму для религиозной жизни, помимо и независимо от Церкви господствующей.

Невежество странников-богомолов в учении православной Церкви действительно изумительно: в этом мы легко убедимся, когда будем излагать их своеобразные мнения о предметах веры. Но невежество в вере – дело поправимое, и во всяком случае не такое, чтобы из него непременно вытекала необходимость враждебного отношения к Церкви; большинство членов Церкви не могут похвалиться глубоким знанием веры, и, однако, это большинство не только не считается, но и не делается еретиками и раскольниками. Существенная сторона здесь в том, что ещё прежде, чем кто-нибудь из народа поступит в общество богомолов, он обыкновенно бывает убеждён в своём религиозном невежестве, приходит к сознанию своей религиозной темноты, своей конечной немощи в деле веры и душевного спасения. Вот где заключаются задатки того пренебрежения к Церкви, которое во всей силе обнаруживается в богомолах-странниках впоследствии; вот где они получают тот первоначальный толчок, который потом так далеко уводит их в сторону от православной Церкви. Они недовольны Церковью ввиду того обстоятельства, что за всё время, пока к ней принадлежали, ходили в храм Божий, принимали Таинства, исполняли требы, – они, как им кажется, очень мало успели в познании христианского учения, а потому и начали сокрушаться сомнением в возможности упрочить за собой душевное спасение, состоя членами Церкви. «Все бродят в слепоте, народ не знает, что делать, – говорят странники, – истинной веры нигде нет; потому всё равно, даже ещё лучше, – при трудности земной жизни, уходить от людей и спасаться в одиночку, поселяясь в пещеры, в лесах, или блуждая с места на место. По крайней мере постом, молитвою и трудами нельзя не угодить Богу; и во всяком случае, избегая мирской скверны, избираешь себе жизнь по разуму». И нужно ли объяснять, кого винят странники в неимении, или, точнее, в незнании ими истинной веры? «Стены православной Церкви ничего не прорекут, – а о проповедании слова Божия пастыри небрегут». Так говорят сектанты. Отсюда понятно, как мало понимают народные потребности те из священников, которые в оправдание отсутствия в своей церкви проповеди ссылаются на «назидательную для народа символику нашего православного богослужения и чтение в церкви молитв». Может ли народ наш, при своём всестороннем невежестве, не нуждаться в ясной и вразумительной проповеди?! Слово бывает за богослужением чуть ли не у всех сектантов народной среды, его недостаёт большей частью только в сельских приходских церквах. Богомолы наши, согласно с другими сектантами, говорят: «Мы чтим древнюю Церковь, когда архиереи и пастыри не были наёмники, а истинные слуги Христовы». Ясно, что странники в этом случае рассуждают одинаково с молоканами и духоборцами, хотя последние, по отделении от Церкви, пошли по направлению, далеко не совпадающему с мотивами странничества. Мы не можем сказать, подавали ли когда правительству наши странники-богомолы такого рода челобитные, где бы указывалось на непонимание ими православного учения как на одну из причин охлаждения их к православной Церкви и пренебрежения православным священством. А молокане один раз вот какое объяснение представили от себя по начальству:

«Мы родились, – писали они, – и над каждым из нас совершены наружные обряды христианские; мы росли, возросли, некоторые состарились, – ходя во всё время жизни своей в церковь, и что же? Скажем истину: как пни со скукою стояли мы в ней, нимало не понимая трудного и неудобного нам слога книжного, притом скоро, смешанно и спешно читаемого или искажаемого. Ум наш от нашего стояния в церквах ничуть не приобрёл познания ни о нас самих, ни о Боге и Его святой воле. А посему в слепоте мы жили, как и многие сыны мира, нераскаянно. Ныне же, благодаря Богу, мы в ином состоянии: начав ходить в собрание своё, слушая там слово Божие, ясно рассказываемое, и понимая его, мы с несказанным удивлением увидели Господа Иисуса Сына Божия, в Нём Отца и святую волю Божию, и молимся уже в ведении, да поможет нам Господь Бог, отрёкшись себя, т. е. злой воли нашей, следовать благоговейно воле Божией! Ныне, придя в церковь, больше прежнего мы понимаем из того, что читается здесь. Поучать народ обязуются к сему клятвой принимающие на себя долг православных священнослужителей; но кто же не видит, что они ищут единственно славы или обогащения для жизни роскошной, а долг свой, идти к Господу и нас вести к Нему, совершенно оставили. Видя, что знакомые наши бегут прочь, возлюбили мы сами в домах поучаться в слове Божием, дабы пожить нам на земле богоугодно. Вот представилось нам слушать слово Божие в рассказе: мы вняли ему. Лучше хотя одним глазом и неясно видеть свет, нежели быть слепым обоими.»³⁹

Что касается до высказанного нами предположения, что странники-богомолы, может быть, недовольны самым устройством Церкви, то предположение это также не лишено некоторых оснований. У простолюдинов вообще, и в частности у странников, сложилось убеждение в безусловной невозможности вступить кому-нибудь из них в клир церковный, в звании ли священника, или даже причётника; это часто приходится слышать от народа и в настоящее время, несмотря на последние реформы в духовенстве. Когда вы скажете, что достижение церковных степеней открыто каждому желающему, к какому бы званию он ни принадлежал, разумеется, при некоторых условиях, на нас посмотрят с подозрением и недоверием, как будто бы мы желали только сбивать с толку «тёмных людей», или шутить над ними. Но при этом не трудно подметить в простолюдине некоторое чувство удовольствия от мысли о поступлении в состав причта церковного: народ наш религиозен и в нём издавна развита любовь к церковности. Так при благоприятных условиях в нём замечается непреодолимое желание доселе стоять как можно ближе к церкви, и он до страсти любит принимать участие в делах церковных, – склонность насколько естественная, настолько же воспитанная в народе нашем всей историей русской Церкви, когда, как известно, не было отдельного духовного сословия, и из среды своей крестьянские общины брали людей на священнослужительские места в своих приходах, и устраивали церковные братства, приходские школы и т. д. Ясно, что чем меньше в настоящее время церковная жизнь народа управляется порядками, соответствующими старинному устройству Церкви, тем больше в глазах народа может быть поводов к неблагоприятным мнениям о современном устройстве Церкви и её священнослужителях. А богомолы-странники отличаются притом особенной набожностью и держатся направления по преимуществу идеального, созерцательного; следовательно, им больше, чем кому другому в крестьянской общине может не нравиться как внешнее обособление церковного причта от массы верующих простолюдинов, так равно и все порядки церковной жизни, отсюда вытекающие.

Действительно, происхождение клира церковного не из среды народной, а из отдельного сословия, обособлявшегося от народной жизни, по естественному ходу истории, в течение трёх последних столетий, придавало Церкви господствующей, в глазах богомолов-странников, характер чисто внешнего учреждения, почему она, между прочим, и не возбуждала в их душе живого к себе сочувствия. Большинство сельского духовенства, к тому же, получало за несколько десятков лет назад, крайне недостаточное образование. Отдельное от народа воспитание, сообщавшееся духовенству в заведениях, недоступных для народа, воспитание формальное и схоластическое, было причиною того, что члены клира составляли довольно узкий взгляд на обязанности пастырского служения: из старых коллегий, устроенных по образу латино-польских семинарий, выходили воспитанники с самыми незрелыми и поверхностными понятиями об отношениях священника к приходу. Если к этому прибавим отдельное от народного быта управление духовенства, своеобразную обстановку внешней жизни его; то вполне можем понять ту бездну, которая отделяла народ от духовенства, а вместе с тем и от Церкви. К чему вело это ненормальное положение духовенства, понять не трудно. Там, внизу, в тёмной народной массе, послышались голоса, что духовенство, иерархия, относится к верующим простолюдинам постольку, поскольку того требуют его личные материальные нужды; распространяться стало мнение, будто всё, что ни делает духовенство, делает по своим исключительным сословным интересам, – мысль насколько несправедливая, настолько же подрывающая доверие и уважение к духовенству. Вместе с этим уже отнимались у духовенства все средства влиять на народ. И вот, вследствие всех этих обстоятельств, скажем словами одного беспристрастного писателя, «народ лишён был духовно-нравственного воспитания и образования…. А сердце человеческое – то же, что жёрнов, – сказал Лютер: если под ним не будет зёрен, то он сам себя будет истирать в муку… В своём веровании, в своих религиозных обязанностях, народ доходил до самых уродливых крайностей, все их сосредоточивая в одной внешности, в безжизненной обрядности. Чувствуя потребность знать истины веры, народ пошёл в секты, где кастового духовенства нет и в помине и где дух христианства разрабатывают и проводят (т. е. думают разрабатывать и проводить) в жизнь на практике»⁴⁰.

В частности, богомолов-странников возмущало против Церкви употребление некоторыми священниками не совсем духовных средств для поддержания своего пастырского авторитета в приходе. Духовный пастырь необходимо нуждается в авторитете перед своими пасомыми; во имя веры и Церкви, пасомые обязаны оказывать своему пастырю послушание, исполнять беспрекословно его внушения и приказания. И надо заметить, что по своему усердию к вере и в видах душевного спасения, наш народ готов жертвовать авторитету пастыря всем, даже свободою мысли, и вообще самодеятельностью духовных сил. Но всё это, очевидно, имеет место только в отношении к пастырю любимому и действующему на прихожан одними нравственными мерами: духовные силы покоряются только духовной силе. Судя же по тому, как охотно упражняются странники-богомолы в выработке и проведении своей нелепой доктрины, нельзя сказать, чтобы они не дорожили своими духовными силами, своею нравственною самостоятельностью; господствующая Церковь не покорила их горделивой самодеятельности в области веры, и одна из причин этого явления несомненно заключается в недостатке у пастырей нравственного влияния на пасомых, недостатке, зависящем, между прочим, от внешнего, так сказать, материального способа действования некоторых пастырей в прежнее время на словесных овец. Вот почему слышится в среде богомолов-странников жалоба, будто бы «господствующая Церковь стесняет духовные силы в своих последователях и не оставляет им никакой свободы в религиозной жизни». Вот почему слепотствующим сектантам кажется господствующая Церковь «внешнею, мирскою, благодать которой окаменела якобы в золотых украшениях и драгоценных камнях священных одежд», а священнослужители трактуются неразумными, как «гражданские чиновники или наёмники от полиции».

Но в последнее время, как мы уже говорили, полиция отменила или смягчила меры преследования против сектантов, и это обстоятельство сделало ещё более неуместными такие приёмы пастырского действования на разномыслящих, в которых (то есть в приёмах) может проглядывать человеческая страсть или привычка обращаться с сектантами в духе прежних постановлений об этого рода людях.

В 1865 году одному священнику вздумалось отправить при отношении в волостное правление какого-то странника-богомола, не принадлежавшего к местному приходу и рассевавшего в селе неправильные религиозные и нравственные понятия. Так как богомол этот, из опасения быть где-нибудь схваченным в качестве бродяги, имел у себя приговор от сельского общества, где прописывалось, что он отпущен для выправки паспорта на путешествие за границу, то волостному правлению не было особенной причины задерживать его, и только по особенному настоянию священника, оно препроводило странника в стан и затем в уездный город. Но там не могли взглянуть на богомола как на преступника или бродягу – поглядели, справились и отпустили. Что же вышло из попытки священника, так круто хотевшего поступить со странником? Ничего, кроме вреда для его влияния на приход и для авторитета самой Церкви православной. Богомол немедленно явился в то самое село и стал с новой дерзостью проповедывать: «Вот-де как бережёт Господь своих избранных! Поп хотел меня уязвить, доконать, грозил в тюрьму посадить; но человек – с лихостью, а Бог – с милостью. Бог мне помог, и я, как святые мужи, из оков опять к вам. Пусть же ведает ваш поп, как Господь не оставляет меня своей милостию».

Так из среды странников выделяются учители и пророки, которые приобретают больший авторитет, чем священники, совершают в кельях богослужение, говорят проповеди – значит, что помимо церковных пастырей массе народной нужны пастыри, так сказать, свои, неофициальные, народные. И мы не удивляемся пред фактом необыкновенно большого влияния этих доморощенных пастырей на народ: они завладевают душами своих последователей при помощи духовных способов и постепенно. Странники не чувствуют, вследствие этого, со стороны своих учителей, нравственного насилия над собой, считают себя свободно действующими в деле веры и своего душевного спасения. Словом, они уверены, что личные права на нравственную свободу и самостоятельность, ощущаемые, как известно, и невеждами, не отнимаются у них в деле веры, под руководством их наставников и отцов, почему они не замечают в учителях ни оскорбительной гордости, ни возмутительного своекорыстия, ни деспотического самоуправства. Еретики думают оставаться вполне самостоятельными в своей секте, почему, как говорится у одного историка, «у скопцов, хлыстов, богомолов, одним словом – у людей Божиих религиозное чувство находит полную свободу для своего проявления; оно не заковано в определённые рамки, данные извне и от начала, а напротив, само избирает для себя и творит формы религиозного культа: один идёт с новой песнью, другая с пророчеством, третья с обличениями, четвёртый вдохновляет всех к религиозному экстазу». И всё это тем более нравится сектантам, что в православных священниках они умеют подмечать самые слабые недостатки, по-видимому, клонящиеся к нарушению личных прав прихожан в деле веры и Церкви. С этой стороны сектанты живо напоминают собой наши старинные сельские приходские общины, как они вели себя относительно своих священников; желая отменить непонравившегося священника, крестьяне беспрестанно ходили в схожую избу и там заявляли о своём «приходском попе, что он был горд, спесив, неподатлив, к ним, крестьянам, со всякой церковною требою ходить ленив»⁴¹.

А. Балаковский

В Киевской Духовной Академии состоит вакантная должность секретаря Совета и Правления. По § 68 Устава Православных Духовных Академий на эту должность избираются лица с академическим или университетским образованием. Жалованья секретарь (при казённой квартире) получает 1000 руб. в год.

Лица, желающие занять эту должность, подают прошения на имя Ректора Академии до 1 октября 1871 г.

Аще и многи пестуны имате о Христе, но не многи отцы́. О Христе бо Иисусе благовествованием аз вы родих (1Кор.4:15).

Погасла жизнь маститого архипастыря, долго, как искра, тлевшая под пеплом и боровшаяся со смертью, – жизнь почти столетняя. Она принадлежит истории отечественной Церкви и составит в ней назидательную страницу. Но чтобы почтить память почившего, мы теперь изберём из неё черты наиболее поучительные для настоящего времени.

Преосвященный Евгений был одним из последних представителей школы знаменитого Московского митрополита Платона. Не напрасно воспитанники Платона, на наших глазах один за другим сходившие в могилу, с любовью вспоминали и его самого, и его время. Это было время живого и правильного движения по пути духовного просвещения, и сам Платон был образцом истинного воспитателя. Это для нас стало яснее, чем было для самих его воспитанников, потому что мы на пути образования испытали переходы и повороты, заставляющие жалеть об этом времени. Не говорим о крепком классическом образовании, которое он так высоко ценил, которое впоследствии без жалости стёрли с лица земли вместо того, чтобы пополнять тем, чего ему не доставало. И теперь с большими усилиями опять отыскивают и устанавливают, затрудняясь даже убедить большинство образованных людей в его важности и достоинстве. В особе и приёмах митрополита Платона было нечто ещё важнее этого. К нему можно отнести слова св. апостола Павла: хотя у вас и тысячи наставников о Христе, но не много отцов. Действительно, отцов, как он, у нас было не много, и весьма желательно, чтоб из его примера мы ясно поняли эту тонкую и весьма важную черту различия между наставником и отцом, которую указывает апостол.

Отец раждает благовествованием. Духом и силою собственной жизни, являемой в слове и примере, он возбуждает или зажигает жизнь сердца в своём сыне, хотя и не принадлежащем ему по рождению. Наставник поддерживает готовую жизнь учением, наблюдением, сохранением правил и порядка. Наставник стоит под влиянием закона и долга, отец водится движениями любви. Наставник ищет своей чести в успехе ученика; отец страдает от его малоуспешности, видя в этом его собственное несчастье. Наставник боится ответственности, когда ученик не является к известному часу, отец боится, чтобы воспитанник, в час свободы, не сделал чего вредного для себя и не потерял чего доброго. Наставника – уважают, отца – любят. Слово наставника принимается как слово науки, мудрости; слово отца – как священное завещание. Уроки наставника сливаются в уме ученика в одну сумму знания, и в ней смешиваются с познаниями, приобретёнными от других; слова отца выделяются изо всего и становятся руководящими в жизни, любимыми изречениями. Наставника оставляют с сожалением, с отцом расстаются со слезами. Без сомнения, и отец может быть наставником, и наставник может иметь свойства отца; но не от того ли у нас так страдает воспитание, что мы имеем тысячи наставников, но мало отцов? Не от того ли, что мы, имея множество училищ, широкие программы наук, мало имеем живых людей, влияющих на юношество отеческою искренностью, заботливостью, любовью, долготерпением, благожелательством, а главное – примером веры и добродетели? Не от того ли, что из множества учащихся наиболее взрослые и, следовательно, вполне способные ценить достоинства и принимать внушения отцов-воспитателей, совсем неизвестны им даже и по имени, ходят в учебные заведения как в чужой дом и складываются в убеждениях и правилах кому как пришлось?

Трогательно читать в собственном дневнике преосвященного Евгения выражения его любви к митрополиту Платону и описание отношений Платона к его воспитанникам. Школы Платона были его семьёй, которую он любил посещать. Из множества учеников он узнавал даровитейших, и из них избирал учителей. Учители становились его собеседниками и друзьями, и здесь завязывалась та сердечная связь, по которой Платон совершенно овладевал своими питомцами, располагал их силами и распоряжался их судьбой, имея в виду прежде всего и выше всего благо Церкви. Он был причиной, что Андрей Казанцев (мирское имя почившего) вступил в монашество, как и многие другие воспитанники Платона, в последствии знаменитые пастыри Церкви. «Не без борьбы», как писал сам преосвященный, было избрано им иночество. В его время учёные были редки, духовных воспитанников охотно принимали на государственную службу и открывали им дорогу к почётной и привольной жизни. Такого рода приглашение было причиной его борьбы. «Зачем же они шли в монашество, когда чувствовали борьбу?» скажут многие ныне. «Это значит идти против призвания. Это насилие. Свои дарования с равною пользой они могли употребить и на государственной службе». В этом-то и тайна воспитателя, приобретающего права отца. Он действовал не властью и насилием, а убеждением, которому, по замечанию почившего, трудно было противиться. Но важно то, что целая половина силы этого убеждения скрывалась в самих воспитанниках митрополита Платона. Они воспитывались не под руководством науки о вере, а самой веры; они не много изучали книг о Священном Писании, но глубоко знали самое Писание. Они читали в подлинниках великих истолкователей Писания, св. отцов, они изучали историю Церкви не по кратким, сухим учебникам, а по первоначальным живым памятникам и источникам. Дух аскетизма жил в сердцах их; им отличались воспитанники Платона и в белом духовенстве. Поэтому борьба в выборе между светскою жизнью и монашеством для них принимала значение не противления призванию, а просто искушения слабой плоти и страстей, которые они преодолевали, и приняв трудный подвиг, победоносно его проходили. Поэтому долго и после Платона, по силе той же веры и ревности о благе Церкви, как бы по обязательному преданию, цвет дарований из духовных училищ был охотно приносим на жертвеннике иноческого самоотвержения в дар Церкви.

Преосвященный Евгений был истинным учеником и по духу сыном митрополита Платона. Первые годы службы при духовных училищах, цветущие годы молодости он провёл, по выражению Писания, при ногу своего великого воспитателя, пользуясь весьма часто его сообществом, гостеприимством, отеческим приветом и беседою, по его собственному выражению, «сколько полезною столько же и приятною и по учёности, и по опытности, и по суждению, и по искренности, и по весёлости, и по разнообразию». На один год иеромонах Евгений был отозван на службу в новооткрытую Петербургскую академию, и сколько скорбел был в разлуке с отцом своим, столько же был обрадован и его обрадовал возвращением, когда опять был отпущен к нему для служения под его начальством. Он был ректором семинарии Троицкой и потом Перервинской, преемственно настоятелем монастырей Дмитровского-Борисоглебского, Можайского-Лужецкого, ставропигиальных Заиконоспасского и наконец Донского, в котором в последние годы жизни настоятельствовал во второй раз и обрёл себе вечное успокоение. Отсюда он воззван был на кафедру святительскую в Курск, потом был архипастырем во Пскове, Тобольске, Рязани и наконец в Ярославле, и во всех сих паствах святительствовал тридцать шесть лет. Все перемещения его были совершаемы по велениям высшей власти, но из Пскова в Тобольск он переведён по собственному желанию, вследствие одного знаменательного видения, которое без сомнения, со временем будет сделано известным благочестивым наблюдателям судеб Божиих. В Тобольске, по-видимому, он нашёл обыкновенные труды и заботы пастырские, и ничто не показало ясно особенной цели его таинственного призвания на эту кафедру. Но вот примечательное совпадение событий. Тогда к Тобольской епархии принадлежала и Томская губерния. Ревнуя об обращении в христианство многочисленных инородцев-магометан и язычников, обитающих в Тобольской и Томской губерниях, преосвященный хотел лет на шесть оставить кафедру, поселиться между полудикими племенами, изучить их язык, заняться переводом для них Священного Писания и богослужебных книг и из их же соплеменников воспитать им священнослужителей и учителей. Ему самому не суждено исполнить это желание, но вот исполнителем его святых намерений является к нему, проникнутый духом апостольской ревности об обращении неверных ко Христу, архимандрит Макарий, находит в нём готового покровителя и помощника и, открыв миссионерскую деятельность на Алтае, становится учредителем первой миссии в нашем отечестве. Не для этой ли цели Господь сердцеведец свёл на далёком востоке людей единомысленных, чтоб один из них с помощью другого положил начало устроению миссии взамен одиночных и разрозненных трудов немногих избранников на поприще евангельской проповеди?

В своей пастырской деятельности преосвященный Евгений на всех местах своего служения выдержал один ясный и строго определённый характер. В священнослужении – величие и благоговение; в келейной молитве – бдение и тёплое усердие; в делах – неутомимость; в суде – неподкупная и нелицеприятная правда; по отношению к подчинённым – общедоступность и всегдашняя готовность защитить слабого и обиженного, хотя бы против сильных земли и для него самого страшных своей силой; в домашней жизни – простота и строгое воздержание; к родным – попечительная заботливость; к бедным – сострадание и благотворительность. В кратком слове невозможно всё это доказать событиями из его жизни, но любители христианской добродетели на каждую черту из указанных нами найдут подтверждение в сведениях о жизни архипастыря, обнародованных в печати ранее его кончины, потому что последние годы его жизни были постепенным умиранием.

Но не можем не сказать, что преосвященный Евгений во всю жизнь свою был верен началу христианского воспитания, принятому от великого его наставника, митрополита Платона: если желаешь с пользой действовать на человека не только юного, но и зрелого, заставь его полюбить себя, приобрети его доверие, расположи его к себе личными добрыми отношениями, а не внешним холодным исполнением долга. Во всех епархиях, где он святительствовал, любимым местом его посещений были семинарии, где он знакомился лично с будущими пастырями: он присутствовал подобно Платону при уроках, проводил многие часы при испытаниях, ласкал и отличал воспитанников способных и благонравных. Начальники и наставники семинарий были его любимыми гостями и собеседниками. С ними он делился своими мыслями, заботами и своей опытностью. Семинариям он оставлял на память значительные собрания своих, собственной рукой написанных, поучений. Духовенство своей паствы старался узнавать лично и личными наблюдениями проверял сведения, получаемые на бумаге. Таковы же были и его отношения ко всем членам его паствы, кто только желал быть у него: ко всем приветливость, благожелательность и отечественная любовь. Оттого во всех паствах, когда он расставался с ними, всегда провожали его со слезами.

Почивший архипастырь не оставил после себя иного наследства, кроме некоторой суммы, завещанной бедным духовного звания, и частью, назначенной на его погребение. Он употреблял свои средства на небольшие пособия бедным родным при их жизни и на вечное поминовение их после смерти, на построение церкви на своей родине и, в последнее время, на украшение храмов в здешнем монастыре. Для всех нас дорого наследство его примера, его добродетели и святительских молитв.

Для нашего времени весьма поучителен пример его редкого долголетия. Он скончался 93-х лет. Но можно ли подражать такому примеру? Можно в смысле сохранения жизни и сил от расстройства излишеством, невоздержанием и неподвижностью лености. У почившего всё было в свой час, всё принималось в неизменно-одинаковом количестве, и всё принятое более обыкновенного, ради любви, с гостями, было вычитаемо из положенного количества в последующие дни. Что́ сказать при этом о современном мнении новых учёных, выдаваемом ими за закон, что лишение мяса и брачного сожития есть намеренное сокращение жизни? Вот почти столетняя жизнь, и не единственная в иночестве, проведённая в продолжение семидесяти лет без мяса и всегда в строгом соблюдении постов и целомудрии. Мясо питательнее всех веществ, но есть состояния тела и духа, в которых вредны именно особенно питательные вещества. Страсть плотская может сокращать жизнь, но тогда, когда она волнуется без возможности удовлетворения, но не тогда, когда смиряется силой воли и благодати и наконец совершенно погасает от перевеса деятельности других высших органов наших, сохраняя нам целость нерастраченных и нерасстроенных сил ума, сердца и тела.

Помолимся, да простит Господь почившему архипастырю грехи человеческой немощи, да упокоит его как доброго раба, верно служившего в дому Господнем, в Своих небесных обителях, и да дарует нам в нём нового представителя и молитвенника за Церковь и отечество наше, за благоденствие и спасение всех нас. Аминь⁴³.

В заключение нашего обзора изображений Спасителя на памятниках древнехристианского искусства нам необходимо ещё сказать об одежде, в какой Он является на означенных памятниках. Но, если не брать во внимание изображений Спасителя под образом Доброго Пастыря, то одежда, в какой Он является на христианских археологических памятниках, всегда состоит из неизменной туники, накрытой паллиумом. В изображениях Спасителя на позлащённых сосудах, в надгробной живописи, в особенности в живописи, украшающей первую усыпальницу на кладбище св. Каллиста и наконец в мозаиках церквей св. Косьмы и Дамиана, св. Андрея in Barbara и пр., туника Спасителя украшена на передней стороне своей двумя полосами, clavi⁴⁵, пурпурового цвета, – а в мозаиках церкви св. Агафии Великой эти полосы по особенному чувству благоговения изображены даже золотом. Что же касается до цвета, то, по всей вероятности, одежда Спасителя была белая. Известно, что этот цвет был весьма употребителен у иудеев. Так, неизвестный писатель, под именем Авдия, говоря об одежде книжников, называет её белою⁴⁶. Климент Александрийский рекомендует этот цвет христианам, без сомнения, в том предположении, что этот цвет предпочёл для своей одежды Спаситель⁴⁷. Евангельское повествование представляет Спасителя также в белой одежде всегда, как только Он проявляется во всём Божественном величии, например, на Фаворе во время Преображения (Мк.9:2), пред Пилатом (Лк.23:11), в видении св. Иоанну, описанном в начале Апокалипсиса (Откр.1:13), и проч. Поэтому и христианские художники, под руководством духовных пастырей, изображали Спасителя в белом на всех тех памятниках, на которых Он является Божественным учителем истины, по средине ли законников иудейских, или среди своих учеников. Таковы, например, изображения Спасителя на позлащённых сосудах, в мозаиках римских церквей и в некоторых мозаиках в Милане. – Обувь Спасителя почти всегда состоит из сандалий, которые Он носил с намерением уничижения Себя, так как в Палестине этот род обуви был в употреблении только у людей низшего, бедного класса. Только по особенному чувству благоговейного поклонения пред Спасителем иногда, в виде исключения, христианские художники изображали Его в весьма богатой и роскошной обуви⁴⁸.

Оканчивая свою речь о личных изображениях Спасителя на древнехристианских памятниках, нам кажется, не безынтересно будет ещё показать, под какими символическими и другими именами обозначался Божественный Искупитель в Священном Писании, – тем более, что множество названий, под которыми обозначался Спаситель, представляло столько увлекательных упражнений для благочестия первенствующих христиан и столько возбуждало самые лучшие умы, что вызвало в своё время почти целую особенную литературу. Первый литературный памятник этого рода представляют две маленькие поэмы греческой Антологии⁴⁹, послужившие потом образцом для творения папы Дамасия. Творение Дамасия – это семь силлабических стихов, состоящих только из тех названий, какими пророки и апостолы обозначали Христа Спасителя⁵⁰. Вот эти стихи:

Spes, Via, Vita, Salus, Ratio, Sapientia, Lumen,

Iudex, Porta, Gigas, Rex, Gemma, Propheta, Sacerdos,

Messias, Zebaot, Rabbi, Sponsus, Mediator,

Virga, Columna, Manus, Petra, Filius, Emmanuelque,

Vinea, Pastor, Ovis, Pax, Radix, Vitis, Oliva,

Fons, Paries, Agnus, Vitulus, Leo, Propitiator,

Verbum, Homo, Rete, Lapis, Domus, omnia Christus Iesus.⁵¹

Творение Дамасия вызвало в V веке подражателя в христианском поэте Ориенцие, который представил объяснение всех исчисленных выше названий Спасителя⁵². Наконец, на ту же самую тему, как известно, св. Дионисий Ареопагит написал целую специальную книгу.

Созерцая в художественных изображениях Божественное Лице Спасителя, благочестие первых христиан хотело иметь пред своими глазами в таком же наглядном представлении и все события из Его земной жизни и дела искупления, – хотелось, так сказать, перевести евангельскую историю на язык художественных образов и выразить посредством искусства то, что рассказывает о Богочеловеке евангельское слово. Отсюда явился целый ряд художественных изображений, представляющих олицетворение евангельского повествования о жизни и смерти Искупителя. Таковы изображения благовещения и рождества Христова, поклонения пастырей и волхвов, изображения Спасителя в храме среди законников и в Кане на браке, беседа Его с самарянкою при кладезе, исцеление слепого, жены хананейской, кровоточивой, расслабленного, умножение хлебов, воскрешение Лазаря, вход Спасителя в Иерусалим, отречение апостола Петра, преображение Спасителя, страдания Его, распятие и воскресение, и проч. Из одного уж этого перечня изображений можно видеть, с какою, по возможности, полнотою первые христиане пытались представить в священных образах, посредством искусства, евангельскую историю о спасении грешного человека. Величайший интерес и важность предмета заставляет нас ближе рассмотреть каждое из этих произведений древнехристианского искусства, и таким образом уяснить себе тот взгляд, который первые христиане имели на изображаемые евангельские события.

Начнём наше обозрение только что исчисленных священных изображений с изображения того от вечности предопределённого события, когда в лице Пресвятой Девы падшее человечество в первый раз услышало от ангела благовещение о своём уже приспевшем спасении и обновлении. Самый древнейший памятник христианского искусства, на котором воспроизведена эта величайшая тайна Божественного домостроительства о спасении человека, это катакомбный фреск, украшающий кладбище Прискиллы. Он изображает событие благовещения Пресвятой Девы таким образом: юноша, одетый в паллиум поверх туники, стоит пред сидящею девою, и протягивает к ней правую руку, по обычаю древних, в знак приветствия. Св. Дева выражает знак удивления, и неизъяснимая радость отпечатлевается на всём лице Её. Тот же самый сюжет представлен в мозаике большой арки в церкви св. Марии Великой⁵³, с тем только различием, что вместо юноши здесь два раза изображён крылатый и увенчанный нимбом ангел, сначала ещё только летящий по воздуху и протягивающий свои руки к Деве Марии, а потом уже стоящий пред Нею и благовествующий Ей о величайшей тайне Божественного искупления. Но, кроме изображений благовещения, совершенно согласно с евангельским рассказом об этом событии, на памятниках древнехристианского искусства встречаются и такие, которые заимствовали свой сюжет из апокрифического евангелия, приписываемого апостолу Иакову⁵⁴, где благовещение Пресвятой Девы описано таким образом: «и взяла сосуд и пошла почерпнуть воды. И вот слышит глас, говорящий Ей: «радуйся благодатная» и проч... И вот согласно с апокрифом на одном диптихе это событие представляется в такой постановке: Пресвятая Дева находится возле обильного источника воды, ниспадающей с вершины горы; она склонилась на колена и, почерпая сосудом воду, с ужасом оглядывается назад, и видит крылатого ангела, который, протянув к Ней руку, как бы произносит известные слова благовестия.

Точно также и событие рождества Христова не всегда изображалось в древности согласно с евангельским рассказом о Нём. Притом, до сих пор не открыто ни одного из древнейших памятников христианского искусства с изображением этого события. Самыми древними памятниками в этом случае представляются уже саркофаги и резьба на камнях и стеклянных вещах. Но барельефные изображения на саркофагах воспроизводят событие рождества Христа с весьма разнообразными подробностями⁵⁵. Иногда Божественный Младенец, повитый пеленами, изображается здесь лежащим в передней части убогой хижины в колыбели, которая по форме скорее походит на решетчатую корзинку. Вместе с этим представлены тут же фигуры восточных магов и двух традиционных животных. Иногда же, подле головы Младенца-Спасителя, стоит Иосиф и держит в левой руке какую-то вещь, вероятно, стебель лилии, с которым Он всегда представлялся в позднейшей христианской иконописи, а правую протягивает к Божественному Младенцу – позади Иосифа Св. Дева сидит на камне между двумя пальмами, которых ветви сплелись над Её головой и образовали род беседки. На других саркофагах Божественный Младенец, повитый пеленами, лежит в хижине на подмостках в роде стола, спереди завешенного платом, окружённый только пастухами и традиционными животными. А на саркофаге св. Амвросия в Милане образ Божественного Младенца, лежащего на одре и повитого пеленами, сопровождают: чудесная звезда, изображённая над Его головою, и два известных животных. Для образчика этого рода изображений мы представляем здесь рисунки с обоих этих памятников.

Только в резьбе на камнях и стеклянных вещах, несмотря на ограниченное пространство их, событие рождества Христова изображалось согласно с евангельским рассказом о Нём в чертах весьма характерных. Так, на одном драгоценном камне изображены ясли: в яслях лежит Младенец-Христос, повитый пеленами и украшенный крестообразным нимбом вокруг головы – сквозь подставки яслей сбоку – бык и осёл; направо – звезда, приведшая на поклонение восточных магов; налево – луна-символ ночи, сокрывшей величайшую тайну рождения Богочеловека. Ниже яслей – Богоматерь, также спелёнатая, полулежит на скамейке, а напротив Её спит Иосиф – оба украшены простым нимбом. Другое не менее характеристическое изображение рождества Спасителя представляется на одной драгоценной вещи – памятнике VI века. Это зелёная камея полукруглой формы. Здесь в средине полукруга изображена Богоматерь с простым нимбом вокруг головы; Она лежит на одре, закутанная в столу, как, по греческому обычаю, делали женщины после разрешения от беременности. Сбоку Её в колыбели лежит Божественный Младенец в простой тунике, руки спелёнаты, а голова украшена крестообразным нимбом. Подле колыбели – бык и осёл. В одном углу Иосиф с простым нимбом вокруг головы, одетый в паллиум, сидит в созерцательном положении, опёрши лицо своё на руку, а в другом углу три восточных мага, каждый с сосудом в руке, распростёршись пред Младенцем-Спасителем. В верхней части полукруга находится греческая надпись: Η ΓΕΝΝΗСНС, рождение. Внизу на прямой ограничивающей полукруг, на которой, вероятно, как на оси, вращались два одинаковых полукруга в роде диптихов, другая греческая надпись, несколько искажённая, хотя не настолько, чтобы нельзя было прочитать её, обозначает, по всей вероятности, сюжет, который был изображён на другом потерянном полукруге, – именно надпись говорит: Η ΥΠΑΠΑΝΤΕ ΙΗΡΑ ΜΗΤΡΟΣ ΧΡΗСΤΟΥ, т. е. Сретение Господне – христианский праздник, воспоминающий событие встречи Симеоном и Анной Божественного Младенца, когда Его, по обычаю иудеев, принесли во храм⁵⁶. Вот рисунки с этих двух весьма интересных памятников:

Изображение поклонения пастырей всегда представляется вместе с изображением рождества Христова и выражается тем, что подле Божественного Младенца, как можно видеть из представленного нами выше рисунка, стоят две мужские фигуры (иногда одна, иногда более) с пастушескими палками в руках, что́, собственно, и указывает на их звание. На заднем плане всегда виднеются бык и осёл – животные, достоверность присутствия которых при рождении Спасителя составляла предмет стольких учёных споров⁵⁷. Такова вообще постановка сюжета поклонения пастырей на памятниках древнехристианского искусства! Можно указать только на один пример, когда в сюжете поклонения пастырей, кроме означенных изображений, встречается ещё лик Богоматери, сидящей подле головы Младенца Христа, лежащего в колыбели. Этот пример представляется барельефом на аравском саркофаге, – на всех других памятниках христианского искусства никогда не видно ни лица Богоматери, ни лица Иосифа: напротив, изображение традиционных животных представляется необходимым и постоянным дополнением рассматриваемого нами сюжета. Замечательно то обстоятельство, что на одном саркофаге⁵⁸, где сюжет поклонения пастырей воспроизведён рядом с другим, подобным ему сюжетом поклонения восточных магов, Божественный Младенец в первом случае представляется моложе, чем во втором; там Он лежит повитый пеленами, а здесь сидит на коленях Богоматери. Отсюда мы видим, что христианский художник, воспроизводя означенные сюжеты, сообразовался с мнением блаженного Иеронима и св. Епифания⁵⁹, которое было весьма сильно распространено в первые века, что два означенных события, поклонение пастырей и магов отделяет время двух лет. Кроме того, оба сюжета изображаются иногда совместно и в этом случае в сюжете поклонения пастырей замечается некоторое видоизменение. Совместное изображение их находится на тех драгоценных сосудах со св. миром, которые были посланы св. Григорием Великим королеве лангобардов Теоделинде. Вот постановка этих сюжетов: Богоматерь сидит на роскошном троне и держит на коленях Младенца-Христа; направо от Неё изображены волхвы с их дарами, на лево – пастыри, вверху ангелы, а внизу овцы и козы, которые, весело прыгая, как бы тем участвуют в общей радости пастырей и ангелов. Кругом всей картины греческая надпись: ΕΛΕΟΝ (вместо ΕΛΑΟΝ⁶⁰) = ΥΛΟΥ ZOHC, ТΩΝ АГІΩΝ ΧΡΙСTOY ТОПΩΝ, т. е. «елей жизни от святых Христовых мест». Для образчика мы представляем рисунок с одного из этих памятников, которые, сказать кстати, вообще имеют величайший археологический интерес.

Впрочем, необходимо заметить, что сюжет поклонения пастырей родившемуся Спасителю не часто встречается на древнейших памятниках христианского искусства. Зато весьма часто воспроизводился на них другой подобный сюжет, именно: сюжет, изображающий поклонение волхвов. Иначе не могло и быть. Первый имел для верующих интерес только исторический и нравственно-назидательный: тогда как другой, кроме того, имел в виду ещё высокие догматические истины. Он служил самою наглядною проповедью, или исповедованием веры в божество Иисуса Христа и небесное достоинство Пресвятой Девы, как Богоматери, и таким образом, выражал собою протест против ересей своего времени, отвергавших эти догматы. Кроме того, верующие, большая часть которых перешла из язычества, в изображениях поклонения волхвов, хотела иметь пред глазами постоянное напоминание о духовных благах, неразрывно связанных с их христианским званием; так как волхвы были первые из язычников, которые приняли благую весть о родившемся Спасителе и пришли поклониться Ему. На эту последнюю цель особенно ясно указывает изображение на дне одного сосуда, где представлена фигура мага, несущего в руке своей дар Спасителю, а позади его, на поле написан свиток Евангелия. После этого понятно, почему сюжет поклонения восточных волхвов так часто встречается на памятниках древнехристианского искусства, и в катакомбной живописи, и в мозаиках древних церквей, на саркофагах, на позлащённых сосудах, на медалях и медальонах, на ложках⁶¹ и проч... Что же касается до самого исполнения, или постановки этого сюжета на памятниках христианского искусства: то она представляет различные вариации... Волхвы в рассматриваемом сюжете, согласно с преданием Церкви, почти всегда изображались в числе трёх, а иногда в числе четырёх, двух и даже одного, что́ думают объяснить простыми мотивами симметрии, для которой христианские художники в этом случае жертвовали преданием: одежда волхвов состоит из короткой туники, опоясанной по чреслам, а сверх туники накинута хламида... На головах – фригийские шапки, которые намекают на персидское происхождение магов; их ноги иногда представляются совершенно обнажёнными, а иногда замечаются на них даже сапоги и шпоры. Действие поклонения магов родившемуся Спасителю выражается тем, что они стоят пред Божественным Младенцем, Которого держит на Своих коленях Богоматерь, сидящая на стуле, похожем на древние епископские кафедры; с боку, или позади Богоматери стоит Иосиф (не всегда) и иногда, в знак своего покровительства, или защиты держит свою руку над головою Пресвятой Девы и Младенца-Иисуса. Есть также и такие памятники, на которых Младенец-Иисус изображается не на коленях Св. Девы, а в колыбели, или яслях, повитый пеленами. В мозаиках вообще и особенно в мозаике большой арки в церкви св. Марии Великой⁶², Божественный Младенец, напротив, в знак своего царского достоинства, изображается сидящим на троне, окружённом ангелами, а волхвы со своими дарами у Его ног⁶³. Каждый из волхвов представляет по одному дару: обыкновенно первый представляет вазу и золотую корону, второй – род жертвенного сосуда со смирною, третий – такой же сосуд с ладаном. Впрочем, наружный вид представляемых даров на разных памятниках различен. Часто всю картину поклонения волхвов дополняет звезда, сияющая над главой Спасителя и Пресвятой Девы и представляющая собою ту звезду, которая привела восточных мудрецов к Божественному Младенцу. На некоторых же памятниках на месте звезды изображена монограмма Христова имени. Иногда восточные мудрецы изображаются в тот момент, когда они увидели звезду: тогда двое из них указывают её третьему; и иногда они изображаются пред Иродом, который, положив руку на сердце, как бы тем выражает свои добрые чувства в пользу новорождённого царя иудеев⁶⁴. Но из всех сюжетов, изображающих поклонение восточных волхвов, мы не можем указать ни одного, который воспроизводил бы означенное событие с такою верностью и изяществом, как этот прекрасный фреск на кладбище св. Каллиста, рисунок с которого мы представляем здесь:

Наконец, заметим, что изображение поклонения восточных волхвов имело такую великую важность в глазах первых верующих, как свидетельство своего исповедания в божество Иисуса Христа и своей веры в Богоматерь, что изображение воспроизводили на медалях, медальонах и на маленьких позлащённых сосудах и носили их на шее⁶⁵. Мало того, до нас дошло даже несколько серебряных столовых ложек, на которых поклонение восточных волхвов изображено золотом и эмалью.

II

Проповедники XII века – Климент Смолятич, Нифонт Новгородский, Аврамий Смоленский.

От XII века до нас не сохранилось памятников проповеднического слова, принадлежащих какому-либо известному проповеднику и в то же время отмеченных печатью народности, составленных под влиянием народных воззрений и отразивших на себе народные печали и думы. Конечно, это не даёт никакого повода предполагать, что народной проповеди и не было в то время. Напротив, можно не сомневаться, что многие из проповедей, принадлежащих неизвестным проповедникам (и в особенности проповеди против двоеверства), относятся именно к XII веку. Если до нас не сохранились, по крайней мере, не узнаны и не исследованы самые памятники проповеднической деятельности народных проповедников, то известны по крайней мере имена некоторых из них. Мы разумеем злополучного Киевского митрополита Климента Смолятича, Нифонта Новгородского и Аврамия Смоленского.

По отзыву летописи, Климент Смолятич (†1155 г.) был «книжник и философ, так якоже в русской земли не бяшет... зело книжен и учителен и философ велий и многа писания написав передаде⁶⁷. По замечанию Шевырева⁶⁸, в рукописях нередко встречаются слова с именем Климента епископа; но до сих пор они не изданы и критика ещё не решила или сказать точнее не решала вопроса – принадлежат ли эти поучительные слова Клименту Смолятичу⁶⁹, или же другому какому-нибудь Клименту, напр. Римскому, с именем которого немало встречается слов в прологе. Но, как бы то ни было, признавая бесспорным учительство Климента Смолятича, мы в то же время с достаточною достоверностью можем предполагать, что это учительство было в народном духе. За это ручается русское происхождение Климента, бывшее косвенной причиной его несчастий и невольного, преждевременного удаления с кафедры.

Нифонт Новгородский известен нам по своим ответам на вопрошение черноризца Кирика. Преосв. Филарет в своём «Обзоре духовной литературы» отрицает мнение Шевырева⁷⁰ и преосв. Евгения о принадлежности Нифонту тех поучений, какие в рукописях надписываются именем преп. Нифонта⁷¹ и считает эти поучения извлечением из жития преп. Нифонта Кипрского⁷². Но самая жизнь Нифонта, насколько она может быть известна по летописям⁷³, свидетельствует о его практическом направлении: он принимал деятельное участие во многих современных ему вопросах, не только церковных, но и общественных (примирение князей). С другой стороны, ответы Кирику свидетельствуют о его понимании характера и недостатков веры современного ему русского общества. При таких условиях проповедь Нифонта, существование которой мы не подвергаем сомнению, не могла быть отвлечённой.

О характере и направлении этой проповеди мы можем судить по некоторым отрывкам из его ответов черноризцу Кирику, которые могут в свою очередь рассматриваться как поучения, так как их значение не только юридическое, но и нравственно-назидательное и даже последнее более, чем первое. На вопрос Кирика о резах, то есть займе с ростом – предмете, которого часто касалась наша древняя проповедь, – Нифонт с мудростью практического человека давал такие наставления: «если то поп (берёт росты), скажи ему – не достойне ти служить, аще того не останеши; а если мирянин, то скажи – ты не должен брать, на мне грех, если бы я не сказал тебе того; если не могут оставить того, то скажи – будьте милосерды, возьмите лёгкий (рост); если дано по 5 кун, возьми 3 или 4»... Против остатков язычества Нифонт, наравне с другими древними проповедниками, восставал очень горячо. Кирик спрашивал: «Аже се роду и рожанице крают хлебы и сиры, и мед (пиют)?» Что же Нифонт, как отвечал на этот вопрос? – «Бороняше вельми. Негде, рече, молвить горе пьющим рожанице». По этим отрывкам мы можем составить себе общее представление о том, каков был тон и направление речей Нифонта и с полным, кажется, правом можем прозревать за характерным, хотя и общим, выражением – «бороняше» – живую, одушевленную проповедь, в которой слышалось бы, с одной стороны, искреннее убеждение ревнующего о торжестве новых начал христианского пастыря, а с другой – его благоразумная умеренность и применяемость к духу паствы, ещё не окрепшей в новой вере. Такое благоразумие практически-мудрого наставления ясно видно в наставлении Нифонта о резах… «Если не могут оставить того, то скажи – будьте милосерды, возьмите лёгкий (рост); если дано по 5 кун, возьми 3 или 4».

С более определёнными чертами выступает перед нами личность преподобного Аврамия Смоленского как проповедника. Памятников проповеднической деятельности, которые можно бы с несомненностью приписать Аврамию Смоленскому, до нас не сохранилось, но характер его проповеди с достаточною полнотою выясняется в житии его, составленном его учеником Ефремом⁷⁴. Из этого жития узнаём мы, что Аврамий по своему времени был человек очень просвещённый, что он «яко делолюбивая пчела вся цветы облетающи и сладкую себе пищу приносящи и готовящи. Также и вся от всех избирая и списая ово своею рукою, ово многими писцы»⁷⁵. Особенною любовью Аврамия, по словам его жизнеописателя, пользовались сочинения Ефрема Великого (т. е. Сирина), Златоуста и Феодосия Печерского, которые он читал постоянно, день и ночь. Но просвещая «свою душу и помысл» знакомством с творениями великих учителей Церкви, преп. Аврамий не утрачивал через то способности спускаться до низкого уровня понимания своих непросвещённых слушателей. «Даст бо ся ему благодать Божия не токмо почитати, но и протолковати, яже мнозем несведущим и от него сказанная всем разумети»⁷⁶. Нужно думать, что Аврамий говорил свои поучения без подготовки, экспромтом, не имея под руками отеческих творений, которые ему были известны и к которым он мог обращаться по мере надобности, – «и слышащим к сему, – замечает жизнеописатель, – изоуст и памятью сказая, яко ничтоже ся его не утаит Божественных писаний». Так как Аврамий говорил без подготовки, под живыми впечатлениями минуты и, так сказать, по вызову самой просвещаемой среды, то его проповедь была и постоянна, и разнообразна, подобно тому, как разнообразны были случаи к проповеди. «Николиже умолкаша уста его ко всем, к малым же и великим, рабом же и свободным, и рукодельным»⁷⁷. Можно предполагать, впрочем, что чаще всего Аврамий беседовал о Страшном Суде и мытарствах – предмете, на котором издавна любила останавливаться народная фантазия, с которого началась христианская проповедь русскому народу. Мысль о Страшном Суде и мытарствах глубоко занимала ум преп. Аврамия, и он часто размышлял об этом предмете...

«Блаженный Аврамий, – рассказывает его жизнеописатель Ефрем, – часто себе поминая, како истяжут душу пришедши ангели и како испытанием на воздусе․ от бесовскых мытарев како есть пред Богом и ответ о всем воздати и в кое место поведут и како во второе пришествие предстати пред судилищем страшнаго Бога․ и како будет от судия ответ․ и како огненная река потечет, пожигающи вся․ и како помогая будет разве покаяние, милостыня и безпрестанныя молитвы и ко всем любы и прочая иная дела благая․ яже обретаються помогающия души»⁷⁸. Естественно предположить, что мысль, так глубоко запавшая в душу благочестивого проповедника, чаще всего сказывалась и в его собеседованиях с народом. Чтобы сильнее подействовать на слушателей, Аврамий изобразил даже на картинах Страшный Суд и воздушные мытарства – предмет своих собеседований. «Написа же две иконы․ едину страшный суд втораго пришествия․ а другую испытания воздушных мытарств»⁷⁹.

Так как до нас не сохранилось памятников, по-видимому, обширной, литературной проповеднической деятельности пр. Аврамия Смоленского, то трудно судить с положительностью о характере его проповеди; но несомненно, что эта проповедь была народного характера. Иначе, как понять рассказ жизнеописателя Ефрема о том, что народ, тот самый народ, который не хотел слушать Кирилла Туровского, можно сказать, преследовал своим вниманием преподобного Аврамия. Преподобный жил в пяти вёрстах (поприщах) от города (Смоленска), в Богородичном монастыре и, несмотря на такую отдалённость, народ толпами шёл к преподобному – послушать его поучений. Такой успех возбудил зависть в городском духовенстве, которому казалось обидным, что монастырский проповедник «обратил к себе весь город»; даже сам игумен был недоволен и просил Аврамия не проповедывать, принимая грех на себя – «аз за тя отвещая убо Богу. Ты же перестани уча»⁸⁰. Вследствие всех этих неприятностей Аврамий пришёл в самый город, в «монастырь у честнаго креста». Народные симпатии не охладели, а ещё более усилились, когда Аврамий поселился в самом городе. «И ту начаша боле приходити и учение его множайшее быти»⁸¹. Недовольство духовенства перешло в какое-то озлобление, и преподобный был даже позван на «сонм», предан суду, который, конечно, доказал его невинность⁸². Замечательно, что между другими обвинениями поставлялось на вид и то, что он читает «глубинныя книги». Трудно решить спорный вопрос о том, разумеется ли здесь воспетая в народном стихе «голубиная книга», или же встречающаяся между отречёнными книгами – книга «глубина»⁸³; но главное – то остаётся для нас бесспорным: книга эта голубиная, или глубина, – народная книга и, стало быть, Аврамия обвиняли в родстве с народом, близости к народу, в чтении народных, не освящённых признанием Церкви, книг.

Господь судил мне ныне проходить священническое служение на здешнем приходе. И, благодарение Ему, всеблагому Промыслителю! Сегодня уже я сподобился в здешней церкви совершить бескровную жертву за Благочестивейшего Государя Императора нашего и весь Царствующий Дом, за Св. Правительствующий Синод и преос. Архиерея нашего, за благочестивых прихожан здешней церкви и за всех православных христиан.

Итак, почтенные прихожане здешней церкви! Теперь для вас я буду совершать Божьи службы, исправлять священные требы и творить моления, на счастье и спасение ваше. Вас теперь учением Господним буду наставлять: как вам жить, чтобы и здесь на земле вам было хорошо и на том свете получить Царство Небесное. Вас теперь буду делом и словом приводить ко благу и блаженству на пользу Церкви и отечеству, во славу Богу. – Господь сроднил меня духовно с вами так, что во всём мире нет людей по духу ближе вас ко мне: вы теперь – мои дети духовные, я – ваш духовный отец. Вы теперь для меня всё: о вас теперь все главные мои попечения и заботы; в вас теперь – моё горе, в вас и утешение; ваше благополучие для меня – счастье, ваше несчастье для меня – печаль; вашим спасением и я спасусь, ваша погибель и мне грозит гибелью...

Трудно и тяжело моё служение пастырское. Я должен быть посредником между Богом и вами, – быть проводником благодати Божией к вам, – быть раздаятелем многоразличных даров Божиих вам, – быть в ответе душою своею за душу каждого из вас. Здесь ещё предстоит много забот о немедленной постройке новой каменной церкви, при скудных в настоящее время средствах церковных. А как человек, со слабым духом в немощном теле, я – не без слабостей и недостатков, и малоопытен ещё во многом. Да! много мне потребно крепости сил душевных и телесных, много умения и терпения, – много… Но где обрету их я немощный?.. По вере уповаю на благодатную помощь Божию. Божественная благодать, которую я недостойный сподобился получить во священстве, – божественная благодать врачует всё немощное и восполняет всё оскудевающее, как выражает св. Церковь в молитве святительской при рукоположении во священство. И, слава Богу благодателю! по этой благодати я уже имел радость видеть добрые плоды своего служения на двух приходах и выражение внимания к ним прихожан и начальства, определившего меня на устроение здешнего прихода и нового храма. При благодатной помощи Божией постараюсь и здесь потрудиться изо всех своих сил на пользу церкви и прихода. Готов я служить всем и каждому для блага и спасения, служить днём и ночью, несмотря ни на какие затруднения и опасности, хотя бы с пожертвованием собственной жизни, когда в том окажется необходимая потребность. Господи! По слову Апостола Твоего, да буду всем вся, да всяко некие спасу, и, по гласу Твоему, на страшном суде Твоём предстану с паствою, мне данною, непостыдно сказав: «се аз и дети, ихже дал мне еси, Господи!»

Возлюбленные мои прихожане здешней церкви! Для общего нашего блага и спасения, будьте чистосердечно и от души ко мне расположены и внимательны, послушны и преданны любовью, как добрые дети к своему отцу. Каждый воскресный и праздничный день ходите усердно в церковь, для освящения себя молитвою и благодатью Божиею, и внимательно выслушивайте здесь от меня наставления в вере и благочестии из учения Божественного; не пропускайте ничего из выслушанного, а каждое слово прилагайте к сердцу рассудительно. И во всякое время исполняйте рачительно каждое моё наставление; и здесь и дома охотно и с доверчивостью обращайтесь ко мне за советами. Помните слова Самого Господа, что слушающий пастырей Его слушает Его, Самого Господа; а отвергающийся пастырей Самого Господа отвергается (Лк.10:16). Молитесь, други, молитесь в церкви и дома Господу Богу о том, чтобы Он, для общего блага нашего земного и небесного, Своею божественною благодатью укрепил между мной и вами полную любовь и всестороннюю внимательность. Своею всемощною благодатью да поможет Он мне словом и делом приводить вас к счастью и вечному блаженству, а вас всех да утвердит в послушании моим внушениям из учений божественных, итак, да помилует и спасёт нас, яко благ и Человеколюбец.

Братия сослуживцы – причт честный! По долгу своего служения, вы пред всевидящим Господом обязаны содействовать мне в водительстве наших прихожан в Царство Небесное. Умоляю вас Живым Богом: совершайте этот долг свой по совести; помня св. присягу, данную вами при поступлении в служение, старательно и благоговейно исполняйте свою обязанность. Будьте внимательны ко мне сами и старайтесь всеми добрыми мерами прихожан располагать и привлекать ко мне. Это единственный путь, это самое верное средство к нашему общему благу временному и вечному, которое и будет благодатью и щедротами Бога Отца и Сына и Св. Духа ныне и вовеки.

Пресв. и Премилостивая Царица Небесная, Дева Богородица, и пречудный ревнитель по Богу, скорый помощник верующим, чудный пророче Божий Илие! В честь и память Вашу посвящён этот храм святой. Не престаньте же всегда возносить к Господу недостойную мою молитву о прихожанах храма сего: «Отче Святый! соблюди их во имя Твоё, которых Ты мне дал... не молю, чтобы Ты взял их из мира, но чтобы сохранил их от зла, и они соблюдали слово Твоё... освяти их истиною Твоею... молю о тех, которых Ты дал мне, потому что они Твои... Есть у меня в сей пастве и другие овцы (черемисы некрещёные и раскольники поморского толка беспоповской секты), которые не сего двора, и тех надлежит мне привести в православие. И он да услышит мой голос, и будет едино стадо и един Пастырь» (Ин.17, 10:16). Аминь.

Свящ. Павел Мышкин

На памятниках древнехристианского искусства нередко встречается изображение положения Спасителя во храме среди иудейских законников. Великолепный фреск (памятник, восходящий к III веку), украшающий кладбище св. Каллиста, представляет этот сюжет таким образом: Спаситель сидит на изящной возвышенной кафедре, или престоле и протягивает три первые пальца правой руки в знак приветствия, или начала речи. Иудейские законники стоят направо и налево по обе стороны от Него, и только двое из них, самые старые, сидят на складных стульях, и все выражают неожиданность и удивление. У ног Спасителя изображена корзинка, scrinium, наполненная свитками закона. Тот же самый сюжет с лёгкими изменениями находится и в другом фреске на кладбище Каллиста. Но в барельефных изображениях на саркофагах постановка рассматриваемого нами сюжета гораздо сложнее и шире. Здесь лица, окружающие Спасителя, сидят все, с тем только различием, что Божественный Учитель изображён на более высоком седалище с двумя пальмами по бокам, намекающими на торжество, одержанное двенадцатилетним Спасителем над учителями иудейской синагоги⁸⁵. В левой руке Он держит раскрытую книгу в знак Своей власти и Божественного достоинства, между тем как законники имеют в руках только свитки и те закрытые, чем художник хотел выразить то почтительное внимание, которым невольно прониклись иудейские законники при звуках могущественного слова Спасителя. Но особенно замечательны по ясности и совершенству отделки рассматриваемого нами сюжета следующие изображения – одно, недавно открытое в катакомбах, а другое на диптихе V века, принадлежавшем кафедральному миланскому собору⁸⁶. В первом на правой стороне от сидящего на престоле Спасителя стоят два старца и делают знаки чрезвычайного удивления: это иудейские законники, а налево стоят Иосиф и Мария с выражением радости, смешанной с тихою скорбью. Голова и всё положение Спасителя представляют выражение совершенно небесного Божественного вдохновения. Наконец картину дополняет знак монограммы Христова имени, представленный направо от Спасителя. Вот рисунок с этого интересного памятника:

Здесь иудейские законники изображены только двумя лицами, но заметим, что сокращения подобного рода на памятниках древнехристианского искусства – явление весьма обыкновенное... В другом изображении Спаситель сидит на кафедре о двух ступенях и рассуждает с одним из иудейских законников, который стоит пред Ним и в жару спора бросает свою книгу на землю. Нельзя не признать, что постановка последнего изображения рассматриваемого нами события яснее всех других выражает торжество Божественного слова над ветхозаветным книжником. Кроме того, относительно исполнения сюжета, представляющего положение Спасителя во храме среди иудейских законников мы должны заметить, что во всех изображениях этого рода двенадцатилетний Спаситель представлялся несравненно старше естественного возраста, так что ни по росту, ни по всему корпусу Он почти нисколько не отличается от других персонажей сюжета. Через это христианские художники хотели выразить ту мысль, что не зрелый летами Спаситель был зрелым, или совершенным по мудрости, как и выразил это христианский поэт Седулий. Потом кафедра, или седалище Спасителя всегда помещается на камне с целью показать непоколебимость Его учения – внизу очень часто лежит агнец, символическое изображение Спасителя, которое намекает на известные слова (Откр.5), где сказано, что только Агнцу Божественному принадлежит раскрыть книгу и объяснить таинственные пророчества о Нём. Наконец, весьма характеристично положение у ног Спасителя Св. Девы и Иосифа, которые, несмотря на предшествовавшую трёхдневную печаль, теперь радуются и вместе с иудейскими законниками удивляются высоте учения двенадцатилетнего отрока.

Все сюжеты, изображающие чудеса, совершённые Спасителем во время Его земной жизни, прежде всего воспроизводились христианскими художниками с целью доказать Божественное всемогущество Спасителя, вследствие которого Он пременял самые законы природы. Эта цель достигается ими довольно характеристическим способом: во всех означенных сюжетах Спаситель изображается, как мы уже раз упомянули об этом, в самом цветущем юношеском возрасте, ещё без бороды и с волосами, большею частью, короткими, как бы остриженными. Нельзя не признать, что цветущий возраст юности, полный самой живой и свежей силы, лучше всего мог пробуждать в душе верующих идеи о той всемогущей силе Богочеловека, которая в Кане на браке претворила воду в вино, исцеляла слепых, кровоточивых, расслабленных, умножала хлебы, воскрешала мёртвых и прочее. Но кроме этой общей и главной цели, каждый из упомянутых нами сюжетов имел частнейшие, так сказать, специальные мотивы. Так, например, чудо претворения воды в вино на браке в Кане служило образом таинственного пресуществления вина в кровь в Таинстве Евхаристии, почему этот сюжет нередко воспроизводился на евхаристических судах, о чём мы подробно уже сказали в своё время⁸⁷. Кроме того, Феофил Антиохийский, живший во втором веке⁸⁸, считает воду, чудесно претворённую в Кане, ещё образом благодати Крещения. Точно также и в сюжете исцеления слепых предполагались следующие частные мотивы: Исидор Севильский⁸⁹, например, прямо говорит, что этот сюжет имел своею целью напоминать первым верующим, что и весь род человеческий, вследствие первородного греха, страдал слепотою от самого своего рождения и прозрел только вследствие воплощения Божественного Слова, из тьмы вас призвавшего, как выражается св. апостол Пётр, в чудный Свой свет (1Пет.2:9), который особенно озаряет человека в Таинствах Крещения и Покаяния. Кроме этого, св. Ириней⁹⁰, блаженный Августин⁹¹ и Седулий⁹² в сюжете исцеления слепых видят ещё намёк на будущее воскресение плоти. Точно также свои особенные мотивы имели и прочие рассматриваемые нами сюжеты, особенно умножение хлебов и воскрешение Лазаря. Но объясним в кратких словах самую постановку их на памятниках древнехристианского искусства.

Чудо, совершённое Спасителем на браке в Кане, христианские художники, обыкновенно, изображали так: Спаситель в образе юноши, с простым нимбом вокруг головы, касается жезлом сосудов, наполненных водою. Сосуды в разных сюжетах имеют различную форму, большею же частью они представляются неподвижно стоящими в роде тех сосудов, в которые древние, обыкновенно, наливали воду и которые поэтому имели довольно большую ёмкость. Число сосудов в сюжете также не одинаково, вместо десяти (Ин.2:1–11) их изображалось за недостатком места, то шесть, то пять, два и даже иногда один⁹³. Но с особенною полнотою этот сюжет изображён на одном диптихе из слоновой кости, относящемся к V веку, и на одной слоновой доске, входившей в состав кафедры равеннских экзархов. В первом случае Спаситель, представленный в весьма молодом возрасте, касается жезлом сосудов; вокруг Него девять лиц, из которых один держит на плечах амфору⁹⁴ и льёт из неё воду в сосуд, стоящий на полу. Другой сюжет ещё полнее: Спаситель в образе юноши, с нимбом вокруг головы, одетый в паллиум сверх туники, держит в одной руке копьевидный греческий крест, а другою указывает на шесть сосудов, наполненных водою и по форме близко подходящих к древним амфорам. Сбоку Спасителя – архитриклин, который держит изящно переплетённый codex. Далее, муж Каны, который правою рукою держит сосуд с чудесным вином и как бы хочет подать его, согласно с евангельским рассказом (Ин.2:8), архитриклину. Он неподвижно устремил свои глаза на этот сосуд, и в знак глубочайшей благодарности к Спасителю, по обычаю древних, простирает к Нему левую руку. Вот рисунок с этого памятника⁹⁵.

В сюжете исцеления слепого последний, обыкновенно, представляется весьма низкого росту с целью показать всё ничтожество его пред Спасителем, у Которого он просит исцеления. Одежда слепого состоит, в большей части случаев, из простой туники, на ногах сандалии, а в руках посох, который служит для него руководителем. Спаситель в юном цветущем возрасте указательным пальцем правой руки касается глаз несчастного⁹⁶. Фреск, украшающий кладбище Каллиста, также представляет слепого в простой тунике, стоящего пред Спасителем на коленях и простирающего к Нему свои руки с мольбой об исцелении. Для образчика мы прилагаем здесь рисунок с этого памятника:

На других памятниках древнехристианского искусства, например, на саркофаге, находящемся на кладбище св. Агнессы, представляется исцеление другого слепого, совершённое Спасителем при входе Его в Иерихон (Мк.10:46; Лк.18:35). Это заключают из того, что этот несчастный не имеет на себе мантии, которую, как рассказывается в Евангелии (Мк.10:50), иерихонский слепой тотчас сбросил с плеч своих, как скоро услышал голос Божественного Учителя: отверг ризы своя, прииде к Иисусу⁹⁷.

Есть также изображение исцеления двух слепых, совершённого Спасителем при входе Его в дом Иаира⁹⁸. Здесь, первый слепой имеет в руках посох и, кажется, служит проводником для другого, ухватившегося за него, что живо напоминает известные слова притчи, сказанной Спасителем по этому поводу: слепец слепца аще водит, оба в яму впадут (Мф.15:14). Вот рисунок с этого памятника:

Церковная проповедь в западных вероисповеданиях составляет главную и существенную часть богослужения. Не говорим о протестантском вероисповедании, в котором всё богослужение состоит почти из одной проповеди, даже в католической церкви проповедь составляет необходимую принадлежность каждого праздничного богослужения. Чтобы убедиться в этом, не нужно предпринимать далёких путешествий на Запад, довольно наблюдать за совершением католического и протестантского богослужений в России, в тех местах, в которых есть протестантская кирха или католический костёл. Ни одного праздничного богослужения, ни одного торжественного случая, освящаемого церковным богослужением, вы не заметите в них без произнесения церковной проповеди и церковного поучения; разве какое-нибудь непредвиденное обстоятельство попрепятствует исполнить пастору или ксёндзу этот священный долг. Так бывает в России; но если вы захотите присмотреться, как совершается богослужение у западных христиан на месте, то найдёте ещё больше порядка и чинности в церковном проповедании. Подходя к кирхе или костёлу в день воскресный, вы тотчас заметите на церковной ограде или стене самого храма печатные объявления о тех проповедниках, которые будут проповедовать в наступивший праздник на раннем, позднем и вечернем богослужении. Если случится неделя, в течение которой будут праздники, то здесь же вы узнаете имена тех проповедников, которые будут проповедывать в течение этой недели. Если в этом месте издаётся какая-нибудь церковная газета (а таких газет немало на Западе), то в этой газете вы найдёте объявления о тех проповедниках, которые будут проповедывать в предстоящих праздничных богослужениях. Если вы из любопытства спросите у кого-нибудь из прихожан, какие достоинства имеют объявляемые проповедники, в ответ вы получите краткую характеристику проповедей каждого проповедника. Самые проповеди, произносимые в праздничный или воскресный день, бывают разнообразны до чрезвычайности. На раннем богослужении у католиков, которое посещают большей частью люди простого звания, проповедь бывает главным образом к ним приспособлена. Ксёндз, не восходя даже на кафедру, является пред лицом своих слушателей с Евангелием в руках или и без него, но только без тетрадки, и беседует с ними самым незатейливым образом о самых простых христианских истинах. На позднем богослужении, которое преимущественно посещает образованный класс общества, проповедь по своему содержанию бывает учёнее; при произнесении её, проповедник соблюдает уже некоторые формальности. Наконец, на вечернем богослужении проповедь нередко бывает подходящей к учёной лекции по своему содержанию. Проповедник избирает один из современных вопросов, интересующих внимание общества, и трактует о нём с христианской точки зрения. На каждом из этих богослужений проповедник находит довольное число слушателей. Так развито проповедничество у западных христиан и так воспитана у них любовь к нему! И неудивительно, если, несмотря на все рационалистические доктрины, которые в таком обилии распространяются на Западе, нередко среди самой массы народа, церковь католическая и протестантское вероисповедание всегда находят сердца, искренно преданные им в большом количестве, – если католичество среди всех своих потрясений нередко находит опору в самом народе. Пастырская ревность и пастырская заботливость не дозволяют угаснуть любви и преданности к вере и учению Христову. Сила живого проповеднического слова в связи с другими духовными действиями воспитывает и приготовляет людей, преданных вере христовой, обличая и указывая неправые стороны рационалистических мнений и учений. Она же создаёт искренно и пламенно верующие сердца.

Далеко не в таком счастливом положении поставлено церковное проповедничество у нас. Церковная проповедь нередко считается у нас излишней роскошью, а не необходимой и насущной принадлежностью церковного богослужения. Служитель алтаря нередко считает праздничный или же воскресный день поконченным, если он совершил вечерню, утреню и обедню, если при этом он ещё выполнил несколько заказных молитв; на этом он успокаивается. Прихожане, со своей стороны, нередко с немалым удивлением встречают появление пастыря пред алтарём или на амвоне с тетрадкой в руках или же книгой проповедей. И отсюда, сколько печальных явлений! Народ наш тупеет в религиозном невежестве; он предан разным суевериям и предрассудкам; мало того, он нередко бывает безразличен к своей правой вере. Нелепый раскольничий толк, нелепое раскольничье учение легко могут увлечь и совратить его с правого пути; довольно лёгкого обмана, чтобы он стал их сторонником и поборником. А служители алтаря, по заведённому обычаю, совершают вечерни, утрени и обедни, не касаясь своим обличительным пастырским словом неправого толка, распространяющегося в их приходе, ища против него защиты и опоры в полицейских властях⁹⁹. Где же причина такого различия между церковным проповедничеством на Западе и у нас? Почему пастырское церковное слово у нас не пользуется такой популярностью и силой, какой оно пользуется на Западе, почему у нас оно не слилось с церковным богослужением и не сделалось его необходимой принадлежностью? Ведь слова апостола Павла: проповедуй слово, настой благовременне и безвременне, обличи, запрети́, умоли со всяким долготерпением и учением (2Тим.4:2), завещавай и учи (1Тим.4:11), также обязательны для католического ксёндза и протестантского пастора, как и для нашего православного пастыря церкви! Много пришлось бы говорить, мною пришлось бы указывать всякого рода причин, если бы приняться за исчисление всего того, что говорят и чем думают извинить и оправдать скудость церковного, проповеднического слова у нас. Укажем на главнейшие основания и посмотрим на их основательность и правдивость.

Прежде всего говорят, само богослужение наше не приспособлено к проповедничеству. Отслужить вечерню, утреню и обедню в один воскресный или праздничный день довольно, говорят, и для служащих, и для слушателей; нельзя же требовать и от служащих, и от слушателей посвящать весь день церкви; этот же день должен быть употреблён и на восстановление уставших, физических сил. Не спорим, что наше богослужение по своему составу несколько длиннее западных богослужений; но кто же заставляет ещё удлинять и растягивать его? Кто заставляет делать неуместные паузы и остановки? И наше богослужение может быть совершено в весьма непродолжительное время при стройном и аккуратном чтении и пении, при избежании ненужных задержек. Известно, что по нашему, так называемому, придворному напеву, обедня и другие части богослужения требуют немного времени для своего совершения. Кто же мешает повсюду ввести этот или подобный ему напев при совершении богослужения? Кто препятствует заботиться о введении стройности, чинности и порядка при отправлении церковных служб? Таким образом со стороны нашего богослужения не может быть серьёзных препятствий к введению постоянного церковного проповедничества. Нужна только надлежащая внимательность при совершении его со стороны служителей алтаря.

Но говорят далее, к богослужению, требующему немалого времени для совершения, присоединяется ещё множество треб, поглощающих всякое свободное время для приготовления к проповеди. Трудно пастырю, аккуратно выполняющему требования своих прихожан, готовиться к проповедям и произносить их. По заведённому обычаю прихожане к воскресным и праздничным дням приготовляют заказные молитвословия, на совершение которых тоже нужно выделять известную долю времени. Ответим на это, что требы действительно могут служить некоторым препятствием к постоянному церковному проповеданию только в тех приходах, которые многолюдны и разбросаны на значительных пространствах; там же, где нет этих условий, где приход, хотя многолюден, но скучен вместе, требы не столько поглощают времени, чтобы нельзя было в течение недели прочитать несколько печатных страниц для приготовления к проповеди. В наших деревнях не требуются какие-нибудь Златоустовские или Иннокентиевские проповеди; довольно, если священнослужитель сумеет простым и удобопонятными языком изложить и раскрыть те христианские истины, на размышление о которых вызывает известный праздничный или воскресный день, известное чтение Евангелия или Апостола, или какое-нибудь жизненное обстоятельство. А это весьма нетрудно выполнить священнослужителю, прошедшему курс семинарских наук, следящему за духом времени, и имеющему под руками несколько книг, способных ему помочь при изложении и изъяснении истин христианского вероучения. Кто не имеет этих последних условий, тому, конечно, трудно будет выполнить и это дело, не требующее особенного труда; но это уже не будет зависеть от множества требоисправлений. Католические ксёндзы не меньше наших священнослужителей обременены требоисправлением: несмотря на это, у них всегда бывают приготовлены поучения на воскресные и праздничные дни. Что касается тех приходов, которые многолюдны и разбросаны на значительных пространствах, в которых требоисправление в весеннюю распутицу и осеннее ненастье может служить значительным препятствиям к ведению постоянного церковного проповедничества, там можно прибегнуть к мерам, указываемым Высочайше утверждённым Присутствием по делам православного духовенства, о которых упоминалось в нашем издании¹⁰⁰. Назначение помощников-священнослужителей в таких приходах может действительно облегчить многотрудное пастырское служение. Во всяком случае и это затруднение не из числа таких, которые могли бы попрепятствовать введению в наших церквах постоянного церковного собеседничества об общеизвестных и общедоступных предметах христианского вероучения. По крайней мере и по настоящее время это условие могло влиять на незначительную часть приходов; с введением же предстоящего преобразования в церковно-приходском быту оно будет устранено и в остальных приходах. Что касается заказных молитвословий, которые прихожане большею частью стараются приурочивать к воскресным и праздничным дням, то священнослужитель не обязан совершать их в урочное время отправления праздничного богослужения; заказывающий не может требовать, чтобы заказанные им молитвословия слушала вся церковь, все посетители храма; для совершения их может и должно быть определено особое время.

Но при этом указывают на другую, более, по-видимому, основательную и серьёзную причину. Говорят, народ наш привык более назидаться внешнею стороною богослужения, внешнею его обстановкою, внешним совершением молитвословий. На возбуждение и развитие его религиозного чувства вообще влияет церковно-обрядовая религиозная сторона; ею он больше поучается и назидается, чем изустными наставлениями. – Не отвергаем важности и значения этого основания. Народ наш действительно с первых дней принятия христианства полюбил внешнюю обстановку богослужения, внешнее благолепие храмов и всей вообще церковной обрядности. На послов просветителя России, князя Владимира, великолепная обстановка византийского богослужения и всей вообще церковной обрядности произвела такое обаятельное впечатление, которое навсегда решило религиозную судьбу славянских племён. С тех пор летописцы наши не переставали заносить на страницы своих летописей события, высказывавшие особенную любовь и преданность русского народа к обрядово-религиозной стороне. «Днесь, – писал киевский летописец в конце XII или в начале XIII столетия, – множество верных киевлян и насельники окрестные начинают иметь все бо́льшую и бо́льшую любовь к храму; утверждая ноги свои на благоукрашенном здании, и любезно взирая очима своима, отовсюду привлекают веселие в душу, и им кажется, будто они на аэр возносятся и так с любовию едва отходят»¹⁰¹. «Ничто же так обрадованну делает жизнь нашу, как еще в церкви красование», говорили благочестивые предки наши¹⁰². И в настоящее время богомольцы спешат со всех концов России в места, прославленные святынею, между прочим, для того, чтобы насладить свой взор красотою храмов, и свой слух благолепием церковного пения. Но эта – та привязанность, эта любовь к внешнеобрядовой религиозной стороне, так рано обнаружившаяся в жизни нашего народа и продолжающаяся с такой силой высказываться по настоящее время, не должна ли была внушать и не внушает ли теперь нашим пастырям опасение, как бы народ в своём увлечении внешнею стороною не вдался в крайность и не принял обрядовой внешне-церковной стороны за самое существо христианской религии. Эта опасность точно могла грозить нашему народу, с принятием христианства, в дальнейшем его развитии, без разумного руководства, и он не избежал её. Религиозно-обрядовая сторона в первое время развития русского народа возбуждала в нём высокие подвиги благочестия. В жизнеописаниях русских святых читаем, как один из них, услышав слова из книги пророка Исаии: тако глаголет Господь: измыйтеся, и чисти будете, «ужасен стал, и пришед в дом свой размышлял в себе и всю ночь без сна пребыл»¹⁰³; в тех же жизнеописаниях находим, как другой из них, услышав на утрени поющих: «пустынным живот блажен есть, божественным рачением воскриляющимся», возлюбил пустыню, стал ради молитвы отлучаться от родителей, удаляться в непроходимые места, «не радя о зиме и зное и о иных пустынных страхованиях»¹⁰⁴. Но с течением времени, такая живая восприимчивость к обрядово-религиозной стороне стала притупляться; одно величие церковной обрядности уже не возбуждало высоких подвигов самоотречения, не будило тех великих идей, которыми может питаться, возрастать и совершенствоваться наш дух. И в век Максима Грека мы уже не встречаем прежних восторженных похвал увлечению русского человека церковною обрядностью. Напротив, Максим Грек говорит, что благочестивые русские люди книгу Евангелия «внутрь-уду и вне-уду обильно украшали златом и серебром, а словес не принимали и не понимали». В XVII же веке Арсений Глухой писал: «в книгах церковных точию чернилам верили и письменам единым внимали, а смысла писаннаго не разумели, не знали ни православия, ни кривославия, но божественныя писания точию по чернилам проходили, разума же в них не нудились понять»¹⁰⁵. Для дальнейшего правильного умственного развития нужно было установление разумного и сознательного отношения к обрядово-религиозной стороне. К сожалению, у нас в это время и священнослужители не отличались надлежащим пониманием церковно-религиозной обрядности. «Попы препростии, – жаловался св. Димитрий Ростовский, – не знают нарицати тело Христово телом Христовым. В одной церкви сельской вопросих тамошняго попа: где суть животворящия тайны? Поп той не разуме словесе моего, и яко не домысляй, стояше молча. Паки рех: где тело Христово? Поп оный нечего словеси познати можаше»¹⁰⁶. Если так «препрости» были священнослужители, то что сказать о людях «некнижных», людях, не имевших никакого образования? Последние всю сущность христианского вероучения полагали в обряде и внешней церковной принадлежности. Русские – жаловался Пётр Великий – «всю надежду кладут на пение церковное, пост и поклоны, на строение церквей, на свечи и ладан»¹⁰⁷. Печальным следствием такого неразумного отношения к церковной внешности и обрядности было распространение в массе народа так называемого «бабьего» богословия, по которому спрашивали: «которую икону почитать, и которой не почитать?.. которая пятница сильнейшая? которая избавляет от огня, которая от воды» и проч.¹⁰⁸. Такое одностороннее увлечение церковной обрядностью перешло впоследствии времени в раскол старообрядчества. Неразумное отношение к церковной обрядности, непонимание истинно-христианского учения и в настоящее время служит причиной привития и распространения в нашем народе таких безобразных явлений, каковы хлыстовщина, скопчество и т. п. Оно отразилось и отражается и на многих других ненормальных явлениях в жизни нашего народа. Говоря всё это, мы отнюдь не хотим осуждать свою церковно-религиозную обрядность и, по примеру других, считать её виновницей всего безобразного в развитии нашего народа; виновата не обрядность, а само отношение к ней. Мы хотим сказать только то, что во имя нашей церковно-религиозной обрядности не следует считать излишним введение постоянного церковного проповедничества или отодвигать его на второй план. Нам часто приходилось выслушивать такого рода суждение: наша церковь со всеми своими принадлежностями при богослужении представляет одушевлённый живой храм, живо и наглядно поучающий и назидающий; к чему в нём ещё постоянные изустные наставления и назидания? Они могут только утомлять слушателей. Ввиду, собственно, суждений такого рода мы остановились гораздо дольше на разборе этого основания, чем на двух предшествующих. Церковь наша, хорошо устроенная, с прилично совершаемым богослужением, действительно может быть одушевлённым храмом, живо и наглядно поучающим и назидающим; но при этом не следует забывать того, что сказал ещё Епифаний Славеницкий: «что значит одушевленная церковь купно с вещественною церковию, что жертвенник и трапеза, что катапетасма трапезная, литон священный, фимиатон с фимиамами, что ризы церковные, что символ церковный, тело и вино в евхаристии, что алтарь, священные сосуды и проч. – это даже и священники не все разумели, и в умах народных лежал мысленный камень непонимания и неразумения священно-действенных образов»¹⁰⁹. Слова его в настоящее время могут быть ограничены только в отношении к священнослужителям, но по отношению к народу они остаются во всей своей силе. Чтобы живо и наглядно поучаться в нашем храме, украшенном изображениями, при совершении в нём богослужения, нужно иметь всестороннее богословское образование, а им-то не могут похвалиться и наши светско-образованные люди; тем более его нельзя требовать от наших малограмотных крестьян. Следовательно, наша церковно-религиозная обрядность не только не делает излишним введение постоянного церковного проповедничества, но ещё вызывает его и делает необходимым и неизбежным. Чтобы возвести слушателей к разумному и сознательному пониманию всей нашей церковно-религиозной обрядности, для этого требуется немало труда, немало времени и усилий. Если же в прежнее время богатство нашей церковно-религиозной обрядности закрывало собою необходимость постоянного церковного проповедничества, то в настоящее время, время исправления прежних ошибок и погрешностей, не следует успокаиваться на этом мягком возглавии.

Но мы слышим голоса самих священнослужителей: к чему нам говорите об этом, сами мы лучше вас сознаём необходимость постоянного церковного проповедничества, сами чувствуем и осязательно видим печальные следствия отсутствия его в нашем народе, его невежестве, его неразвитости, суевериях и т. под. Дайте же нам средства к осуществлению наших искренних и пламенных желаний, освободите нас от мелочных житейских забот о насущном пропитании себя и своих семейств, от добывания насущного хлеба тяжёлым кровавым потом и трудом, – сделайте нам это облегчение, и мы в тысячу раз лучше выполним всё то, о чём вы нам напоминаете и говорите. – В этих голосах, исполненных желчи и вопля, мы находим более прежних основательные причины, замедлявшие и замедляющие у нас развитие постоянного церковного проповедничества. Легко протестантскому пастору, не борющемуся с житейскими трудностями, постоянно витающему в отвлечённых сферах, всегда являться с готовою проповедью перед лицом своих слушателей; не трудно католическому ксёндзу, обременённому требоисправлением, но материально обеспеченному, заготовлять проповеди к воскресным и праздничным дням; нетрудно делать это и большей части наших православных городских пастырей; но весьма нелегко нашему сельскому священнослужителю, обременённому житейскими заботами, постоянно вращающемуся в водовороте забот дня, исправляющему требы прихожан, быть всегда готовым к церковной проповеди. Для свежего умственного труда, для свежего живого слова, нужно частое умственное упражнение, частое чтение книг, заготовление по крайней мере небольшой библиотеки, перечитывание одной из ежедневных газет и т. под.; а как нелегко всё это добыть, достать и сделать постоянною своею принадлежностью нашему священнослужителю, всегда изыскивающему средства для безбедного существования себя и своего семейства! Добывание средств к жизни при помощи обработки земли, огорода и ведения так называемой хозяйственной части, обращает его чуть не в чернорабочего, не позволяя ему продолжать усовершенствовать приобретённые в школе познания, и вообще ставя в условия, неблагоприятные для умственной жизни. Таким образом не многосложность требоисправлений и других приходских занятий отвлекает наших священнослужителей от постоянного церковного проповедничества, а сравнительно скудное материальное обеспечение. Сравнительно лучшее материальное обеспечение католического и протестантского духовенства даёт ему возможность аккуратнее выполнять своё пастырское служение. – Что можно сказать ввиду такого уважительного основания? Укажем прежде всего на то, что в настоящее время, сравнительно с прежним, средства к жизни духовенству значительно облегчены и улучшены. Если не дано ещё такое содержание, которое ставило бы в независимое положение от житейских забот, то, по крайней мере, указаны источники постоянных доходов в наделах известной долей земли, даётся небольшое денежное вспомоществование, изыскиваются меры к открытию новых лучших источников содержания. Прибавим к этому то, что духовенству нашему в настоящее время даётся достаточное школьное образование, с помощью которого оно без особенного труда может приспособить себя к прохождению своего пастырского служения. Наконец не забудем и того, что хозяйственные заботы поглощают только половинную часть года, остальную часть года духовенство беспрепятственно может посвящать умственным занятиям, не рискуя причинить ущерб своему материальному обеспечению. Ввиду всего этого духовенство наше не должно закабаливать себя в чернорабочие, оставляя в стороне всё нажитое и приобретённое в школе, и принимаясь за новый, неизвестный промысел жизни. Оно по возможности должно выходить из этой колеи и стараться быть умственным и нравственным руководительным светочем для своей паствы посредством своего просветительного пастырского слова. Живое назидательное слово должно быть лучшим украшением пастырского служения. Это особенно нужно сказать о приходах, где пастыри хорошо обеспечены¹¹⁰...

Все исчисленные условия, в связи со многими другими причинами, в различной мере замедляли и ещё замедляют правильное развитие у нас проповеднического слова; но помимо их, значительное влияние на правильность развития его оказало долговременное отсутствие правильного школьного образования. С конца прошедшего столетия начавшееся школьное образование только в настоящем достигло надлежащих размеров, и конечно в столь небольшой промежуток времени не могло дать блистательных результатов. Тем не менее, несмотря на некоторые ещё не вполне устранённые условия, внимательный и наблюдательный взор может подметить новую зарождающуюся эпоху в развитии нашего проповедничества. Появление множества печатных поучительных слов в наших духовных периодических изданиях и отдельными выпусками свидетельствует уже о достаточно сознанной силе живого проповеднического слова нашими священнослужителями. Будем надеяться, что уже недалеко то время, когда наше проповедническое слово сольётся с богослужением и сделается его неотъемлемой и нераздельной частью, когда наше духовенство, среди всеобщего стремления к развитию и образованию крестьянского сословия, также достойно выполнит свою проповедническую миссию.

Ст. Сл-ский

Номоканон XIV титулов, известный под именем патриарха Фотия, занимает в нашей православной Церкви первое место между всеми каноническими сборниками. Авторитет его доказан десятивековым употреблением его в Церкви, хотя, собственно, пользующиеся им и мало знают, что это за номоканон, как он произошёл, из чего и как составлен, кем был комментирован и т. п. Попытаемся, по возможности, сообщить о нём некоторые сведения.

С самого начала своего существования христианская Церковь управлялась правилами апостолов, соборов и св. отцов, в чём самое верное доказательство даёт нам описание первого Вселенского Собора. Эти правила апостолов, соборов и св. отцов, собранные в разные списки, были рассылаемы по всем епархиям, всем епископам. После, сборники эти были составляемы двояким образом: или в хронологическом порядке или по порядку предметов. На первом Вселенском Соборе мы находим, что был читан канон, т. е. сборник постановлений прежде бывших соборов, как это видно из правил (1, 2, 5, 6, 9, 10, 15 и 16) этого собора. Дальше, на втором и третьем соборах, бывших в Константинополе и Ефесе, собравшиеся отцы ссылаются на существовавшие тогда известные сборники правил прежде бывших соборов; а на четвёртом Вселенском Соборе, бывшем в Халкидоне, при разборе некоторых вопросов, велено было читать из книги правил постановления 83, 84, 95 и пр. Нет никакого сомнения, что из церковных и государственных архивов, где по принадлежности хранились такие списки публичных актов, переходили верные и скреплённые копии их в руки собирателей канонов и послужили основанием для их сборников. Восточная и западная церкви, до разделения своего, признавали одинаково одно и то же основание для всех сборников правил, составленных в разные времена, именно правила Вселенских и Поместных соборов с апостольскими и прочими каноническими правилами. Единство это сохранилось бы и до настоящего времени, если бы западная церковь, преследуя цель всеобщего над всеми христианами господства, не стала сочинять трактаты, в роде лжеисидоровских декреталий, которые, несмотря на всю их ложность, упрочили за нею, хотя и незаконно, первенствующую власть. – Но все эти списки соборных постановлений, по своему составу, не были в состоянии удовлетворять всем потребностям Церкви. В течение 4, 5 и 6-го веков, когда Церковь христианская стала господствующею в Римской империи, несмотря на её торжество и независимость, мы не видим, однако, таких сборников, по церковному законоведению, которые бы вполне соответствовали церковным нуждам.

Век Юстиниана Великого, столь важный для гражданского законодательства, не менее важным был и для церковного. Положение церковного права изменяется, и полагается начало новой эры в канонической литературе.

Юстиниан в самом начале своего царствования издал собрание, или систематический свод всех существовавших законов, первая книга которого заключает в себе все постановления, которыми утверждаются соборные правила и правила св. отцов. Все эти постановления помещены в разных титулах номоканона Фотия, как это мы впоследствии увидим. Через несколько лет после издания этого первого сборника император Юстиниан дополнил прежние постановления, как о духовных, так и о гражданских предметах, новыми статьями, известными под названием новелл. Состав всех этих постановлений, вместе с соборными правилами и прочими Церковью принятыми канонами и каноническими правилами св. отцов, представляет полное церковное уложение о догматах православной веры, иерархии и дисциплине церковной.

Законодательная деятельность императора Юстиниана не могла не подействовать и на пастырей Церкви. В царствование его отцы Церкви начинают чувствовать необходимость в собирании и приведении в порядок всех источников по церковному праву, существовавших до времени этого императора. Начинают первоначально появляться трактаты исключительно канонические, в состав которых входили только церковные правила отцов и соборов дотоле бывших, без всякого отношения к гражданскому праву. Но когда отношения Церкви к государству стали теснее, когда император прежде лично, а после и особенными указами начал оказывать своё влияние на церковные дела, тогда трактаты канонические стали изменять свой прежний план и расширять свой прежний узкий круг; тогда именно начали появляться такие трактаты, в которых канонисты, следуя новому методическому порядку, и с целью указать отношения гражданских законов к законам церковным, приводили прежде всего церковные каноны, а после, или в простых рубриках, или переписывая целиком указы императоров, приводили и соответствующие этим церковным канонам гражданские законы. Трактаты эти, в которых так систематически изображались отношения между двумя правами – церковным и гражданским, получили название номоканона.

Вот как представляет цель своего труда один из древних канонистов патриарх Иоанн, в предисловии к своему номоканону: «Благодатию Господа Иисуса Христа старался я собрать в один состав все правила св. отцев, изданные в разные времена, и, разделив оные на 50 титулов, я не наблюдал хронологического порядка и старшинства, начиная с первого, и так далее до последнего, напротив того, соединил, сколько можно было, сходнее предметы и, приближая по самому содержанию статьи, принадлежащие к одному предмету, я надеялся, что облегчил этим трудом приискание тех правил, которые каждому надобны. Но как мы не одни и не первые между прочими побуждены были к этому труду и нашли, что и прежде нас другие разделяли свои собрания на титулы, однако без присовокупления к тому правил св. отцев; то, держась настоящего порядка, мы старались представить, сколько можно яснее, разделение правил, посредством свода и сближения, так чтобы всякая надпись и заглавие ясно изображали предлагаемый предмет». С такою целью и в таком роде были изданы два канонические сборника, имевшие великое значение в церковной практике.

Лучший сборник такого рода, дополненный и обработанный на основании утверждённого Церковью канона, вышел из рук известного, знаменитого Константинопольского патриарха Фотия.

Фотий и по нравственному характеру, и по дарованиям ума, и по обширным сведениям принадлежал не своему веку, а такому веку, каков был век четвёртый. Учёность его изумительна: редкий филолог и редкий критик, глубокий богослов и обширный историк, Фотий богат был ещё сведениями в философии и словесности, в медицине, в математике и политике, а в особенности в правоведении; самые враги его принуждены были говорить о нём: «сведениями почти во всех свободных науках внешних он столько отличался, что по праву мог быть признаваем за славу своего века, и даже мог спорить с древними». Фотий любил науки не только для себя, но и для других; он должен был бороться с духом времени, чтобы восстановить просвещение, упавшее в империи; одною из причин отчуждения от него некоторых епископов, не чуждых благочестия, но при упадке образованности не любивших просвещения, была именно любовь его к просвещению. Фотий поддержал коренные начала православия и православной Церкви, тогда как на Западе под властью своевольного невежества они более и более стали теряться. Он был наделён особенными дарованиями юриста и имел обширные сведения о праве: это видно было по светской службе его. Когда же принял он на себя великое служение Церкви, то употребил Божьи дары и свои познания, как нельзя лучше. Подвиги его против папы были подвигами за правду Вселенской Церкви. Письменные труды его для церковного права служат вековым памятником ревности его к св. Церкви и великих дарований его. Правила двух соборов, бывших при нём, уже одни многое говорят и об уме, и о любви его к св. Церкви. Номоканон Фотия ставит его выше всех церковных законоведов. О достоинстве Фотиева номоканона Вальсамон, знаменитый канонист XII века, пишет: «предупреждаю всякого, кто захочет читать номоканон, чтобы не обращался к древним составам номоканонов, а читал бы тот, который составлен патриархом Фотием и разделён на 14 титл»; и потом говорит, что все прочие номоканоны частью наполнены постановлениями, уже отменёнными, или ненужными, частью отличаются более многословием, чем знанием дела.

I

До последнего времени номоканон XIV титулов, изданный Фотием, приписывали исключительно ему, предполагая, что предисловие, предшествующее номоканону, на основании которого мы только и можем доказать настоящее происхождение его, принадлежит всецело патриарху Фотию; но в настоящее время, когда вообще исследования получили более серьёзное направление, вопрос этот решается иначе.

Некоторые исследователи старинных памятников, из любви к древности, стараются известные памятники отнести к эпохе ещё более отдалённой от той, в которой они действительно существовали, – в истории же греческого правоведения, напротив того, находим очень часто, что законоведы вообще, а в особенности западные, памятникам действительно древним стараются дать характер более поздний и отнести их к позднейшему времени. Ко многим памятникам, подвергшимся судьбе этого последнего рода, относится и наш номоканон. Номоканон XIV титулов, изданный Фотием, был составлен за два столетия до патриарха Фотия. Патриарх же этот исправил его, обработал и дополнил теми постановлениями, которые существовали в его время и которые необходимы были для полноты сборника. Таково мнение почти всех учёных законоведов Запада и Востока.

Положительно известно, что номоканон XIV титулов древнее Трулльского собора. Одно из самых главных доказательств дают нам следующие слова из первого предисловия номоканона: «не токмо же се, но и глаголемая святых апостол правила, аще и нецыи сия противна, неких ради вин вмениша» (Кормч. кн. л. 12); а второе правило Трулльского собора ясно говорит: «прекрасным и крайнаго тщания достойным признал также святый собор, чтобы тверды и ненарушимы пребывали приятныя и утвержденныя прежде нас отцами, также и нам преданныя именем св. апостолов, осемьдесят пять правил». Каким образом Фотий, Константинопольский патриарх, мог называть апостольские правила глаголемыми, да ещё сомневаться в их подлинности, когда на VI и VII Вселенских Соборах правила эти были признаны подлинными и обязательными для всех? Подобное же замечание об этом месте предисловия сделал и Вальсамон в своём толковании на упомянутое правило Трулльского собора: «особенное внимание, – говорил он, – до́лжно обращать на это правило. Им мы в состоянии разоблачить ложное положение тех, которые высказывают сомнение относительно подлинности 85-ти правил св. апостолов». После Трулльского собора всеобщее было убеждение в подлинности 85-ти апостольских правил, и никто больше не мог сомневаться, так как правилом этого собора положительно и ясно было определено их значение.

Положение наше, что первоначальный состав номоканона относится ко времени, предшествующему Трулльскому собору, подтверждается ещё и замечанием, сделанным в том же предисловии на правила Карфагенского собора (419). О правилах этого собора говорится так, как будто бы правила эти в первый раз вносились в кодекс, и при том не как утверждённые всей Церковью, но как поместные и только в некоторых отношениях полезные для Церкви. Странно было бы слышать, чтобы Фотий так выражался в номоканоне о правилах собора, бывшего за четыре века раньше, когда в своём сочинении de synodicis упоминаем о них с таким же уважением, как и о правилах других соборов.

Кроме этих двух доказательств есть ещё и другие, подтверждающие наше положение. В упомянутом месте предисловия, где исчисляются источники, которыми пользовался автор при составлении своего сборника, правила св. отцов принимаются не вполне, как канонические, а только как руководственные. Если бы этот сборник был составлен после Трулльского собора, то не могло бы быть сказано о правилах этих, что они только «некоим образом устав даровати могут» (Слав. кормч. книга); также точно автору не нужно бы было ссылаться на авторитет св. Василия Великого или Григория, если бы он знал об утверждении их ответов на Трулльском соборе, ибо то же правило Трулльского собора говорит дальше: «также правила Дионисия и Петра Александрийских, Григория Неокесарийского, Афанасия Александрийского, Василия Каппадокийского, Григория Нисского и др. Никому да не будет позволено вышеозначенныя правила изменяти или отменяти, или принимати другия с подложными надписаниями, составленныя людьми, дерзнувшими корчемствовати истиною». Итак, нужно полагать, что послания отцов, о которых упоминается в первом предисловии номоканона, не были ещё признаны подлинными во время составления номоканона, иначе автор не говорил бы только о возможности заменить ими каноны, а прямо назвал бы их каноническими постановлениями. – Кроме всего этого нужно особенное внимание обратить на то обстоятельство, что в том же предисловии между прочими каноническими правилами не упоминаются правила Трулльского собора. Здесь говорится только о четырёх Вселенских и шести Поместных соборах, и их правила признаются подлинными; об остальных же ничего не сказано, что́ ясно и положительно подтверждает наше положение. Это главные признаки, по которым необходимо заключить, что первоначальный текст номоканона относится ко времени, предшествовавшему Трулльскому собору; все они находятся в первом предисловии. Посмотрим теперь второе предисловие.

Второе предисловие начинается словами: «предреченное предисловие, отнележе христианская проповедь апостольскими вещании по всей вселенней распростреся, от того же и до пятаго собора бывшая правила, во едино собрати, положив разум» (Кормч. кн. л. 13). Слова: «предреченное предисловие», очевидно, указывают на то, что при составлении этого предисловия патриарх Фотий имел уже под руками старый некоторый сборник, изданный, очевидно, ещё прежде Трулльского собора, с особым своим предисловием и что патр. Фотий исправил, дополнил и обработал в новом виде этот старый сборник, оставив в нём прежнее его предисловие, как указание на источник, которым он пользовался. Здесь ясно указывается на сборник, принадлежащий прежнему времени и заключающий в себе каноны до V Вселенского Собора. Дальше. Фотий в этом своём предисловии указывает на то, что он сделал и что прибавил к прежде существовавшему сборнику: «совещаваю священными правилы ныне реченныи книг сих труд совокупи, ни сих новаго изложения безчестна сотворих, священными словесы спряг; и время же да увесть, в неже сия совокупих». Совокупих – говорил патр. Фотий о себе, следовательно он присовокупил к прежде существовавшему номоканону неизвестного автора другие, новые каноны, принятые и утверждённые Церковью после V Вселенского Собора, а именно правила VI и VII Вселенских Соборов, собора перво-второго, бывшего в Константинополе в 861-м году, правила собора Константинопольского 879-го года и канонические правила отцов.

Для большего удостоверения в действительности существования древнего сборника номоканона, обработанного впоследствии патр. Фотием, считаем не лишним обратить внимание ещё на рукопись XIII века, находящуюся в настоящее время в Парижской публичной библиотеке. В ней оба предисловия разделены, и перед первым находится следующая надпись: «предисловие собирателя канонов в XIV титулов», а перед вторым – опять следующая: «предисловие Константинопольского патриарха Фотия», что́ ясно указывает на два лица, занимавшиеся одним и тем же предметом¹¹¹.

Из всего до этих пор сказанного можно положительно заключить, что номоканон XIV титулов, который теперь известен под именем патриарха Фотия, существовал до Трулльского собора, следовательно, раньше 691 года.

Наставление 7

Иначе до́лжно наставлять распутных и бесстыдных; а иначе – благонравных и стыдливых. На распутных и бесстыдных надобно действовать строгими и жёсткими мерами, чтобы обуздать укоренившиеся в них пороки; а благонравных и стыдливых нужно располагать к исправлению в погрешностях скромным увещанием. Первые не отстанут от своих пороков дотоле, доколе не будут учащены настоятельные против них обличения и обуздания; а для исправления последних достаточно напомнить только им о их погрешностях. Тех нужно разить прямо и открыто для лучшего достижения цели; а этих довольно слегка и как бы стороною касаться для большего успеха. Так и Господь, обличая бесстыдство и распутство преступницы – иудейской нации, открыто упрекал её через пророка в следующих выражениях: лице́ жены́ блудни́цы бы́сть тебе́, не хоте́ла еси́ постыди́тися (Иер.3:3). Когда же она являлась целомудреннее и стыдливее, тогда и Господь обращался к ней мягче с согретыми любовью словами: не бо́йся, я́ко посра́млена еси́, ниже́ устыди́ся, я́ко укоре́на еси́; поне́же срамоту́ юности твоея забу́деши и укори́зны вдовства́ твоего́ не помяне́ши ктому́: я́ко Госпо́дь сотворивый тя́, и изба́вивый тя́ – с тобою¹¹³ (Ис.54:4–5). Так и апостол Павел открыто порицал явно погрешавших галатян против его благовествования, пиша к ним в своём послании: чуждуся, яко тако скоро прелагаетеся от звавшаго вы благодатию Христовою, во ино благовествование... О, несмысленнии галате! кто вы прельстил есть не покоритися истине?.. Тако ли несмысленни есте, наченше духом, ныне плотию скончаваете? (Гал.1:6; 3:1, 3). А скромным и благонравным филиппийцам, которых называет в послании венцом проповеди своей, сделал только лёгкий намёк о той вине их, какую допустили они в отношении к нему, по неблагоприятным обстоятельствам, и то с сердечным соболезнованием: возрадовахся о Господе вельми говорит он им, яко уже вновь воспомянусте пещися о мне; понеже и печастеся, но неудобным временем обдержастеся (Флп.4:10). Там была важная погрешность, – и она поставляется на вид без всякой пощады; здесь замечается о не так важной и притом, как бы невольной вине, – и она прикрывается одним ласковым напоминанием, даже оправдывает её Апостол обстоятельствами.

Наставление 8

Иначе до́лжно наставлять самонадеянных и дерзких; а иначе – малодушных и робких. Первые, слишком много думая о себе, презирают и уничижают других; а последние, через меру живо сознавая свои немощи, часто впадают в отчаяние. Те во всех поступках своих видят одну только хорошую сторону; а эти все дела свои признают ничего не заслуживающими, кроме презрения, и потому сокрушаются безнадёжностью.

Что касается до самонадеянных и дерзких, то проповедник в обличении своём с большим искусством должен разбирать дела их, дабы показать им, что все их поступки, коими они столько услаждаются, оскорбительны для Бога. И мы удобнее можем исправить такого рода людей, когда раскроем пред их взором всю нечистоту действий, в которых они привыкли видеть одно только доброе и совершенное, и покажем им в назидание, что всё то́, в чём они поставляют свою славу, сопровождается и послужит для них бесчестием. Если же они не сознают своей дерзости в самонадеянности, считая себя правыми, то для удобнейшего обращения их можно указывать им на таковые же поступки других лиц, проступки коих сделались уже известными через оглашение, и таким образом, в лице других изобличая их же самих, заставить их сознаться, что они неправы в том, в чём защищают себя. Так апостол Павел, заметивши, что между коринфянами явился дух рвения, распрей и самонадеянной дерзости, так что один говорил: аз есмь Павлов, другой: аз Аполлосов или Кифин, иной: аз же Христов (1Кор.1:12) – представил им преступление кровосмесителя, совершившееся у них же и оставленное им без исправления. Он обратился к ним со следующими словами: слышится в вас блужение, и таково блужение, яковоже ни во языцех именуется, яко некоему имети жену отчую; и вы разгордесте, и не паче плакасте, да измется от среды вас содеявый дело сие (1Кор.5:1–2). Он как бы так говорил: не дерзко ли вы поступаете, называя себя последователями то того, то другого, тогда как вы же сами своим нерадением показываете, что никому не следуете?

Напротив того, малодушных и робких мы можем расположить к лучшей жизни тогда, когда представим им добрые их качества в лице других, с тем – чтобы, обличая в них дурные поступки, присоединить к тому проникнутую любовью похвалу и за добрые; потому что похвала ободряет слабые души, а строгое обличение повергает их в уныние. Иногда же полезно бывает указать им даже прямо на их добрые дела. А что́ касается до погрешностей, замечаемых в них, то мы не должны нападать на оные, как на действительные, а должны только предохранять от них, как от возможных, так чтобы и достойное одобрение поддерживалось и возрастало в них нашим участием, и заслуживающее порицания ослаблялось и наконец вовсе искоренялось при нашем скромном напоминании. Посему-то тот же апостол Павел, узнав, что фессалоникийцы несмотря на то́, что твёрдо держались учения веры, им преподанного, стали предаваться унынию в ожидании якобы скорого пришествия Господня и кончины мира, – как было возвещаемо им, – сперва обращает внимание на их твёрдость веры и похваляет их за неё, а потом уже с благоразумной осторожностью обращается к их слабости и укрепляет их. Он наперёд говорит им: благодарити должны есмы Бога всегда о вас, братие, якоже достойно есть, яко превозрастает вера ваша, и множится любовь единаго коегождо всех вас друг ко другу; яко самем нам хвалитися о вас в церквах Божиих, о терпении вашем и вере (2Сол.1:3–4). Похваливши таким образом их веру и любовь, он переходит затем к главному предмету наставления своего: молим же вы, братие, о пришествии Господа нашего Иисуса Христа и нашем собрании о Нем, не скоро подвизатися вам от ума (не спешить колебаться умом), ни ужасатися ниже духом, ниже словом, ни посланием аки от нас посланным, яко уже настоит день Христов (2Сол.2:1–2). Так святой апостол, как богомудрый учитель, прежде восхваляет в них добрую сторону, а потом уже предлагает им в их слабостях наставление, чему они должны следовать. Зная о малодушии унывающих и видя их смущение, он не прибегает к обличению в них этих слабостей, а только, как бы не зная того, предохраняет их от страха и тревоги, как могущих иметь на них вредное влияние; иначе, если бы он высказал им, что ему известно это состояние их, тогда они ещё более смутились бы, признавая себя тем более достойными порицания, чем более скрывали это от него.

II

Представивши соображения о времени появления номоканона, перейдём теперь к самому составу его. Следовало бы, собственно говоря, теперь определить, кто был именно автор первоначального текста номоканона; но наш труд был бы совершенно напрасен, ибо над исследованием этого вопроса трудилось много учёных, которые после всех своих трудов пришли к тому заключению, что назвали автора неизвестным. Не теряя напрасно времени в тщетных изысканиях, и мы назовём автора неизвестным.

Номоканон этого неизвестного автора разделяется на 14 отделений, или титулов (τίτλοι – tituli), из которых в каждом заключается по несколько глав (κεφάλαια – capita).

Титул 1-й, гл. 1–38: о Боговедении и православной вере, канонах и хиротониях. Титул 2-й, гл. 1–3: о сооружении церквей, о священных сосудах, церковных вкладах и проч. Тит. 3-й, гл. 1–22: о молитве и псалмопении, чтении и пр. Тит. 4-й, гл. 1–14: об оглашенных и Св. Крещении. Тит. 5-й, гл. 1–3: о тех, которые пренебрегают церквами и церковными собраниями и пр. Тит. 6-й, гл. 1–3: о приношении к алтарю плодов. Тит. 7-й, гл. 1–5: о посте, Четыредесятнице, о дне воскресном и пр. Тит 8-й, гл. 1–19: о епархиях и поведении епископов и клира и пр. Тит. 9-й, гл. 1–39: о преступлениях и подсудимости епископов и клира и пр. Тит. 10-й, гл. 1–8: об управлении церковным имуществом и собственности епископа. Тит. 11-й, гл. 1–16: о построении монастырей и о монашествующих. Тит. 12-й, гл. 1–18: о еретиках, иудеях и язычниках. Тит. 13-й, гл. 1–41: о мирянах. Тит. 14-й, 1–7: о делах общих.

В каждом титуле прежде всего приводятся церковные правила, относящиеся к предмету, трактуемому в нём, а вслед за ними κείμενον (textus), или извлечения из гражданских законов, имеющих какое-нибудь отношение к трактуемому предмету. Во многих главах разных титулов текст (textus) не полный, а в XIV титуле его вовсе нет.

Этим четырнадцати титулам предшествует предисловие, которое разделяется на две части, или, лучше сказать, предшествуют два предисловия, – одно, принадлежащее неизвестному автору номоканона, а другое, принадлежащее патриарху Фотию. Такое разделение ясно обозначено в славянской кормчей книге (ч. I, л. 22–24), в которой находится и номоканон (но без текста – textus).

Первое предисловие, принадлежащее неизвестному автору, представляет все источники, которыми пользовался автор при составлении номоканона. Там говорится, что он, занимаясь гражданским законоведением, должен был испытать труд двоякого рода при составлении своего сборника: во-первых, он должен был составить краткие извлечения из гражданского права и приписать их к тем главам титулов, которые касались трактуемого в титуле предмета, для того чтобы доказать согласие между двумя правами – церковным и гражданским; во-вторых, он должен был собрать все эти законы в одно целое, отдельно и независимо от главного сочинения, дабы представить полное собрание указов императорских, относящихся к церковной дисциплине. Первый такого рода труд составляет текст номоканона, а второе – собрание церковных постановлений, которое впоследствии сделалось столь известным в восточной Церкви, и которое и в настоящее время имеет громадное значение для изучения древнего законоведения, потому что оно сохранило нам много таких юридических памятников, которых бы мы напрасно стали искать в других сборниках, тем более, в таком систематическом порядке и с такою ясностью.

Во втором предисловии, принадлежащем патриарху Фотию, излагается, в чём состоял труд последнего, что прибавил он к первоначальному составу номоканона и обозначается время, когда он издал свой труд. «В 6391-е лето, – говорит Фотий, – под зарями солнечными, предлежащее деяние изведох», следовательно, в 883-м году по Р. Хр., а именно во второе патриаршество Фотия.

III

Перейдём теперь к исследованию источников, которыми пользовался автор номоканона. Канонические источники номоканона следующие: первого Вселенского Собора 20 правил, Анкирского собора 25 правил, Неокесарийского собора 14 правил, Гангрского собора 20 правил, Антиохийского собора 25 правил, Лаодикийского собора 59 правил, второго Вселенского Собора 7 правил, третьего Вселенского Собора 7 правил, Ефесского собора послание епископам Памфилии, четвёртого Вселенского Собора 28 правил, Сардикийского собора 21 правило, Карфагенского собора 138 правил, пятого Вселенского собора 1 правило, шестого Вселенского Собора 102 правила, седьмого Вселенского Собора 22 правила, Константинопольского перво-второго собора 17 правил, послание Дионисия Александрийского первое, того же отца послание на Пасху, соборное послание Григория Неокесарийского, Василия Великого 84 правила, послание Василия Великого к Диодору, второе послание Василия Вел. к Диодору, соборное послание Василия Вел. к пресвитеру Григорию, соборное послание Василия Вел. к архиепископам, послание Василия Вел. к Амфилохию о Св. Дух, Григория Нисского 8 правил, Тимофея Александрийского 15 правил, беседа Тимофея Александрийского о Богоявлении, послание Тимофея Алекс. епископу Афигию, послание Тимофея Алекс. к епископу Агафу, послание Тимофея Алекс. к епископу Мене, послание Кирилла Алекс. к Домну, послание Кирилла Алекс. к епископам Ливии и Пентаполя, соборное послание Геннадия патриарха Константинопольского к митрополитам первое, соборное послание второе Геннадия Констант.

Здесь исчислены все церковные правила нашей православной Церкви и все они вошли в состав номоканона. Неизвестному автору номоканона относятся все правила соборов, бывших до V Всел. Собора, и все правила отцов, живших до Геннадия (459 г.); остальные же, находящиеся теперь в номоканоне, принадлежат Фотию. Нам нельзя указать в точности на источники, которые могли служить пособием неизвестному автору при составлении своего номоканона, потому что до нас не дошёл ни один канонический сборник, относящийся к эпохе, предшествующей появлению нашего номоканона. Что существовали ещё в IV веке сборники церковных правил, об этом есть свидетельства у западных учёных. Указывают, между прочим, на сборнике Стефана ефесского. На карфагенском соборе 419 года епископ Аврамий, когда речь зашла о сходстве читанных правил с подлинными, сказал: «мы имеем те списки правил, которые братья наши, отцы Никейского собора, с собою принесли; от них мы не намерены отступать». На Халкидонском соборе читан был список правил прежних соборов. В начале VI века находим уже полнейшие и более определённые сборники, заключающие в себе все правила соборов и отцов дотоле бывших. В этом виде полное собрание правил принято и утверждено было государственною властью Римской империи, для употребления в государстве по делам церковным и гражданским, с церковными соприкасающимся. Несомненно, что канонические сборники существовали; но какие именно, и какими именно пользовался неизвестный автор номоканона, остаётся неизвестным. Достаточно знать, что в состав первоначального текста номоканона вошли все правила отцов и соборов до 545 года. Что же касается канонических сборников, какие патр. Фотий мог иметь под руками, при дополнении древнего состава номоканона, мы можем сказать по этому поводу вместе с одним учёным: «вопрос этот не потребует никаких объяснений, если мы только обратим внимание на то высокое иерархическое место, которое занимал Фотий, и на ту богатую библиотеку, которая находилась в его распоряжении».

Текст (κείμενον – textus), как мы уже заметили, составляет ту часть номоканона, в которой приводятся гражданские законы, соответствующие церковным правилам по известным предметам. Одна часть этого текста принадлежит неизвестному автору.

Гражданские законы, которые приводятся в тексте номоканона, заимствованы из трёх различных источников. Первый составляет собрание церковных постановлений, второй – сборник новых постановлений Афанасия Схоластика, третий же – сборник, 168-ми новелл императора Юстиниана.

Первый сборник, т. е. собрание церковных постановлений, неизвестно кем составлен, так как ни в одной рукописи не найдено имя автора; некоторые приписывают составление этого сборника неизвестному автору номоканона, основываясь на словах первого предисловия номоканона; другие же относят этот сборник к более позднему времени; но вопрос этот не занимает нас специально, и поэтому об нём и не будем говорить. Сборник этот надписывается следующим образом: Закон императора Юстиниана, а частнее: «Сборник постановлений, изложенных в кодексе, дигестах и новеллах, и касающихся епископов, клириков, монахов, священных вещей, иудеев и еретиков». Весь сборник разделяется на три части. В первой изложены извлечения из постановлений, помещённых в первых 13-ти титулах кодекса Юстиниана и относящихся к церковной дисциплине; во второй представлены извлечения из пандект и институт; третья часть носит такое заглавие: «Извлечения из новых постановлений, изданных после кодекса».

Что автор номоканона действительно пользовался этим сборником, свидетельствуют бесчисленные места, заимствованные из этого сборника и помещённые в номоканоне. Особенно это заметно относительно третьей части сборника, ибо все почти извлечения автора из новелл Юстиниана находятся в упомянутом сборнике под той же самой цифрой, под которой им приводятся.

Второй источник, которым пользовался автор номоканона при своём труде, составляет сборник новых постановлений Афанасия Схоластика. Сборник этот приписывали прежде Феодору Вальсамону, но в последнее время мнение это изменилось вследствие одной рукописи, которая была открыта в Венецианской библиотеке.

Третий источник составляет сборник 168-ми новелл. Думают, что этот сборник вышел в свет в царствование Тиберия (574–582), основываясь на том, что в состав этого сборника вошли три новеллы этого императора. Что действительно сборник 168-ми новелл служил источником при составлении номоканона, это ясно видно из многих цитат номоканона, приведённых с тем же числом из этого сборника.

Итак, мы ясно, кажется, представили источники гражданского права, извлечения из которых вошли в состав номоканона. Здесь, между прочим, мы нашли несколько подтверждений нашего положения касательно времени происхождения номоканона, по которым, и на основании прежде сказанного, мы можем удостовериться, что неизвестный автор номоканона жил и составил номоканон XIV титулов около 578 года, то есть в последние годы царствования Юстина, или в первые годы царствования Тиберия. – Решивши этот главнейший вопрос, перейдём теперь к другому не менее важному, а именно к вопросу о дальнейшей судьбе номоканона.

Так как в последствии этот номоканон, разработанный и дополненный одним из самых знаменитейших церковных законоведов, – Константинопольским патриархом Фотием, – стал известным всему христианскому миру с именем этого патриарха: то отселе и мы, говоря о номоканоне XIV титулов, следуем общему голосу и называем его номоканоном патриарха Фотия.

III

Проповедники XIII века – Кирилл 1-й митрополит Киевский и приписываемое ему „поучение ко всем крестьяном“, поучения Кирилла, епископа Ростовского.

В первой половине XIII века известны по своей проповеднической деятельности митрополит Кирилл I-й и, в особенности, Кирилл Ростовский.

С именем митрополита Кирилла († 1233) не сохранилось ни одного поучения; о нём сказано в летописях только то, что он был и философ велий, учителен зело и хитр учению божественных книг¹¹⁶. Но преосв. Филарет с некоторою вероятностью приписывает митр. Кириллу напечатанное в Москвитянине за 1851 г. древнее слово – «на поучение ко всем крестьяном»¹¹⁷. «Поучение ко всем крестьяном» довольно обширно и содержание его весьма разнообразно. Здесь говорится «о посте, о суседе, о монастырех, о епископе, о попех, о князех, о друзех, о страсе, о челяди» и проч. – Словом – это своего рода энциклопедия, в которой сведены все нравственные и социальные понятия древнерусского человека, это «домострой» в его зародыше, «вождь по жизни», предупредивший тремя веками появление известных с XVI века наших домостроев и вождей по жизни. Мы считаем излишним передавать всё содержание «поучения ко всем крестьяном»; укажем только черты более типические, свидетельствующие о его народности и родстве с другими древнерусскими народными поучениями.

Как бы протестуя против идеальной благотворительности, развивающейся иногда в ущерб благосостоянию домашних и прислуги (и вытекающей не всегда из чисто нравственных побуждений), проповедник, после наставлений о нищелюбии, считает нужным заметить: «не обижайте домашних сирот, но особенно будьте к ним милостивы, не морите их голодом и наготою; ибо эти убогие твои домашние, нищий в другом месте попросит, а эти от твоих рук ждут всего». Подобная мысль, как мы имели уже случай заметить, высказывается, хотя довольно смутно, уже у первого нашего народного проповедника Луки Жидяты, но потом она развивается во многих других, преимущественно анонимных, поучениях. «Велия бо сия милостыня, – читаем мы в слове «о милостыни и о рабех», – еже свой дом не в нужди держати, ниже́ рабов под ранами кормити»¹¹⁸. А вот как на ту же тему наставляет другое слово: «ближних рода твоего не презри: первее домашних своих и род свой без печали сотвори, потом же милостыню твори иным. Сие бо лицемерие есть, еже чужия наделяти сироты, а род свой или домашние, нази, боси или гладни суть. Когда же о душах их попечешися телеснаго не исправя; и како в Божий страх приведешь их телесными недостатками оскорбляя. Оле несмысльства и злосердия!»¹¹⁹. При том властном отношении, в каком стоял глава русской семьи как к своему семейству – жене и детям, так, в особенности, к домашней прислуге, имели смысл и подобные наставления: «не мала милостыня есть, иже домашния своя без печали сотворити, и без воздыхания, и без слез. Аще бо достойни будут казни, то вместо того, да помиловани будут: не тако бо ранами, яко милостынею содрогнутся и накажутся»¹²⁰. В слове «о челяди» поучение ко всем крестьянам подробнее выясняет свою мысль о гуманном обращении с домашней прислугой. «Еще говорю вам, любезныя дети мои, прислугу свою кормите до сыта, одевайте и обувайте. Если же не будете кормить и обувать, а раба твоего или рабу убьют на воровстве, то тебе приведется отвечать за кровь их». Но лучшее выражение и, так сказать, свод всех, высказанных в проповеди наставлений об отношении к прислуге, можно читать в слове «како жити христианом». Мы приведём выдержку из этого, в своём роде классического, поучения. «Возлюбиши искренняго своего яко сам ся․ не иже по роду ближний․ но всякаго верна․ а се лицемерие․ не любовь есть․ богатых стыдитися и убогих озлобляти. Чюжи наделяти сироты, а своих скорбни оставити․ и род свой в недостатцех голоднии и нази․ и рабы и рабыня в наказании имейте вернем․ и довольная им исполняйте и не безчествуйте их․ ти бо человецы тации же суть․ на послужение вам Богом дани․ аще не довольно даси им․ они крадут и разбивают․ тебе ответ пред Богом дати за то․ аще и убиют котораго их․ достоит бо вам и душами их печаловати. Божию закону учити․ на добро приводити․ на покаяние нудити»¹²¹». Слово о смерти жены по своему тону приближается к бесхитростной народной речи. В этом отделе своём «поучение ко всем крестьяном» наставляет овдовевших мужей, чтобы они, вступая в новый брак, не охладевали в своей заботливости и любви к детям, прижитым от первой жены. Мы приведём это наставление в подлиннике, не переводя его на русский современный язык. «Аже не любити начнешь (по наговорам мачехи) обоих детей ладно, то по Златоустому Иоанну осужден будеши в муку вечную, и подобен будеши коневи, на нем же кобыла начнет ездити вседши»¹²²). В некоторых советах «поучения» заметна какая-то наивность, объясняемая простотою нравов той среды, для которой оно предназначалось. «Если примите в дом свой инока, или другого служителя церкви, – читаем в слове «о священниках», – и захочете угостить его: то не принуждайте его пить более трёх чаш, но отдайте ему на волю, и, если сам он упьется, то сам и будет отвечать за то; а вам не нужно брать на себя грех его». Подобная наивность советов и вместе какая-то обрядность, определяющая мелочные, по-видимому, отношения людей, не редкость в наших древних поучениях, особенно – поучениях анонимных, которые можно считать по преимуществу народными. Как часто повторялись такого рода поучения, можно судить потому, что они привились к народной жизни; их наивные наставления дали начало многим народным понятиям и обычаям. Вот, например, какое наставление читаем мы в одном слове, напечатанном в Прологе, об отношении народа к священникам и церкви: «буди же дом твой покоище служителем Божиим, рекше пресвитером и всякому церковному чину. Введи таковыя в дом твой, и с великою честью посади я. Постави им трапезу, яко и самому Христу: сам же пред ними послужи, и жена твоя и дети твои. Аще ли нудят тя сести, то на нижнем месте сяди. Сотвори же имя твое знаемо, да в церкви Божии молитва за тя к Богу, яко фимиам возносится: и свеща твоя всегда да светится в церкви, и просфора твоя такоже»¹²³. Подобные наставления можно принять за описание обычаев русского благочестивого человека – до такой степени они проникли в его жизнь, воплотились, так сказать, в его обычаях. О древности «поучения ко всем крестьяном» можно заключать по тому, что здесь говорится о волхвах, от которых советуется православным удаляться. В наставлениях о верности князьям заметно, что речь идёт о князьях удельных. Намёков на татарское иго не встречается, а это заставляет предполагать, что слово написано прежде этого тяжёлого для Руси события.

Мы закончим свои замечания о поучении ко всем христианам описанием монастырей, какое встречается в этом поучении, и также может служить некоторым доказательством его древности. Вот каковы были монастыри, по описанию рассматриваемого нами поучения: «вшед в них, вы видите игумена, пасущаго стадо свое, и иноков, ради страха Божия, не отверзающих уст своих. Видите, как один, преклонив очи долу, воздевает руки свои к небу и сердце свое имеет горе́, у престола Божия; а другой, простершись ниц, плачет в своей келии; один работает как пленник, другие стоят при делах, как скованные; иные в церкви, как каменные, неподвижно, возсылают молитвы к Богу и умоляют за весь мир. От сухоядения у них плоть прильнула к костям; верою они скоро могут исполнять все просимое, и даже преставлять горы, то есть помогать больным и недугующим, своими молитвами отвращать всякий гнев Божий и напасть. В сии-то святыя места приходите, к сим-то мужам припадайте, просите у них благословения и вводите их в домы свои для благословения»¹²⁴. Не есть ли это описание тех древних монастырей, которые, по словам преподобного Феодосия, были посеяны трудом и пощением, возращены слезами и молитвами?

О личности Кирилла Ростовского († 1212), как проповедника, сохранились более подробные известия. О нём известно не только то, что он был «зело учителен», но в летописях передаются известия и о том, как народ относился к его проповеди. В летописном рассказе об отношении народа к проповеди Кирилла Ростовского передаётся, что эта проповедь привлекала к себе не только жителей города Ростова, но и многих из окрестных градов¹²⁵... Что же было привлекающего в проповеди Кирилла? Несомненно, что эта проповедь не была отвлечённой, книжной проповедью, – но в чём были её особенности, привлёкшие народные симпатии, трудно сказать, потому что из его обширной проповеднической деятельности¹²⁶ у нас изданы только 4 слова, с вероятностью ему приписываемые¹²⁷. По мнению издателя слов Кирилла, не все они дошли до нас в своём полном составе. Первые два представляются только небольшими отрывками из цельных, связных поучений. Оба эти поучения нравственного содержания. В одном из них проповедник убеждает своих слушателей быть благодарными к своим благодетелям: «не мози никто заповеди сея преступити, еже в беде пособие от кого приим, или изучение от поган, или искуп долга люта, или от кого ся научив божественным книгам, не моги никто в забытии положити добро сотворшаго». Не помнящий благодеяния сравнивается с псом голодным. «Таковый подобен псу голодну зимою измерзши иже согреем и накормлен лает на добро сотворшаго и укусити хощет». Во втором слове Кирилл убеждает к добродетельной жизни, напоминая о тленности всего земного и страшных муках геенских, угрожающих грешникам. Его убеждения проникнуты теплотою чувства, в его суждениях необыкновенная простота и наивность; сравнения для выяснения своих суждений он берёт из обыденной жизни, и огнь геенский им сравнивается с банею, а черви не умирающие – с комарами и мухами. «Аще бо зде банныя горющия теплоты укропныя не может плоть наша терпети․ то како стерпим он лютый огнь и кипящия смолы мучения․ аще убо комара или мухи страшаща не терпим․ то како брытие неусыпающих червий лютость стерпим». В изъяснении даже общих истин и несколько отвлечённых, какова, например, мысль о скоропреходящности всего земного, есть у Кирилла какая-то наглядность, поэтическая образность. «Любимицы! когождо нас век скоро скончавается. Друзии бо вечер легше на одре․ а утро не восташа․ отъидоша бо жития сего...». Последние два слова Кирилла Ростовского трактуют о падении злых духов, создании человека и искуплении его Сыном Божиим. На этих словах заметны следы «болгарских басен», на них хотя и смутно отразились богомильско-гностические представления, занесённые к нам из родины богомильства – Болгарии и, по своему фантастическому характеру, быстро распространившийся между русскими грамотниками. Ничего нет удивительного, если бы и современный нам простолюдин с большим вниманием слушал рассказ о том, как Господь низверг злых духов с неба и как по одному возгласу Архангела Михаила (который прежде назывался просто Миха и получил своё имя от развенчанного в сатану бывшего ангела старейшего, воеводы первого сатанаила) – «вонмем» спасшиеся от гнева Божия бесы, посыпавшиеся с неба как песок, мгновенно остановились и как бы замерли на тех местах, где поразил их архангельский глас. «От того гласа абие повешены быша демони на воздусе превыше… другие погрязли в преисподней… третьи, попавшие на землю, на ней и остались...». Для фантазирующего рассказчика нет ничего прикровенного. Он знает, какую силу имеет каждая из этих категорий демонов и в каком отношении она стоит к людям. «Висящии же ничто же сами могут пакости сотворити. Что попустит Бог, то и творят». Погрязшие в преисподней «суть яко глуси, не сведят бо ничтоже яже в мире». «А иже, – рассказывается о третьей категории бесов, – от них подоша на земли, то тии ходят по земли делающи злая своими прелестьми». Подобные рассказы нельзя считать народными в собственном смысле, так как они навеяны извне, созданы восточной фантазией; но их можно назвать народными в том отношении, что они давали обильную пищу для чувства и воображения – душевных способностей, имеющих преобладающее, если не исключительное, значение в духовной жизни каждого народа в младенческую эпоху его развития. – В этих же «словах» Кирилла Ростовского высказывается, между прочим, мысль, ведущая своё начало из глубокой древности, но не канонизированная Церковью, что Бог создал род человеческий для того, чтобы восполнить им отпадший от Него десятый чин ангелов, для чего предназначено семь тысяч лет. «Устави Бог рок человеком житию на земли ҂З лет и что ся их в ту ҂З лет изберет во святыя по закону Божию живших․ теми ангельский чин спадший исполняет».

III

Помимо невзрачной действительности нашего сельского населения, о которой говорили мы в предыдущей главе, т. е., независимо от неудобств семейного и частью общественного быта, побуждающих крестьянина к скитальческой жизни в форме странствующего богомольничанья, странничество в значительной степени обусловливается нравственными понятиями народа, сложившимися исторически. Так на странничество богомолов нельзя смотреть как на какое-нибудь особенное, исключительное явление в духовной жизни народа, не имеющее ничего общего с духом и направлением массы; напротив, в нём выражаются требования народного самосознания и народной нравственности.

В народной жизни были силы и влияния, которые управляли в нравственном отношении как понятиями народа, так и вышедшими из среды его странниками-богомолами. Такими силами надо назвать прежде всего произведения древней письменности, особенно легендарные. И читая эти легендарные народные сказания, нельзя не видеть, что он, при всей путанице своего содержания, остаются верными духовному строю народного быта: согласно с нравственными идеалами народа, господствующими в его воззрениях до сих пор, сказания эти внушают всем и каждому, что странствующая бедность и бесприютная нищета безусловно и несравненно выше в нравственном отношении оседлого богатства, почему она при всяком случае берёт верх над последним; Сам Спаситель странствует в одежде нищего и, испытывая на пути сердца людей, внушает им любовь к ближним; словом, выше странничества не может быть добродетели на земле¹²⁹. Так думает народ, так рассуждают и странники-богомолы, воспитавшиеся на чтении этих легендарных сказаний.

Цель странничества, его высшее нравственное значение заключается таким образом вовсе не в посещении святых мест, к которым так часто путешествуют наши богомолы, и не в «пустынном житии», а в самом странничанье; богомолы избирают странничество как такое нравственное состояние, при котором естественно отрицается и забывается всё земное, житейское, суетное. Говорите богомолу или богомолке что угодно и сколько угодно, чтобы они не странничали; на все ваши возражения против нравственного достоинства страннической жизни богомолы ответят вам кратко и ясно, в духе чисто народных понятий: «А ну-ко, сделай так всякий, как мы сделали: брось землю, жену, детей и сделайся странником!» И после этого ещё недоумевают, почему, напр., известный в истории хлыстовщины чернец Капитон убежал из монастыря и потом, войдя в солидарные отношения со знаменитым Данилой Филипповым, стал учить, что ни Церковь, ни Таинства не нужны для спасения, а для этого необходима только после бегства от мира, одна молитва и личные аскетические подвиги. Стоит только допустить, что у него, в его учении, вместе с Данилой Филипповым, точкой отправления был страннический принцип, и для нас всё объяснится. Странники-богомолы также, хотя любят бывать в монастырях, но не остаются в них, как не остался и Капитон; они любят собственно не монастыри, а страннический образ жизни; им нравится монастырь настолько, насколько жизнь в монастыре благоприятствует молитве и подвигам умерщвления плоти; принадлежность же монастыря к обществу верующих, к Церкви, им противна, как мирская закваска; им не нужна в монастыре и церковная иерархия, равно как совершаемым в монастырской церкви Таинствам они не приписывают особенного значения в деле спасения.

Характер путешествий, совершаемых богомолами, показывает иногда всю нелепость их взгляда на странничество. Богомолы, можно сказать, не путешествуют, а кружатся по одному и тому же месту. Каждый учитель носит в голове своей представление некоторого мысленного круга, который чертит его фантазия на известном расстоянии от того пункта, где он имеет номинальное пребывание; радиусы круга имеют длину почти одинаковую, от двадцати до тридцати вёрст, или около того. Воображаемая же линия круга очень нужна учителю: по ней совершает он, ради странничества, свои бесцельные путешествия. И если учителя богомолов вы редко находите в центре данного круга, т. е. у себя дома, то, значит, его надо искать по концам радиусов, в одном из сёл, более или менее приближающихся к воображаемой круговой линии. При этом для временных роздыхов и стоянок выбираются им по преимуществу те сёла и деревни, в которых больше богомолов и богомолок. Вследствие этого дело не обходится без мужчин-богомолов и в таком случае, если богомолки собрались для келейного житья сами собой, без помощи учителя, и при них не живёт постоянно ни одного богомола.

Знакомый наш, бывший сам богомолом-странником, рассказывал про одного учителя. «Явившись к богомолкам в село, Фединька (так звали учителя) брал нескольких богомолок с собой в дальнейшее путешествие по заветному кругу, и торжественно шествовавшие с ним келейницы должны были провожать его до следующего села. Богомолки же в каждом селе уже заранее знают, где находится в тот или другой день их Фединька, потому что путешествия его по окружности избранного им круга были рассчитаны и повторялись в таком виде, что богомолам каждого села приходилось принимать учителя во всякое время года ровно через шесть недель. Так одни его провожают, другие встречают и принимают. И надо было видеть, как дружно к тому времени, когда надлежало ждать возвращения учителя, богомолки села собирались в одну келью. Учитель же приноравливал своё вхождение к «мудрым девам» больше к ночному времени. Се жених грядет в полунощи, и блажен раб его же обрящет бдяща!.. раздаётся в келье при входе Фединьки. Гармоническое пение фанатизированных дев разбирает душу, затемняет рассудок, так что многие из православных женщин увлекаются положением «мудрых дев вкупе с учителем». «Желаю божественное слово слышать, в вашу беседу войти!» – кричит то одна, то другая девица, стучась в дверь или в окно к богомолкам. Между тем Фединька начал учить. «Вы принимаете меня, потому что я всё бросил… В Евангелии сказано: «Аще кто оставит жену, и отца, или матерь… Вот вам за это!» Тут учитель или посыпает овсом пол, или раздаёт образочки.

Или вот факт, рассказанный священником. «Раз в 5 часов утра отправился я, – говорил священник, – к крестьянину с требой, и на обратном пути мне встретился известный уже в околотке старик, учитель богомолов, съезжавший со двора другого крестьянина. Дело было зимой. В обшитых рогожами санях сидели с ним две девицы, из коих одной около 25 лет, а другая всего лет 20. На вопросе: «чей ты?» – он мне ответил: «не твоё дело». Я вторично спросил его о том же; но он с грубою бранью повторил своё: «не твоё дело». Наконец, на третье настоятельное моё требование он объявил мне с величайшею злобою и негодованием своё имя. Тут я заметил ему, чтобы в мой приход, особенно в сопровождении девок, он не смел ездить. Но тот в азарте начал дерзко кричать, что будет ездить всюду, всегда и с кем угодно, что не боится ни архиерея, ни священников, ни светских властей, как человек божий. Он сидел в это время с одной из девиц рядом, а другая отправляла должность кучера на козлах».

Как высшая, ни с чем несравнимая добродетель, странничество совершенно отуманивает голову богомолам. Здесь главным образом лежит объяснение того, почему эти отрёкшиеся от мира святоши дозволяют себе разные безнравственные действия. Тот самый Фединька, которого принимали богомолки как оставившего землю небесного жениха, обыкновенно, оставался с мудрыми девами по целым ночам и жил с ними как со своими жёнами. Из двадцатых годов настоящего столетия мы знаем также один факт, ещё более замечательный в этом отношении. В Зарайском уезде Рязанской губернии сбирались в одну келью подобные «мудрые девы» и принимали «небесных женихов». Дев при этом было в шесть раз больше, чем женихов; именно, первых – 40, а вторых – 7. В ожидании женихов и потом по приходе их, мудрые девы в одних белых рубахах, без сарафанов, топали ногами по полу и, схватившись друг с дружкой за руки, прыгали и пели песни, по общему смыслу которых, Дух Святый, играя в гусли, всех верных созывал в одну келью моленную и внушал всем в любви, попарно, расходиться по тайным углам и ласкать друг друга. Одна из дев была богородицей, а один из женихов – христом. В песнях своих богородица применяла к богомолкам евангельскую притчу о мудрых девах и внушала им идти в чертоги небесные к женихам, которые действительно и ложились с ними спать. Вот разительное доказательство того, что богомолы наши дают обильные материалы хлыстовщине и составляют с нею во многих отношениях одно и то же.

Конечно, и странников смущает иногда безнравственность, существующая в их обществе; но они умеют мириться со своим положением. Странничество же даёт им возможность упражняться в таких подвигах, каковы путешествия ко св. местам, странноприимство и т. п. В глазах их это такие важные добродетели, которые может совершить опять только отрёкшийся от жизни странник.

Во всяком случае, странничество непосредственным образом ведёт богомолов и к путешествиям по св. местам, и к странноприимству. Как скоро они отреклись от мира и сделались на земле странниками, им, можно сказать, и делать нечего, скучно, если от времени до времени не путешествовать куда-нибудь, или не развлечься с такими же отрёкшимися от мира странниками. Притом же, на путешествия к св. местам, как на высокий нравственный подвиг, народ наш привык смотреть издавна, и богомолы в этом отношении опять представляются только строгими последователями народных обычаев. Ещё в XII веке были у нас путешественники ко св. местам, которые «потрудившись для спасения души» на далёком пути в Палестину и другие свящ. места, потом, в описаниях своих путешествий, внушали русскому народу, что не только за подвиг паломничества, но и за простое чтение описаний того или другого путешествия «верующие примут мзду от Бога великую: «блажени и те, иже не видевше прочтут и уверуют»¹³⁰. Так страсть к паломничеству развилась в древней Руси до таких размеров, что тогда же просвещённейшие пастыри Церкви находили нужным посредством вразумительных проповедей запрещать простому народу эти путешествия, подвергая строгой епитимии дававших неразумные обеты паломничать. Но эта склонность к паломничеству не только не ослабела в народе, но ещё нашла себе сильную опору в странствующих по принципу богомолах.

Обратите внимание на эти толпы паломников, потянувшиеся с открытием весны по городам и большим дорогам: в числе их, конечно, далеко не все принадлежат к обществу сектантов, странствующих по принципу; но если вы заметите между ними странников с гордою поступью и дерзким выражением глаз, в длинной полумонашеской одежде, с кожаной уютной котомкой за плечами, с надёжною дорожною палкой, – и если, притом, все эти страннические принадлежности сидят на паломниках удобно, ловко, и путники видимо освоились с ними, то это, очевидно, странники специалисты, путешествующие потому, что ради душевного спасения они обрекли на странничество всю свою жизнь. Они, обыкновенно, исполняют роль предводителей при артелях богомольцев, и потому почти каждый год случается им быть и в Киеве, и в Воронеже, и в Соловецком, и у св. Сергия, и, пожалуй, даже в Иерусалиме.

Записные странники и сами охотно принимают всякого странника у себя дома. Странноприимство, как и путешествия по св. местам, логически вытекает из принципа странничества: кто ради душевного спасения отрёкся от оседлой жизни и отрешился от земных привязанностей, тот не может не оказывать покровительства людям своего направления, и чем крепче будет он предан принципу странничества, тем усердие займётся пропагандой его.

И в этом случае странники-богомолы представляют только крайнее выражение древних народных обычаев. Следя по истории, мы находим у своего народа во все времена любовь и к странникам по принципу, и к временным паломникам. Народ наш искони века воспитывался в чувстве благоговения к этим людям, и они казались ему чуть не идеалом нравственного совершенства. В лице странников народ благоговел пред подвигами и лишениями, соединёнными со странничеством; на уклонения и слабости странников он не обращал внимания. Притом же, постранничать, или по крайней мере спутешествовать к св. местам было заветною мечтою для каждого в простом народе, выделяющем из среды себя такие массы паломников. Не ныне, так на следующий год, пойдёт из среды народа и тот, и другой, и третий. Не всем удаётся осуществить такие заветные стремления, это правда; но от этого отнюдь не страдает обычай странноприимства: те, которые действительно возымели случай постранствовать, проникаются оттого ещё большим против прежнего уважением к странникам, – и ещё усердие начинают принимать их, сначала в домах, а потом, для большего удобства и себе и им, в отдельных кельях. Поэтому-то, как от богомолов, так и от богомолок, вы можете услышать такое суждение о странноприимстве, что де «как самим им случалось и случается испытывать тяготу странничества, то у них и духу не достанет отказать в своём крове бедному и усталому страннику, – это легло бы тяжким грехом на душу». То же можно услышать и между обыкновенными прихожанами. А кто сам лично не встретил возможности между крестьянами постранствовать, тот считает себя обязанным за то по крайней мере оказать помощь и покровительство другим странникам: за эту любовь к странникам, правосудный Бог вменит долю понесённых ими трудов и его грешной душе; награда же ждёт за этот подвиг великая, потому что странничество есть величайшая добродетель… и т. д.

Путём странноприимства чаще всего начинают крестьяне сближаться со странниками-богомолами, так что в нём, по-видимому, и заключается то начало, которым поддерживается в народной жизни странническое направление. Так думают многие, и не без основания. В официальном деле, которым мы пользуемся, упоминается об одной замужней пятидесятилетней женщине, которая ушла от семейства в келью, оставив мужа старика со всем домом, да ещё взяв с собой двух взрослых дочерей девиц; а причиной этого, по их собственному показанию пред следователем, была особенная любовь всех их к странноприимству: эта страсть их принимать странников не нравилась мужу старухи, отцу молодых девиц; не особенно жаловал страннолюбие их и женатый сын. Потому они и сочли за лучшее поселиться в отдельной келье, тем более что в семействе вообще неудобно принимать странников, поить их, кормить, обшивать и покоить, иногда по нескольку недель сряду. Таким образом, решившись специально заняться приёмом богомолов-странников, они по своей простоте и сами через несколько времени сделались странниками, т. е. приняли все начала страннической жизни и посвятили себя келейному богомольничанью. Но, с другой стороны, странноприимство, как мы видели, составляет только внешнее и притом более удобоисполнимое требование страннического идеала. При очевидном сочувствии народа к этому идеалу дело странноприимства не зависит в сельском мире от того, открыл или нет такой-то человек у себя во дворе странноприимный дом; не устроит такого дома у себя один, устроит его другой. Мы имеем под руками факты, доказывающие неопровержимым образом, что на странноприимные кельи богомолов следует смотреть как на учреждения, возникающие среди народа сами собой, во имя его уважения к подвигу странничества и для удовлетворения общей потребности странноприимства. Выделяются из среды народа особые лица, для которых странноприимство делается специальною обязанностью, которые как будто от имени всего сельского общества берут на себя нравственный долг ведаться со странниками; и каждый член общества, насколько он, по составу и характеру своей семьи, стал бы затрудняться делом странноприимства, чувствует себя обязанным пред этими людьми: вот как приходится думать о богомолах по поводу их странноприимства. Замечательно в самом деле: в сельском обществе все поголовно приписывают келейникам-богомолам эту обязанность принимать странников. Когда проходящие по селу странники спрашивают, куда бы им зайти для ночлега или отдыха, их всякий встречный не задумываясь отсылает в известные всем кельи, где живут богомолы и богомолки, как бы говоря про себя: «у нас есть на то особые люди; они взялись за всю деревню давать вам приют; за это мир содержит их».

Само собою разумеется, что странники не всегда нуждаются в тёплом, спокойном приюте; для них служит жилищем вся вселенная. Особенно любят они основывать своё пребывание в тихой пустыне.

Как странничество их соответствует духовному настроению народа, так и любовь их к пустыне, естественно развивающаяся в них при странническом образе жизни, есть характеристическая черта каждого простолюдина. С пустыней так свыкался и на неё так заглядывался русский человек во время своих странствований, то по св. местам, то просто, ради странничанья, или уклонения от мира. Избирая странничество ради душеспасительных целей, странник естественно настраивался на религиозный лад, и при этом пустыня, которою проходил он, это свободное, беспредельное царство природы, представлялась ему как прямая противоположность суетливой и стеснительной, греховной жизни в мире. Словом, народ боготворил «прекрасную пустыню», как вместилище тихого, райского жития. Таким образом и богомолы наши, как плоть от плоти народа, в своих странствованиях ради принципа, любят с особенной теплотой помечтать о пустыне: её красоты, её спокойное, безмятежное пребывание они воспевают в поэтических выражениях. Пустыня приводит богомола в религиозный экстаз и часто даёт ему сильнейшее побуждение к страннической жизни. В песнях богомолов о пустыне можно иногда находить довольно полное объяснение такого явления, каково странничество их. По песням богомолов пустыня – цель странничества. Здесь, в безмятежном уединении, вдали от суетной и греховной жизни, какова жизнь в мире, воочию зрится красота, премудрость и благость Божия, – ощущается Бог в каждом творении, начиная с цветущей былинки под ногами, с живого ручейка, текущего по камешкам, и оканчивая бесчисленными стаями щебечущих в воздухе птичек. Кажется, что пустыня, и только одна пустыня, открывает чувство ко всему высокому, прекрасному и святому; в ней особенно много сосредоточено условий для того, чтобы сообщить душе тихое, неблазненное, святое настроение. Таково общее содержание песней странников о пустыне.

Вот в толпе собравшегося народа раздаётся протяжное, заунывное пение странников. Все стоят как вкопанные, затаили дыхание, чтобы не проронить слова из «умильного и душеспасительного стиха людей Божиих». Странники поют:

«В пустыньку б Бог сподобил

Укрытися. Там райское-то есть

Веселие. Поют тебе там пташки!

Пустынька вся нарядится цветами…

Студен ручей с горы крутой падет!..

Сиди над ним… а вкруг густые ели…

Олень, аль прочий зверь придет напиться…

И пташка тут на камешек же сядет

И крылышки полощет… Так-то любо!

И так душа исполнится твоя

Величием Господним… и восплачет

Умильными и тихими слезами…

И крепко так помолишься… А в мире,

Где князь воздушный царствует, погибнешь!..».

Молокан, пришедший в дом священника и приглашённый сесть, начал разговор опять о святых мощах. «Вы кланяетесь на мощи, как на образа, но из Писания видно, что мощи и великого пророка Моисея были скрыты Архангелом, чтобы евреи не могли им кланяться».

Священник. – Да, Господь, зная, что чувственные сыны Израиля не просто почтут святые мощи великого вождя своего, а будут обожать их, то есть воздавать им божеские почести, повелел Архангелу Михаилу скрыть их на некоторой горе, так чтобы евреи вовсе не могли их видеть. Но ведь мы не обожаем святых мощей, а чтим их, как только храмы Святаго Духа, члены тела Христова и орудия силы Божией, – о чём тебе было уже сказано.

М. – Положим, что вы не почитаете мощей за Бога; но странно, что пред жертвенным, бездушным телом ставите свечи, курите фимиамом и кланяетесь, как пред каким божеством?!

С. – Если это странно, то не странно ли будет и то, что Давид кланялся пред бездушным храмом (Пс.5:8), и Аарон возжигал светильники и кадил фимиамом пред бездушным кивотом? (Исх.31:6–8). Между тем это делалось согласно с волей Божиею.

М. – Но храм был, как вы сами говорите, образом неба и престола небесного, кивот был образом самого Бога; а мёртвое тело служит ли каким-либо образом, чтобы достойно было такого почитания?

С. – Святые мощи, повторяю тебе, суть храмы Святого Духа (1Кор.3:16; 2Кор.6:16), следовательно, служат образом неба и небесного престола, где обитает Дух истинный, Царь Небесный; а потому святые мощи, как образ небесного и обитель Царя Небесного, достойны такого почитания.

М. – Апостол Павел, говоря христианам: вы храм Божий, и Дух Божий живёт в вас, конечно, относил эти слова не к мёртвым телам христиан, а к живым, в которых находились бессмертные и святые души: потому что Духу Святому свойственно соединяться с духом человеческим, а не с телом бездушным и подверженным тлению. Если же Дух Святой обитает и в телах святых, то тогда только, когда в них живут души: но выходит душа из тела, удаляется с нею от тела и Дух Святый. Поэтому мёртвое тело может ли быть храмом Духа Святаго?

С. – Ты, Д. Ф., уже слишком замудрствовался, так что начал противоречить сам себе. Ведь ты согласился, что мёртвое тело пророка Елисея воскресило умершего: кто же тут чудодействовал? Не сила ли Св. Духа, которая была присуща мёртвому телу пророка? – Не та же ли сила Св. Духа, присущая и телам угодников Божиих, хранит эти тела в нетлении и через них чудодействует? Истинно, Святый Дух хранит вся кости их, и ни едина от них сокрушится (Пс.33:21). А если так, то нетленные телеса умерших святых суть храмы Св. Духа и достойны нашего благоговейного поклонения.

М. – Да о том, что сила Божия присуща была костям пророка Елисея, и говорить нечего; потому что этот великий пророк получил сугубый дар Св. Духа (4Цар.2:9), который, как при жизни обитал в нём, так и по смерти его, не оставлял пророческого тела: но таковы ли ваши святые, чтобы их тела по смерти не оставались без присутствия Св. Духа?

С. – Слово Божие, говоря о праведниках, что Господь хранит вся кости их, и ни едина от них сокрушится, не сказал, что таковая благодать даруется одним только великим пророкам, каков был Елисей, а относит это вообще ко всем праведникам, следовательно и к тем святым нашим угодникам, которых тела сохраняются Св. Духом в нетлении и источают чудеса.

М. – Как же это я слышал от ваших же, что на Афонской горе тот считается грешником под гневом Божиим, которого тело оказывается неистлевшим. Там, говорят, через три года вскрывают гроб всякого покойника, и если тело его не предалось тлению, то, будто, опять зарывают гроб и молятся об этом покойнике до тех пор, пока, раскрывши гроб его, ни увидят, что тело его разложилось?

С. – На Афонской горе действительно существует обычай вырывать тела умерших; но при этом признаком неблаговоления Божия к умершему считается не нетление только тела того умершего, а нетление особенное, совершенно отличное от обыкновенного нетления святых мощей, вследствие отвержения его от Бога за особые грехи, как пишет один Святогорец¹³². Но «что святая гора не только не отвергает, но и с особенным благоговением чтит нетление тел святых угодников, этому разительным доказательством служит множество нетленных мощей, имеющихся там не в монастырях только, но и в скитах».

М. – Да, вы все, обыкновенно, утверждаете, что у вас есть нетленные святые, и что они чудодействуют; но что-то плохо верится, чтобы и ныне были великие пророки Елисеи. Да и не нам одним не верится, а и лютеране тоже не верят в ваши мощи.

С. – Как же нам не утверждать, когда мы видим святые мощи, и осязаем, и испытываем от них чудотворения: если бы и вы с лютеранами осмотрели святые мощи и осязали, то и вы поверили бы, что они истинно нетленны. И таковых нетленных святых мощей у нас в России много, особенно в Киеве; их видят, и осязают тысячи народа. Не более – как десять лет тому назад, – мощи святителя Тихона в Задонске ясно видели и осязали сотни тысяч народа, и не могли не верить чудотворениям от них, когда сами, своими глазами, рассматривали многих исцелённых от прикосновения к ним.

М. – Говорят, что некоторые тела не истлевают от известного грунта земли, даже – будто некоторые тела окаменевают. Может быть, и у вас таковые же мощи? Ведь недаром же учёные лютеране не верят вашим мощам? Ну – мы люди малоучёные, а из лютеран-то есть люди весьма учёные; почему бы это было им неизвестно? – а они-то вот, как я слышал, и говорят, что ваши мощи или восчаные, или отверделые от грунта земли, или же окаменелые.

С. – А ты спросил бы этих учёных лютеран, почему они так говорят о наших св. мощах? – видели ли они их и осязали ли? Или говорят только по своим умозаключениям и по слухам от других, как вот и вы говорите о св. мощах по слухам от лютеран? Нужно бы самим видеть и испытать, и тогда уже умозаключать, и говорить. Многие сотни тысяч народа, повторяю тебе, видели и испытали, как и теперь всякий может видеть и испытать, что св. мощи в нашей православной Церкви не восчаные, не отверделые и не окаменелые, а обыкновенные кости человеческие, обложенные плотью, но сохраняемые в нетлении благодатью Св. Духа. В Киеве много св. мощей почивает во влажных пещерах, и однакож они нетленны. А сколько ещё св. мощей стоит у нас на открытом воздухе, и между тем они нетленны? – Притом, как объяснить чудотворения от св. мощей, которых верными свидетелями были весьма многие люди, особенно при открытии мощей? Нет, друг мой, Д. Ф., вы молокане с лютеранами не верите в св. мощи потому, что не хотите верить, подобно тому, как евреи, хотя видели чудеса Спасителя, однако не хотели верить им. Между тем нетленные св. мощи и чудеса от них скорее и легче всего должны бы вас убедить, что наша православная Церковь есть единая истинная Церковь Божия на земле, в которой истинно пребывает и чудодействует благодать Св. Духа. Какого ещё искать вернейшего признака истинности Церкви, как действие в ней Св. Духа через нетление св. мощей угодников Божиих?!

М. – Едва ли это так. Из Библии известно, что благодать Св. Духа через мощи пророка Елисея воскресила умершего в то время, когда в Израильском царстве была церковь идолопоклонническая, потому что храма истинному Богу там не было, а стояли в Вефиле и Дане два капища с тельцами, которым тогда поклонялись царь и народ. Так, если бы и в вашей Церкви действительно проявилось действие Св. Духа через нетление мощей, то этого нельзя бы ещё считать верным признаком истинности её, как ты думаешь.

С. – Хотя в Израильском царстве, в указанное тобою время, действительно господствовало идолопоклонство, но была там и истинная церковь, к которой принадлежали многие израильтяне, поклонявшиеся истинному Богу, напр., пророки Илия, Елисей и другие. Дух Святый, чудодействуя через этих св. израильтян, ясно показывал, что они принадлежат к истинной Церкви Божией, и что все во Израиле должны веровать их верою и подражать их святой жизни. Так точно и в нашей св. Церкви Дух Святый, сохраняя в нетлении тела угодников Божиих и прославляя их чудесами, ясно свидетельствует, что эти угодники принадлежат к истинной Церкви Божией, по руководству которой они веровали истинною верою, пользовались спасительными её Таинствами и обрядами и совершали подвиги благочестия и добродетелей, через что приобрели святость и вечное спасение. Если же св. мощи угодников, сохраняемые и прославляемые в нашей Церкви действием Св. Духа, служат вернейшим признаком истинности её, то истинно спасительны и все установления нашей православной Церкви, истинно спасительны её Таинства и обряды. Почему и мы, исповедуя одну веру с прославленными угодниками Божиими и пользуясь теми же спасительными Таинствами и обрядами, каковыми и они пользовались, имеем счастье принадлежать к истинной Церкви Божией, к которой для вечного спасения необходимо принадлежать всем людям и вам – молоканам.

М. – А что же, разве наша вера хуже вашей? Вы веруете в Св. Троицу, и мы тоже веруем; вы веруете в воплощение Христа для спасения людей, и мы также веруем; вы ожидаете воскресения мёртвых для вечной жизни, и мы того же ожидаем. Если мы не принимаем установлений вашей Церкви, то – потому, что не находим для них основания в слове Божием.

С. – Какие именно разумеешь ты установления в нашей Церкви, которые не были бы основаны на слове Божием?

М. – Да, вот ваши Таинства, ваши разнообразные богослужения в церкви, многочисленные посты в продолжение всего года, ваш обычай крестить рукою, и другие ваши обряды: где вы найдёте в слове Божием повеление на все эти уставы Церкви вашей? Нам кажется, – это не больше, как только выдумки отцев ваших, служителей церковных.

С. – О необходимости и установлении Самим Иисусом Христом Таинств Крещения и Причащения я уже привёл тебе доказательства из слова Божия; постараюсь теперь показать тебе основание установления и прочих Таинств, а затем и обрядов нашей Церкви. Но пока довольно. Побывай ко мне в следующее воскресенье: тогда ещё поговорим.

Священ. Андрей Флегматов

С первых времён христианства на Руси духовные власти и учреждения приобретали в свою собственность недвижимые имения. С XI века между нашими князьями, а с XII и между боярами было довольно распространено так называемое пожалование духовенству во владение и полную собственность населённых и ненаселённых земель и угодий. Первоначально, конечно, оно выродилось из древнего русского закона о десятинах и составляло в первоначальном своём виде не более как дальнейшее развитие их. Вместо сбора десятой части доходов с известных местностей и имений в обеспечение той или другой церкви, того или другого монастыря, – сбора не всегда верного и одинакового – последним отводились в постоянное и полное владение определённое количество земли или другие угодья. Впоследствии сюда присоединились и другие нравственно-религиозные побуждения наших предков: особенное усердие к церквам и монастырям, бедность их, или просто личное уважение к тем или другим духовным особам, и особенно обычай, так называемого на нашем древнем языке, пристроения души. По этому обычаю всякий более или менее состоятельный человек считал для себя священною обязанностью на поминовение своей души завещать пред смертью часть своего имущества в пользу известной церкви или монастыря. Кроме того, духовенство приобретало недвижимые собственности покупкой их и другими законными средствами. Пожалование это или вообще приобретение закреплялось особенными жалованными грамотами, как юридическими официальными актами.

В XIII и XIV веках владельческие права церкви неоднократно подтверждаемы были князьями, частными владельцами, самим духовенством и наконец монгольскими ханами. В XV, XVI и XVII веках продолжалось увеличение населённой и ненаселённой поземельной собственности, как свидетельствуют о том множество грамот, дошедших до нас. В XVII веке, по свидетельству Каллиса, почти две трети государства принадлежали церкви, а Котошихин говорит, что в его время за государственными и учреждениями числилось до 110 000 дворов.

Такое огромное скопление недвижимой собственности в руках духовенства не могло упрочиться навсегда. С одной стороны, оно невыгодно было для государства в материальном отношении, лишая его значительной части доходов, способствуя обеднению и уменьшению остального его народонаселения, преимущественно земледельческого. С другой стороны, по мере развития и усовершенствования государственной жизни, по мере упрочения и усиления единодержавной власти, оно плохо согласовалось с теми формами правления, которые начала принимать Россия. И действительно, с того времени как начало возвышаться Московское государство, государи его, не опускавшие ни одного средства, чтобы стянуть Русь к одному общему центру, между прочим, надеялись воспользоваться и церковною собственностью. Но они были вместе и люди благочестивые. Из благоговения к вере они не могли употреблять насильственных мер на присвоение того, что в глазах их и народа было священно и неприкосновенно. Таким образом, под влиянием политики Московских государей, с одной стороны, и благоговейных отношений их к церкви, с другой – в XIV веке начался и в следующих XV, XVI и XVII веках продолжился процесс между государством и церковью о перехождении церковной недвижимой собственности во власть и непосредственное ведение Московских государей.

Много фаз и изменений пережил этот процесс во время своего многовекового существования; многообразно и разнообразно относились к нему различные государи и правительства земли русской за этот долгий период; но мы рассмотрим здесь только то положение, в каком он является в царствование Алексея Михайловича и скажем, что этот государь сделал для него своим законодательным кодексом – Уложением.

Уложение, хотя ещё не решает этого процесса, далеко тянувшегося за него, но тем не менее оно очень значительно подвинуло его вперёд своими важными, хотя и очень невыгодными для духовенства, постановлениями относительно церковных имуществ. Важнейшие из них следующие. Ещё Иоанном Грозным духовенству запрещено было приобретать вновь недвижимые имущества, каким бы то ни было образом. Подобное запрещение повторяемо было несколько раз его преемниками. Но многочисленные нарушения прежних законов и жалобы, принесённые на их несоблюдение служилыми людьми, побудили Алексея Михайловича подтвердить снова и ещё с большей силой постановления своих предшественников. Мера эта была одобрена Земским собором, которому она предложена была на обсуждение. Постановлением этим, вошедшим в Уложение, запрещено было патриарху, митрополитам, архиепископам, епископам и монастырям приобретать вновь от частных людей, как родовые, так и заслуженные или купленные вотчины, покупать их, держать в закладе и принимать по душам на вечный поминок. – Поместному приказу предписано было не записывать таковых вотчин за духовенством, и вотчинникам запрещено было распоряжаться ими в пользу этого сословия. В случае нарушения этих постановлений определено было проданную, отданную или заложенную духовному заведению вотчину брать безденежно на государя для раздачи челобитчикам, кто о той вотчине учнёт государю бить челом. Что же касается до отдачи недвижимых имуществ по завещаниям в монастыри, то, хотя она и была дозволена, но с тем условием, чтобы вместо самой вотчины, отдаваемы были деньги, количество которых определялось или завещателем в духовной, или же, если с его стороны не было сделано подобного распоряжения, стоимостью вотчины по оценке. К выдаче этой обязаны были родственники умершего, если отказанную вотчину они хотели сохранить за собою; в противном случае душеприказчики должны были продать её сторонним людям, и полученные деньги отдать в монастырь по душе завещателя¹³³. Впрочем, это постановление не было строго исполняемо; нарушения его иногда даже делались с ведома и дозволения правительства.

В древней России монахи и монахини, несмотря на своё отречение от мира и всех мирских выгод, продолжали, обыкновенно, владеть принадлежавшими им прежде вотчинами, распоряжаться в них по произволу, и даже вновь приобретать недвижимые собственности. Такой порядок вещей противоречил, очевидно, как истинному существу монашеской жизни, так и самым основным началам церковных постановлений. Для пресечения этого злоупотребления постановлено было в уложении, что постригающиеся вотчинники, или вдовы их, не могут ни отдавать в монастыри принадлежавших им до пострижения вотчин, ни оставаться сами во владении ими. Мера эта распространялась на вотчины всякого рода, каким бы способом они ни были приобретены, на купленные точно также, как на выслуженные и родовые. Но, смотря по способу происхождения, с ними поступали различно: купленные дозволялось вступавшему в монашество продать, или отдать безденежно, кому захочет; что же касается до выслуженных и родовых, то их до́лжно было отдать родственникам; за это последние обязаны были кормить отдавшего, одевать и всяким покоем покоить до смерти. Если же они не исполняли этой обязанности, в случае жалобы на то государю, могло быть дозволено продать вотчины или тем же родственникам, или на сторону. Закону этому дано было и обратное действие, т. е., запрещено было держать за собою вотчины даже и тем монахам, или монахиням, которые постриглись до издания Уложения¹³⁴.

Кроме изменений в распределении церковного имущества, Уложением сделана немалая реформа и относительно самого его состава. Некоторая часть этого имущества – часть весьма значительная и важная была отобрана у духовенства и присоединена к собственности государственной. В числе населённых земель, принадлежавших духовенству в древней Руси, было немало таких сёл, слобод и даже городов, которые состояли исключительно из людей промышленных, ремесленных и торговых. Кроме духовенства подобными поселениями владело высшее дворянство. Те и другие старались эти поселения увеличить; а чтобы доставить их жителям более удобств и выгод, они старались размещать их вблизи и около уже существовавших городов. Опираясь на покровительство своих владельцев, и пользуясь большими льготами сравнительно с городскими жителями, они всегда и везде имели возможность притеснять последних. Отчего городские жители беднели, разорялись, входили в неоплатные долги, а государство с каждым днём всё более и более теряло в финансовом отношении, потому что, с одной стороны, тяглые дворы и промышленные заведения свободных городских обывателей, вследствие их объединения, переходили мало-помалу в руки крестьян духовных и светских владельцев, а с другой – потому, что сами городские жители, желая избавиться от тяжёлой свободы, и воспользоваться выгодами крепостного состояния, записывались закладчиками за духовными властями и светскими владельцами. Для пресечения всех этих злоупотреблений, и вследствие настоятельной просьбы, поданной о том царю низшими дворянами и городскими жителями, Уложением постановлено было следующее:

Все слободы, принадлежавшие патриарху, духовным властям, монастырям, боярам и другим частным владельцам, населённые людьми торговыми и ремесленными, которые отправляли торговлю и владели лавками, а податей государю не платили и служб не служили, велено было, со всеми людьми, в них жившими, кроме кабальных, взять, за государя в тягло и в службы, безлетно и бесповоротно (кабальных людей велено было отдать их владельцам, с тем, чтобы последние свели их на свои дворы; но если отцы их были посадские люди, или из государевых волостей, то их предписано было отбирать для поселения на посадах). На будущее время определено было, что кроме государя никто не может иметь слобод ни на Москве, ни в городах; у патриарха велено было взять слободы совсем, кроме тех дворовых людей, которые живали за прежними патриархами в чинах боярских детей, певчих, дьяков, подьячих, истопников, сторожей, поваров, хлебников и конюхов, получая годовое жалованье хлебом и деньгами. Слободы духовенства или светских владельцев, устроенные в городах на государевых посадских землях или на белых землях, или на выгонах, без государева указу, велено было со всеми людьми и землями взять на посад без лет и бесповоротно. – Сёла и деревни частных владельцев духовного и светского звания, смежные с городскими посадами, или находящиеся вблизи их, велено было взять на государя, устроить к податям, в ряд с государевыми людьми, всякими податями и службами. Пашенных крестьян, живших в слободах частных владельцев, духовного или светского звания, и привезённых туда из их вотчин или поместий, велено было возвратить их владельцам на прежние земли; лавки, погреба и соляные варницы, принадлежавшие таким крестьянам в Москве и на городах, велено было продать государевым тяглым людям, и впредь, кроме последних, подобными имуществами никому не дозволено было владеть. Если же в сёлах и деревнях духовных властей или светских владельцев, жили торговые люди, бывшие прежде посадскими жильцами и имеющие в городах лавки и промыслы, то их следовало взять на те же посады, на их старые тяглые места, для обложения тяглом и службами. Тех же из них, которые не бывали прежде посадскими людьми и тягла не платили, велено было дать на поруки в том, что впредь не будут держать в городах лавок, погребов и варниц, а продадут их тяглым людям. Всех тяглых посадских людей, живших за духовными властями или дворянством, велено было возвратить по сыску в прежнее их состояние. На будущее же время таким людям предписано было ни за кого в закладчики не записываться и ни чьими крестьянами и людьми не называться. Виновных же в нарушении этого закона велено было бить кнутом и ссылать в Сибирь. У принявших их в закладчики велено было отбирать те земли, на которых они поселили подобных людей. Наконец, боярским и монастырским крестьянам строго запрещено было как приобретать тяглые дворы, лавки, погреба, амбары и соляные варницы в городах, так и владеть подобною собственностью¹³⁵.

Сюда же принадлежат: 1) предписание записывать в тягло живущих в городах на церковных землях и занимающихся торговлей причётников и поповских детей. «А которые люди, – читаем в Уложении, – на Москве и в городех живут, на церковных землях поповы дети или церковные дьячки, или пономари, или иные какие-нибудь вольные люди, или чьи-нибудь; а торговыми они всякими промыслы промышляют, а ни в каком тягле они не написаны, и государевых податей не платят, и служеб не служат, и изделий не делают, и тех всех по торговым их промыслам, взяти в тягло, чтобы такие люди нигде в избылых не были»¹³⁶. 2) Запрещение лицам белого духовенства, кроме протопопов и протодиаконов, иметь у себя холопов. «А которые вольные люди, – говорится в Уложении, – похотят жити у протопопов, и у протодьяконов и у попов, и у дьяконов, и у иных причетников церковных, или у служек монастырских, и на тех людей протопопом и протодиаконом давати служилыи кабалы, а у попов, и у дьяков, и у иных причетников церковных, и у служек монастырских тем вольным людем жити из воли по записям урочны годы, а служилых кабал на таковых вольных людей попом и дьяконом, и иным причетником церковным и служкам монастырским не давать»¹³⁷. 3) Запрещение давать поместья патриаршим боярским детям и наложение этой обязанности на самого патриарха. «А которые дети боярские служат во дворе патриарха, и за теми патриаршими детьми боярскими, государевым поместным землям не быти, а поместити их патриарху домовыми землями. А кто патриарши дети боярские какими мерами, или утаяся, возмет поместье из государевых земель, и у тех те поместья отняти, и отдати челобитчикам, а за утайку учинити наказание, что государь укажет¹³⁸. 4) Закон о не приобретении архиерейскими и монастырскими слугами вотчин. «А боярским людям и монастырским слугам вотчин не покупати, а в закладе за собою не держати. А кто боярский человек, или монастырский слуга вотчину купит, или учнет в закладе держати, а кто такую вотчину сведав, учнет о ней государю бити челом, а сыщется про то допряма и ту вотчину у боярскаго человека, или у монастырскаго слуги, взяти на государя и отдати в поместье челобитчикам, кто за ними ту вотчину сыщет»¹³⁹. Наконец в 5) постановления о правах патриарших и архиерейских детей боярских. По этим правам дети природных (потомственных) бояр могли покупать и владеть вотчинами, а неприродные дети боярские – только под условием состояния на службе государевой¹⁴⁰.

В заключение обозрения постановлений Уложения об имущественных правах духовенства нам остаётся ещё сказать здесь о тех материальных льготах, которыми духовенство пользовалось по самому имуществу. Из многочисленного и разнообразного этого отдела Уложение ясно и определённо касается только печатных пошлин. Печатные пошлины взимались, обыкновенно, за печатание и подписание наказных памятей, зазывных, сыскных и правых грамот с тех лиц и учреждений, которым они давались. До Уложения духовенство в большинстве было свободно от них, по последним оставлены свободными только два монастыря – Троицко-Сергиев и Новоспасский.¹⁴¹

Свящ. В. Соколов

Вообще богомолы пытаются осуществлять принцип странничества во всех его формах и проявлениях. Одну из богомолок-келейниц спросили во время формального следствия: «зачем она оставила мужа своего и дом свой и переселилась в келью, которую нарочно заставила поставить себе?». Ответ, последовавший на это, состоял в том, что «она ушла в келью для ограждения себя от мирских соблазнов, особенно во время солдатского постоя; к тому же побуждала-де её особенная любовь к чистоте целомудрия и желание попостничать и потрудиться ради Бога». Словом, все объяснения её сводились к той мысли, что «странничество есть единственный путь отвергнуться мира, и посредством отрешения от уз мира облегчить для души путь к нравственному совершенству и приблизиться к Богу». Так именно выразилась другая, более искусная богомолка-странница в ответе на тот же вопрос. Значит, ещё живя в семействе вместе с родными, некоторые из будущих странниц-богомолок, как девицы, так равно и замужние женщины, а вместе с тем и некоторые из мужчин, отличаются от прочих членов семьи особенной пиэтистическою настроенностью, вследствие которой их нравственное сознание возмущается самыми обыкновенными житейскими делами и случаями в крестьянском быту¹⁴³.

Вера в безусловную греховность обыкновенных, мирских порядков жизни действительно принадлежит всей массе простого народа; чем глубже в старину, тем больше в народе этой веры. Только весьма немногие, передовые люди древнего русского общества, каким был, напр., вел. кн. Владимир Мономах, умели примирить требования христианского идеала нравственности и дисциплины церковной с занятиями и обязательствами, налагаемыми на верующего его обыкновенным положением, как члена семьи и общества. Вообще же, судя по некоторым памятникам народной словесности и по древним рукописным житиям русских святых, у нас очень многие начинали и заканчивали свою ригористическую жизнь не в монастырях, которых было, несмотря на их процветание и распространение с каждым годом, недостаточно, а, как анахореты, в произвольно избранных пещерах, лесах и пустынях, а некоторые думали спасаться по способу ангельского образа даже и не в пустынях или пещерах, а просто, среди самых семейств, почти не прерывая с родными своих обычных отношений и разве только устраивая для своих отшельнических упражнений особую горницу или келью, в роде моленной. При этом видимое, но характеристическое отличие бывших в старину домашних аскетов от прочих членов семьи состояло в безучастном отношении их к хозяйственным заботам, в нежелании супружеского состояния и, наконец, в страстном усердии к чтению аскетических сочинений.

Эти-то увлечения старины отшельническим идеалом и сказываются, по-видимому, до сих пор в стремлениях странников-богомолов. Очевидно, против них должны быть принимаемы решительные меры. В настоящее время многие пастыри Церкви в сельских приходах говорят в своих поучениях о предметах живых, прямо взятых из быта крестьян, в семейном ли, или общественном отношении; этим они показывают, что вполне понимают неприложимость и непрактичность поучений к народу с крайне ригористическим направлением. Но, к сожалению, много ещё пишется для народа проповедей таких, которыми чрезвычайно легко могут воспользоваться странники-богомолы к оправданию своих теорий. И без того богомолы глубоко уверены в спасительности избранного ими образа жизни, и эту уверенность основывают на учении Евангелия и вычитанных ими опытах из жизни подвижников первых веков христианства. Им, вместе с народом нужно бы показать и внушить, что, несмотря на спасительность аскетической или отшельнической жизни, есть для крестьянина другой путь, одинаково спасительный и также предначертанный в слове Божием, – путь добрых дел, требуемым от него по его положению в семействе, как отца, мужа, и по отношению его к христианскому обществу, окружающему его. А что богомолы уходят в келью и избирают страннический образ жизни по незнанию других путей к спасению, это открывается уже из той лёгкости, с какою иногда можно вразумить и обратить их на надлежащую дорогу. Известная нам богомолка-наставница, бросившая своего мужа и увлёкшая с собой двух взрослых дочерей, когда вникла в предложенные ей приходским священником соображения насчёт неблаговидности и опасности её поступка, то сказала, что она «готова опять сойтись с мужем, а келью продать и деньги отдать в церковь».

Равным образом, в видах удержания народа от странничества, полезно было бы убедить народную мысль в крайней трудности этого образа жизни. Сами богомолы иногда не выдерживают трудности келейной или страннической жизни, и потому соображают, как высок и недостижим должен быть идеал истинно-подвижнический. В этом случае некоторые из них настолько бывают честны и нравственно сильны, что немедленно оставляют келейную жизнь и выходят замуж или женятся. Под трудностью здесь главным образом разумеется соблюдение обета целомудрия, который дают себе пред Богом богомолы; но и весь строй келейной жизни, монотонной, связанной на каждом шагу «правилами иноческого благочестия», немного заключает в себе привлекательного для молодых келейников и келейниц по принципу: никто не должен ходить к богомолам из мирян по делам мирским, «суетным». Кроме таких же странников, обыкновенными посетителями келий их бывают ещё иноки из монастырей и пу́стыней: последние посещают кельи не только во время случайных переходов из одного монастыря в другой, но даже и при путешествиях для сбора доброхотных подаяний; а иногда к богомолам обращаются странствующие монахи с просительными письмами будто бы от настоятелей монастырей, так как и богомолы, в свою очередь, посылают из среды своей по сбору для своих общин, и собранные средства рассылают или разносят по уважаемым монастырям. И эти-то странствующие монахи, большей частью молодые и неопытные в духовной жизни послушники малоизвестных деревенских монастырей, к сожалению, только поддерживают в богомолах страсть к избранному ими образу жизни: в обществе странников-келейников они разыгрывают роль наставников, и келейники считают их в этом звании заслуживающими полного уважения, как людей испытанных в деле совершения душевного спасения. Официальные дела, хранящиеся в архивах консисторий, могут представить не один десяток фактов, доказывающих эту мысль.

Но если странничество богомолов так или иначе входит в систему нравственных понятий самого народа, то богомолы-странники должны бы пользоваться среди народа всеобщим уважением. И действительно, уважение народа к келейникам-богомолам далеко проходит границы, предписываемые беспристрастной оценкой их нравственного поведения. Против нравственности келейников и келейниц никто в крестьянстве не выскажет самого лёгкого подозрения или протеста. Иногда пронесётся в деревне слух о каком-нибудь неблаговидном или соблазнительном происшествии в их жизни; но такого рода обстоятельства и происшествия понимаются народным разумением как отдельные и исключительные случайности, или как ошибки и заблуждения, частью зависящие от неопытности богомолов и богомолок, частью выражающие общий закон, которым управляется человечество в стремлении к нравственному совершенству, закон медленной постепенности, постоянных поползновений в сторону и по временам действительных уклонений с настоящей дороги. Поэтому нет ничего удивительного в том, что крестьянина бывает трудно вызвать на разговор о дурных поступках богомолов и богомолок. Чем больше презирают богомолки тех из своих сестёр, которые оказались слабыми в борьбе с искушениями плоти и нравственно падали, тем больше прикрывает и извиняет падших местное общественное мнение. Одним словом, народ относится к богомолам чрезвычайно сочувственно и смотрит на них их собственными глазами: они называют себя старцами и старками, и в народе слывут под этим именем; они не отличают себя от действительных подвижников, и у народа считаются чем-то в роде неофициальных, доморощенных монахов и монахинь.

В глазах народа очень много значит, что келейники открывают свои кельи для странников и богомольцев, делая это и за себя, и за всё село, так как без них следовало бы отправлять эту обязанность каждому обывателю. Часто за всё село келейники отправляют обязанность молиться и ходят по св. местам, по крайней мере всегда готовы они проводить желающих и в Иерусалим, и на Афонскую гору. Посредством усидчивого чтения духовных книг они большею частью достигают в понятиях о вере более широкого развития, чем простые, обыкновенно тёмные крестьяне и крестьянки. Чего же недостаёт им для приобретения себе уважения от народа, который отличается такою привязанностью к формальной стороне в деле веры и нравственности? Далее, все отцы и матери, желающие учить детей грамоте, считают за удовольствие обязаться в этом случае богомолам-келейникам и келейницам; и последние обучают молодое поколение не только Часовнику и Псалтири, но вместе с тем наставляют учащихся, как следует молиться по началу, как поститься по уставу, как вести себя, ходить, одеваться, покрываться, по правилу. Словом, у них научаются дети иногда всей аскетической и монастырской дисциплине. Наконец, богомолы странники учат тому же самих отцов и матерей. Крестьяне посещают их кельи для слушания духовных книг и благочестивых разговоров в такое святое время, каким почитается обыкновенно утро больших праздников, и особенно между заутреней и обедней. Что́ влечёт степенных старичков и религиозных старушек, мимо собственных домов, к этим «батюшкам наставникам» и «матушкам наставницам»? Крестьяне уверены, что келья богомолки, слушание её чтения, присутствование при её беседе лучше, чем собственное жилище, могут поддержать и укрепить в душе вынесенное ими из храма Божия после утрени тихое и святое настроение. Келья богомола является в глазах крестьян чем-то средним между храмом Божиим и обыкновенным крестьянским жилищем, – это нечто в роде хорошего училища или маленького монастыря.

Интересно после этого проследить отношения народа к келейникам-богомолам в тех местностях, где много монастырей, или они особенно популярны. Ужели и там богомолы на таком же счету у народа, как мы сказали сейчас?

Казалось бы, что сопоставление богомолов с истинными подвижниками, скрывающимися в монастырях, невыгодно для странствующих келейников. Вблизи монастырей виднее должны быть для народа недостатки этих непризванных учителей нравственности. И пусть только вообразил бы народ, что в виду уважаемых обителей, рядом с самоотверженными подвижниками, существуют какие-то мрачные, враждебные Церкви христианской фанатики, называемые странниками богомолами, – он, кажется, откажет им даже в средствах к существованию. А потому келейники не должны бы, по близости монастырей, иметь столько успеха, как в местах глухих, удалённых от центров религиозно-нравственного просвещения. Но так думать – значит не знать народа: он неспособен сопоставлять и усматривать различие там, где привык видеть чуть не тождество. Находящиеся же у нас под руками факты дают повод думать, что вблизи монастырей народ не только не изменяет своему взгляду на келейников-богомолов, как на учителей и подвижников, но и выделяет их из среды своей ещё в большем количестве.

К такому заключению приходим мы путём того соображения, что, как оказывается по наблюдениям над распределением келейников богомолов по местожительству. Истинные, типические странники богомолы скопляются в значительных массах преимущественно в тех сёлах и деревнях, которые лежат по большим дорогам, и притом не по всем таким дорогам, но только по тем, по которым, в силу исконного русского обычая, движется деревенский люд непрерывными вереницами, в направлении к старинным русским городам, известным в народе своими монастырями, чудотворными иконами и прославленными мощами св. угодников. Тут-то мы встречаем и большие странноприимные домы, содержимые состоятельными поклонниками странноприимства, и небольшие кельи богомолов, в которые завёртывают странники как в нарочно приготовленные для них квартиры. Отчего же бы не жить богомолам в том селе, где кто из них родился, или не быть размещёнными в крае без всякого порядка, независимо от торных дорог, ведущих в Киев или Воронеж? Ведь есть сёла, волости, целые уезды, где даже как будто не возникало келейничество и о богомолах-странниках не имеют понятия. Очевидно, здесь есть какая-то мысль, в силу которой келейничество необходимо развивается в указанных местах. Мысль эта заключается в том, что на означенных пунктах богомолы-келейники на своём месте, как люди, которые, по своему психическому настроению и по недостатку нравственного образования, необходимо отдаются склонности к странничеству под впечатлениями данной обстановки. Притом же, в них, очевидно, здесь чувствуется особенная надобность, иначе им трудно было бы упрочить тут своё существование. И действительно, по мнению народных паломников, идущих на поклонение в монастырь, богомолы-келейники суть люди, которые если не равняются своими нравственными качествами живущим в св. обители подвижникам, то всё же принадлежат к одной с ними категории, заслуживают полное уважение народа и могут, по своей опытности в духовной жизни, преподать богомольцам душеспасительный совет, предложить приют и представить достойный подражания пример жизни. Значит, чем по дороге ближе к монастырю, тем больше должно быть келий богомолов, которые вместе с тем, очевидно, ничего не теряют в народном мнении от близости к ним того или другого монастыря.

Считаем нужным заметить, что наши наблюдения над келейничеством в этом случае ограничиваются пределами Пензенской и некоторых других смежных губерний. Впрочем, в нашей юго-восточной полосе России, и в особенности в губерниях Самарской, Пензенской, Тамбовской, Воронежской, странничество, или келейничество развилось до ужасающих размеров. В некоторых сёлах Пензенской губернии насчитывают странствующих келейников и келейниц от 100 до 200 человек и более, причём мужчин между ними сравнительно меньше, один или два на несколько десятков келейниц. Тем не менее, где есть келейницы, там надо предполагать и учителей келейников. По своему практическому, положительному направлению, при большей развитости, сравнительно с женщинами, наконец, при более широком поприще деятельности, открытом для мужчин в крестьянском быту, мужское население менее способно увлекаться такими мечтательными идеалами, как келейничество, или странничество. Так точно и в древней Руси, заметим мимоходом, запертые в теремах женщины очень часто доходили до уродливого отрицания всех, самых невинных радостей жизни, расстраивали своё воображение картинами мирской суетности, болезненно успокаивались на мысли о том, что им, как странницам на земле, скоро придётся отрешиться душой от земных привязанностей, сделаться отшельницами, или по крайней мере посвятить себя на службу странникам, обратив свои терема в странноприимные кельи, каковыми они действительно и бывали¹⁴⁴.

Тайные общества, появляющиеся, к несчастью, и у нас в России и стремящиеся, как показывает Нечаевское дело, к ниспровержению существующего государственного порядка, побуждают и пастырей Церкви православной не пренебрегать некоторыми сведениями и отзывами людей опытных о существующих уже, вне пределов России, тайных обществах, дабы при случае предостеречь неопытных от соблазна и увлечения делом, которое в сущности совершенно ложно и пагубно, но представляется агитаторами справедливым и полезным. С этою целью мы помещаем краткое сведение о «Международном Обществе рабочих», существующем за границей, и отзыв о нём ныне восхваляющего монархию и короля Виктора-Эммануила, а прежде бывшего непримиримого радикала – Маццини, напечатанный в «Romo del Popolo» с целью предохранить итальянских рабочих от призрака всемирной республики.

Среди нормального рабочего движения несколько лет тому назад возникло «Международное Общество», которое ставит на ложный путь цели, средства и направление этого движения. Оно оказало громадное влияние на бывшее недавно парижское восстание, особенно во второй его половине; но программа парижского восстания не нашла себе приверженцев во Франции, и Париж остался изолированным в начатом им движении и оказался побеждённым. Основанное в Лондоне, это общество управляется особым советом. Руководитель этого совета, по словам Маццини, Карл Маркс, немец родом, человек умный, но, подобно Прудону, выказывающий всеразрушающие тенденции, и притом с властолюбивым характером, не терпящим никакого постороннего влияния, без религиозных и философских убеждений, и сердце которого, по мнению Маццини, заключает в себе более ненависти, чем любви к человечеству. Предохраняя итальянцев от увлечения, Маццини излагает пред ними в нескольких словах и само учение этого разрушающего общества. «Надо, – говорит он, – судить о Международном Обществе по той цели, которой оно добивается, а не по числу его приверженцев. Вы так же хорошо, как и я, знаете, что никакая власть не бывает долговечна, если она не основана на правде и справедливости. Учения, проповедуемые предводителями и главными членами Международного Общества, заключаются в следующем: 1) отрицание Бога, то есть единственной, вечной и непоколебимой основы ваших прав; 2) отрицание отечества и нации, то есть той опоры, которою вы только и можете пользоваться, чтобы отстоять свои общечеловеческие интересы; 3) отрицание личной собственности, то есть всякого побуждения производить более, чем необходимо для ежедневного потребления. Та собственность, которая есть результат личного труда, представляет собой физическую деятельность, подобно тому, как мысль есть представительница умственной деятельности. Этих немногих слов, – заключает Маццини, – достаточно, чтобы убедить вас, что Международное Общество никоим образом не может принести пользы вашему делу»¹⁴⁵.

Так безбожно и зловредно заграничное «Международное Общество рабочих»! Оно из человека стремится сделать бессловесное животное, и ещё достаёт совести у руководителей этого общества гордиться своею гениальностью! Чего же можно ожидать от действия членов такого общества? Кроме беспорядков и неурядицы, смут и раздоров, ничего более для государства, в которое оно проникнет. Неоднократно целые сотни мастеровых, ради стачки и приказаний комитета, бросали свою работу и долгое время лишали себя и свои семейства куска насущного хлеба, пока комитет по своему капризу не разрешал приступить по определённой цене к работе. В нашем богоспасаемом отечестве ещё не пустило корней это зловредное и варварское общество. Но возможно появление и между нашим народом агитаторов, которые будут стараться сбивать с толку и наших русских рабочих, и для этих-то последних нужно разъясняющее на основании данных и убеждающее слово бодрствующего на страже пастыря Церкви, чтобы не допустить людей простых к соблазну и заблуждению, тем более, что агитаторы тайных обществ, обыкновенно, действуют хитро и представляют дело в хорошем виде, а не так как оно есть на самом деле.

П. П.

Матерь Божия, Царица и Владычица наша Премилосердая, приближаясь к отшествию Своему из сего мира, изрекла следующее утешительное обещание плакавшим и болезновавшим о Её близком успении: «не имам оставити вас в сиротстве, по Моем преставлении: не точию же вас, но и весь мир имам посещати, назирати и помоществовати бедствующим». И отрадное обетование сие сбылось непреложно и сбывается непрестанно. Пресвятая Богородица, Заступница наша усердная, никогда не оставляет нас многогрешных Своею милостью; никто и никогда, с любовью, верою и надеждою прибегавший под честный Её покров, не отходил от Неё посрамлённым. От того во всём мире, от восток солнца до запад, от моря до моря хвально имя Матери Божией. Потому весь род христианский ублажает милосердие, прославляет чудеса, величает благодеяния Царицы Небесной.

Благословенное отечество наше, паче прочих народов, видело и видит бесчисленные, дивные явления благости и любви, заступления и утешения Пресвятой Богородицы. Неисповедимый в судьбах промысла Своего, наказующий его же любит – милосердный Господь неоднократно горем и бедами испытывал отечество наше. Не раз посещали наших предков времена скорбные и тяжкие; не раз враги лютые грозили истребить до конца нашу землю родную. И что же? Неусыпающая в молитвах, всех христиан твёрдое ограждение, непобедимое положение и заступление, небесная помощница наша дивной силой всегда отражала врагов наших. И спасаемая присно предстательством и заступлением Матери Божией, Россия со славой и торжеством всегда выходила из горнила искушений и бедствий, и доселе остаётся целой и невредимой, великой и славной. Множество св. храмов, сооружённых признательной благодарностью во всех пределах великой России, в память чудесных избавлений, явленных небесной заступницей отечеству нашему, множество св. чудотворных икон Пресвятой Богородицы в земле нашей, от которых обильно изливались и изливаются токи благодати, многочисленные празднества, установленные в воспоминание благодеяний Матери Божией, явленных нашему отечеству в лютых скорбях и обстоятельствах тяжких, – всё сие громко и внятно возвещает всем и каждому, с какой материнской любовью печётся о благословенном отечестве нашем, и с какой готовностью спешит ему на помощь Матерь Божия, присно бдящая о спасении православных чад Своих.

Ныне воспоминаемое и светло празднуемое во всех концах необъятной России событие есть одно из очевиднейших доказательств и непререкаемых свидетельств особенной любви и милости Премилосердной и Любвеобильной Царицы Небесной к правоверному и православному отечеству нашему. Ибо чудодейственная помощь Божией Матери, явленная нашим предкам в 1612 г. в воспоминаемый ныне день, засвидетельствована не землёю токмо, но и небом.

Во времена междуцарствия, когда смятения и нестроения всякого рода были повсеместны в России, завистливые соседи, наши враги, силою оружия и коварными обольщениями успели привлечь к себе многих легковерных и злонамеренных честолюбцев, и при помощи изшедших от нас, но не бывших с нами и за нас, успели завладеть целыми областями бедствующей России и проникнуть в самое сердце её, столицу России. Верные и достойные сыны отечества и достояние, и жизнь с любовью приносили на алтарь родины; но всё было напрасно: священный центр Москвы – Кремль был в руках врагов наших и пол-России за ними. Составилась рать, готовая умереть за св. Русь, за дом Прес. Богородицы; но без особенной помощи свыше нельзя было ожидать от сей рати спасения целой России. У неё много было усердия, но мало средств противостать врагам многочисленным, победить их и изгнать из Москвы и России. У неё недоставало средств к содержанию, у неё не доставало оружия, в рядах её мало было единодушия между воинами и вождями. Наконец оскудели в ополчении русском последние средства к пропитанию. Значительная часть рати, волнуемая кознями честолюбия, уже оставила отечественный стан и готова была вступить в ряды неприятелей… Ещё несколько времени, ещё междоусобный спор в рядах русских воинов – и рассеются последние остатки рати священной, и отяготеет над возлюбленным отечеством нашим иноземное иго. Но не погибла свобода Богохранимой России, не померкла слава её, не восторжествовал враг кичливый. Предстательством Премилосердной заступницы нашей Господь преложил суд об отечестве нашем на милость.

В стенах Москвы, в плену у врагов, томился первосвятитель Арсений. Прибыв с Востока, он нашёл в России второе для себя отечество, и потому сочувствовал горю её, и вместе с русскими молился о её спасении от конечной погибели. Сему-то святителю явился препод. Сергий и возвестил об избавлении России от врагов. «Ваши и наши молитвы услышаны, – сказал ему преподобный, – и предстательством Богоматери суд Божий об отечестве преложен на милость; завтра Москва будет в руках русских, и Россия спасена». И точно, завтра воссиял день спасения для отечества нашего, завтра Москва была взята малочисленным воинством русским и полчища врагов многочисленных обратились вспять.

Помощь небесной заступницы была так очевидна для всех, что никто не думал в ней сомневаться. Все единодушно, сосвидетельствуя преп. Сергию, приписали спасение России избранной Воеводе Небесной, и в тёплых молитвах изливали благодарность свою пред пречистым образом Её со слезами. Чтобы память о сем непререкаемом свидетельстве любви и милосердия Царицы Небесной к отечеству нашему навсегда сохранилась в потомстве, тогда же было положено творить ежегодно торжественное о сем воспоминание в настоящий день.

Итак крепкою любовью Матерь Божия возлюбила отечество наше и дивную помощь явила нашим предкам в событии, ныне воспоминаемом! Веруем, яко любовь сия, николиже отпадающая, пробавится в роды родов к благословенной России, если она всегда пребудет, как была прежде, святою, православною Русью… Веруем, яко николиже оскудеет милость заступницы нашей усердной к народу российскому, если мы навсегда останемся Русскими душою и телом и сохраним свято благоугодные Богу доблести отцов наших. Предки наши имели крепкую, как смерть, любовь к светлой вере православной. Принявши во всей чистоте христианскую веру из Греции, они сохранили её и передали её нам в той же чистоте. Ни обольщения, ни насилия врагов православия – ничто не могло совратить их во ино благовествование. Православная вера была душою их жизни и действий. И в домашних делах, и в исполнении обязанностей общественных – отцы наши были христиане и во всём точно исполняли уставы Церкви православной. Тогда по всей правде называлось отечество наше Русь святая, Русь православная. С любовью к вере и православию неразлучна была, как и всегда должна быть, нелицемерная любовь и бескорыстное служение Царю и Отечеству. Вера, Царь и Отечество – вот предметы, в которых сосредоточивались все мысли, к которым стремились все чувства народные: им отдано было сердце, им посвящена вся жизнь. За Царя батюшку и за матушку Россию все готовы были положить свою душу.

Брат., сохраним, как отцы наши, светлую Веру нашу православную неизменно, сохраним верность к Помазанникам Божиим и любовь к отечеству возлюбленному, и неизменяемый Господь не изменит милости своей к благословенной России, и Матерь Божия, твёрдое ограждение и заступление правоверных, продлит любовь Свою к нам, всех и каждого заступит, спасёт, помилует и сохранит Своею благодатью. Аминь.

П. М. Б.

Трогательная история хананейской жены, которая пришла к Спасителю из пределов Тира и Сидона и неотступно умоляла Его об исцелении своей бесноватой дочери (Мф.15:21–28; Мк.7:24–30), представлялась на памятниках христианского искусства таким образом: пред лицем Спасителя стоит женщина весьма малого роста, рядом с нею лицо, представляющее одного из апостолов, которое, прикасаясь одною рукою к её плечу, как бы представляет её Божественному Учителю и тем напоминает общую просьбу учеников Христовых – отпустить эту жену, я́ко вопие́т в след их (Мф.15:23). Спаситель протягивает к ней Свою руку, которую жена, в знак особенного уважения, приняв полою своей одежды, целует с глубочайшею благодарностью¹⁴⁷. Сообразно с требованиями христианской скромности, которые особенно заявлялись св. апостолом Павлом и развивались Постановлениями Апостольскими¹⁴⁸, художники представляли хананейскую жену всегда с главою покровенною¹⁴⁹. Вот рисунок одного из этих сюжетов.

Впрочем, представленный сюжет редко встречается на памятниках христианского искусства. Несравненно чаще встречается на них изображение исцеления кровоточивой, с которым первые христиане соединяли весьма знаменательный смысл. Так святой Амвросий¹⁵⁰, святой Феофил Антиохийский¹⁵¹ и многие другие утверждают, что в глазах первых верующих кровоточивая жена служила образом Церкви из язычников; Кассиодор¹⁵² почти то же утверждает, когда говорит, что край одежды Спасителя, от прикосновения к которому кровоточивая получила исцеление, означает Церковь, а самая жена – язычников, которые нашли своё спасение только в недрах Христовой Церкви. В самом исполнении этого сюжета христианские художники, которые были, по всей вероятности, греки, следовали повествованию евангелиста Луки (Лк.8:43 и след.). Кровоточивая, обыкновенно, представлялась или коленопреклонённою, или глубоко наклонившеюся, – в этом положении она касается нижнего края одежды Спасителя, Который однако не замечает этого и, продолжая беседу с одним из учеников Своих, узнаёт о прикосновении к Нему только потому, что в момент этого прикосновения из Него изошла некая сила: кто есть коснувыйся Мне?, спрашивал Спаситель Своих учеников, Аз бо чух силу изшедшую из Мене (Лк.8:45–46). Вот рисунок этого интересного сюжета.

Впрочем, на некоторых памятниках этот сюжет изображается несколько иначе, именно: Спаситель правой рукою касается головы кровоточивой жены и бросает на неё взгляд, исполненный милосердия и снисхождения.

Сюжет, изображающий исцеление кровоточивой, представлялся на множестве саркофагов самых древних и относящихся к IV и V векам¹⁵³ и служил даже предметом христианской поэзии. Так Пруденций¹⁵⁴ воспел его в следующих стихах:

Extimum vestis sacratae furtium mulier attigit.

Protinus salus secuta est; ora pallor deserit,

Sistitur rivus, cruore qui fluebat perpeti…

Т. е. «жена украдкою касается края священной ризы, и в тот момент получает исцеление; бледность пропадает с лица её и кровоточивый источник иссыхает».

Припомним также, что по свидетельству Евсевия¹⁵⁵ и Никифора¹⁵⁶ в Кесарии Филипповой существовала бронзовая статуя Спасителя, перед которой стояла другая, изображающая кровоточивую в положении умоляющей об исцелении.

Точно также сюжет, изображающий исцеление Спасителем расслабленного, встречается весьма часто и почти на всех родах памятников христианского искусства, в катакомбной живописи, в барельефах на древних саркофагах, на позлащённых сосудах, на диптихах и проч. Причина заключается в том, что первые верующие считали означенное чудо Спасителя одним из бесчисленных символов будущего воскресения тел, и образом благодатного обновления души в Таинстве Покаяния. Исполнение столь знаменательного сюжета, обыкновенно, представлялось в таком виде: расслабленный в опоясанной тунике и нижней одежде¹⁵⁷ несёт на спине одр, на котором прежде лежал. В сравнении со Спасителем он всегда изображался весьма низкого росту – столь характерный способ, посредством которого христианские художники имели в виду показать ничтожество человека пред Богом, неизменно прилагавшийся к делу, как скоро изображалось какое-либо чудо, совершённое Спасителем. Спаситель в обыкновенной своей одежде стоит подле расслабленного и простирает над ним одну руку, как бы в знак приказания встать, взять одр и ходить (Ин.5:8). Такова обыкновенная постановка рассматриваемого нами сюжета¹⁵⁸. Но на одном памятнике (Фрагмент Саркофага) описанный сюжет дополняется ещё третьим лицом, которое отличается суровым выражением физиономии, и с лысиной на лбу. В одной руке он держит свитки, а другую поднял и, делая указательным пальцем знак, к слову, показывает вид некоторого достоинства. Это один из тех книжников фарисеев, которые осуждали расслабленного за то, что он в субботу взял свой одр и ходил (Ин.5:10).

Но особенно многочисленны сюжеты, изображающие чудо умножения хлебов. Эти сюжеты так часто воспроизводились на самых первоначальных памятниках христианского искусства, что было бы совершенно излишне перечислять их; заметим только, что главные роды памятников, на которых они встречаются, это – живопись, барельефы саркофагов, изображения на надгробных камнях, на расписанных сосудах, в мозаиках и проч.¹⁵⁹ Обыкновенная постановка этого сюжета такова: Спаситель одну руку возлагает на хлебы, а другую на рыбы, представленные Ему двумя учениками, а под ногами Его стоят корзинки с остатками. Или же: хлебы изображаются, как это представлено на ватиканском саркофаге, на земле в трёх корзинках, Спаситель в правой руке имеет жезл и простирает его на хлебы, а левую возлагает на рыбы, которые держит пред Ним один из учеников Его. Вот рисунок с этого памятника.

Первые христиане, смотря на сюжет, изображающий чудо умножения хлебов, переносились от него мыслью к будущему воскресению тел: потому что, если для Спасителя возможно было умножить хлебы, то тем более будет возможно для Божественного всемогущества воззвать снова к жизни тела человеческие. Кроме того, первенствующая Церковь Христа – этим сюжетом имела в виду побудить верующих воздавать Творцу своему чувства благодарения за умножение земных плодов в прошедшем лете и просить Его о таком же умножении их в будущем. Поэтому, в четвёртое воскресенье св. Четыредесятницы, когда читалось об умножении хлебов по Евангелию св. Иоанна, мы находим следующие слова в начале литургии в служебнике св. Григория: «достойно и праведно прославить Тебя, Творца всяческих вещей, за прежние плоды земные и смиренно молить о ниспослании плодов в будущем». Но от благ временных верующие должны были в то же время возноситься своим умом к благам духовным вечным, – отсюда произошла та молитва, которая читалась в пятую неделю по Пятидесятнице, когда об умножении хлебов читалось по Евангелию св. Луки: «да под Твоим водительством мы пройдём мимо всех временных благ, не потерявши благ вечных». Таким образом, катакомбная живопись и живопись первохристианских церквей, вместе с литургийными молитвами вдохновляли христиан одними и теми же чувствами благочестия и назидания. Далее, первенствующая Церковь Христова рассматриваемым сюжетом имела в виду побудить верующих возблагодарить Бога за то, что Он их сподобил стать в числе избранных и истинных детей Авраама, преумноженных усыновлением в Иисусе Христе, что прямо заимствовалось из послания апостола Павла к галатам. Но главнейший мотив сюжета, изображающего чудо умножения хлебов, состоял в том, чтобы представить пред глазами первых верующих образ постоянно совершающегося чуда умножения небесного хлеба в Таинстве Евхаристии. Этим именно мотивом и объясняется, почему из двух чудес умножения хлебов, совершённых Спасителем, на памятниках христианского искусства изображается, обыкновенно, второе чудо, которое было совершено над хлебами пшеничными, между тем как в первом были хлебы ячменные¹⁶⁰. После всего этого заметим наконец и то, что в сюжете, изображающем чудо умножения хлебов, Спаситель почти всегда имеет в руке жезл – только на саркофагах вместо жезла, иногда из руки Его исходят лучи и простираются до каждой корзинки с хлебами.

Но из всех чудес, совершённых Спасителем во время Его земной жизни, ни одно не воспроизводилось древнехристианским искусством в таком изобилии, как чудо воскрешения Лазаря. Христианские художники изображали его, можно сказать, в бесконечном множестве – на всех вообще памятниках христианского искусства, в катакомбах, на простых надгробных камнях, на позлащённых сосудах, в мозаиках церквей и проч. Особенно этот сюжет всегда и неизменно служил украшением надгробных памятников, так что если например на гробницах не было представлено изображения рассматриваемого нами сюжета ни живописью, ни ваянием, то, обыкновенно, к внешней стороне гробницы прикрепляли металлические, или из слоновой кости сделанные статуэтки, изображающие Лазаря. Это обилие изображений чуда воскрешения Лазаря на памятниках древнехристианского искусства объясняется тем, что оно более всякого другого служило поразительным и непререкаемым свидетельством о всеобщем воскресении умерших людей. Так св. Иоанн Златоуст¹⁶¹ говорит, что Иисус Христос, воскрешая Лазаря, как бы тем хотел сказать нам: «Я, Который воскресил одного человека, некогда воскрешу всех умерших». В том же смысле объясняют чудо воскрешения Лазаря множество и других отцов Церкви, между прочим, св. Амвросий¹⁶² и св. Григорий Нисский¹⁶³. И вот, чтобы удержать в сердце первых верующих беспрестанно живою столь утешительную мысль о воскресении плоти – мысль особенно необходимую для возбуждения и поддержания мужества верующих среди гонений, пастыри Церкви ничего не нашли более возбуждающего душевную энергию и бодрость, кроме изображений столь поразительного чуда воскрешения Лазаря, и, управляя рукою христианского художника, рассеяли эти изображения везде и повсюду, где только мог бы видеть их глаз верующих.

Общая постановка рассматриваемого нами сюжета представляется в таком виде: сообразно с обычаем иудеев и евангельским повествованием (Ин.11:44) христианские художники, обыкновенно, изображали Лазаря под формою небольшой мумии, обязанной повязками, с головой, покрытой саваном, который весьма часто окаймляет всю поверхность мумии и оставляет открытым только часть лица. Мумия поставляется при входе в могильное здание. Спаситель стоит пред нею и жезлом прикасается к ней¹⁶⁴. Но по различию памятников эта, так сказать, обыкновенная, общая постановка рассматриваемого нами сюжета допускает множество вариантов. Так иногда Спаситель вместо жезла протягивает к Лазарю правую руку, а в левой держит на половину открытый свиток. Иногда самый сюжет расширен тем, что вокруг Спасителя изображаются некоторые ученики Его, к которым Он обращается как бы за тем, чтобы возбудить их внимание к совершённому чуду, или чтобы призвать во свидетели его. На других памятниках, напротив, сюжет воскрешения Лазаря сокращён до того, что только представляется мумия одного Лазаря в его могильном склепе и ничего больше. Что касается до живописи и изображений на позлащённых сосудах: то означенный сюжет неизменно представляется под образами двух лиц, Спасителя воскрешающего и Лазаря воскресшего. Только одно исключение из этого постоянного правила представляется фрагментом старинной мозаики, описанным археологом Марчи, где кроме указанных нами лиц изображена ещё одна из сестёр Лазаря, которая, простёршись пред Божественным Учителем на колена и протянув к Нему руки, молит Его принять участие в её горе. Мы представляем здесь рисунок с этого интересного памятника.

Но, что́ служит исключением для живописных изображений рассматриваемого нами сюжета: то является неизменной принадлежностью барельефов на саркофагах, памятниках относительно новейших, которые, согласно с евангельским рассказом о воскрешении Лазаря, всегда дополняют этот сюжет образами сестёр Лазаря – Марфы и Марии, или по крайней мере образом одной сестры, коленопреклонённой пред Спасителем и умоляющей, или благоговейно целующей Его руку. Вследствие стремления христианских художников первых веков к сближению событий Ветхого и Нового Заветов, имеющих между собой какую-либо аналогию, почти всегда, особенно на саркофагах, к сюжету воскрешения Лазаря, как бы в дополнение присоединяется ещё сюжет, изображающий Моисея, изводящего жезлом воду из камня. На одном фреске, украшающем кладбище св. Эрмы, Спаситель и Моисей в этих сюжетах представляют почти совершеннейшее сходство между собой как по одежде, положению, так и по самому типу лица. Целью сопоставлений этих двух событий было напомнить верующим о Божественном всемогуществе, которое изводит из дикого камня воду и вызывает к новой жизни четверодневного покойника. Гробница Лазаря представляет род пещеры, высеченной в скале, согласно с обычаем иудеев, и, вероятно, отстояла от подошвы горы на некоторое расстояние, на что указывают ступени, ведущие к её отверстию, почти повсюду она представляется в виде здания, украшенного перистилем, как в представленном нами выше рисунке, и перилами. Иногда, впрочем, в могильный склеп вела двустворчатая дверь, что уже совершенно противно евангельскому рассказу, по которому вход в могилу Спасителя, погребённого по иудейскому обычаю, был завален камнем. Иногда же вместо могильной пещеры Лазарь изображался лежащим в саркофаге, что также идёт совершенно против действительности. Наконец, ещё надобно заметить, что если христианские художники, а равно и церковные писатели представляют Лазаря в возрасте дитяти, то это с целью показать, что умерший возвратился к новой жизни; так как св. Епифаний¹⁶⁵ оставил предание, что Лазарь умер тридцати лет от роду и столько же лет жил после воскрешения¹⁶⁶. Есть много и других вариаций в изображении рассматриваемого нами сюжета на памятниках древнехристианского искусства; но мы считаем для нашей цели достаточным и указанных.

Могила Лазаря, как памятник одного из самых главных и поразительных чудес, совершённых Спасителем во время Его земной жизни, была соблюдаема первыми христианами с особенной заботливостью. По свидетельству блаженного Иеронима¹⁶⁷, первые верующие с благочестивыми чувствами посещали Лазареву могилу в одно время с церквами и другими достопамятными местами Палестины. По свидетельству того же отца Церкви¹⁶⁸, на месте Лазаревой могилы впоследствии была построена христианская церковь, о которой упоминает и Беда. Но эта церковь была построена, по всей вероятности, уже после времён Константина Великого, так как маршрут иерусалимский, который вели во время путешествия этого императора, не упоминает о ней.

Сюжет, изображающий торжественный вход Спасителя в Иерусалим, представляется почти исключительно на древних саркофагах. Здесь христианские художники, обыкновенно, изображали Спасителя в юношеском возрасте, без бороды, сидящем на ослице (Мф.21), которая иногда сопровождается ослёнком. Правая рука Спасителя поднята несколько кверху в знак благословения или приветствия. Человек весьма малого роста подстилает под ноги животного свою одежду, другой такого же роста взбирается на дерево и отрезывает ветви, чтобы бросить их на пути торжественного шествия Спасителя (Мф.21:8). Кроме того, иногда сюжет дополняется изображением ещё нескольких фигур, представляющих израильтян и выражающих душевную радость; они стоят при входе в ворота святого града и держат в руках пальмовые ветви и гирлянды. А иногда вместо целой группы их представляется один, который, подняв кверху руки, кажется, восклицает: осанна сыну Давидову (Мф.21:9)¹⁶⁹.

Первые христиане в торжественном входе Спасителя в Иерусалим видели образ Его воскресения и славного вознесения на небо. Кроме того, они особенно любили отмечать здесь пророчество о покорении Иисусу Христу идолопоклонников, образом которых в этом случае служил осёл¹⁷⁰. Относительно пола животного, на котором въехал Спаситель в Иерусалим, писатели, занимавшиеся объяснением рассматриваемого нами сюжета, – одни говорят, что это была ослица, служившая образом синагоги, над которою Спаситель получил владычество от Отца Своего, каковое мнение согласно и со священным текстом Евангелия (Мф.21:7) и внимательным рассмотрением скульптурных изображений этого животного на саркофагах; – другие напротив утверждают, что Спаситель въехал в Иерусалим на осле, о котором одном упоминают другие евангелисты, кроме Матфея, и что это животное не служило ещё никому из людей: на не́же никто́же от челове́к все́де (Мк.11:2), поскольку одному Спасителю принадлежит верховное господство над народами, которые Отец отдал Ему в полное и исключительное достояние (Пс.2:9).

Кроме саркофагов, рассматриваемый нами сюжет находится ещё в старинной мозаике Ватиканского кладбища¹⁷¹. Для образчика мы представляем здесь рисунок с этого памятника¹⁷².

Наконец иногда изображали только осла, как например, на дне чаш, описанных Буонарроти, и в этом случае представляемый сюжет сокращённым способом означал или вход Спасителя в Иерусалим, или рождество Его. И по всей вероятности, изображения осла, столь многочисленные на христианских памятниках первых веков служили главным предлогом к клеветам язычников против христиан, которых обвиняли в том, будто бы они поклоняются Богу под образом осла¹⁷³. Как бы то ни было, на дне указанной нами чаши находятся две весьма важные особенности, именно: на поле чаши написано слово ASINVS, и потом колокольчик, висящий на шее осла – черта весьма характерная и совершенно согласная с обычаями иудеев.

По примеру Иисуса Христа и древние епископы имели обыкновение употреблять осла в своих апостольских путешествиях, как свидетельствуют Григорий Турский о св. Мартине¹⁷⁴, Феодорит о Евсевии Самосатском¹⁷⁵ и проч.

Точно так же сюжет, изображающий отречение св. Петра, представляется большей частью на саркофагах итальянских, весьма редко (не более двух раз) на саркофагах галльских (во Франции), и один раз только в живописи, украшающей кладбище св. Кириака. Изображая это важное обстоятельство из жизни ап. Петра, первые христиане имели в виду предостеречь христиан от надменности, столь гибельной в испытаниях веры, – и возбудить упование верующих на милосердие Божие, которое само внушает каждому из них покаяние во грехах затем, чтобы иметь какой-либо повод к прощению. Обыкновенная постановка рассматриваемого нами сюжета представляется в таком виде: Спаситель поднимает правую руку, и резко выставляет три пальца, пригнув остальные два к ладони, без сомнения, с целью указать на троекратное отречение ученика от своего Учителя. Апостол делает отрицательный жест, приложив указательный палец правой руки к губам своим¹⁷⁶, и тем, как бы выражает, что никакое предательное слово не вырвется из уст его: аще ми есть и умрети с Тобою, не отвергуся Тебе (Мф.26:35). Но на фреске, украшающем кладбище Кириака, рассматриваемый нами сюжет изображён в таком виде: апостол при виде строгого лица своего Учителя и трёх простёртых пальцев Его правой руки, столь наглядно напоминающих ему о его троекратном отречении, с ужасом отшатывается назад. Возле него на колонне изображён петух, как необходимое дополнение к сюжету¹⁷⁷. Вот рисунок с этого интересного памятника.

В большей части других изображений петух представляется у ног апостола. Иногда ставили даже петуха, отлитого из бронзы, на порфировых колоннах пред базиликами, как это, например мы видим пред базиликой св. Иоанна Латеранского¹⁷⁸. Этим хотели внушить преемникам апостольским, епископам, чтобы они были постоянно на стороже против разнообразнейших слабостей человеческой природы.

То же надобно сказать и о сюжете, изображающем преображение Господне, и в последствии, вдохновившем Рафаэля. Он весьма редко встречается на памятниках древнехристианского искусства, по крайней мере, на Западе. На Востоке этот сюжет воспроизведён в одной из тех мозаических картин, которые украшают церковь св. Екатерины на горе Синае и относятся к IV веку¹⁷⁹. Археолог Ажинкурт описывает ещё одно скульптурное произведение того же содержания и той же эпохи, а Мельхиор Фессати – одну лампу, найденную им в этрусском подземелье¹⁸⁰. Затем можно указать ещё на два памятника, на которых представляется рассматриваемый нами сюжет, – это – две мозаики, одна, украшающая церковь св. Аполлинария Равенского, относящаяся к VI веку, другая, украшающая церковь святых Нерея и Ахилла Римских (VIII века). Первая изображает преображение Господне аллегорическим способом, именно: вместо Спасителя здесь изображён крест на небе, усеянном звёздами, по сторонам его Моисей и Илия на облаках. Три апостола, избранные Спасителем во свидетели своей славы, Пётр, Иаков, Иоанн представлены под образом овец: двенадцать других овец, находящихся у подошвы горы, представляют прочих апостолов¹⁸¹. Во второй мозаике Спаситель изображён лично, он протянул для благословения руку, Его одежда – красная туника и белая мантия, по сторонам Моисей и Илия, немного ниже два апостола закрывают глаза своими мантиями, будучи не в состоянии вынести блеска славы преображения Господня (Мф.17:2).

Из статистики местного келейничества, в подтверждение сказанного нами о средоточии богомолов на больших дорогах, ведущих к значительным монастырям, мы укажем на следующие данные. Священники и крестьяне тех сёл, где особенно много в настоящее время странствующих келейников, передают за достоверное, что назад каких-нибудь 40–50 лет почти незаметно было у них келейничества, и единичные примеры страннической жизни встречались только кое-где. В пользу этого говорит и то соображение, что ещё живы большею частью первые учители келейничества в крае, с догмою которых справляются все молодые келейники-наставники. Эти начальные учители имеют в настоящее время 60–80 лет, и все положительно женаты; следовательно, прежде не держались настоящего образа мыслей, по крайней мере до своей женитьбы, потому что в келейничестве они стали уже учить безбрачию. Какое же обстоятельство особенно благоприятствовало усилению келейничества за 40–50 лет назад? Так как те деревни, где особенно усилилось келейничество, лежат на большой дороге в Воронеж и Задонск, то официальные дела о странниках-келейниках говорят, что келейничество здесь рельефно стало выделяться в массе народной и стройно организоваться в своём внутреннем быте после прославления мощей святителя Митрофана Воронежского и св. Тихона Задонского. Ясно, что по близости к Пензенскому и Тамбовскому краю Воронежа и Задонска, с их новопрославленными угодниками, местное население почувствовало особенное расположение путешествовать на поклонение святителям, и при этом знакомясь с монастырями, где почивают мощи угодников, встречаясь на пути с другими богомольцами-странниками, беседуя и размышляя по поводу всего этого, о средствах к достижению спасения, некоторые из путешественников, особенно женщины, возвращались домой с чувством недовольства и разочарования мирскою жизнью, и в то же время, по своему невежеству, не находили исхода своим прекрасным стремлениям, кроме странничества и келейничества.

При этом последователи странничества усиливаются придавать своей жизни по возможности монастырскую обстановку, отчего ещё более располагают в свою пользу общественное мнение окружающего их населения. Мы уже говорили о полумонашеской, тёмного цвета одежде странников-келейников, их длинных волосах, постничестве и т. п. Как видно из официальных дел, находящихся у нас под руками, богомолы-келейники редко живут по одиночке, в уединённых кельях, пещерах и т. д. Так живут из них только немногие и больше, кажется, сначала, то есть вскоре по поступлении в звание богомолов; но с течением времени им удаётся сходиться друг с дружкой, соединять две кельи в одну, или строить для нескольких лиц общее жилище, которое в таком случае является уже не кельей, а киновией, общиной. Таким именно образом богомолы и богомолки живут на кладбищах, когда последние охраняются караульщиками или, что ещё удобнее, украшаются церквами. Богомолы и богомолки становятся здесь в праздничные дни на клирос, как настоящие монахини в своих монастырских церквах, и услаждают слух приходящих помолиться за усопших согласным и приятным пением.

Священник села Адашевки, Инзарского уезда, в 1862 году писал в своём донесении в консисторию, что «все келейницы его прихода, живущие теперь в отдельных десяти кельях, прежде сего составляли одну общину и жили при церкви в двух кельях, разделённых только сенями, – работали за едино, ели и пили за одним столом и правило молитвы отправляли при общем собрании». Затем народная память определённо передаёт о действии одного богомола «учителя», крестьянина того же села, который задумал было построить для всех богомолок общий дом на своём дворе, и действительно на некоторое время перевёл с церковной площади пресловутую общину в свою «келью». Долго ли все эти странницы жили под одною общею кровлею, в обширном келейном доме и на церковной земле, неизвестно; точно также нельзя спрашивать и о том, как собиралась адашевская община и по чьему распоряжению строились «кельи» в первом и во втором случае: всё это делалось само собою, без всякого закона и формального дозволения. Довольно того, что общество не мешало совершаться около себя подобным фактам, встречавшимся сочувственно всеми, по уважению к келейному образу жизни… Но вот эта община возбуждает по некоторым обстоятельствам подозрение в сельском обществе насчёт поведения странниц и доброкачественности их влияния на общественную нравственность, и вслед за тем общину в обоих местах разогнали по распоряжению местного сельского и волостного правления; а по обследовании дела особым чиновником от палаты госуд. имущ., сам строитель и содержатель общей кельи для странниц-богомолок у себя на дворе отослан был в пензенский рабочий дом на шесть месяцев…

И до сих пор встречаются в сёлах кельи, переходящие по духовному завещанию от одной или нескольких богомолок, после смерти, к другим, от этих к следующим и т. д. В с. Казённом Майдане одна келья существует уже около шестидесяти лет, построенная вначале старою девою и переходящая к другим того же рода обитательницам. Ещё замечательнее то, что некоторые кельи заведены несколькими странницами сообща, и в них живут по восьми и двенадцати крестьянских девиц, от 20 до 35 лет, которые сошлись на правах общинного пользования всем движимым и недвижимым. При равенстве своего общественного и имущественного положения они действительно составляет братство или коммуну; и если старухи умирают, то комплект общины пополняется молодыми девушками из домов окрестных сельских обывателей. К такому же общинному устройству своего быта странники и странницы приходят по поводу родственных связей между собою. Так, встречаются между богомолами келейниками люди, которые при поступлении в келейничество от семьи, или после вдовства взяли вместе с собой в келью своих сыновей и дочерей, причём молодое поколение уже на век обрекается на бессемейную, странническую жизнь, в звании богомолов. Оттого у них не бывает почти ни замужних дочерей, ни женатых сыновей. Мы знаем лично одного богомола, который живёт с тремя дочерями, взрослыми девицами, и ещё принял в келью к себе свою племянницу, также девицу. Увещавший богомолов, по распоряжению начальства, священник передавал нам, что, когда он вразумлял одну богомолку, бросившую для келейничества мужа и семейство, «оставить ревность не по разуму и возвратить себя покинутому семейству», то находившаяся при этом старшая дочь её, насильно оторванная матерью от родного крова, вместе с другими взрослыми дочерями, не вытерпела, чтобы открыто и с негодованием не заявить, что она «с своей стороны давно советует матушке возвратиться к родителю, а младшую дочь выдать замуж; но матушка не слушает». Вообще, родство имеет очевидное влияние на распределение богомолов по кельям: община, основанная родными и двоюродными сёстрами, или матерями с незаконнорождёнными дочерьми, холостыми мужчинами, принявшими к себе более или менее близких родственниц, поддавшихся их влиянию, наконец тётками вместе с разными племянницами, – довольно обыкновенное явление в быту богомолов-странников. Принимаются сюда и сторонние богомолы, но родственницы составляют главный элемент.

Сходятся также для общей келейной жизни и чужие между собой вдовы и вдовцы, причём их община, обыкновенно, пополняется малолетними родственниками с той и другой стороны, так как нельзя же бросить последних на произвол судьбы, без приюта и покровительства. Но чаще всего попадаются такие общины богомолов, которые состоят из одного, много – двух мужчин, бросивших жён своих или вовсе не думающих жениться, и нескольких девиц, увлечённых ими в свои сети. Так, один богомол, по имени Павел Егоров (в с. Невежкине), совсем не желающий вступать в брак, живёт в келье с чужой девицей, и для его матери с сестрой, живущих тут же, это нисколько не кажется неблаговидным, так как и они такие же богомолки-странницы. А другой богомол, Василий Иванов Айкашев (в с. Кевде-Мельситовой), выгнав жену, принял к себе со стороны двух девиц-богомолок.

Конечно, такое смешение в общине богомолов всех полов и возрастов составляет резкий контраст с устройством, собственно, монастырской общины; но народ слишком уверен в «начальниках» и «начальницах келейного общежития», чтобы заподозрить чистоту их намерений. Отцы келейных общин руководятся, по мнению народа, в этом случае, примером самого И. Христа, не устранявшего Себя ни от общества детей, ни от сношений с женщинами. Притом богомолы мужчины занимают в общине большею частью высшее положение, как наставники женщин в избранном ими образе жизни и даже священнослужители. В звании наставников они начальствуют над общиной деспотически; последняя имеет неограниченное доверие к их наставлениям и без совета их не предпринимает ничего: но этим безответным рабством богомолок пред наставниками, зависящим частью от того, что учитель построил для них келью, и следовательно обязал их в материальном отношении, – простой народ опять-таки не может быть недоволен.

Что касается богомолов-анахоретов, то они не только не мешают общинному устройству келейников, но ещё благоприятствуют ему: своими постоянными путешествиями из одной общины в другую, единством своей пропаганды, наконец, нравственным сосредоточением около себя всех келейников и келейниц данного околотка, учители-отшельники расширяют действие общинного начала между богомолами и сообщают ему более действительное значение. Вот почему существует между келейниками-богомолами крепкая духовная связь, несмотря на различие их местожительства. Чрез свои путешествия отцы-отшельники делаются известными часто в нескольких уездах и даже губерниях, и к ним сходятся чуть не на поклонение из отдалённейших мест¹⁸³. Можно сказать, что самое существование учителей-отшельников между богомолами обусловливается общинным устройством их быта: не будь богомолы соединены между собою такою тесною связью, не заботься они друг о друге в духе общинных отношений, отшельникам неоткуда было бы брать средств для своей затворнической жизни.

Самым фактом существования в своей среде анахоретов келейники, в глазах народа, уподобляются истинному монашеству. Это потому, конечно, что фанатическое отчуждение от всего, в чём проявляется жизнь общества, отчуждение, вызываемое чувством брезгливости и отвращения от мирских людей, как от нравственной заразы, составляет, по невежественному мнению народа, существенную задачу подвижника христианской нравственности. Когда мы будем излагать в систематическом порядке нравственные и догматические мнения богомолов, мы будем иметь случай показать всю несостоятельность такого взгляда на идею монашества, а здесь представим только некоторые характеристические черты из жизни отшельников-богомолов.

Заключившись в уединённые кельи, отшельники у богомолов уже не позволяют принимать в свои «святые горницы» никого, разве только в ком заметят они некоторую наклонность следовать их наставлениям и правилам. Так жён своих они уже не допускают к себе, и только после, когда те согласятся жить с ними, как сёстры с братьями, позволяют им посещать свои «горницы». Они не хотят даже миролюбиво относиться к оставленным членам семьи, бьют часто жену, детей, и во всяком случае отказываются с ними говорить. При этом очень хорошо можно понять и то, почему родные часто даже боятся наблюдать и подробно разузнавать жизнь своих отшельников; делать это, говорят они, не безопасно, так как это можно бы делать только по ночам. Уходя от родных в лес и устраивая себе по оврагам пещеры, а по холмам столбы, отшельники с презрением отвергают просьбу родных о возвращении под отеческий кров. Временно-обязанный крестьянин села Вырыпаева (Саран. уезда) Бурцев заявлял притчу, как видно из дела, которым мы пользуемся, что сын его, от молодой жены, малолетнего сына, отца и матери, стал подолгу пропадать неизвестно куда. Впоследствии же открылось, что он с двумя крестьянами соседнего села вырыл в лесу себе пещеру и там начал подвизаться. И уже после, когда отец вынужден был поставить для него келью у себя на дворе, подвижник согласился оставить свою пещеру. Так явился и прославился в окрестности новый богомол-отшельник, «оставивший ради Христа мать, отца, жену, детей», – к нему стали сходиться на моленье и на беседы богомолы других сёл и деревень, не говоря уже о своих односельцах.

А вот пример фанатика богомола, принадлежащего к среднему сословию. Это – сын дьякона, некогда кончивший курс в духовной семинарии, бывший на гражданской службе и дослужившийся до первого чина. Он поставил себе келью за селом, около леса; устроена она из земли и стоит на холме, обрытом со всех сторон в виде столба или, точнее, усечённого конуса; столб этот имеет до десяти аршин высоты. Сколько труда нужно было положить, чтобы обделать в такую форму огромной величины природный холм, об этом может судить сам читатель; мы только заметим, что на эту гигантскую работу употреблялись большею частью чужие руки, руки странников-богомолов и богомолок. Островский, как зовут этого нового столпника, отрастил себе длинную бороду и волосы подстригает вкружало; одежда его – летом белый подрясник, или полукафтанье, из толстого белого холста, – в зимнее время к подряснику прибавляется из крестьянского сукна кафтан, сшитый в виде полурясы. И сколько народа может привлекать к себе он одною этою странною одеждой! Обрытый для его кельи поклонниками его холм служит наглядным доказательством уважения к нему народа. Надо полагать, впрочем, что для невежественных поклонников его имеет также значение и эта необузданная, праздная фантазия Островского: он сделал так, что к его келье никто не может приблизиться, не рискуя разбиться вдребезги или, по крайней мере, сломать себе шею. Дело в том, что к холму, где поселился мнимый подвижник, ведёт только одна дорога, и эта дорога лежит через овраг, глубину которого трудно даже вообразить; словом, без содействия самого отшельника невозможно пробраться к его жилищу. Чем же выражает он своё желание принимать посетителей? У него перекинуты через овраг, с одного края на другой, две толстых, туго натянутых верёвки, из которых одна прикреплена ниже другой аршина на полтора: по одной посетители должны идти ногами, а за другую держаться руками. Впрочем, в глазах народа этот путь имеет таинственное значение, и переход через овраг требует ещё другого содействия со стороны столпника, содействия духовного. Чтобы благополучно перебраться по верёвкам через пропасть, нужно уверовать в добродетели подвижника; без этой веры ничего не будут значить какие-нибудь верёвки. Столпнику же ясно открыто свыше, кто приходит к нему с верой, и кто желает только искушать его. Своею молитвою, своим духом и любовью он поможет верующему перебраться легко по верёвкам; а кто сомневается в его святости, тот оборвётся в овраг и сломит себе шею, несмотря ни на какую ловкость свою. Для этого он и устроил такой необыкновенный мостик к себе. Следствие из этих посылок для народа очевидно. И проходящие действительно чувствуют потребность веровать в подвижника, – с благоговением принимают от Островского даже священническое благословение, причём он читает им разные наставления, как учитель, авторитет которого давно признан всеми безусловно, – толкует людям сны и рассказывает свои, которых у него всегда непочатый десяток. По мнению его почитателей, это – человек, «высоко уже восшедший на степень духовного совершенства», – хотя он и не всегда сидит на своём столбе, а иногда, напротив, путешествует из села в село по богомолкам. Когда является он в том или другом селе, то производит страшную кутерьму между келейницами: последние бегут к нему со всех сторон, и тот в кругу их остаётся по нескольку недель, никем невидимый в тайных закоулках их келий.

Кто знаком с проявлениями простонародного юродства, тот не может не догадаться, что в этом фантастическом выборе для себя местожительства за страшным оврагом, в этом младенчески-безрассудном соединении своей кельи «с миром» посредством натянутых верёвок, просвечивает уже претензия Островского прослыть юродствующим. Юродство действительно составляет почти неотъемлемую черту в характере отшельников-богомолов, – не то юродство, которое признаётся душеспасительным подвигом, как высшее выражение христианского смирения и недоверия к естественным силам разума, а юродство, вытекающее из еретической мысли о сверхъестественном просвещении от Духа Святого, которого будто бы удостаиваются отшельники за святость их жизни и чистоту дел. Одна обратившаяся богомолка рассказывала, что к ней входили учители-отшельники не иначе, как юродствуя, выделывая нелепые прыжки и кривлянья. Но народу хорошо памятны бывшие в древности подвижники, «юродствовавшие Христа ради», и этого совершенно достаточно для того, чтобы отнестись к юродствующему богомолу как к святыне или к самому божеству. Богомолы не забывают своих юродствующих отшельников и после смерти. Причисляя их к лику святых, они окружают благоговением самые могилы юродствовавших наставников, часто ходят на поклонение святому праху, от которого, по их словам, «распространяется при погребении благоухание, а это есть первый признак святости человека». Один отшельник, поселившийся, подобно Островскому, за оврагом, помер, и крестьяне рассказывали, что «толпа богомолов откуда-то из дальних мест, узнав о месте, где покоится прах его, окружила могилу и повалилась на землю. Полежав, богомолки встали и начали, с напеванием какого-то гимна, класть земные поклоны. За молитвою последовало всеобщее обнимание и целование. И этот обряд повторяем был трижды, заканчиваясь каждый раз лобызанием. Исполнив странный обряд, богомолы ушли»¹⁸⁴.

Нельзя не заметить при этом, что между богомолами юродствуют иногда и лица женского пола, которые приобретают этим путём в народе известность неменьшую против самых авторитетных учителей-отшельников. В образчик юродствующих богомолок мы можем привести поселившуюся в таком же почти месте, как и Островский, крестьянку села Блиновки (Нижелом. уезда), известную в народе под ласкательным названием Полинька; об ней ещё в 1865 году была напечатана большая статья в журнале «День», в своё время возбудившая большой интерес в публике. Но автор её, может быть потому, что применялся к исправлению покойного славянофильского журнала, взглянул на юродствующую богомолку с чувством некоторого уважения и даже с любовью, как на «оригинально-русское явление из современной истории местной церковно-религиозной народной жизни».

Мы вполне соглашаемся с автором в том отношении, что религиозные движения в народе, подобные тому, какое произвела Полинька, возможны только при крайне слабом влиянии на народную веру со стороны приходского духовенства; но в тоже время не видим никаких оснований считать юродствующих богомолов и богомолок явлением «оригинально-русским», и тем менее можем увлекаться юродством богомолов в интересах русской народности. К чести нашего народа надо сказать, что юродство, замечаемое между богомолами, не есть оригинально-русское явление; как увидим в своём месте, это юродство обязано своим происхождением языческому востоку, который так много благоприятствовал образованию дуалистической системы воззрений, и уже не потому самому не мог доверчиво относиться к силам естественного ума и науки.

Вот в коротких чертах образ Полиньки. В противоречие общему порядку вещей. Полинька ходит немытая, грязная, с растрёпанными волосами и в несменяемом сурово-жестоком кафтане, единственном платье, которое прикрывает её грешное тело, – опоясанная верёвкой, с босыми, корявыми ногами. А в том, что она говорит приходящим к ней, ещё меньше смысла, чем в её образе жизни. Раз кто-то ночью пожертвовал ей двух коров, привязав их к плетню её кельи. Так как скотина ей, по-видимому, не нужна, то одна старуха из крестьян решилась было попробовать купить у ней одну корову. На самом-то деле коровы были ей очень нужны, как нужны и всякие другие вещи, принадлежащие «суетному миру»; у ней находили даже много краденых вещей, припрятываемых ею где-то под крышей на потолке, за что она, по поводу одного крупного воровства, случившегося в околотке, даже попадала под суд. Что́ же, вы думаете, ответила мнимо-юродивая желавшей купить у ней корову старухе? «Ах, спаси Господи! – заговорила она: – как это тебе на ум-то пришло?! Разве я торговка какая? Ведь она, – говорит, – не моя, мне её подали: спаси, Господи!.. Да я, – говорит, – и так грешница: опиваюсь, объедаюсь, – грешу, – говорит, – на каждом шагу; что ни ступлю, то согрешу...». Так она и начала сама на себя всё говорить, пересчитывать разные грехи: настоящая юродивая! И по такому юродству народ ещё глубже уважает Полиньку; в его глазах, это не простая труженица или подвижница, нет, – это святая угодница и ходатаица пред Богом за других, – это пророчица, которая знает всё сокровенное и провидит отдалённое будущее, всеобщая и непогрешимая учительница, возвещающая и объясняющая волю Божию. Вместе с тем она владеет, по народному убеждению, сверхъестественною силою творить чудеса, врачевать болезни телесные и т. д. Понятно, почему к ней стекается народ огромными толпами. К ней идут за помощью по всевозможным обстоятельствам в крестьянском быту: по случаю болезни кого-нибудь в семье её просят помолиться о выздоровлении; по поводу происшедшего в семье раздора ей кланяются в землю, чтобы силою молитвы она помирила враждующих; вообще же к ней отправляются на богомолье. Всем хочется поглядеть, как она, матушка, молится, при этом и самим хотя немножко помолиться «возле Божьей-то благодати», а затем испить из её родника святой водицы, да и домой принести с этой водицей кувшинчик. «Что и говорить, – удивляется Полиньке народ, – по Божьему живёт, – как в монастыре; вот и монахи ходят к ней на беседу и на поклон, значит – подлинно – на дело Божье пошла, – не хуже, а то, пожалуй, и лучше самых иноков, даром что не носит ангельского образа. Вот какая нашлась желанница Божья! Вот как живут божьи-то люди!..

А. Балаковский

Евангелист Иоанн употребил это выражение, подтверждая свидетельством внутреннего опыта всё, что говорил он о Мессии на основании впечатлений своих внешних чувств и свидетельства Иоанна Крестителя: и от исполне́ния (полноты) Его́ мы́ вси́ прия́хом и благода́ть возблагода́ть. Выражение: исполнение или полнота (πλήρωμα) имеет отношение к другому выражению евангелиста, которое он употребил о Мессии, говоря, что Он исполнен благодати и истины. Из этой полноты благодати и истины, которую Христос принёс с неба на землю, и получили мы, все верующие в Него, всё нужное для нас. Это евангелист и объясняет дальше выражением: и благодать возблагодать – καὶ χάριν ἀντὶ χάριτος, gratia pro gratia. Не согласны толковники в объяснении этого выражения. Многие толковники благодать принимают в значении Нового, а возблагодать – в значении Ветхого Завета: «Новый Завет вместо Завета Ветхого». Но Ветхий Завет нигде не называется благодатью, и притом в следующем (Ин.1:17) стихе евангелист противопоставляет Ветхий Завет, закон, христианской благодати. Поэтому справедливее, согласно с многими толковниками, выражение: благодать возблагодать понимать в том смысле, что одна благодать подаётся вместо другой, в преемственном и последовательном порядке, так что новая благодать является на место полученной и усвоенной. Только такое объяснение будет вполне соответствовать слову: исполнение, полнота, с которым в неразрывной связи находится объясняемое выражение. И таково, действительно, свойство Божественной благодати; чем больше почерпается из её неиссякаемых источников, тем больше и обильнее восполняется почерпнутое; как неисчерпаема благодать в подавании, так безмерно может быть со стороны верующих получение её.

1.

Вышли и поступили в продажу книги

Киево-Златоверхо-Михайловского, первоклассного монастыря иеромонаха Евстратия (Голованского).

1) «Поучения к простому народу». Ц. 80 коп. с перес., 60 коп. без перес., стран. 164. Издание второе.

2) «Явления злых духов людям в прошедшее и настоящее время». Ц. 80 коп с пересылкой, 60 коп. без перес. Издание второе дополненное.

3) «Пять частей вопросов сельских прихожан с ответами на них», содержащие в себе 1200 вопросов, 1009 стр. Ц. 3 р. 30 к. с перес., 2 р. 80 к. без перес. Впрочем, можно приобретать части вопросов и отдельно: ибо часть из части не вытекает. Издание второе.

4) «Исповедь инока (Автобиография), им самим написанная». Цена 40 коп. с пересылкою, 30 коп. без пересылки.

Вышеозначенные книги продаются во всех Киевских книжных лавках, в складе книг при Редакции Киевского народного Календаря и у самого автора.

* * *

2.

Отпечатаны (четвёртым изданием) Записки по церковному законоведению, протоиерея Иоанна Скворцева.

Цена экземпляру 1 рубль сер. с пересылкою. Продаются у издателя, профессора Киевской Академии К. Скворцева.

Зачинаем ли паки нас самех извещавати вам? Или требуем, якоже нецыи, извещавателных посланий к вам, или от вас известительных? (2Кор.3:1).

Когда одиннадцать лет назад, с разрешения и благословения Св. Синода, журнал наш, под именем «Руководство для сельских пастырей», в первый раз объявил о себе и напечатал свою программу, русские пастыри, как сельские, так и городские, поспешили признать его своим органом. Немедленно установились постоянные, немалочисленные подписчики журнала со всех, самых отдалённых, концов России; определились сотрудники его – опытные пастыри в разных пределах отечественной Церкви; и журнал прочно утвердился с первого же года своего существования, получая благословения и благожелания архипастырей и всё более и более овладевая сочувствием и содействием пастырей. В течение одного и того же года некоторые томы журнала приходилось печатать вторым изданием, а по истечении двух-трёх лет некоторых годов издания совсем скоро не стало в продаже, так что редакция не могла удовлетворять требованиям на журнал за все прежние годы издания. Видимое дело – журнал наш стал настольною священническою библиотекой! – Настало, затем, время усиленного развития русской духовной журналистики. Широкая программа «Руководства» нашего по частям была почти разобрана вновь открывавшимися и прежде существовавшими учёно-назидательными духовными журналами и епархиальными ведомостями. Но упрочившееся существование нашего журнала, несмотря на конкуренции десятка других духовных журналов и трёх десятков епархиальных ведомостей в неофициальной их части, только больше выигрывало от этого. Вот в кратких словах немногосложная история нашего журнала для тех, кто мало знаком с ним! – Не паки себе хвалим пред читателями, но вину даём им похвалению о нас, служащих делу пастырства; не себе проповедуем, но да благодать пастырства умножившаяся, множайшими благодарениями избыточествует во славу Божию. Поэтому с дерзновением заявляем, что некая доля успеха современного пастырства обязана и нашему журналу. Это не мы говорим. В последнем обнародованном Всеподданнейшем Отчёте г. Обер-Прокурора Святейшего Синода о нашем журнале сказано следующее: «Руководство для сельских пастырей», согласно своему названию много содействовало к развитию в сельских священниках духа истинного пастырства и знакомило их с целесообразными средствами к исполнению их святых обязанностей относительно учения народа и руководства его к добру в разных обстоятельствах жизни». Многочисленные всероссийские читатели нашего журнала суть одобрительное и известительное послание наше, знаемое и прочитаемое всеми, кто хочет знать о нашем журнале...

В будущем году мы, с помощью Божиею, благословением архипастырей и с продолжающимся содействием и сочувствием пастырей, будем продолжать своё издание по прежней программе. Ничто не побуждает нас делать какие-либо изменения в ней. Не переставая по-прежнему возводить пастырство к его идеалу в учении, священнодействиях и руководстве пасомых, мы не перестанем делать посильные вклады в сокровищницу христианской учёности и нравственного руководства верующих. Общественно-житейская сторона пастырства, при совершающихся переменах в жизни духовенства, возбуждающая много новых вопросов, не останется также без внимания в нашем журнале. Вообще все серьёзные вопросы пастырства встретят в нашем журнале всегда нужное разъяснение, а иногда и решение.

Да благопоспешит Господь путь наш в предстоящем году; да подаст Он в преизбыточестве делателей на ниве нашей; да будет делание наше благоугодно Господеви и людям Его!

* * *

В состав «Руководства для сельских пастырей», по программе, утверждённой Святейшим Синодом, входят:

I. Поучения к простому народу различного содержания: догматического, нравственного, церковно-обрядового и проч., а также извлечения и выписки из творений св. отцов, в которых говорится о священстве и которых нет в большей части церковных библиотек.

II. Исследования о разных церковных и духовно-нравственных предметах, пригодные для приходского пастыря как в церковной проповеди, так и в частных его беседах с прихожанами.

III. Произведения проповеднической литературы прежнего времени, преимущественно те, которые отличаются своего рода современностью, простотою и общепонятностью.

IV. Оригинальные статьи по части церковной, преимущественно отечественной истории, а также материалы, относящиеся к ней, с надлежащею их обработкою. Из материала избираются исключительно те, которые по содержанию своему могут иметь какое-либо отношение к потребностям священника или его паствы.

V. Замечания, советы и наставления, пригодные священнику в разных случаях его пастырской жизни и деятельности. И, во 1-х, замечания касательно отправления богослужения, церковного благочиния, совершения Таинств, обращения с прихожанами, отношения к иноверцам и в особенности к раскольникам и т. п. Во 2-х, заметки о характеристических чертах простого народа и о том, как пользоваться ими для успешного действования на нравственность прихожан. В 3-х, сведения о благочестивых местных обычаях и учреждениях, а также о предрассудках, суевериях, противных духу православной веры и Церкви, с указанием, когда нужно, исторического происхождения тех и других. В 4-х, педагогические заметки касательно обучения в сельских школах детей прихожан и материалы для уроков в этих школах. В 5-х, библиографические статьи о вновь выходящих книгах, особенно, пригодных священнику, и заметки по поводу журнальных статей, касающихся духовенства в каком бы то ни было отношении.

Сверх того, иногда сообщаются: 1) общие замечательные известия, касающиеся русской Церкви и в частности сведения о достойных внимания распоряжениях, учреждениях и церковных событиях в разных епархиях; 2) сведения о положении единоверцев наших в Австрии и Турции, и наконец 3) известия и суждения о замечательных религиозных явлениях и переменах в католическом и протестантском обществах.

Само собою разумеется, что невозможно дать в один год полный объём всем указанным отделам в журнале, выходящем еженедельно, без определённых рубрик. Развитие того или другого отдела указывается современными потребностями пастырей и пасомых; поэтому главное внимание будет обращено на решение таких вопросов, которые вызываются текущими обстоятельствами: впрочем, для того, чтобы журнал наш мог доставить приходским пастырям руководительное и образовательное чтение не для одного только года, но и на будущее время, в нём не будут оставлены без внимания и другие задачи его, обозначенные в программе.

Статьи посторонних сотрудников, соответствующие цели и характеру издания, будут помещены с благодарностью и вознаграждением.

«Руководство для сельских пастырей» выходит еженедельно отдельными номерами, в 8-ю долю листа, в объёме от полутора до 2-х с половиною печатных листов. Годовое издание составит три тома, каждый приблизительно от 30-ти до 35-ти печатных листов, с особенным оглавлением и особенною нумерацией страниц.

Подписная цена на месте 4 руб., а с пересылкою во все места Российской империи 5 руб. серебром. Плата за журнал по официальным требованиям, как-то: от консисторий, духовных правлений и благочинных может быть, по примеру прежних годов, рассрочена до сентября 1872 года.

В редакции продаются:

1. Экземпляры «Руководства для сельских пастырей» за 1861, 1864, 1865, 1870 и 1871 годы. Цена экземпляру пять р. с пересылкою.

2. Практические советы священникам при производстве следствий по проступкам и преступлениям священно- и церковнослужителей. Цена 35 коп. с пересылкою.

3. Законные требования новых судебных установлений в отношении к лицам духовного звания. Цена 60 коп. с пересылкою.

4. Указатель статей, помещённых в «Руководстве для сельских пастырей» в течение десяти лет, с 1860 г. по 1869 год включительно. Цена 35 коп. с пересылкою.

С требованиями как на журнал, так и на поименованные книги нужно адресоваться так: В редакцию «Руководства для сельских пастырей», в Киев.

Молокан. – Что ты скажешь о ваших Таинствах и о церковных обрядах?

Священник. – Будем говорить по порядку. Начнём с Таинства Св. Миропомазания. Крестившийся в воде, верующий помазуется св. миром, через что он получает дары Св. Духа, как ап. Пётр уверяет: да крестится кийждо вас во имя Иисуса Христа во оставление грехов: и приимете дар Святаго Духа (Деян.2:38). Сами апостолы совершали это Таинство через возложение рук: тогда апостолы (Пётр и Иоанн) возложиша руце на ня́ (на крестившихся ефесян), и прияша Духа Святаго. (Деян.8:17, 19:4–6). А своих преемников, епископов и священников, апостолы научили совершать это Таинство через помазание св. миром, как свидетельствуют о таковом помазании апостолы Иоанн и Павел: и вы помазание имате от Святаго (1Ин.2:20); помазавый нас, – Бог, – Иже и запечатле нас, и даде обручение Духа в сердца наша (2Кор.1:21–22).

М. – Мне кажется, апостолы говорят здесь не о наружном помазании тела, которое вы называете Таинством, а только о невидимом действии Св. Духа на душу человека, которое они уподобляют помазанию елеем в том отношении, что как помазание тела елеем бывает для тела приятно и здорово: так и действие Св. Духа на душу человеческую – вожделенно и спасительно.

С. – Нет, здесь разумеется не одно невидимое действие Св. Духа на душу верующего, а указывается и наружное действие, или помазание тела миром, через которое сообщаются душе верующего дары Св. Духа; потому-то и употреблены выражения: «помазание, и: помазавый». Как в ветхозаветной Церкви вступившие в священство и восходившие на царский престол принимали дары Св. Духа через наружное помазание священным елеем: так и в новом завете вступающие в Христову Церковь принимают дары Св. Духа через видимое помазание св. миром; почему миропомазуемые называются христианами, то есть помазанниками Божиими.

М. – Но из приведённых тобою слов Писания можно только умозаключать, что через помазание миром сообщаются верующим во Христа дары Св. Духа; а вот следующие слова Писания ясно показывают, как именно Св. Дух даруется верующим: Он даруется не через миропомазание, но через пение псалмов и сердечную молитву, как апостол говорит: исполняйтеся Духом, глаголюще себе во псалмех и пениих и песнех духовных, воспевающе и поюще в сердцах ваших Господеви (Еф.5:18–19).

С. – Эти слова однако же не отвергают того, что Дух Святой сообщается верующим и через миропомазание, а означают только, что христианин во всякое время может удостоиться благодати Св. Духа, через совершение благоговейной молитвы, устной и сердечной; но те, приведённые мною слова апостолов, свидетельствуют, что каждый верующий, при вступлении своём в христианство дверью Крещения, удостоивается даров Св. Духа именно только через помазание миром.

М. – Что-то темно́.

С. – Я мог бы пояснить тебе оные слова Писания о Св. Миропомазании учением св. Церкви, но ведь вы не принимаете этого учения?

М. – Кроме слова Божия, никакого человеческого писания мы не принимаем, так как оно может быть ошибочным. Что ещё скажешь ты о других ваших Таинствах? Для чего у вас исповедь перед священником, когда из Писания видно, что я могу исповедовать согрешения свои другому, подобному мне, чтобы он помолился за меня и дал советы, как мне удобнее исцелиться или отстать от греха: исповедуйте, сказано, друг другу согрешения и моли́теся друг за друга, яко да исцелеете (Иак.5:16). А у вас, будто, священник может разрешить от грехов; да разве священник – Бог?

С. – Кающегося во грехах, конечно, разрешает Сам Бог, но через священника, которому в лице апостолов сказано Самим Богом: Аминь глаголю вам: елика аще свяжете на земли, будут связана на небеси: и елика аще разрешите на земли, будут разрешена на небесех (Мф.18:18).

М. – Если сам Бог разрешает человеческие грехи, то и исповедоваться в них нужно только пред единым Богом, как и Писание велит: исповедуйтеся Богу небесному (Пс.135:26); к чему же перечислять грехи пред священником? – Это, кажется, вовсе лишнее?

С. – Когда сам Бог установил, чтобы грехи людей разрешались через преемников апостольских – священников: то исповедь пред священником до́лжно ли считать лишнею?

М. – Странное дело! К чему бы, кажется, это?

С. – А вот к чему: если я исповедуюсь во грехах пред единым, невидимым Богом, то как могу знать, – прощены ли мои грехи; но когда служитель Божий – священник от лица Божия скажет мне: «прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во имя Отца и Сына и Св. Духа»; тогда знаю, что я прощён во грехах, и успокаиваюсь в душе своей. Как мог бы царь Давид узнать, что он прощён за прелюбодеяние и успокоиться, что он не умрёт за свой тяжкий грех, если бы пророк Нафан не возвестил ему от лица Господня: Господь отъя согрешение твое, не умреши (2Цар.12:13)?

М. – Кажется, если я искренне каюсь во грехах единому Богу и без присутствия священника, то могу быть уверенным в своей совести, что я получил прощение. А когда исповедуюсь и в присутствии священника, но неискренне, то едва ли совесть скажет мне, что я прощён.

С. – При искреннем покаянии единому Богу, ты можешь только думать, что покаяние твоё угодно Богу; но быть уверенным в своём прощении не можешь, без извещения о том через служителя Божия – священника. Как бы в самом деле уверился в своём прощении Давид, когда бы Нафан не известил его о том? О том же и говорить нечего, что неискреннее покаяние, и в присутствии священника, неблагонадёжно для кающегося; мы не противное утверждаем, а то, что искренно каяться Богу во грехах непременно до́лжно пред служителем Божиим – священником, как установил Господь.

М. – Но точно ли установил Господь, чтобы священник принимал исповедь и решил кающихся? Приведённые тобой слова Христовы о вязании и решении относятся к апостолам, а не к священникам, которые в то время едва ли и были, да и ныне едва ли должны быть.

С. – Спаситель мира Христос первыми священниками в Своей Церкви поставил апостолов; а апостолы передавали священство другим, поставляя себе преемников, архиереев и священников, и вместе с священством передавали избранным и власть вязать и решить. Об апостолах Павле и Варнаве пишется: рукоположше им (уверовавшим в Христа) пресвитеры по вся церкви (Деян.14:23). Апостол Павел рукоположил епископом Тимофея, которому и говорит: не неради о своем даровании живущем в тебе, еже дано тебе бысть пророчеством с возложением рук священничества (1Тим.4:14). Он же говорил рукоположенным от него епископам: внимайте себе и всему стаду, в немже вас Дух Святый постави епископы, пасти Церковь Господа и Бога (Деян.20:28). Также и епископу Титу, от него же рукоположенному, апостол приказывал устроить по всем градом пресвитеры (Тит.1:5). К ефесянам св. Павел пишет: Той дал есмь овы убо апостолы, овы же пастыри и учители, к совершению святых, в дело служения (Еф.4:11, 12). При таком ясном свидетельстве Новозаветного Писания о священстве становится непонятным, почему это вы не принимаете пастырей православной Церкви, с их властью вязать и решить! Священство установлено Самим Спасителем, и передано через апостолов другим, избранным мужам, а ты говоришь – едва ли и было священство во времена Христовы и апостольские?!

М. – Так как тоже Новозаветное Писание усвояет священство всем вообще христианам, когда говорит им: и сами вы зиждитеся в святительство свято, возносити жертвы духовны; – вы царское священие (1Пет.2:5, 9); и: сотворил еси нас Богови – иереи (Откр.5:10): то мы думаем, что если во времена апостольские и были особо избранные пресвитеры, то это было только на время, по нужде тогдашних обстоятельств веры Христовой, – тогда везде жили идолопоклонники, одним апостолам трудно было во всех местах обращать к вере Христовой и руководить новообращённых; поэтому, немудрено, что апостолы и ставили помощников себе, епископов и священников. Но как ныне вера Христова распространилась по земле, и христиане уже сами могут передавать друг другу об истинах веры Христовой; то ныне как не нужно стало апостолов, так едва ли нужны стали и особые пастыри.

С. – Все вообще христиане в Писании называются священниками в том смысле, что они в себе самих, как в освященных храмах могут и должны приносить Богу духовные жертвы молитв и добродетелей, подобно тому, как в сем же смысле назывались священниками и все древние евреи; но как в Ветхозаветной Церкви установлено было Богом особое священство из колена Левина: так и в Новозаветной Церкви установлено Спасителем особое священство, и установлено не на некое время, как вы думаете, а на все времена, до самого пришествия Христова, как видно из Писания: Той, сказано, дал есть пастыри и учители, дóндеже достигнем вси в соединение веры и познания Сына Божия, в мужа совершенна, в меру возраста исполнения Христова (Еф.4:13). По словам апостола Павла, Господь заповедал пастырям Церкви совершать Таинство Причащения до второго пришествия Христова: елижды бо аще ясте хлеб сей и чашу сию пиете, смерть Господню возвещаете, дóндеже приидет (1Кор.11:26). Значит, пастыри и ныне должны быть и будут до скончания века: так как они необходимы, по словам апостола, к совершению святых в дело служения, в созидание тела Христова, – да не бываем ктому младенцы, влающеся и скитающеся всяким ветром учения, во лжи человечестей, в коварстве козней льщения (Еф.4:14), то есть чтобы пастыри наставляли и сохраняли в истинной вере христиан, и обращали бы ещё необращённых к вере. Вы думаете, что христиане сами, без руководства пастырей, могут всё то делать; но возможно ли мирянам, занятым житейскими делами, руководить христиан и обращать к христианству необращённых? А пастыри на то, собственно, и поставлены Богом, чтобы они, как духовные отцы, рождали и воспитывали христиан в жизни духовной через Таинства, и руководили их в Царствие Божие.

М. – Да, у вас всё начинают и кончают священники, и крестят и венчают и хоронят; только основания в слове Божием вы не имеете на всё то. Где, например, сказано, чтобы священник венчал браки? Где также велено им соборовать маслом умирающих?

С. – Мы уже рассматривали с тобой слова апостола Павла, что Господь установил в Церкви пастырей и учителей, – к совершению святых в дело служения, – то есть для руководства христиан к совершенному служению Богу, к жизни святой: вот тебе и основание на то, чтобы священники и крестили, и венчали, и соборовали и погребали, и все прочие, спасительные для христиан, обряды совершали. Христианский брак есть важнейшее событие в жизни христиан; он, по Писанию, тайна велика есть (Еф.5:32), изображающая союз Христа с Церковью. Установленный Самим Богом, брак в христианской Церкви есть благословенный союз для размножения членов Церкви и наследников Небесного Царства, и служит источником порядка, спокойствия и счастья христианских семейств и обществ. Теперь кому же и совершать это великое и спасительное дело в обществе христиан, как не пастырю Церкви – священнику?

М. – Брак главным образом основывается на взаимном согласии жениха и невесты, обещании ими взаимной верности и на благословении родительском: и если б ничего такого при браке не было, то к чему послужит венчание брака священником?

С. – Брак не иначе у нас и венчается, как при взаимном согласии и обещании взаимной верности жениха и невесты, при родительском благословении; но всё это может ли быть достаточно без благословения Божия, которое, по установлению Божию, в браке получается через пастырей Церкви – священников? «Священник совершает брачный союз молитвой и благословением», – говорит один великий и святой пастырь православной Церкви, св. Иоанн Златоуст¹⁸⁶.

М. – Почему же это при браке недостаточно родительского благословения, когда родителям-то, по словам Писания, собственно, и принадлежит право низводить благословение на детей своих: благословение отчее утверждает домы чад (Сир.3:9).

С. – Родительское благословение не при браке только; но и во всех случаях необходимо для детей: но оно действенно и сильно только тогда, когда утверждается Божиим благословением; а вот в браке-то оно и утверждается Божиим благословением именно через пастыря Церкви, как установил Господь, давши христианам пастырей и учителей, к созиданию тела Христова, то есть общества христиан, между прочим, и через Таинство Брака.

Священ. Андрей Флегматов

IV

Поучение Серапиона епископа Владимирского, как выражение народного настроения во время татарского нашествия, и другие поучения, сродные по своему направлению с поучениями Серапиона. Общее замечание о проповедничестве Кирилла II митрополита Киевского и Симеона епископа Тверского.

В XIII веке Русь постигло великое бедствие, тяготевшее над нею в течение двух столетий. Правда, татарское иго было гнётом внешним: оно не касалось нравственных и религиозных основ русской жизни, не подавляло развития нравственных сил, а напротив, как думают некоторые наши историки, возбуждая эти силы, содействовало их развитию. Но горечь татарского ига не могла не чувствоваться в русской жизни, и сознание этой горечи не могло не отразиться в церковной проповеди, чутко отзывавшейся на все современные вопросы и интересы жизни. Благочестие наших предков объясняло татарскую грозу, как наказание Божие за грехи, а потому татарское иго служило для наших предков живым назиданием и возбуждало в них покаянные чувства. Лучшим выразителем народных дум того тяжёлого времени был Владимирский епископ Серапион. Мы остановимся несколько на разборе его «Слов», в которых, по выражению Шевырева, слышится подражание то скорбному, то гневному, то утешительному голосу пророков во времена вавилонского плена¹⁸⁸. Особенною скорбностью отличаются первые три «Слова», в которых слышится сознание греховности и последовавшей за то кары Божией, а вместе с тем и горячий призыв к покаянию. Под влиянием покаянного настроения проповеднику представляется, что самые стихии выражают гнев Божий за грехи людские. «Земля, от начала утверждённая и неподвижная, ныне движется по повелению Божию, колеблется от грехов наших, не может носить беззаконий наших… Всячески наказав нас, – продолжает Серапион свою обличительную речь, – Бог не отучил нас от злых привычек: и потому ныне потрясает и колеблет землю, хочет стрясти с земли беззакония и грехи многие, как листья с дерева»¹⁸⁹. Но и колебания земли не вразумили людей! «Тогда Бог навёл народ немилостивый, народ лютый, народ нещадящий ни юной красоты, ни немощи старцев, ни младости детей». И вот как далее изображается горе, причинённое русской земле татарами. «Разрушены Божии церкви, осквернены священные сосуды, попрана святыня, святители сделались добычею меча; тела преподобных иноков брошены в пищу птицам; кровь отцов и братьев наших, аки вода многа, напоила землю. Исчезла крепость наших князей военачальников, храбрые наши бежали, исполненные страха, ещё более братьев и чад наших отведено в плен. Поля наши поросли травой и величие наше смирилось, красота погибла, богатство наше досталось в удел другим, труды наши достались неверным...»¹⁹⁰. Убеждая к раскаянию и исправлению, проповедник сокрушается при мысли, что в жизни его пасомых совершаются по-прежнему обычные дела тёмные – разбойник не престаёт от разбоя, тать не пропустит случая украсть, грабить по-прежнему грабит и т. д. Ввиду кары Божией недостатки общественной жизни представляются проповеднику в самых резких очертаниях, и нравственное состояние общества изображается у него самыми мрачными красками. «Зависть умножилась, злоба возобладала нами, гордость надмила ум наш, ненависть к ближним вселилась в сердца наши, ненасытимая любостяжательность поработила нас, не даёт нам быть милостивыми к сиротам, не даёт сознавать естество человеческое. И как звери алчут насытиться плотью, так и мы алчем и не перестаём желать, как бы всех погубить, а горькое и кровью облитое их имущество захватить. Звери едят и насыщаются, а мы не можем насытиться»¹⁹¹. Такая жизнь вызывала неминуемую кару правосудного Бога. И этой карой было татарское иго и другие бедствия, стоящие с ним в связи. «Вот уже сорок почти лет, – говорит проповедник, – продолжается томление и мука, и тяжкие налоги не прекращаются, также голод и мор скота нашего. Мы и хлеба не можем есть в сладость. От воздыханий и печали сохнут кости наши. Что же довело нас до этого? Наши беззакония и наши грехи, наше непослушание, наша нераскаянность»¹⁹². И во имя этого бедствия, ниспосланного Богом, карающего за грехи, проповедник призывал к покаянию и исправлению. «Умоляю вас, братия и дети, исправьтесь; перестаньте делать зло… Умоляю вас: пусть каждый из вас вникнет в свои мысли, рассмотрит сердечными очами дела свои, возненавидит их и откажется от них. Прибегните к покаянию: гнев Божий прекратится и милость Господня излиется на нас. Мы в радости будем жить на земле нашей...¹⁹³». Воодушевлённые речи Серапиона были, можно думать, приняты народом с большим сочувствием, как более ясное и отчётливое выражение того, что смутно чувствовал сам народ ввиду постигшей его невзгоды. Так думаем потому, что в следующих «Словах» Серапион уже жалуется на то, что народ в своём усердии к исправлению жизни зашёл слишком далеко и при этом высказал непонимание духа и требований христианской веры. «Не много времени порадовался я о вас, дети, – так начинается четвёртое «Слово» Серапиона, – видя вашу любовь и послушание к нашей худости...»¹⁹⁴. Учительного пастыря опечалило то, что народ в порывах ревности христианской сожигал волхвов и выкапывал из могил похороненных там утопленников и удавленников, считая их грешную жизнь и кончину причиной гнева Божия и общественных бедствий¹⁹⁵. Мы передали содержание пяти «Слов» Серапиона. Едва ли нужно говорить о том, с какою картиной, можно сказать, живостью отразились здесь не только общественное состояние, но даже и самое настроение современной ему эпохи. В 1858 г. изданы были в Правосл. Собеседнике ещё два «слова» чрезвычайно сходные по своему содержанию, тону и даже мелким особенностям языка со «Словами» Серапиона, так что сначала их считали также принадлежащими Серапиону. Не приводя доводов критики за и против принадлежности этих двух «слов» самому Серапиону, мы ограничимся только замечанием, что и эти «слова» живыми чертами рисуют пред нами, с одной стороны, гнёт татарский, а с другой – общественное настроение и пороки общества. Видно, что проповедник поучал не отвлечённо, а под влиянием свежих впечатлений, какие давала ему современная жизнь. И вот на каких печальных явлениях останавливается внимание проповедника, обличающего неправды и призывающего народ к покаянию. «Многие из вельмож, – читаем мы в «слове» о мятежи жития сего, – прежде времени, как псы, сведены были в ад, а богатые впоследствии обнищали. И судья радуется, осуждая подсудимых, потом восплакал, когда потерял власть. И ничто не твёрдо в людях, но всё беспорядочно: один землю у другого захватил, а другой именье отнял; вот село слыло за тем, а ныне дом другого там. Другие, не насыщаясь именьем, и свободных сирот порабощают и продают. Иные крадут и грабят, стараясь собрать больше имения. Нисколько нет правды в мире… Нет правого пути, ни суда правого...». В заключение этой обличительной речи проповедник призывает к покаянию и обещает милосердие Бога, Который, как человеколюбивый Отец, от каждого из нас ждёт покаяния и исправления. Нам кажется, что такое глубокое сокрушение о грехах, такой покаянный тон проповеди вызван был бедствиями татарского гнёта, которые навели русского человека на размышления о его греховности и преступности жизни.

Наряду со «Словами» Серапиона по обличительно-покаянному тону можно поставить несколько других «слов», принадлежащих неизвестным проповедникам и также отразивших на себе народное горе – татарский гнёт и отношение народного сознания к этому горю. Вот одно из таких «слов», проникнутое такою же живостью и силою чувства, как «Слова» Серапиона, и составленное, если не самим Серапионом, то под очевидным влиянием его поучений. Так как это последнее «слово» – «слово ко всему миру на пользу слышащим» – очень часто встречается в рукописях¹⁹⁶, то нужно предполагать, что оно было одно из самых распространённых в народе поучений, чем и объясняется то, что в нём встречаются чисто народные, неканонизованные Церковью, религиозные представления. Проповедник ведёт свою беседу от лица Господа. «Вот вам говорит Господь устами своими: чада Мои милые! Зачем вы вышли в чужую землю и заблудились, а ваша земля запустела и возрасли по ней терние и волчцы? Пойдите в свою землю, взыщите истинного пути, пойдите к отцу своему, пребывайте в любви…». Затем, высказавши несколько уроков нравственной жизни, которая даёт нам как бы право на милость и прощение Божие, проповедник от имени Господа обличает людей за их немилосердие и слабую веру: «зачем вы пренебрегаете Моими словами? Я послал вам эпистолию на землю, вы и тому не поверили, зачем затворяете врата от нищих, – говорит Господь. Для кольев и саней есть место во дворах ваших, а для Меня во дворах ваших нет места, где бы Я мог главу подклонить; Я скитаюсь по улицам. Что принесли вы на этот свет, или что возьмёте отсюда с собою? Не могу терпеть вашего неразумия. Я потряс землю, вы не поверили мне¹⁹⁷. Пустил на вас измаильтян, которые пролили кровь вашу по земле. Любя ли, их пустил на вас или ненавидя их, но Мне мил род христианский, – говорит Господь. Послушайте Меня и Я избавлю вас от муки поганых: примите эпитемию, хотя помалу, – глаголет Господь...». Но вместо того, чтобы в несчастии обратиться к милости Божией, народ маловерный совсем оставил Бога и затворил даже храмы Божии. Обличая эту скудость веры, проповедник от имени Господа говорит: «весьма вы прогневали Меня, и Я всё стерпел: но сего не могу стерпеть: зачем вы затворили церкви? Если бы вам возбранили это поганые, и тогда бы вам следовало оставить всё имение и идти в церковь. Если бы даже пришлось вам пролить кровь, и тогда вы не должны преступать Моих заповедей. Я дал вам искус, искушая вас, и содержу всех вас в руке Моей, и дал вам живот. Не дивно человеку пасть, но после падения нужно встать покаянием и добрыми делами¹⁹⁸. Замечательная особенность «слова ко всему миру» состоит в том, что здесь открывается новая особенная, сравнительно с поучениями Серапиона, черта в душевном настроении русского народа в эпоху татарского гнёта – это убеждение, что Богу, Который всё содержит в руке Своей и всему даёт живот, «мил род христианский», и надежда, что Бог, пославши испытание, избавит народ свой от муки поганых. Покаянно-обличительный тон проповеди Серапиона, равно как и отрадные надежды на избавление от поганых, высказываемые в «слове ко всему миру» – не есть дело случая и не принадлежит только авторам проповеди: это выражение народного сознания, более ясное и отчётливое выражение того, что неясно понимал и смутно чувствовал сам народ. В эпоху общественных бедствий всегда возбуждается в народе, с одной стороны, сознание своих недостатков, и в лучших выразителях его дум и чувствований (а в древнюю пору такими выразителями были церковные проповедники) мы читаем народную исповедь, а, с другой стороны, в это же время особенно сильно чувствуется крепкая вера, надежда на лучшее будущее, которое достижимо, если не собственными силами изнемогшего в борьбе народа, то при содействии высшей, чудесной помощи Всеблагого Господа. Припомним для аналогии ветхозаветных пророков, появлявшихся главным образом в тяжкую для народа еврейского эпоху вавилонского плена: в их вдохновенных речах слышится грозное обличение и скорбь, «жалость и горе», когда они говорят о беззакониях своего народа, но у них же высказываются и самые восторженные чувства, самые светлые чаяния, когда они прозревают в будущее и переносятся мыслью в то, ещё далёкое от них, блаженное время, когда придёт Мессия и избавит от плена народ свой. Серапион еп. Владимирский был лучшим выразителем своего времени с его скорбями и надеждами, но, конечно, не единственным, хотя до нас и сохранились почти одни только имена других проповедников, поучавших русский народ в эпоху татарщины, т. е. от половины 13-го до половины 15-го века.

Из проповедников XIII века, кроме названных уже нами – Кирилла 1-го, Кирилла Ростовского и Серапиона, известны ещё только два – митрополит Кирилл II, знаменитый устроитель земли русской после татарского погрома, и Симеон, первый Тверской епископ.

От проповеднической деятельности Кирилла II до нас сохранилось только его «поучение попом», сказанное им, как предполагают, по окончании Владимирского собора, бывшего в 1372 году, и помещающееся обыкновенно непосредственно за правилами этого собора. Это же поучение найдено было (Розовым), как вставка, в пространном слове на день Архангела Михаила¹⁹⁹. «Поучение попом» показывает в проповеднике пастыря опытного, ясно понимающего, какое учительство нужно было для народа. В своём наставлении священникам митрополит Кирилл внушает прежде всего, чтобы они сами позаботились о чистоте своей веры: «ложных книг не читайте, еретиков уклоняйтесь, чародеев бегайте, говорящим не от Божественных Писаний заграждайте уста...». А вместе с тем советует священникам применяться в деле пастырского учительства к нравственному состоянию паствы: «разумейте, како учить детей духовных: не слабо, чтобы ленивы не были, не жестоко, чтобы не отчаялись»²⁰⁰. О проповеднической деятельности Симеона, первого Тверского епископа, († 1288 г.) известно очень мало. В летописи замечается о нём, что он силен был в книгах Божественного Писания, что он князей не стыдился и всем говорившим неправду был страшен. В рукописях сохранилось с именем Симеона небольшое поучение, изложенное в виде беседы между князем и самим епископом. Князь спрашивает у епископа: где тиуну быть на том свете? Симеон отвечает: где и князю. Князю не полюбился такой ответ: он говорит: тиун неправедно судит, мзду берёт, людей продаёт, мучит, зло всякое делает, а я что? Симеон отвечает: если князь добр, богобоязлив, жалеет о людях, правду любит, то тиуна и властеля избирает такого же: тогда и князь в раю, и тиун в раю. Если же князь без Божия страха, христиан не жалеет, сирот не милует, о вдовицах не печалуется, и в тиуны или властели ставит человека злого, лишь бы только князю товару добывал: тогда и князя в ад, и тиуна с ним в ад²⁰¹.

Июня 10. Неделя вторая по Пятидесятнице.

Объяснено дневное Евангелие и потом читано из жития святителя Тихона: о служении его в сане епископа Воронежского и о научении им народа устно и через Писание. Когда было объясняемо Евангелие о призвании рыбарей к апостольскому служению, один из слушателей сказал: если кто утонет, то говорят, что ему на роду написано утонуть.

– Кто же это пишет на роду?

– Судьба, говорят.

– А судьба-то умеет что ли писать? Разве она живое, разумное существо?

– Ужь не знаю; так говорят.

– Судьбы, как особого существа, которое бы могло писать на роду или предназначать человеку ту или другую участь, нет.

– Так видно, Богом на роду написано.

– На роду написано, это просто значит: предопределено. След. мысль тобою сказанная может быть выражена так: Богом предназначено или предопределено такому-то человеку утонуть. Так, стало быть, Бог будет виновником внезапной и насильственной смерти человека. Бог виноват в том, что человек утонул. Это будет богохульно. А вот как надобно рассуждать и верить. Предопределение Божие основывается на всеведении Божием, зависит от предвидения Божия. Не потому человек утонул, что такую смерть ему Бог определил, а Бог предвидел, что человек, пользуясь свободою, поставит себя в такое положение, что утонет, а потому и предопределил быть так, как случится вследствие свободных действий человека. Например, сын твой желает от тебя отделиться и жить особым домом. Ты этого не желаешь. Но сын твой, или по своеволию, или по другой причине, непременно хочет отойти от тебя. Ты видишь, что сына ни уговорить, ни остановить нельзя, и не желая стеснять его свободы, ты соглашаешься наконец и говоришь: быть так, быть, по-твоему. Таким образом сын твой не потому отделился от тебя, что ты захотел и положил его отделить, а потому что сам не захотел с тобой жить, а ты ему только не препятствовал и соизволил на его желание. Так же и Бог предопределяет быть тому или другому, потому что предвидит, что по естественному ходу вещей и вследствие свободных действий человека это должно случиться. Ап. Павел в одном из своих посланий (Рим.8:29–30) говорит: ихже предуведе, тех и предустави а ихже предустави, тех и призва, а ихже призва, сих и оправда, а ихже оправда, сих и прослави, то есть о которых Бог предвидел, что они правильно будут пользоваться своею свободой, тех и предопределил, предназначил к оправданию и спасению.

– А у нас говорят так, что как будто Бога ли, судьбу ли винят.

– Пусть, пожалуй, говорят так, как говорят: на роду Богом написано, или Богом предопределено, только понимать это выражение нужно так, как об этом говорится в слове Божием и как я вам объяснил. А судьбу винить тут нечего. Судьбы, как разумного существа, определяющего участь человека, нет, и напрасно винить то, что не существует. А иногда слово судьба употребляется в значении слова участь. Например, девица вышла в замужество, и жизнь её несчастлива; о ней и говорят: такая её судьба, т. е. такова её участь.

– Что же будет с душами тех, которые умерли без покаяния, внезапной смертью, напр. утонули? – спросил кто-то.

– Дать общий ответ на этот твой вопрос нельзя. Всякие люди умирают внезапной смертью без покаяния: умирают и добрые, добродетельные люди; умирают и порочные. Есть грехи тяжкие, вопиющие в небо и смертные; есть грехи слабости человеческой, грехи невольные и грехи неведения. В слове Божием открыто, что ни блудники, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники, Царствия Божия не наследуют (1Кор.6:9–10), что неверным, скверным, убийцам, чародеям, идолослужителям и всем лжецам часть в озере, горящем огнём и серою (Откр.21:8). Стало быть, кто из таких грешников умер внезапной смертью без покаяния; о том на основании слова Божия можно сказать, что он не наследует Царства Небесного. Но о прочих ничего не сказано в Писании; участь их за гробом известна одному Богу. Бог всеведущ и правосуден, но вместе с тем и милосерд. Если кто умрёт внезапной смертью, не имея на душе грехов тяжких, смертных; то Бог, по всеведению своему, зная все дела человека добрые и злые, взвесит их на весах своего правосудия и, можно сказать только вообще, воздаст каждому по делам; но какую участь за гробом определит тому или другому человеку в частности, этого мы не знаем и сказать не можем, потому что не знаем всех дел человека. В раю будут разные степени блаженства, как открыто в слове Божием: ина слава солнцу, ина слава луне, написано в послании ап. Павла, ина слава звездам: звезда от звезды разнствует во славе, такожде и воскресение мертвых (1Кор.15:41–42), то есть как бы так сказать: солнце блистает тем светом, луна другим, а звёзды ещё иным, солнце ярче всех светит, луна меньше, и звёзды ещё меньше; так же будет и с людьми, которые наследуют Царство Небесное: одни получат самое высокое блаженство, самую большую славу, другие меньшую, а иные ещё и ещё меньшую. И Господь сказал, что в дому Отца небесного много обителей. Так же и в аду будут разные степени мучения. Господь Иисус Христос в одной притче говорит, что один раб, знавший волю Господина и не исполнивший воли его, будет бит много, а другой раб, не знавший воли господина своего, но сделавший достойное наказания, бит будет мало, а о фарисеях сказал, что они лишше приимут осуждение, то есть осуждены будут на большее наказание сравнительно с другими людьми. А о городах, которые не вразумились его проповедью и чудотворениями, Он сказал, что Тиру и Сидону отраднее будет в день суда, нежели тем городам. Стало быть, и грешным людям в аду будет некоторая отрада сравнительно с другими, мучения одних будут легче, других – тяжелее.

Итак, в ответ на твой вопрос можно сказать только вообще, что Бог воздаст каждому умершему без покаяния по делам его, а что именно воздаст, неизвестно. Вопрос относительно участи других людей есть вопрос пытливый, удовлетворяющий любопытству. Вместо того, чтобы нам пытаться узнать чужую участь после смерти, лучше всего думать о себе, куда-то мы попадём, лучше рассматривать свою жизнь, пересчитывать свои грехи, стараться загладить свои грехи покаянием и исправлением жизни и молить Бога, чтобы он избавил нас от напрасной смерти, сподобил нас христианской кончины, непостыдной, мирной и дал, прежде конца, покаяться Ему.

Июня 17. Третья неделя по Пятидесятнице.

Прочитано и объяснено дневное Евангелие. При объяснении слов Спасителя: не можете Богу работати и мамоне, один из слушателей заметил: вот что! а я думал, что мамона-то – брюхо.

– Нет, не брюхо. У язычников был бог богатства и назывался мамоной. Поэтому под этим именем и разумеется богатство. Иисус Христос, сопоставляя Бога истинного и бога ложного, говорит, что не можно работать и служить в одно время двум господам – Богу и богатству.

Затем было предложено чтение из жития святителя Тихона об обличении им пороков и о прекращении бесчинных празднеств в сырную неделю и праздника Ярилы. Кончивши чтение, я сказал: ну теперь от безделья поговорим ещё о чём-нибудь.

– Да вот, к слову. Я, батюшко, вот что в одной деревне слышал, что слово: от безделья говорить грех.

– Почему же? Где в законе Божием запрещено говорить: от безделья.

– Уж есть ли, нет ли где в законе, не знаю; я только толки-то пересказываю, а самому-то, пожалуй, не верится. Это я слышал не здесь в заводе, а от крестьянина в деревне.

– Что же ты слышал?

– Да чуешь, вот что при Христе было. Шёл Христос с апостолами. Увидали они бабу. Она топит своего ребёнка в реке. Христос сказал ей: Бог на̀-помочь! Потом идут дальше. Видят: баба моет на реке рубахи. Христос так прошёл, не сказал этой: Бог на̀-помочь. Вот, хорошо. Шли это они несколько времени, и всё молчали. Апостолы не могли этого понять, и вот вздумали они спросить об этом И. Христа: почто ты, говорят, Господи, подал Бог на̀-помочь бабе, что топила ребёнка, а той, которая мыла на реке рубахи, не сказал: Бог на̀-помочь? А вот, видите ли, говорит Христос: эта баба, что моет рубахи, пошла их мыть на реку в воскресенье. Когда пошла, сказала: разве от безделья сходить вымыть рубахи. Она это и грехом не считает, и после, когда пойдёт на дух к священнику, в этом грехе не покается. А та баба, хотя и ребёнка топила, но, когда пошла на реку, не сказала: от безделья разве сходить на реку, и топить ребёнка считает грехом, а после на духу покается в своём грехе священнику, и Бог её простит.

– Уж нечего и говорить, что такой сказки нет в Евангелиях. Будто бы это было в воскресенье. Да воскресного дня тогда ещё не было. Его стали праздновать после воскресения Христа из мертвых. Вот уж и противоречие! Эта сказка и богохульна. Что значит говорить: Бог на̀-помочь? Значит желать помощи Божьей тому, кому это сказано, напр. увидел ты кого-нибудь на работе, – ты говоришь ему: Бог на̀-помочь, т. е. ты желаешь ему помощи Божьей в его работе. Женщина топит ребёнка, делает преступление. Ужели же И. Христос пожелает помощи Божьей этой женщине, которая совершает преступление и губит душу своего младенца? Ведь это хула на И. Христа, Господа и Спасителя. Этого быть не могло.

– И мне так кажется, что это не правдоподобно, сказал один из слушателей. Ну, где же Христос скажет душегубке: Бог на̀-помочь! Пустяки это. Есть этих басен-то между простонародьем в деревнях.

– Я бывала в одной деревне у кержаков беспоповщины, сказала одна из старых девиц, и слыхала там стих о том, как Христос плыл на корабле, да не велел вдовам идти замуж. Эти вдовы шли по берегу бичевой. Стих этот поют, сидя за работой. У нас девки песни орут, а там стихи поют.

– Любопытно бы знать, что это за стих. Не запомнила ли ты?

– Помню, только не знаю, истово ли от слова до слова.

– Ну-ко, прочитай или пропой, а мы послушаем.

Говорившая совестилась прочитать стих. Отнекивалась, так что нужно было уговаривать её и убеждать, чтобы она его сказала, причём поставлено на вид, что для пользы слушателей я разберу его, и ей растолкую. Хорош ли этот стих, согласен ли с учением св. Церкви и стоит ли, чтобы этому стиху верить и петь его. После разных отговорок она наконец передала содержание стиха:

«Как и по морю, да и по синему. Аллилуия. Господи помилуй.

Как бежит, плывёт чёрный корабль», потом опять: «Аллилуия», «Господи помилуй»; это припевают после каждого стиха.

«На том корабле золотой престол стоит, Аллилуия» и проч.

«На том престоле пелена лежит,

На той пелене сам Иисус Христос седит.

Во корме сидит Предтеча Иоанн,

На носу сидит Никола милостив,

В гребцах сидят святы Апостолы,

По бокам сидят святые Ангелы,

Бичевой идут две честны вдовы,

Две честны вдовы, да две родны сестры,

Две родны сестры, да две сироточки.

Они кучатся, Богу молятся:

Ты же, Господи, Царь небесный Отец!

Ты велишь ли нам вовторы замуж идти;

Вовторы замуж идти, за второго мужа?

Вы пойдите-ко сюды и послушайте, что я вам скажу:

Не ходите вы вовторы замуж,

Вовторы замуж, за второго мужа.

Как не пойдете вовторы замуж;

Я прибавлю вам веку долгого,

Веку долгого, житья доброго,

Наложу на вас золоты венцы.

Как вы пойдете вовторы замуж,

Я убавлю вам веку долгого,

Веку долгого, житья доброго,

А прибавлю вам муки вечные,

Наложу на вас венцы чёрные.

Аллилуйя, Господи, помилуй!»

– И эта песенка противоречит слову Божию. В Евангелии извествуется, что И. Христос только тем оставил на волю проводить жизнь безбрачную, которые могут вместить; Он сказал: могий вместити, да вместит. Вот значит, песенка и лжёт. Апостол Павел писал христианам города Коринфа: безбрачным же и вдовам говорю: хорошо им оставаться, как я, то есть не вступать в брак; но, если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться (1Кор.7:8–9). Стало быть, хорошо и почётно чистое девство и честное вдовство, оно лучше супружества; но супружество вдовам не воспрещается, а дозволяется. Стало быть, песенка опять неправду говорит. За вступление во второй брак тут обещается прибавка вечной муки. Вечная мука уготована за грехи, а вступать во второй брак не грех; потому что это дозволено словом Божиим; стало быть, обещать вечную муку вдовам, выходящим замуж, не за что. Вот и опять в песенке ложь. С другой стороны, посмотрите, какая в этом стихе несообразность, какая нескладица. Плыл Христос на корабле с Иоанном Предтечей, со св. апостолами и со святителем Николаем. Спросите: когда же это могло быть? Во время земной жизни Иисуса Христа что ли? или по вашему сказать, когда Он ходил по земле? Если так, то откуда же взялся святитель Николай, который будто бы сидел на носу корабля? При Иисусе Христе святителя Николая ещё не было на свете: он жил спустя около 300 лет после вознесения Христа на небо. Если же это было при жизни святителя, то Христос-то как же? Он с плотию вознёсся на небо, – так разве Он опять сходил с небес на землю для того только, чтобы поплавать по морю синему, да сказать вдовам, чтобы они не ходили замуж? Да и откуда взялись Предтеча Иоанн и св. апостолы, из которых первый будто бы сидел на корме, а вторые были гребцами? При святителе Николае их уже не было в живых: они умерли задолго до этого времени. Воскресали, что ли, они для того, чтобы поплавать со Христом по морю? Видите, какая несообразность, какая нескладица? Сведены на один корабль такие лица, которые жили в разное время; сотни лет разделяли их, а тут они все вместе. Впрочем, для фантазии и вымысла, действительно, не существует ни времени, ни пространства. Не верьте этому стиху; тут один вымысел, и ни слова правды.

– Что-то и то не верится: оно сказано и гладко, и складно, да не ладно.

– Я слыхал от одной старушки, что Христос 30 лет рубил дрова.

– Праведный Иосиф, у которого взрос и воспитался И. Христос, был древодел, или, как он назван в другом месте Евангелия, тектон; или, по-русски сказать, плотник. Иисус Христос, когда пришёл в возраст, помогал ему в трудах. Что он работал, как у нас говорится, топором, это достоверно, но что Он только дрова рубил и притом 30 лет, сказать нельзя. Ведь был же И. Христос сначала младенцем слабым, потом отроком бессильным. В этом возрасте Он дров рубить не мог. Дров много для топки печей рубят у нас в холодной северной полосе, а Палестина, где жил И. Христос, страна тёплая. Там нет таких печей, как у нас, нет и таких лесов, как здесь, там не рубят так много и таких дров, как у нас. Там или жгут хворост в каминах, или в холодное время нагревают комнаты жаровнями. Стало быть, верно только то, что И. Христос только помогал мнимому отцу Своему Иосифу в трудах плотничьих, но что Он 30 лет рубил дрова – это старушка сказала тебе уж чисто на русский лад неправильно.

Наставление 9

Иначе до́лжно наставлять нетерпеливых, иначе – терпеливых. Нетерпеливым, которые, обыкновенно, бывают вспыльчивы, раздражительны, сердиты, надобно ставить на вид, что в этом состоянии, как состоянии неестественном, они могут увлекаться в бездну многих преступлений, о которых и не помышляют; ибо ярость гнева влечёт душу нашу к тому, к чему она в обыкновенном состоянии вовсе не расположена, и мы без сознания совершаем то, о чём после, придя в сознание, скорбим и жалеем. Надобно представить им и то́, что мы, совершив что-либо в разгаре гнева, часто едва можем припомнить, что̀ было с нами в сем состоянии. Во гневе мы часто забываем и те добрые дела, которые совершены нами в спокойном состоянии духа, и то́, что́ стоило нам великих и продолжительных трудов, мы вдруг разрушаем. Через нетерпение мы теряем даже любовь, которая, по справедливости, признаётся матерью и хранительницею всех добродетелей; ибо любовь, по слову Апостола, долготерпит (1Кор.13:4). Через нетерпение мы теряем и разум, которым поддерживается самая любовь; ибо долготерпелив муж, по словам Премудрого, мног в разуме (Притч.14:29). Итак, кто не терпелив, тот не имеет любви, и чем меньше кто терпелив, тем меньше в нём разума. И тот пастырь-учитель не много принесёт пользы для своей паствы, кто в жизни не умеет и не может терпеливо переносить скорби и огорчения. Через нетерпение человек часто делается высокомерным и гордым; ибо, не терпя презрения и унижения, он старается высказать пред всеми, что есть в нём доброго, чтобы только выставить себя на показ, и таким образом от нетерпения переходит к тщеславию. Посему-то сказано: благ терпеливый паче высокого духом (Еккл.7:8); потому что муж терпеливый лучше согласится терпеть зло, нежели тщеславиться добром, тогда как гордый духом всегда готов превозноситься даже мнимым добром, только бы ему не потерпеть ни малейшего зла, будучи не в состоянии терпеливо переносить его. Итак, поскольку мы, теряя терпение, разрушаем и другие добродетели, то не напрасно повелено Иезекиилю сделать углубление в жертвеннике храма (Иез.43:13), чтобы удобнее сохранялись возлагаемые на него жертвы. Ибо если бы жертвенник не имел углубления, то находящиеся на нём жертвоприношения удобно могли бы быть разносимы ветром во время всесожжения. Что́ же такое жертвенник Господень, как не душа праведника? Что́ такое приношения, здесь упоминаемые, если не дела добрые благочестивой души, которые творя каждый раз возлагает она на себя, как жертву на жертвенник, пред взором Божиим? Что̀ такое углубление в жертвеннике, если не терпение праведного, терпение, которое, смиряя человека в несчастии, делает как бы углубление в его душе? Пусть же будет углубление в жертвеннике, чтобы ветер не рассеял предложенной на нём жертвы, то есть, пусть избранные будут терпеливы, чтобы нетерпение не рассеяло, подобно ветру, добрых дел их. Что́ же значит, далее, самая мера этого углубления – локоть един («fossa unius cubiti» там же), как не взаимное единение душ, происходящее от терпения и любви? Посему и апостол Павел говорит: друг друга тяготы носите, и тако исполните закон Христов (Гал.6:2). Ибо закон Христов есть любовь единения, и сей закон исполняют только те, которые не ослабевают и среди тягчайших бедствий. Пусть же не воздерживающиеся от гнева послушают, что́ говорит ещё Премудрый: лучше муж долготерпелив паче крепкого, удерживающий же гнев паче вземлющего град (Притч.16:32). И действительно, брать города не так важно, как удержать победу над гневом силою терпения: ибо там побеждается то́, что́ вне нас, а здесь то́, что в нас самих: здесь душа наша силою терпения саму себя покоряет и берёт в свою же власть. Пусть услышат они слова самой Истины, вещающей своим избранным: в терпении вашем стяжи́те души ваша (Лк.21:19). И мы так видно созданы, что в нас разум управляет душою, а душа – телом. Но душа лишается власти над телом, если сама не подчиняется разуму. Посему Господь стражем нашего благосостояния поставил терпение, в котором собственным примером научил нас владеть самими собою. Сколь же велика посему вина – потерять терпение! Это значит – потерять власть над собою. Пусть ещё услышат нетерпеливые, что́ говорит Господь через Соломона: весь гнев свой произносит безумный; премудрый же скрывает по части (Притч.29:11), предоставляя дело будущему. Ибо душа нетерпеливого, в безумии своём, изрыгает всю злобу свою тем сильнее, чем бессильнее в нём разум; напротив того мудрый, обуздывая в себе всякий гнев, воздерживается от него и ждёт будущего: он не желает мщения ближнему, хотя бы и потерпел от него какую-либо обиду, но терпеливо переносит её и всегда готов прощать его, зная, что на будущем суде Божием всем и каждому воздастся по делам.

На терпеливых же до́лжно действовать иным путём: им надобно внушать, чтобы они при внешнем терпении имели и внутреннее, не давая тайной скорби гнездиться в душе своей; иначе – их жертва, снаружи чистая, приправленная мукою и солью, будет отравлена внутри заразою злобы. Положим, что это укроется от людей, но пред взором испытывающего сердца и утробы грех сей явится во всей наготе, и скрываемая скорбь будет тем преступнее, чем большею добродетелью казалась она для людей – эта мнимая жертва наша. Итак, те, которые терпеливо переносят обиды, пусть вместе с этим стараются оказывать и любовь свою к обидевшим их; иначе – терпение их, не сопровождаемое любовью, может обратиться в ожесточённую ненависть. Поэтому апостол Павел, сказавши: любы долготерпит, тотчас же прибавляет: (любы́) милосердствует (1Кор.13:4). Через это он показывает, что исполненное любви сердце не только переносит обиды по терпению, но и никогда не перестаёт любить по милосердию. Оттого-то тот же учитель, побуждая учеников своих к терпению и взаимной любви, после сказанных им слов: всяка горечь, и гнев, и ярость, и клич, и хула да возмется от вас, прибавляет и сии: со всякою злобою (Еф.4:31). Так, он сперва указал на внешнее воздержание, а потом обращается к внутреннему; ибо тщетно стал бы кто-нибудь воздерживаться от всяких внешних обнаружений гнева, если внутри его господствует злоба – этот источник пороков, подобно тому, как тщетно стали бы мы отсекать испорченные ветви дерева снаружи, если порча его кроется внутри в самом корне. Не потому ли и сама Истина небесная изрекла: любите и враги ваша, добро творите ненавидящим вас, благословите кленущия вы, и молитеся за творящих вам обиду (Лк.6:27–28)? Итак, в глазах людей терпение – добродетель, а пред Богом добродетель – любовь; ибо Ему благоугодна только та жертва, которую возжигает пред Его взором пламень любви на алтарь добрых дел. Поэтому Спаситель и в другом месте обращается к тем, которые лицемерно являют терпение, а в сердце своём не имеют любви, с такими словами: что же видиши сучец, иже во оце брата твоего, бревна же, еже есть во оце твоем, не чуеши? (Мф.7:3; Лк.6:41). Здесь под сучком в глазе можно разуметь возмущение или проявление (perturbatio) нетерпения, а под бревном в глазе – злобу в сердце. Первое зависит от неблагоприятных обстоятельств искушения, а последнее заключается в закоренелости и неизменности самой злобы. И потому кстати далее затем сказано: лицемере, изми первее бревно из очесе твоего, и тогда узриши изъяти сучец из очесе брата твоего (Мф.7:5; Лк.6:42). Этими словами как бы так сказано питающему и скрывающему внутри себя скорбь злобы, а наружу заявляющему себя чистым и неукоризненным под видом притворного терпения: изгони прежде из себя тяготеющего над тобою духа злобы, и тогда обличай других в слабости их нетерпения; иначе, если ты не постараешься избавиться от него, преодолев в себе лицемерие, то для тебя будет ещё хуже брать на себя тяжёлое бремя чужих грехов. Нередко ещё случается с нами, что мы в то время, когда терпеливо переносим бедствия и огорчения, никакой скорби не питаем в себе и блюдём чистоту сердца от всякой злобы; но потом, приводя себе на память то́, что́ мы вынесли и претерпели, начинаем скорбеть о нашем минувшем уже бедственном состоянии, даже нередко стыдимся своей терпеливости, как будто робости или слабости, изыскиваем средства к мщению и прежнюю кротость превращаем в злобу. В этом случае пастырь-проповедник наилучшую может оказать услугу поучаемым терпеливцам своим, если раскроет и объяснит им, что́ за причина таковой с ними перемены. Он должен тут указать им главным образом на исконного врага нашего спасения, с которым мы должны вести постоянную борьбу. Ибо этот коварный враг, которого Сам Спаситель называет человекоубийцею искони (Ин.8:44), всегда старается вооружать одного из нас против другого, возбуждая в одном вражду, а в другом мщение. Но, победив одного – враждующего и наносящего обиду, этот враг часто побеждается другим – терпеливо переносящим наносимую ему обиду и воздерживающимся от мщения враждующему. Тут-то враг, победитель одного, над которым успел восторжествовать, не одержав победы над другим, мужественно отразившим его на открытой брани, начинает против него брань тайную, более опасную, выжидая благоприятного времени для обольщения. Проиграв сражение в открытом поле, он прибегает к тайным и сокровенным козням, расставляет ему сети повсюду, а сам укрывается в засаде, чтобы тем удобнее уловить свою жертву. По окончании явной борьбы, во время покоя и тишины, он прокрадывается в душу своего победителя, приводит ему на память или потери вещественные или обиды нравственные, и всё причинённое ему, выставляя в виде преувеличенном, представляет делом нестерпимым и невыносимым, так что нередко приводит победителя своего в такое смущение, что тот стыдится уже своей терпеливости, смотря на неё не как на добродетель, а как на слабость и малодушие, и таким образом из победителя делается побеждённым, скорбит о том, что оставил оскорбителя своего без отмщения, а наконец ищет случая воздать ему сугубо. Таковые терпеливцы похожи бывают на тех воинов, которые мужеством своим в открытой борьбе побеждают, но потом в стенах города, ими же занятого, через свою оплошность сами попадают в сети и уловляются. Они похожи ещё на тех, которых острые болезни не сокрушают; но медленно действующие лихорадочные припадки (leniter veniens recidiva febris) и часто повторяющиеся убивают их. Поэтому их надобно предостерегать, чтобы они, одерживая победу над врагом, не предавались беспечности, но зорко смотрели за ним и не переставали ограждать себя от его нападений вражеских; чтобы не забывали того, что враг, побеждённый в борьбе открытой, не останавливается на том, а вступает в более опасную борьбу закрытую; чтобы они страшились не столько тяжких болезней, но редких и скоропреходящих, сколько слабых недугов, но зато продолжительных и возвращающихся: иначе – лукавый враг в конце концов может восторжествовать над своим противником, и тем с большею гордостью и тщеславием, чем продолжительнее и упорнее велась борьба.

IV

Не многое можно сказать о толкователях номоканона. В ближайших веках после патр. Фотия мы не должны искать никаких особенных трудов по церковному праву, так как литературное движение в области церковного законоведения было ничтожное. Царствование династии Комнинов поднимает из летаргического сна восточных законоведов, и тогда начинают появляться новые труды по церковному праву. От этой эпохи дошло до нас очень много весьма важных памятников, которые и до сих пор пользуются большим авторитетом в христианском мире. Возбуждается ревность между лицами духовного сословия; влияние этого сословия постепенно берёт перевес в общей администрации дел, и в скором времени гражданское право уступает пред реакциею, воздвигнутою церковными законоведами. Это не есть, однако, случайное явление, а следствие естественных причин. До тех пор греческое духовенство постоянно боролось с различными еретиками; и эта постоянная борьба не позволяла ему дать более ясный и определённый характер началам церковного права, в чём, впрочем, чувствовалась настоятельнейшая нужда. В конце XI столетия, когда нужда эта достигла высочайшей степени, греческое духовенство решительно начинает действовать нестолько для литературной культуры, сколько для более определённого религиозного устройства. Император Алексей Комнин одной своей новеллой (XXI), которую греческое духовенство может считать своею charta magna, приказывает собравшимся отцам Церкви пересмотреть номоканон и сделать из него извлечения самых важных постановлений относительно церковного права. Неизвестный учёный, о котором упоминает Аляций в своём сочинении «О согласии Церкви», говорит, что тот же император, поражённый беспорядками, происходившими в Церкви вследствие разнородных ересей, приказал двум учёным Зигабену и Иоанну Фурну исследовать божественные книги, извлечь из них такие постановления, которые были в состоянии поразить еретиков, и составить из этих постановлений сборник вероисповедания. Спустя несколько времени Иоанн Комнин издал подобное приказание учёным законоведам Доксапатеру и Алексею Аристену. Но попытки всех этих учёных, хотя и дали другое направление науке по церковному праву, тем не менее не могли произвести того действия, какое произвёл новый труд, появившийся в царствование Мануила Комнина. Феодор Вальсамон, по императорскому приказанию, предпринял свой знаменитый труд в толковании Фотиева номоканона. Юридические источники приведены здесь с замечательным искусством и знанием дела, и представлено ясное и определённое отношение между церковным и гражданским правом.

Не вдаваясь в подробности о различных толкованиях на номоканон патр. Фотия, мы прямо переходим к исследованию толкования Вальсамона, как самого важного между всеми прочими.

В одиннадцатом и двенадцатом веках правоведы начали с пренебрежением относиться к юридическим сборникам Юстиниана, обращая всё своё внимание на Базилики (Сборник императорских постановлений). Пренебрежение это дошло до того, что не считали авторитетным никакой закон, который не находился в Базиликах. Взгляд этот на юридические сборники Юстиниана стал постепенно переходить и в Церковь. Одним из главных защитников этого нового взгляда является знаменитый правовед Феодор Вальсамон. Во всех его трудах заметен этот взгляд, но самым ясным образом он отразился в толковании его на номоканон патриарха Фотия.

Время, в которое вышло в свет толкование Вальсамона на номоканон патр. Фотия, совпадает со второю половиною XII века. Поводом к этому труду было специальное приказание императора Мануила Комнина и патриарха Михаила Ангела. Об этом сам Вальсамон говорит в своём предисловии, содержащем в себе не только указание разных причин, побудивших его писать толкование на номоканон патр. Фотия, но ещё и оглавление всех тех предметов, которые излагаются в цельном труде патр. Фотия, в так называемой синтагме. Императорское это приказание состояло в том, собственно, чтобы Вальсамон написал толкование на текст номоканона согласно с тогдашним духом гражданских законов, указав на недействительность тех юридических цитат, которые не находятся в Базиликах, так как эти цитаты производят большие недоумения в церковных делах, как это случилось со Львом митрополитом Амазейским. Факт этот Вальсамон описывает точнее в другом месте. Амазейский митрополит Лев оставил во вдовствующем состоянии епархию Аминзос в течение целого года, несмотря на частые увещания со стороны патриарха выбрать пастыря осиротевшей пастве. Патриарх, видя упорство Льва, решил сам, на основании 123-й новеллы (находящейся в IX главе 1-го титула номоканона), выбрать и посвятить нового архиерея в Аминзосе. Услышавши об этом, Лев поспешил уведомить патриарха, что новелла, на которую он ссылается, не имеет никакого значения, так как она не находится в Базиликах, и что следовательно он (патриарх), по преждесуществующим законам, не имеет права посвящать в епископы никого вне своей области. Дело это показалось странным патриарху, привыкшему вместе со всею Церковью смотреть на номоканон, как на священную книгу, в которой всякая буква должна быть авторитетна, и поэтому дело было представлено на рассмотрение императора. Этот последний решил дело в пользу Льва, и, дабы прекратить на будущее время такого рода недоумения, велел Вальсамону пересмотреть номоканон патр. Фотия и исправить все те места, из-за которых могли бы произойти недоумения в делах Церкви, и таким образом упрочить раз навсегда всеобщий авторитет, которого, заметим, и до этих пор не потерял номоканон. С таким решением императора согласился и патриарх, высказав только при этом желании, чтобы и Юстиниановы юридические сборники составляли по крайней мере lex canonizata.

Главная идея, таким образом, руководившая Вальсамона в толковании номоканона патр. Фотия, состояла в том, чтобы утвердить отношение между церковными и гражданскими законами, и чтобы, подвергнув строгому исследованию все гражданско-юридические места номоканона, представить несостоятельными те из них, которые не находятся в Базиликах. В этом смысле сам Вальсамон представляет нам свой труд в своём предисловии и во многих других местах номоканона.

О важности труда Вальсамона не нужно много распространяться. Его толкования – плод громадных и вместе добросовестнейших трудов, вполне соответствовавших тогдашним потребностям восточной Церкви, упрочили за ним постоянный и заслуженный авторитет между законоведами. Ещё в XIV веке Константинопольский патриарх Филофей в письме своём к Гарменопулу, Номофилаксу и верховному судье Фессалонийскому, изображал Вальсамона одним из величайших законоведов мира. Во многих памятниках церковного и гражданского права этого века мы находим доказательства того, что многие пользовались в своих сочинениях трудами Вальсамона. Николай Гидрунтинский в своих толкованиях очень часто цитует Вальсамонов труд. Матфей Властарь, в своей синтагме (вышедшей в свет около 1335 года), приводит много мест из Вальсамоновых толкований. Один только голос возвысился против Вальсамона. Известный Иоанн, епископ Китрский, уважающий, впрочем, Вальсамона, находил тем не менее в трудах этого учёного законоведа некоторые противоречия, и как бы небрежность со стороны Вальсамона; но голос этот, как единственный против знаменитого толкователя, теряется в хоре других бесчисленных голосов, восхваляющих его, тем более, что Иоанн был современник Вальсамона и следовательно, может быть, так отзывался об нём просто из зависти.

Скажем ещё, в заключение, несколько слов о переводах номоканона патриарха Фотия.

На Западе узнали о существовании номоканона патр. Фотия в XVI веке; с тех пор начали там пользоваться номоканоном для восстановления потерянного кодекса законов греко-римских. Первый западный законовед, пользовавшийся номоканоном – Контиюс. После Контиюса пользовались им Ант. Августен и П. Питов.

О судьбе номоканона патр. Фотия в славянском мире мы не будем распространяться, так как об этом есть довольно подробное исследование в сочинении барона Розенкампфа «Обозрение славянской Кормчей книги». Скажем только, что славяне, принявшие православие от греков, приняли в то же время и все их церковные книги в том виде и с таким значением, какое они имели у греков. Между всеми книгами, касающимися церковной дисциплины, как мы уже видели, первое место занимал номоканон патриарха Фотия; номоканон Фотия, следовательно, и у славян занял то же место.

С самых первых времён своей христианской жизни, когда великая церковь посылала своих архиереев к славянам, у них был в употреблении греческий текст номоканона патриарха Фотия, так как греческие митрополиты и епископы не нуждались в славянском переводе, читая каноны в греческом подлиннике. В XI веке у южных славян начинают появляться переводы канонических сборников, и в числе их и номоканон патриарха Фотия; но эти переводы не проникали ещё в то время в Россию. Есть сведения о том, будто существовали славянские переводы и в России во время Ярослава и Изяслава, но они, не бывши в употреблении, скоро и затерялись, так что до нас, насколько до сих пор известно, ни одного памятника не дошло от этой эпохи. Первое достоверное сведение о славянском переводе номоканона патриарха Фотия на Руси дошло до нас от времени митрополита Кирилла III, родом «Россиянина». Митрополит этот, почувствовавший главное неудобство в том, что канонические книги «помрачены беяху прежь сего облаком мудрости елиньскаго языка», выписал списки славянских переводов от южных славян²⁰⁵, и тем доставил возможность всем читать на родном языке постановления Соборов и св. отцов касательно благочестивой христианской жизни.

В составе славянской Кормчей книги номоканон патриарха Фотия занял первое место; он находится в этой книге без текста, ибо «правила российских государей не во всём согласны с римскими постановлениями по тем же предметам», говорит бар. Розенкампф; так же и Вальсамоновы толкования не могли быть помещены в древнем славянском переводе номоканона потому, во 1-х, что первые славянские (южных славян) переводы этого номоканона гораздо старее издания номоканона с толкованиями Вальсамона. Первый славянский перевод относят к Х веку, а Вальсамон толковал номоканон в конце XII века. Во 2-х потому, что толкования Вальсамона касаются «градских законов» греков, и, следовательно, не могли иметь значения в славянском государстве.

H. M.

Июня 24. Четвёртая неделя по Пятидесятнице.

Прочитано и объяснено рядовое Евангелие об исцелении слуги сотника. Один из слушателей заметил: так вот какой сотник-то! военный начальник! А я думал, что это такой же сотник, какие у нас выбираются на службу. Затем продолжено чтение жития святителя Тихона о его домашней жизни, болезни и отречении от епархии.

Один из слушателей спросил: что же, святитель Тихон на орлах служил, али нет?

– Как это на орлах?

– Да я слыхал, что ныне архиереи служат на каких-то орлах.

– Не на орлах, а на орлецах. Орлецами называются круглые коврики с вышитым на них изображением города, а над городом – орла. Во время службы архиереи всегда стоят на таком ковре или орлеце. И святитель Тихон, как епископ, служил тоже на орлецах. Что же тебе пришло на мысль спросить об этом?

– Да мне на диво было, что архиереи служат на каких-то орлах; то-то я и спросил.

– С чего, однако, это взято? Что это значит? Как вы слыхали?

– Я слыхал вот что. Когда архиерей становится на орла, тогда он говорит: если я стану веровать и учить не по православному, если стану жить не по-христиански, не по-апостольски, то пусть этот орёл унесёт меня на своих крыльях в ад.

– Не совсем так. Как архиерей встаёт на орлец во время служения, то не говорит того, что ты сказал, а при посвящении его в сан епископа нечто похожее на это бывает. Избранный во епископа, пред рукоположением своим, в храме до начала литургии, приводится пред епископов, которые в то время сидят на амвоне среди церкви в полном облачении, становится на изображение орла или на орлец и исповедует пред епископами и всею церковью свою веру, а для этого произносит Символ веры, отвергает заблуждения еретиков и даёт обещание исполнять правила Вселенских и Поместных Соборов и наконец принимает присягу на верность Государю, – вот и всё! Но и в это время он не говорит того, что ты слыхал от других. Это пустая молва. А что архиерей становится на ковёр с изображением города и над ним орла, то это вот что значит: изображение города означает тот кафедральный город, в котором он епископом и над которым имеет духовную власть, а орёл напоминает епископу, что он в учении и жизни должен быть подобен орлу, который возносится выше всех к солнцу. Как орёл на своих крыльях поднимается слишком высоко от земли, так и епископ должен быть выше всего земного и житейского, должен быть выше и лучше всех людей по благочестивой жизни. Как орёл с такой высоты обнимает своим взором большое пространство земли, видит оттуда города и селения; так епископ должен наблюдать над своею паствою, надзирать за верою и жизнью христиан, которые поручены его попечению. Вы замечали, конечно, что на иконе св. евангелиста Иоанна, например, на Царских вратах, изображается орёл, и это вот почему. Евангелист Иоанн начинает своё Евангелие словами: В начале было Слово (то есть Сын Божий), и Слово было у Бога, и это Слово было Бог (Ин.1:1), таким образом, в первых же строках своего Евангелия говорит о превечном бытии и божестве Сына Божия; поэтому и называется Богословом. Как орёл возлетает слишком высоко, так и евангелист Иоанн первый, так сказать, возлетел так высоко, или иначе: вознёсся на высоту такого учения. Говорят, что орёл может своими глазами смотреть на ярко блистающее солнце, тогда как никто из людей и животных на него прямо глядеть не может, ничей глаз не вынесет его блистающегося света. Так и евангелист Иоанн, по откровению Св. Духа, прозрел тайну божества о вечности и единосущии Сына Божия со Отцом, и о сотворении Сыном Божиим всего существующего, а этой тайны никто из людей своим умом постигнуть не мог. Так вот – как орёл на иконе св. евангелиста Иоанна Богослова означает высоту его богословия, полноту, чистоту и истинность его учения о божестве Сына Божия: так орёл на ковре, на котором становится епископ, напоминает ему, чтобы он преподавал народу учение о Боге высокое, чистое, правое и истинное, такое же, какое изложил в своём Евангелии ап. Иоанн, чтобы по учительству и назидательности он был выше всех подчинённых ему пастырей, то есть священников.

– Вот оно что!

– А некоторые толкуют это ещё иначе. Одноглавый орёл, какой вышивается на орлеце, был гербом Римской империи, подобно тому, как ныне гербом Российской империи служит двуглавый орёл с изображением на груди его св. Георгия Победоносца. У римлян при войсках были знамёна, как это водится и ныне у всех народов; на знамёнах этих был изображён одноглавый орёл. Иисус Христос и апостолы проповедовали Евангелие в то время, когда Римская империя стояла на самой высокой степени просвещения, могущества и славы; язычество – религия римлян и других подвластных Риму народов – господствовало тогда во всей силе и стояло крепко. Однако при всём этом, несмотря на гонения, которым подвергались христиане, несмотря на многие другие препятствия к распространению христианства, апостолы, бывшие из людей некнижных, неучёных, простых, проповедали Евангелие, распространили веру Христову, покорили Христу языческие народы, и вера Христова восторжествовала над язычеством, крест восторжествовал над римским орлом. Изображение города и орла на орлеце означает Римскую империю. Поэтому-то епископы, как преемники апостолов, и становятся ногами на римского орла в знак того, что апостолы покорили вере Христовой языческую Римскую империю.

Июня 29. День св. апостолов Петра и Павла.

Была речь о том, что за праздник сего дня; потом было сказано: кто такой был Пётр по своему родопроисхождению, по своему занятию, как призван к апостольскому служению, какие замечательные случаи были с ним во время земной жизни И. Христа, как он первый исповедал И. Христа Сыном Божиим, как обещался положить за Христа душу свою и умереть с Ним, но в ту ночь, в которую И. Христос взят был под стражу, отрёкся от Него и слёзно раскаялся в своём грехе и проч.

– Один спросил: что это, батюшка, сего дня читали за заутреней в Евангелии? Христос три раза спрашивал Петра: любишь ли меня?

– Вот, видишь ли, что? И. Христос на Тайной вечери пред Своим преданием сказал апостолам: все вы соблазнитесь обо мне в эту ночь. Апостол Пётр и говорит ему в ответ: Господи! если и все соблазнятся о Тебе, – я никогда не соблазнюсь; с Тобою, говорит, я готов и в темницу, и на смерть идти. И. Христос сказал ему: истинно говорю тебе: в эту ночь, прежде нежели дважды пропоёт петух, ты трижды отречёшься от меня. Но Пётр ещё пуще стал уверять И. Христа, что он ни за что не отречётся от Него, хотя бы ему довелось и умереть с И. Христом. Но предсказание И. Христа сбылось. Ап. Пётр во дворе первосвященника трижды отрёкся от Него, сказал, что он не из учеников Его, что он даже и не знает Его, а в последний раз отрекаясь даже побожился. А если он отрёкся от Христа, то отрёкся и от апостольства, перестал быть и апостолом. Но тут же вскоре после отречения он вспомнил предсказание Христа, вышел из двора первосвященника и плакал горько, оплакал свой грех и очистил его слезами покаяния. Вот теперь Иисус Христос, по своём воскресении явившись апостолам, спрашивает его: любишь ли ты меня? А как он отрёкся от него трижды, то он и спрашивает его трижды и на каждый его ответ говорит ему: паси овец Моих, то есть будь пастырем Моего стада, будь снова Моим апостолом, и таким образом восстанавливает его снова в чин апостольский, из которого он ниспал через своё отречение. Видно, что апостол Пётр сперва не догадался, зачем это спрашивает его Иисус Христос: любит ли он Его, а потом, когда в третий раз Иисус Христос спросил, он видно и догадался, что это значит и опечалился. И заметьте: апостол Пётр теперь уверял Иисуса Христа в любви своей уж не с тою самонадеянностью, как прежде, не говорил прямо и положительно: люблю Тебя, а говорил: Господи, Ты знаешь, что я люблю Тебя, то есть не своими, так сказать, словами уверял Его в любви своей, а ссылался на Самого Иисуса Христа, на Его всеведение. Иисус Христос как бы так говорил апостолу Петру: помнишь, Пётр, ты уверял Меня, что готов со Мною в темницу идти, а между тем даже с клятвою отрёкся от Меня, хотел вместе со Мною умереть, а отрёкся от апостольства. Теперь, после горького опыта, скажи: любишь ли ты Меня, ты теперь трижды уверял, что любишь Меня и уверял уж не с тою самонадеянностью, как прежде: троекратное отречение ты омыл слезами и загладил настоящим уверением. Будь же снова Моим учеником и апостолом, будь пастырем Моего стада.

– А! а! вот – что? Ты, говорит, похвастал прежде, что готов умереть со Мною, а теперь ну-ка станешь ли хвастаться, скажи…

– Ну, нет, не то, что похвастал. Что значит хвастать? Хвастать – значит хвалиться тем, чего нет, или чего нет средств и возможности исполнить, а у ап. Петра и желание, и намерение было пострадать и умереть со Христом, да решимости не доставало. Когда настала решительная минута, испугался, побоялся: живой – смерти боится. Дух-то бодр, да плоть-то немощна, как сказал И. Христос ученикам Своим в саду Гефсиманском, то есть по духу-то Пётр был бодр, имел и желание, и намерение умереть со Христом, да по плоти-то, как человек, немощен: плоть-то мучений и смерти боится.

– Я слыхал, батюшка, что ап. Петру Господь посылал пищу с неба на скатерти, сказал один из слушателей.

– Нет, не то; это было только видение. Чтобы вы поняли, что это за видение и что оно значит, я начну несколько издалека. Евреи гнушались язычниками и идолопоклонниками, которые не веровали в истинного Бога: они не знались с ними, не вели с ними знакомства, дружбы, не пили и не ели с ними вместе, сообщение с ними считали для себя осквернением. Они считали язычников, как будто за нечистых животных, подобно тому, как у нас некоторые из простолюдинов думают о татарах, как нечистых собаках и называют их нередко: собака-татарин. Евреи думали, что они одни призваны в Царствие Божие, а язычники этого не удостоятся. Поэтому-то и апостолы по вознесении Господнем сначала проповедовали Евангелие только евреям, их обращали в веру Христову. Но вот пришло время обращения ко Христу и язычников. В городе Кесарии жил сотник римского войска по имени Корнилий; он был хотя из язычников, но человек добрый, благочестивый и богобоязненный, творил много милостыни народу. И вот после полудня ему в видении явился Ангел и сказал: Корнилий! Молитвы твои и милостыни твои пришли на память Богу: пошли, говорит, в город Иоппию людей и позови к себе Симона Петра; он скажет тебе слова, которыми спасёшься ты и весь дом твой, то есть он тебя научит, что делать, чтобы тебе спастись. Корнилий послал двух слуг и одного воина звать к себе Петра. А Пётр в то время был в Иоппии; ныне этот город называется Яффа. Он находится на берегу Средиземного моря. Богомольцы, которые отправляются в Иерусалим для поклонения Гробу Господню, сходят с пароходов на твёрдую землю в этом городе. Так вот в этом городе ап. Пётр и жил в доме у одного кожевника, по имени Симона. Около полудня он поднялся на верх дома и молился там, но почувствовал голод и захотел есть. А между тем посланные от Корнилия в это время приближались к городу. Пока приготовляли ему пищу, вдруг ему представляется видение: небо отверзлось и с неба спустился сосуд, как бы скатерть какая, привязанная за четыре угла; в этой скатерти были всякие нечистые животные. И вот Пётр слышит с неба голос: встань, Пётр, заколи и ешь. Но Пётр сказал: Господи, я никогда не ел ничего скверного или нечистого. А ему с неба опять голос: что Бог очистил, того ты не почитай нечистым. И это повторилось трижды. Потом сосуд этот опять поднялся на небо. Недоумевал Пётр, не понимал сначала, что значит это видение. И вот в это самое время люди, посланные Корнилием сотником, остановились у ворот дома; спросили Петра и, увидевшись с ним, рассказали ему всё, что слышали от Корнилия, а между прочим и о том, что Корнилию сказал Ангел, и стали звать Петра в Кесарию. Тогда-то Пётр понял, что под именем нечистых животных, бывших в сосуде или скатерти, которых Господь не велел гнушаться, должно разуметь язычников; тогда-то он понял, что этим видением Господь хотел вразумить его, чтобы он без зазрения и мнительности принял язычника к себе в дом и потом отправился бы к язычнику Корнилию сотнику. И он тотчас же вступил в общение с пришедшими к нему язычниками: пригласил их в свою квартиру, угостил их; а на другой день отправился с ними в Кесарию.

– А! так вот что! это не то, что Бог посылал пищу для еды, а только для виду показал ему, чтобы Пётр не брезгал некрещёными, а пил бы и ел с ними и не отказывался идти к ним. А наши кержаки так же, как и евреи, тоже брезгуют нами, не пьют и не едят из одной посудины, как будто с некрещёными!

– А Господь-то Иисус Христос со всеми ел и мытарями, и грешниками, никем не гнушался; да вот и ап. Пётр пример тому. А, с другой стороны, и то надо сказать, что ведь мы не язычники, не еретики, чтобы нами гнушаться. И язычниками ап. Пётр не гнушался по вразумлению Божию, тем более не следует гнушаться христианами.

Затем было сказано об ап. Павле и об обращении его ко Христу.

– Что это, батюшко, за каждой обедней всё бывает ап. Павла чтение, а не Петра?

– А вот, видишь ли, что ап. Павел написал посланий христианам более других апостолов: от него осталось 14, и послания все большие, глав по 6, по 13 и по 16; немногие его послания имеют 3, 4 или 5 глав. Ап. же Пётр оставил только два соборных послания, одно в 5 глав, другое в 3 главы. Из посланий ап. Павла составилось больше 250 начал, а из посланий Петра 11 начал. Каждый день читается по одному началу. А как посланий у ап. Павла больше, то они и читаются чаще. Читаются в церкви и послания ап. Петра пред Неделей мытаря и фарисея, за две недели пред Масленицей, но только они читаются в будние дни, а по субботам и воскресеньям и тогда бывает чтение посланий ап. Павла. Вы в будни редко бываете в церкви, потому и не слышите слов чтеца: соборного послания Петрова чтение. Но я думаю, что и вы слыхали чтение Апостола и не из посланий ап. Павла. Помните, после Пасхи до Троицы чтец, начиная читать Апостол, возглашает: Деяний Святых Апостол чтение. Тогда читается книга Деяний апостольских, писанная ев. Лукой; пред Неделями мытаря и фарисея читается соборное послание ап. Иакова, на Неделях мытаря и фарисея и блудного сына и после недели Мясопустной на Масленице читаются соборные послания ап. Иоанна и Иуды, но читаются все в простые дни, а по воскресеньям и в эти дни недели читаются начала из посланий ап. Павла. А в течение года все послания апостолов прочитываются по началам, но так как от ап. Павла посланий осталось больше всех, да и послания прочих апостолов прочитываются на неделях в простые дни, а не по воскресеньям и даже не по субботам; поэтому-то вы, бывая у службы только в воскресенья и праздники, и слышите ап. Павла чтение.

– А ты скажи нам, это как: иногда дьячок говорит: к Римлянам, в иной раз как-то иначе.

– Послания ап. Павла – были его письма. При ап. Павле христиане были уже во многих городах, напр. в Риме, Коринфе, Галатах, Ефесе, Солуне и других. Римляне – это христиане, жители города Рима, Коринфяне – христиане города Коринфа, Ефесеи – христиане, жившие в городе Ефесе, Солуняне – это жители города Солуни. Представлялась надобность дать наставление христианам какого-либо города, или обличить и исправить беспорядки, или ободрить, укрепить в вере, или вразумить в случае недоумений и споров между христианами, а самому апостолу лично быть в том городе было нельзя; вот апостол Павел и писал им письмо или послание. Некоторые из его посланий писаны им из Рима, где он содержался под стражей в узах. Когда чтец начинает читать Апостол, тогда он возглашает, из какого послания апостола Павла будет чтение. Возглашает, например: к Римлянам послания чтение; это значит, что будет читаться зачало или часть из письма апостола Павла к жителям города Рима; говорит: к Коринфянам… это значит, что будет читаться зачало из послания его к христианам города Коринфа. А как в течение года прочитываются в разные дни все послания апостола Павла с разными заглавиями, а их всего 14; потому-то вы и слышите, что иногда чтец говорит: к Римлянам, в другое время к Ефесеем, иной раз к Солунянам, или Галатам.

Главнейшие молитвы с переводом на русский язык и объяснением. Москва. 1871.

Сознание человеческой немощи и слабости, чувство зависимости и подчинения человека Верховному Существу, управляющему миром и промышляющему о нём, делают естественным, необходимым и потому нетрудным то душевное состояние, которое называется «возношением ума и сердца к Богу, являемым благоговейным словом человека к Богу», то есть молитвою. Но нелегко выучиться сознательному употреблению тех молитв, которые Церковь предписывает знать всякому православному христианину. Высокие догматические истины, выражаемые в церковных молитвах, а также многоразличные душевные состояния, детям нередко совершенно неведомые, а между тем составляющие главный мотив той или другой молитвы – не говорим уже о церковном языке, выражениях и оборотах речи, мало вразумительных и для не детей – всё это производит нередко такое печальное явление, что человек, и любящий молитву, и искренно и усердно молящийся иногда невесть, чесо просит в иной молитве... Чтобы устранить по возможности такое явление, в наше время начали издавать переводы молитв на русский язык, печатать молитвы с объяснением их, а в школьном преподавании закона Божия объяснение молитв поставили на первом плане. Так появились: перевод на русский язык самых употребительных молитв протоиереев Чемены и Думитрашко, объяснение молитв протоиерея Романова, архимандрита Варфоломея, диакона Бухарева. О некоторых из этих изданий в своё время было говорено на страницах «Руководства для сельских пастырей». Но вот новое издание главнейших молитв с переводом на русский язык и объяснением некоего С. А. А. Это издание применено к последней программе, составленной Испытательным Комитетом, учреждённым при Московском Учебном Округе для испытания лиц, желающих получить звания: а) воспитателя гимназии и прогимназии; б) учителя уездного училища; в) домашнего учителя и учительницы; г) учителя и учительницы приходского и начального училища, и д) частного начального учителя и учительницы. Но тем не менее оно пригодно и для учеников низших училищ, приготовительного и первого классов духовных училищ, прогимназий и гимназий, равно как и для всякого простого грамотного человека. От других подобных изданий отличается это московское новое издание своею полнотою. В нём одном только есть, например, перевод и объяснение Взбранной Воеводе победительная, вечерней песни: Свете тихий, молитвы Богоприимца Симеона: Ныне отпущаеши, молитвы за Царя: Вознесыйся на крест волею; в нём одном также не оставлены без внимания догматические истины, заключающиеся в той и другой молитве. Так после объяснения начальной молитвы Во имя Отца…, представленного в катехитической форме, следуют отделы, представляющие ряд вопросов о молитве, о Боге во Святой Троице, о крестном знамении; после молитвы к Сыну Божию – представлен ряд догматических вопросов о втором лице Пресвятой Троицы и т. д. В объяснении делается, как и следует, преимущественно буквальное толкование отдельных даже слов и выражений. Так, например, в изъяснении Взбранной Воеводе, после ответов на вопросы: кем составлена сия молитва? когда поётся сия молитва? предлагается вопрос: что значит Взбранной? и ответ: «Взбранной значит на бранях, т. е. на войне помогающей». Вопр. Что значит Воеводе? От. «Воеводе значит начальнице войска» и т. д. Или в объяснении Вознесыйся на крест волею, после вопросов и ответов на них: какая это молитва? что значит слово кондак? к кому обращена эта молитва? что испрашивается в сей молитве? предлагаются вопросы: Как перевести по-русски слова: вознесыйся на крест волею? От. «Вознесыйся на крест волею можно перевести по-русски: по Своему изволению вознёсший Себя на крест». В. Что значит волею? От. «Волею значит по своему изволению, или по своему желанию». Но кроме таких буквальных объяснений текста молитв, встречаются и более обстоятельные объяснения. Так на вопрос: почему государство (жительство) называется тезоименитым Христу? представляется такой ответ в связи с предшествующими объяснениями: «Новое государство названо тезоименитым или соимённым Христу, как государство христианское. Если каждый исповедующий веру в Христа тезоименит Ему, то есть называется христианином, то и государство по справедливости называется тезоименитым Христу, то есть христианским, когда в нём христианская вера признана господствующею». Из представленных выписок виден уже отчасти читателю характер новой книги «Главнейших молитв с переводом и объяснением». Книгу эту ожидает широкое распространение. Следует только автору при втором издании внимательно пересмотреть её и исправить некоторые неопределённые и даже неточные объяснения, замечаемые и при беглом просмотре её. Так, например, едва ли точный ответ даёт автор на вопрос: «что значит благость?», говоря, что «благость – значит любовь», или же, когда на вопрос: «что значит всесожигаемая?» он довольствуется ответом, что «всесожигаемое значит то, что животное всё сожигалось на жертвеннике», так как здесь очевидно следует разуметь жертву всесожжения. Подобных неточностей и неопределённостей немного, впрочем, встречается в книге; но их совсем не должно быть в книжке, имеющей характер учебника. Далее, в изъяснении молитвы Господней особенно не следует повторять слов и объяснений, известных своею точностью и определённостью, но не всегда удобопонятностью для простых и детских умов. Так, например, в объяснении второго прошения: «да приидет Царствие Твое», едва ли законоучитель может довольствоваться, сказав: «Словами: да приидет Царствие Твое, мы просим помощи Божией, чтобы не царствовал в нас грех, но, чтобы Дух Божий управлял нами ко благу и блаженству». Когда апостолы просили Господа Спасителя научить их молиться, и когда Небесный Учитель произнёс в слух их молитву Господню; то понятие пришествия Царствия Небесного не было так отвлечённо, как представлено оно в вышеприведённом объяснении; самое выражение «чтобы не царствовал в нас грех», как метафора, требует со своей стороны объяснения для самого себя. Наконец цена книги (50 к.) должна быть уменьшена по крайней мере на половину: это условие, без которого невозможно успешное распространение всякой книги, а особенно имеющей назначение школу и низшие слои грамотного общества.

X. O.

Благочестивейший Государь!

Мы видели высоко, высоко под облаками орла парящего; но следов его не заметили. Таково Твоё нынешнее путешествие по обширным пространствам Твоего царства необъятного. Восток и запад, юг и север почти в одно время и видели, и слышали Тебя и удивлялись Твоему в смирении величию, а следы Твоей мудрости и благости, на горах Кавказских неизгладимо напечатлённые, будут говорить о Тебе векам, и роды грядущие будут нам завидовать, что мы имели счастье жить под Твоею кроткою и богоосвященною державою и наслаждаться Твоим радостотворным лицезрением. Святая же Киево-Печерская Лавра в свои многовековые скрижали впишет имя Твоё на ряду с именами великими Св. Владимира и Ольги Равноапостольных, Петра и Екатерины Великих, Александра Благословенного и Николая Правосудного. Да благословит Господь пути Твои, и во времена грядущие и слава царствования Твоего да процветёт, яко крин, среди терния держав иноверных. Да исполнится над Тобою слово Пророческое: Вознесох Избраннаго от людей Моих; ибо рука Моя заступит Его и мышца Моя укрепит Его и не приложит к тому враг озлобити Его; аще же и приложит, то ничтоже успеет на Него (Пс.88:20–24).

IV. Учение о спасении рода человеческого страданиями и смертью Иисуса Христа

Вопрос. От чего Бог Отец перестал гневаться на людей и опять отворил для них небо?

Ответ. От того, что Иисус Христос умолил Его и заплатил Ему за грехи людей.

Вопрос. Как же Он заплатил Богу Отцу за грехи людей?

Ответ. Он сам вытерпел все те наказания, какие должны были терпеть люди за свои грехи. Он, святой и безгрешный, допустил, что злые люди били Его до крови, мучили, пригвоздили ко кресту и этими муками довели Его до смерти.

Примеч. Для уяснения детям понятия об удовлетворении правде Божией, учитель может воспользоваться известными им примерами из быта народного. Он может указать на те случаи, когда богатый человек уплачивает за бедняка долги или недоимки, а ещё лучше – на те случаи, когда брат за брата решается отбывать рекрутскую повинность. Детям из простонародья понятно, как неизбежна и вместе как тяжела эта повинность, и они живо сознают, сколь велико благодеяние того лица, которое добровольно несёт её за другого.

Вопрос. За что же люди мучили Иисуса Христа, разве Он их чем-нибудь обидел?

Ответ. Нет; Он их ничем не обидел. Он всем людям делал добро, и кроме добра никто от Него ничего не видал. По одному слову Его больные выздоравливали, слепые начинали видеть, хромые ходить, глухие слышать, немые говорить, мёртвые вставали из гробов. Однажды Он пятью хлебами насытил пять тысяч голодного народа, а в другой раз семью хлебами – четыре тысячи. И какой бы несчастный или нуждающийся человек ни попросил у Него помощи, Он тотчас же помогал ему. А кроме того, Он всегда учил людей добру; учил их Богу молиться и не грешить. Но злые люди рассердились на Него за то, что Он не дал им того, чего им хотелось получить от Христа.

Вопрос. Чего же им от Него хотелось?

Ответ. Им хотелось, чтобы Он их сделал богачами, так чтобы им не работать, а только есть, пить и веселиться; им хотелось, чтобы Он сделал их господами, так чтобы им все служили и кланялись. А когда увидели, что Иисус Христос их богачами и господами не делает, то и сказали: «это не тот Христос, какого нам Бог обещал послать», схватили Его, измучили и ко кресту пригвоздили.

Примеч. Здесь учитель может пояснить детям, что злодеи, убившие Христа, были не какие-нибудь презренные люди, а начальники народа и законоучители, которых всех считали людьми праведными и которые сами о себе думали, что они более всех угождают Богу. И если дети уже имеют какое-нибудь понятие об избранном народе Божием и его учреждениях, учитель может прямо сказать им, что это те люди, которым вверено было от Бога истинное учение веры – архиереи, старейшины и книжники народа иудейского. В таком случае он может указать и на ту причину, которая особенно вооружила старейшин иудейских против Христа – на обличение их пороков и нечестия. Все эти объяснения должны быть направлены к тому, чтобы приготовить детей к представлению крайнего развращения рода человеческого пред пришествием Христа, о чём будет сказано далее.

Вопрос. Кто же сказал этим людям, что Христос затем и придёт на землю, чтобы сделать их богачами и господами?

Ответ. Тот же враг рода человеческого, который обманул Еву и заставил её сорвать плод с запрещённого дерева. С той поры, как он сделал несчастными первых человеков, он постоянно старался более и более делать зло людям. Он научил их ссориться между собою и убивать друг друга, лгать, обманывать и воровать. Он так удалил их от Бога, что они совсем забыли о Нём и стали молиться деревьям, камням и зверям. А когда Бог из всех народов выбрал народ иудейский и поручил ему хранить святую веру до пришествия Христа, диавол старался и этот избранный народ сделать негодным; учил его не слушаться Бога и грешить. Нельзя было ему довести иудеев до того, чтобы они совсем забыли обещание Божие о Спасителе и перестали ожидать Его; потому что Бог часто напоминал им об этом: так враг постарался самое обещание Божие перетолковать им по-своему.

Вопрос. Как же он перетолковал иудеям обещание Божие?

Ответ. Он вложил им в голову такую мысль: Христос придёт не за тем, чтобы спасать их от греха и сделать угодными Богу, а за тем, чтобы сделать их богачами и господами. «Разве же нужно вас отклонять от греха, – нашёптывал им дьявол: – вы и так праведны. Зачем ещё делать вас угодными Богу: Бог и так вас любит; иначе Он не избрал бы вас из всех народов земных. Вас остаётся только наградить за вашу праведность и верность Богу. Эту награду вам и принесёт Христос». Поэтому, когда Иисус Христос пришёл на землю и стал учить иудеев, чтобы они покаялись во грехах и обратились к Богу, старейшины иудейские заговорили: «это не тот, которого нам Бог обещал», схватили Его, измучили и убили. Мало того: дьявол даже одного ученика Христова – Иуду Искариотского так смутил, что он продал Христа врагам Его за самую дешёвую цену – за тридцать серебряных монет.

Примечание. Говоря во втором уроке о дьяволе, мы только кратко заметили о его непослушании и отпадении от Бога. Теперь, уясняя детям более и более борьбу между добром и злом, учитель может расширить их понятия о тёмном царстве, именно сказать им: дьявол не один, а при нём есть множество – целые полки злых духов. Сначала все они были ангелами добрыми; но когда дьявол задумал сделаться таким же царём на небе, как Бог, то он и их подучил взбунтоваться против Бога. Оттого, когда Бог прогнал диавола с неба, Он вместе с ним прогнал и всех тех ангелов, которые были за одно с диаволом. С тех пор и они стали называться диаволами, или бесами, или – как у нас называют их – чертями. Все они составляют злое царство. Диавол – царём в этом царстве, а прочие злые духи – его подданные. Диавол хочет, чтобы его царство более и более усиливалось и расширялось; поэтому старается и людей заграбить в свои руки, посылает подвластных ему злых духов научать людей всяким злым делам, чтобы удалить их от Бога и сделать подобными бесам. Но раскрывая детям эти понятия, учитель должен заботиться, чтобы они имели теснейшую связь с самыми уроками и в свою очередь способствовали бы наибольшему уяснению их содержания. По нашему мнению, всего удобнее эти понятия связать с уроком посредством такого вопроса: каким же образом диавол успел развратить всех людей: – людей много, а он один?

Ответ. Диавол над этим делом трудился не один; он имеет у себя множество помощников. Им он отдаёт приказания, а они исполняют его волю.

Вопрос. Кто же его помощники?

Ответом на сей вопрос и должно служить вышеизложенное раскрытие понятий о злом царстве.

Что касается до сюжетов, изображающих страсти Господни: то они почти совсем не воспроизводятся на первоначальных памятниках христианского искусства. Главный мотив такого воздержания со стороны христианских художников первых веков заключался в опасении, как бы зрелищем страданий Богочеловека не вызвать насмешек и поруганий язычников и не поколебать через то ещё не окрепшей веры новообращённых. Вот почему мы встречаем, и то только на одном классе памятников, именно на саркофагах, единственный сюжет, прямо относящийся к печальной истории страданий Спасителя, это – изображение явления Спасителя на суд пред Пилатом. Таково было общее правило, указанное христианским художникам пастырями Церкви и которое допускало весьма и весьма редкие исключения. Явление Спасителя на суд пред Пилатом в скульптуре известного Ватиканского саркофага изображается таким образом: Спаситель стоит пред вопрошающим Пилатом и, судя по поднятому указательному пальцу правой руки, кажется, говорит с ним. Пилат в военной одежде сидит на курульных креслах²⁰⁹, которые стоят на возвышенном помосте, у его ног на треножнике стоит ваза: это настоящий римский трибунал, как он описан в Евангелии (Ин.19:13), и как изображается на оборотной стороне некоторых медалей Августа и Вителлия²¹⁰. Но ещё характеристичнее этот сюжет воспроизводился на других гробницах, именно: Спаситель в положении уничижения и кротости стоит здесь между двумя римскими солдатами и держит в одной руке скатанный свиток, изображающий то Божественное учение, за которое Он приведён на беззаконное судилище Пилата. Пилат с притворно-озабоченным видом, приложив одну руку к щеке своей, наружно выражает тем душевное колебание осудить неповинного. Один служитель стоит пред ним и подаёт ему воду умыть руки, что, по обычаю иудеев, было равносильно признанию неповинности (Втор.21:6). Позади Пилата виднеется башня, изображающая судилище²¹¹. При этом необходимо заметить, что вместе с сюжетом, изображающим явление Христа пред Пилатом, почти неизменно в виде дополнения соединяется ещё изображение жертвоприношения Авраама, в чём нельзя не видеть намерения сопоставить друг против друга образ и его действительность. Кроме того, встречаются на некоторых саркофагах изображения явления Спасителя пред Анною и Каиафой. В одном из этих изображений Каиафа сидит на куче камней, Спаситель стоит пред ним, наклонившись, с руками, связанными за спиной, один из служителей архиерейских ударяет Спасителя²¹² и напоминает известное евангельское описание этого события: за лани́ту уда́риша, глаго́люще: прорцы́ на́м, Христе́, кто́ е́сть ударе́й Тя́? (Мф.26:67–68).

Только в виде исключения, как мы сказали выше, встречаются ещё изображения обстоятельств, как предшествовавших явлению Спасителя пред Пилатом, так и последующих. Таковы изображения Спасителя, умывающего ноги ученикам в лице одного ап. Петра, таковы изображения предательского целования Иуды. В последнем сюжете Иуда изображался с кошельком и в сопровождении вооружённых солдат. Особенно ясно взятие Иисуса Христа на суд представляется на Ватиканском саркофаге: Спаситель находится в саду, к Нему является Иуда с двумя солдатами, из которых один вооружён мечом, а другой копьём (Мф.26:55).

Что же касается до изображений собственно страданий Спасителя, то мы имеем только два памятника, на которых представлен этот сюжет без всяких мистических покровов. Это – саркофаг, находящийся в Латранском музее, и фреска, украшающая кладбище Претекстата. В первом случае Спаситель представлен в тот момент, когда вели Его на распятие; Он в совершенном изнеможении не в состоянии нести более возложенного на Него креста, который, поэтому, несёт здесь Симон Киринейский: глава Его увенчана, но только, вместо терновых колючек, розами, что, без сомнения, сделано художником из благоговейного поклонения пред Спасителем. Второй памятник изображает страдания Спасителя, непосредственно следовавшие за увенчанием Его главы терновым венцом: представлены два воина, стоящие пред Спасителем, и один из них с выражением варварской иронии на лице и со зверством ударяет тростниковой палкой по голове Его, уже увенчанной терновыми колючками, что таким образом может служить образным переводом известного места Евангелия Марка, где сказано: и бия́ху Его по голове тро́стию (Мк.15:19). Позади Спасителя на дереве изображён голубь, который всем корпусом наклонился к плечу Божественного Страдальца. Это, очевидно, эмблема Св. Духа, Который подкреплял страждущего Спасителя в продолжение всей печальной истории последних дней Его земной жизни. Мы представляем здесь рисунок с этого единственного и в высшей степени интересного памятника, время происхождения которого, к несчастью, до сих пор ещё не определено учёными.

Но в первые века христианства ещё более неудобства и затруднений представляло изображение Бога, распятого на кресте, так что первоначальные памятники христианского искусства совершенно не воспроизводят этого сюжета. Причина, конечно, понятна. Мы знаем, что крестная казнь в древности дохристианской была самой ужасною и позорною казнью – до того, что страх и отвращение к орудию её, к поносному древу креста, даже в людях, обратившихся к христианству, продолжались долго и после того, как крестная казнь была отменена императором Константином²¹³. С другой стороны, почитание распятого Бога, дурно понимаемое и злостно перетолковываемое язычниками, служило источником или предлогом почти к бесконечным клеветам язычников против христиан, в роде тех, например, что язычники утверждали, будто христиане воздают Божественное поклонение человеку, осуждённому на крестную смерть за свои преступления²¹⁴, и ждут себе спасения от того, кто даже не мог спасти одного себя²¹⁵. Всё это вместе достаточно объясняет, почему изображение распятого Бога не встречается на первоначальных памятниках христианского искусства. Это благоразумное воздержание первых верующих, щадя ещё неокрепшую веру оглашенных и неофитов, в то же время отклоняло один из самых любимых и привычных предлогов для нечестивых насмешек язычников. А кто не знает, что в первохристианские тревожные времена от насмешек к преследованию был только один шаг? Но, имея столь непреодолимые препятствия изображать Бога распятого на кресте открыто и свободно, первые верующие, которые ни в чём не находили для себя столько назидания, как в созерцании искупительных страданий и смерти Спасителя, по необходимости для возбуждения и удовлетворения своего благочестивого чувства обратились к аллегории, заимствуя её то из символического языка вообще, то из книг Ветхого и Нового Заветов, то даже из языческой мифологии, каково, например, изображение Улисса пред островом Сирен, встречающееся на древних христианских памятниках в значении указания на распятого Богочеловека. Впрочем, из всех мистических образов для означения распятого Богочеловека первохристианская Церковь больше всего предпочитала образ агнца, который был самым первым и древнейшим символическим знаком Спасителя²¹⁶. Чтобы сделать этот образ прозрачным, агнцу придавали атрибуты Спасителя, и по мере того, как Церковь приобретала свободы всё больше и больше, и эти атрибуты представлялись всё более и более знаменательными, пока наконец не сделались атрибутами самого распятого Богочеловека в четвёртом веке, уступив место монограмме Христова имени и настоящему кресту в V веке²¹⁷. Далее же, с начала VI века, мистический образ агнца становится уже до последней степени выразительным: с этого времени мы видим прежде всего агнца, несущего на себе крест, потом агнца, лежащего на алтаре у подножия креста, как бы закланного ради спасения людей, далее агнца с открытой раной на боку и с кровью, капающей как из этой раны, так и из ран на его ногах, наконец агнца, изображённого посреди креста в том самом месте, где вскоре потом стали изображать собственное лицо Спасителя. Все эти преобразования совершились в течение VI века. Первый крест с изображением на нём собственного лица Богочеловека есть известный крест Ватиканский. Здесь Спаситель изображён в бюст два раза вверху и внизу. В первом случае Спаситель правой рукой благословляет по латинскому способу, а в левой держит книгу, codex; во втором – в правой руке держит скатанный свиток, а в левой – небольшой крест. Это первый и ещё робкий опыт изображения Бога, распятого на кресте, опыт, в котором христианский художник позор креста старался затмить славой, почему украсил главу Спасителя нимбом и уклонился от изображения даже малейшего знака, который напоминал бы о крестных страданиях. Новый шаг вперёд в искусстве изображения распятого Бога представляют собой изображения крестных распятий, какие встречаются на некоторых из стеклянных или металлических сосудов VI века, подаренных св. Григорием Великим королеве Теоделинде. В самом деле, здесь мы видим небольшой крест, а над ним только единая глава Спасителя с крестообразным нимбом. Направо и налево два разбойника, распростёртые так, как бы они висели на кресте; повыше их представлены фигуры солнца и луны, которые составляли обыкновенную принадлежность изображений крестных распятий. Но и здесь ещё слишком много заметно нерешительности и колебания в способе изображения Бога, страждущего и распятого на кресте. Художнику казалось, что он представил Спасителя уже в крайнеуниженном виде, почему тотчас спешит смягчить суровую картину крестных страданий Спасителя тем, что под представленным сюжетом крестного распятия изображает славную тайну воскресения Христова: в виде изящного здания с небольшим крестом на фронтоне художник представляет гроб Богочеловека; с одной стороны его – ангел, с другой – святые жены с ароматами. Наконец, чтобы не ошибиться в значении этого последнего сюжета, делает греческую надпись: Христос воскресе! Вот для образчика рисунок с этого интересного памятника.

Что же касается до того, с какого именно времени начали делать прямое изображение крестного распятия Спасителя, или другими словами, с какого времени вошли в употребление, собственно, так называемые, Распятия (кресты с изображением на них распятого Бога), археологическая наука при настоящем запасе сведений по этому предмету до сих пор ещё не может дать точного и удовлетворительного ответа. Обыкновенно для уяснения этого вопроса различают употребление Распятий у первых верующих в быту домашнем и общественном. Понятно, что в частном быту первых верующих, в кругу их семейной жизни не было таких затруднений для выражения своих благочестивых чувств, как в быту общественном, или церковном, где повсюду угрожала опасность или поругания святыни со стороны язычников, или даже преследования. Поэтому с основательностью можно положить, что первые христиане, подобно тому, как во всех обстоятельствах своей жизни ограждали себя крестным знамением и в данном случае не могли удержаться, чтобы не удовлетворить своему благочестивому желанию иметь пред собою драгоценный образ распятого Богочеловека, – хотя на предметах, употреблявшихся в частном быту, особенно таких, которые по своему малому объёму представляли весьма большое удобство, чтобы скрыть их от языческого взора, каковы были, например, ковчежцы с мощами и кресты, носившиеся на шее, и проч... Это предположение получает большую вероятность особенно в виду недавно открытого памятника. Мы разумеем карикатуру, начерченную на стене дворца цесарей на холме Палатинском рукою язычника. Это изображение распятого на кресте человека с ослиной головой²¹⁸. Здесь распятый на кресте представлен в одежде, тогда как известно, что у римлян преступников распинали совершенно обнажёнными. Отсюда заключают, что означенное карикатурное изображение распятия было, по всей вероятности, скопировано с какого-нибудь христианского Распятия, на котором Спаситель по чувству благоговения первых христиан всегда представлялся в одежде, тем более, говорим, это вероятно, что язычнику стоило только в христианском Распятии переменить человеческую голову на ослиную, чтобы вышла нечестивая карикатура. Если это действительно было так: то появление христианских Распятий в домашнем быту верующих надобно отнести к III веку, к началу которого относится упомянутая карикатура. Но, как бы то ни было, самые древние христианские Распятия, время которых точно определено, встречаются, именно, на предметах, употреблявшихся в домашнем быту верующих; таково Распятие, нарисованное в Сирийском Евангелии 586 года, принадлежащем Лаврентьевской библиотеке города Флоренции²¹⁹; таково Распятие, изображённое на наперстном кресте Пробетов Монзы, каковой крест считается подарком королеве Теоделинде от св. Григория Великого. Здесь лица исполнены эмалью по золотому полю. Но, говоря вообще, древнейшие распятия Богочеловека чертились на разных металлических крестах, золотых, серебряных и медных, простым остроконечным штифтиком, – позднее рисовались на крестах деревянных, а в IX веке, во время первосвященства Льва III-го, Распятия появляются уже барельефные.

В быту общественном христианские Распятия появляются не раньше, как к концу VI века. Самый древний пример в этом случае представляет Распятие, изображённое в церкви Нарбонской, как свидетельствует о нём св. Григорий Турский. Но особенно стали чаще появляться христианские Распятия с того времени, когда так называемый пято-шестой собор 692 года предписал историческую живопись предпочитать живописи символической. И, по всей вероятности, греки первые стали изображать крестное распятие Богочеловека в быту общественном²²⁰. Так Иоанн VII-й, по рождению грек, избранный в папы в 705 году, первый освятил употребление христианского Распятия в церкви св. Петра. Потом, в 706 году, тот же сюжет велел два раза представить в мозаиках, предназначенных для украшения капеллы в честь Пресвятой Девы в Ватиканской базилике, именно раз вверху арки над входом, и потом на внутренних стенах. Но в катакомбах до сих пор открыто единственное изображение крестного распятия Богочеловека, которое находится на кладбище святых Юлии и Валентины, и относится вообще ко времени папы Адриана, жившего в конце VIII века²²¹.

Июля 1. Пятая неделя по Пятидесятнице.

Объяснено дневное Евангелие об исцелении двух бесноватых в стране Гергесинской, затем из жития святителя Тихона было читано о пребывании его на покое. Когда была речь о том, что святитель Тихон в келейной жизни носил лапти, но при выходе в церковь или при приезде гостей надевал коты, одна из женщин спросила:

– С какими опушнями он носил коты, с красными или чёрными?

– Почему же тебе это любопытно знать?

– Да говорят, что коты с красными опушнями носить грех.

– Почему же грех?

– Уж не знаю почему; а надо быть потому, что это щегольство.

– Какое же тут щегольство! Вот барыни шьют себе на заказ ботинки с бантиками, да с вышитыми узорами, да с бобровой опушкой, – вот это действительно щегольство. А коты ведь шьют мастера не нарочно по заказу, делают опушни из такого сукна, какое принято употреблять на это, – именно красное, а к мужским котам ставят чёрное. Это обычай, и притом обычай со стороны чеботарей, а не расчёт и желание со стороны покупателя. С какими опушнями есть коты в продаже, такие ты и покупаешь, и щегольства у тебя в виду вовсе нет, значит нет и греха. Да и какое щегольство, прости Господи, в этих ваших лабутах! Тут простота и безыскусственность, а щегольством и не пахнет. Не боясь, бабушка, носи коты и с красными опушнями, а лучше оберегайся настоящих грехов, как напр. осуждения, пересудов, ссоры, брани, злобы.

При чтении же о том, что св. Тихон с 1771 года не ходил в баню, кто-то сказал:

– Так вот видно в баню ходить грех.

– Не из чего не видно, что грех. Святитель Тихон, как монах, не вкушал мяса. Ужели ты скажешь, что мирянам есть мясо грех? Некоторые иноческие подвиги, сверх положенных правилами, налагаются на себя монахами добровольно; такие подвиги для мирян не обязательны и не могут служить примером, которому непременно мирянин должен подражать. Нет никакого греха для мирянина, если он не несёт этих особых иноческих подвигов. Напр. некоторые из монахов постятся так строго, что принимают пищу однажды или дважды в неделю; но отсюда не следует, что мирянам каждый день обедать грех. Другие проводят дни и ночи в молитве и псалмопении, и если немощь природы понуждает их предаваться сну, то они вздремнут часок и то сидя, а не лёжа, но из этого нельзя заключить, что мирянам часов по 6 или 7 в сутки спать грешно. Многие из иноков носили на теле железные вериги; но никто не скажет, что носить вместо вериг рубашку или подпоясываться не железным обручем, а обыкновенным поясом грех. Иные налагают себе обет молчания и много времени ничего с людьми не говорят; но отсюда тоже не следует, что мирянам говорить между собою о деле грешно. А некоторые из святых, именно юродивые ходили зимой босые и без шапки; но я думаю, и ты не скажешь, что носить обувь и шапки грех. Также и святитель Тихон не ходил в баню, потому что он добровольно лишил себя этого, чтобы не нежить, а изнурять свою плоть: это был с его стороны иноческий подвиг, который для мирянина не пример. Мирянам, в особенности вам при ваших трудах и работах, и нельзя обойтись без бани. Мужчины у вас работают в фабрике, в кузницах, в жару, в пыли около углей, другие занимаются земледелием и тут не без пыли и не без грязи. Женщины занимаются мытьём полов, белья, копанием и полотьём гряд в огороде и другими работами, тоже не совсем чистоплотными. Как же не омыть грязь в бане? Баня для рабочего человека необходимость. В слове Божием даже Таинство Крещения сравнивается с банею, и называется банею пакибытия. Как баня пакибытия необходима для очищения души от греха, так обыкновенная баня необходима для омытия и очищения тела. В законе Божием нигде нет запрещения ходить в баню, следовательно в том нет и греха. Да и сам святитель Тихон, которого житие читаем, не стал ходить в баню только с 1771 года, а до того времени, стало быть, ходил. Ну какой же тут грех? Вот в кабак ходить, на игрища и сборища для песен, плясок, на беседки для злословия, злоречия и пересудов действительно грех. А вы лучше разбирайте настоящие грехи: зависть, вражду, ненависть, зложелательство, злорадство. Случается, например, говорят у нас о таком человеке, которого не любят: «чтоб его чёрт побрал! чтоб ему издохнуть! чтоб ему ни дна, ни покрышки!». Вот это так грех. Тут выражается ненависть, вражда, зложелательство. Или случится с кем-нибудь беда, несчастье, говорят: «так ему и надо! таковой и был! по делам ему!». В этих словах сказывается отсутствие сострадания, жестокое сердце, злорадство, радость о чужом несчастье. Вот это действительно грех.

Наконец, дочитались до того места, где сказано, что святитель Тихон делал выговоры народу, когда замечал, что во время призывания Св. Духа на Святые Дары и во время пения Тебе поем, народ не молится и побуждал всех к должной молитве. По поводу этого было объяснено, что это самое важное действие во время литургии, потому что в это время совершается самое Таинство; объяснено также, почему в это время звонят в колокол, или, как говорится, звонят достойно.

– Вот оно что! А у нас, ежели ребята запросят есть во время обедни, мы говорим: ужо, подождите! скоро достойно. А то и сами ждём достойна, чтобы приниматься за еду. Вынуть из печи горячие шаньги, либо другие постряпушки хозяйка изладит. Оно, пожалуй, готово бы и есть, так достойно не было. А как зазвонят, мы и думаем: ну теперь можно и поесть, – и принимаемся за еду.

– Нет, не для того звонят достойно, чтобы известить тех, которые дома, что пора есть. Действительно звонят для того, чтобы известить людей, но только не об этом, а о другом. В то время, когда на клиросе поют: Тебе поем, Тебе благословим, как я вам уже сказал, священник призывает Святого Духа на хлеб и вино, благословляет их рукою, говоря: и сотвори убо хлеб сей честное Тело Христа Твоего, а еже в чаши сей честную Кровь Христа Твоего, преложив Духом Твоим Святым, и затем говорит три раза Аминь. В эту самую минуту совершается самое Таинство и Святые Дары освящаются и пресуществляются: хлеб прелагается в Тело Христово, а вино в Кровь Христову. Это самое важное и священнейшее действие во всей литургии. В это же самое время и звонят к достойну для того, чтобы дать знать тем, которые находятся дома или на улице, или в поле, что настала самая священная минута совершения Таинства, что в церкви в это время совершается самое важное действие – призывание Святого Духа на Святые Дары, благословение и освящение их. А звоном церковь призывает к молитве не бывших в церкви, чтобы и они, находясь дома или на рынке, или на улице, или в пути, прониклись в это время чувством благоговения, вознесли свой ум и сердце горе́ к Богу и присоединили свою молитву к молитве Церкви. Люди, предстоящие в церкви, пред совершением Таинства побуждаются ко вниманию, благоговению и молитве словами диакона: Господу помолимся, станем добре, станем со страхом, вонмем, и словами священника: горе́ имеим сердца, то есть будем иметь сердца, или вознесём сердца на небо к Богу; а как отсутствующие не могут слышать этих слов, то они побуждаются к тому звоном. Так, стало быть, когда звонят достойно, надобно не за шаньги, не за еду приниматься, а надобно вознести ум свой и мысли к Богу, проникнуться в эту священную минуту чувством благоговения. Если ты дома, то стань перед иконы, помысли, что теперь сходит на Святые Дары Святой Дух и помолись, произнеси хотя ту молитву, которую тогда поют в церкви: Тебе поем, Тебе благословим, Тебе благодарим, Господи, и молимся, Боже наш, и скажи: помяни мя, Господи, егда приидеши во Царствии Твоем. Если ты идёшь по улице или находишься на рынке, сними шапку, перекрестись и в уме своём тоже скажи: помяни мя, Господи!..

Нечто в роде предисловия к дневнику²²³

Припоминаю себе детство моё. Остался я сиротою в самом раннем возрасте. Матери совсем не помню, а отец умер на моих глазах, когда мне было около 8-ми лет. Вскоре, после смерти моего отца, братья и сёстры мои задумали отправить меня в училище. Горько было расставаться с родною кровлею и с доброю сестрою, которая была старше меня немногими годами. Что́-то будет с нею, да и со мною? Как примут меня в училище? Говорят, там и не досыпают, и голодают. Порядком поплакали мы, при разлуке с сестрою, а в училище всё-таки отправили меня. Учился я не Бог весть как хорошо, но был, однако же из лучших учеников. «Над сиротою и Бог с калитою», говорит пословица. Так и было со мною. Господь умудрил меня во спасение. Лениться-то я не больно ленился и старался быть, по мере сил моих, исправным учеником во всех отношениях; но бывали (не могу не сказать) некоторые, так сказать, ошибки в моей училищной жизни, были и неисправности. За то и внушения следовали вразумительные. – Старое это время, давнее время… Но Бог свидетель, что я не поминаю его лихом.

Припоминаю себе из жизни моей детской, училищной жизни, обстоятельство, имевшее влияние на мою жизнь, припоминаю себе то, что служило мне, можно сказать, всегдашним занятием при перемене уроков, до прихода наставника в класс… Урок начинался, обыкновенно, по заведённому порядку, чтением главы или зачала из того или другого евангелиста. Стало быть, Евангелие всегда было у нас в классе, у одного из товарищей, который держал череду чтения. Наставник, во время чтения, следил за правильностью и толковостью чтения и исправлял его, а затем старался он вкоротке объяснить содержание и смысл прочитанного, или вывести нравственные уроки из прочитанного. Не хвалюсь, но не хочу скрывать, что ещё в детстве нравилось мне чтение Св. Евангелия, преимущественно – чтение страстных Евангелий, чтение из евангелиста Иоанна Богослова, начиная с 14 главы. А потому при перемене уроков, до прихода наставника, любил я читать Евангелие на распев, подражая тому или другому священнику, чтение которых я когда-либо слышал, присутствуя при их богослужении.

Верую, Господи, что Ты – с высоты Своего жилища взирал с любовью на сие спасительное провождение моего свободного времени и приготовлял меня к священному сану…

Благословил меня Господь окончить курс учения в среднем, а потом и в высшем духовном заведении. Наклонность к духовному сану не оставляла меня никогда. И вот Господь сподобил меня быть иереем Бога Вышнего.

Но… и ещё припоминаю одно обстоятельство, которое случилось гораздо позже моего детства, по моему мнению, весьма важное, которое произвело на меня большое впечатление и заохотило меня к делу, как думаю, доброму. Вот это обстоятельство. Запишу его с некоторыми подробностями. По окончании курса наук в одном из высших духовных заведений, Богу угодно было, через посредство моего ближайшего в то время начальства, определить меня наставником богословских наук в семинарию, которая тогда имела своё пребывание в одном из уездных городков, довольно незавидном, неказистом. Грязи в нём довольно было. Но и в этом городке было не без честных, богобоязненных и добрых людей. Я с женою поселился квартирою в одном благочестивом доме… Свидания с добрым хозяином, свидания регулярные, бывали притом довольно частые в зимние, длинные вечера и беседы продолжительные. «Что поделывали вы, О. И.» (он был протоиерей, достойнейший из протоиереев того града), не редко спрашивал я своего собеседника. – «Да вот, читал жития святых следующего дня», весьма часто отвечал он на вопрос мой. Признаюсь, меня несколько коробило, когда выслушивал я такой ответ. Ужели, думалось мне, этот благочестивый и разумный человек не находит удовлетворения своему благочестию и уму в чём-либо более ему пригодном, а только занимается чтением Четьи-Миней? Духовная литература наша, кажется, не совсем скудна, и может подать елей для тепления благочестия и просвещения ума… Хорош же, думалось мне тогда, батюшка, который перебивается только подобным чтением. Но я скоро убедился в несправедливости моего суждения о моём хозяине.

Однажды говели мы с женой в одно и то же время. Вечером помолились как знали, а утром просили хозяина прочитать нам молитвы к Причащению. Он решительно отказался исполнить нашу просьбу. Почему же и что это значит, спрашивал я сам себя: живём мы в одном доме, да, кажется, и дружеством можем похвалиться? Впоследствии только узнал я, и то случайно, что он стесняется присутствием посторонних лиц, когда читает положенное правило, потому что при этом держит и своё особое правило, какое положил ему Господь на сердце, и не может свободно выражать свои чувствования при чтении правила, как он обычно приготовлял себя к совершению Божественной Литургии. Такое сведение глубоко запало в мою душу и не без основания стал я уважать моего хозяина. – Жив ли ты, иерей Бога Вышнего? О, если б мне узреть и ещё раз твоё благосветлое лицо, человек Божий!.. Пример уважаемого служителя Божия возбудил во мне желание – прочитать Жития святых, хотя бы то и не в один год. Читал я потом действительно, читаю и теперь Четьи-Минеи, хотя и не совсем аккуратно, т. е. не ежедневно, и при этом чтении ощущаю некоторую свежесть духовную, осеняющую меня.

Своевременная запись в дневнике

185... Июнь. Четыре года как женат я. К семейной жизни попривык. Семейная жизнь, благодарение Богу, идёт ровно, тихо, спокойно. Бог даровал нам сына, которому теперь три с чем-то года, – утешение немалое. Родные советуют мне надеть рясу, как они выражаются, т. е. иначе сказать, просить рукоположения во священника. – Что заставляет их делать мне такое предложение? – не знаю. Не думают ли они через это упрочить моё состояние, привязать меня к месту, сделать оседлым? Но ведь я не перелётная птица. Я не прочь от их совета. Но... страшно, страшно бывает, когда подумаешь о священнических обязанностях и о той великой ответственности, которой потребует Бог на Страшном Суде Своём от пастыря Церкви Его святой, а потому я и откладываю от времени моё намерение и моё желание – просить у владыки посвящения во иерея. Подумаю, поразмыслю, отвечаю моим родственникам: ещё не пора.

185... Наконец прошение о рукоположении меня во священника подано мною владыке. Маститый старец, архипастырь-подвижник, с испытующим взором, исполненным духовной опытности и прозорливости, принял моё прошение. Итак, решительный шаг сделан. Но, Боже мой, готов ли я и способен ли к прохождению обязанностей пастыря Церкви? Я должен буду совершать великие Таинства Святые православные Церкви... Навыкнуть к сему, конечно, сумею, но в этом ли только дело? Нет, – возгревай в себе дар Божий (2Тим.1:6), говорит св. апостол Павел епископу Тимофею; и в другом месте: не неради о своем даровании, еже дано тебе бысть пророчеством в возложении рук священничества (1Тим.4:14). Что это значит? Не неради, по моему крайнему разумению, значит будь готов, всегда готов к подаянию помощи требующим от тебя пособия, наставления, вразумления, освящения в Святых Таинствах. Не неради – не будь небрежен к тому, что сообщено тебе через рукоположение святительское. Тебе дарована особенная благодать, которой не все христиане сподобляются – благодать священства; не неради о сей благодати, потому что за сугубую благодать Господь потребует и сугубого ответа на Суде Своём Страшном. Не неради… но, Боже мой, Ты ведаешь тайны сердца моего! И сердцем, и душою и всеми моими силами и душевными, и телесными готов я служить Тебе, Господи; только и Ты, Спаситель мой, не остави меня Своею всемогущею помощью! Я должен буду, во-вторых, проповедовать слово Божие, учить вере и благочестию моих будущих прихожан. Дело это – дело самое трудное. Ибо не в том только состоит дело священнического проповедничества, чтобы явиться в известное время на кафедру церковную с книгою ли в руках или с тетрадкою, и чувствительно, умилительно поучать своих прихожан. Священник обязан учить благовременно и безвременно, в храме, в домах и везде, где найдутся слушатели. Он должен как в жизни, так и в поучениях быть всем вся, да всех приобретёт и спасёт, одному запретить, другого умолить… И в древние времена христианские не все пастыри Церкви были способны учить... Сознаю всю трудность этого дела, но решаюсь взяться за это дело в твёрдом уповании, что Сам Неб. Учитель научит меня, что и как подобает предлагать народу, жаждущему слушать учение веры, Сам вразумит меня, укрепит и удовольнит быть служителем Слова. Третья обязанность моя в сане священника будет состоять в том, что я должен буду управлять Церковью, мне вверенной. Что это значит? По учению православной Церкви священнику, через таинственное Рукоположение, подаётся власть решить и вязать²²⁴ и вообще пасти стадо Божие (1Пет.5:1–2). Елика аще свяжете на земли, говорит Господь, будут связана на небеси: и елика аще разрешите на земли, будут разрешена на небесех. (Мф.18:15–19). Какое обширное и великое дело! Сколько требуется благоразумия истинно пастырского, чтобы судить людям в правду, чтобы не отступить от постановлений и правил соборных и отеческих, когда дана будет благодать, а с нею и право – вязать и решить, – разумею дело исповеди. Ведь, и в самом деле, как легко погрешить в этом случае! Я изучал церковное право каноническое, со всеми его подробностями тогда, когда ещё серьёзно не помышлял о священстве, а потому мог пустить мимо ушей многое такое, что существенно относится к предстоящей мне обязанности. Нужно будет изучить подробнее и обстоятельнее эти правила и постановления, чтобы избежать самоуправства и верно пасти стадо Божие. Но буди воля Божия во всём!..

Необходимо приготовить себя к принятию сана священнического постом, молитвою, говением и исповедью. С завтрашнего дня приступлю и к сему великому делу спасения моего.

185... День рукоположения меня во диакона. Отправляюсь в Г… пу́стынь, там живёт теперь владыка; пустынное место сие производит самое благоприятное впечатление на тело и душу. Не напрасно владыка избрал это место для своей летней резиденции. Столетние деревья, пение птиц, благоухание цветов мягко и приятно влияют на чувства, когда проезжаешь лесом, а душа так и порывается далеко… далеко – к небу. По временам я передавал свои впечатления спутнику и сослуживцу моему иер. Е., который (благодарю его от души) принял живое участие в предстоящем мне святом деле и взялся быть моим руководителем. По выслушании вечернего богослужения, явился я к владыке. На деле, выданном мне из консистории, было написано: «к духовнику для исповеди и к присяге, а затем чинить производство»… Являюсь к духовнику. Это был старец Божий, которого я нашёл сидящим на ложе своём, благолепного вида, роста высокого, но согбенный и болезненный – он страдал отёком ног; болезнь эта не редка у подвижников благочестия, которые проводят несколько часов, ежедневно присутствуя при церковном богослужении. Приняв благословение, вручил я духовнику моему дело о поставлении меня во диакона и затем во священника, если не найдётся законных препятствий к тому. Старец Божий принял меня ласково; после нескольких расспросов приступил к исповеди. После исповеди владыка повелел мне готовиться к Рукоположению. По ходатайству моего спутника мне отведено было помещение и даны все удобства для приготовления себя к столь великому и страшному делу. По его же указанию я прочитал правила и приготовился к Рукоположению во диакона и причащению Св. Таин Христовых.

185... Рукоположение во диакона прошло без особых приключений. Страшно было для меня прохождение через Царские врата, а затем хождение вокруг престола. Ещё и прежде старался я узнать порядок целования руки и энколпиона владыки, рукополагающего меня. Но всё-таки выходила угловатость. Как-то страшно делается, а потому невольно теряешься в сем случае.

Молокан. – А что это у вас ещё за Таинство Елеосвящения, которое ваши священники совершают над больными? Где повеление совершать им это служение?

Священник. – Таинство Елеосвящения, или маслособорование, священники совершают в нашей Церкви над больными на основании следующих слов Писания: Болит ли кто в вас, да призовет пресвитеры церковныя, и да молитву сотворят над ним, помазавше его елеем во имя Господне: и молитва веры спасет болящаго, и воздвигнет его Господь: и аще грехи сотворил есть, отпустятся ему (Иак.5:14–15).

М. – Из приведённых тобою слов апостола видно, что не елей спасает от болезни, воздвигает больного, очищает душу его от грехов, а молитва, совершаемая с верою; зачем же тут помазание елеем, которое названо у вас Таинством?

С. – Мы такого спасительного действия и не приписываем собственно елею, а веруем, что благодать Божия таинственно действует на душу и тело больного в то самое время, когда больной с молитвою, исполненной веры, помазуется освящённым елеем, во имя Господне. Освящённый елей служит здесь видимым знаком невидимой благодати Св. Духа; потому и помазание им, совершаемое священником во имя Господне, называется Таинством. А елей в сем Таинстве употребляется потому, что он, как имеющий свойство смягчать и врачевать некоторые виды болезней, как нельзя лучше выражает невидимое действие благодати Божией, врачующей и душу, и тело болящего.

М. – А к чему у вас совершают ещё многие другие обряды, например, ваши разнообразные службы в церкви: вечерня, утреня, обедня и другие; – ваши многочисленные посты в продолжение всего года; – обычай креститься рукой и другие обряды? – Ведь всё это, должно быть, придумано вашими пастырями, а в слове Божием христианину этого не заповедано?

С. – Как не заповедано? Нет, заповедано. Петр и Иоанн восхождаста во святилище на молитву в час девятый (Деян.3:1): вот вам вечерня. – В полунощи Павел и Сила молящеся пояху Бога (Деян.16:25): это полунощница, или, пожалуй, всенощное бдение. Господь Иисус, – приим хлеб, и благодарив преломи, и рече: приимите, ядите, сие есть Тело Мое, сие творите в Мое воспоминание. Такожде и чашу по вечери, глаголя: сия чаша новый завет есть в Моей Крови: сие творите, в Мое воспоминание (1Кор.11:23–26): это – наша обедня. Постимся мы также на основании слова Божия. Кроме того, что сам Спаситель наш постился сорок суток, постились и апостолы, и первенствующие христиане: Бяху же нецыи во церкви сущей во Антиохии пророцы и учителие, – служащим им Господеви и постящимся. Павел и Варнава помолившеся с постом (Деян.13:1–2, 14:23). Апостол Павел о себе говорил, что он часто постился (2Кор.11:27). Рукою мы крестимся при молитве, потому что апостол заповедал христианам: хощу убо, да молитвы творят мужие на всяком месте, воздеюще преподобныя руки (1Тим.2:8). – И прочие обряды мы совершаем на том основании, что апостол Павел, как сам указал христианам совершать некоторые обряды (например, смотри в 1 посл. к Корф. глав. 11 и 14), так и заповедал им об обрядах: вся вам благообразно и по чину да бывают (1Кор.14:40).

М. – Хотя, точно, в приведённых тобою словах упоминается об обрядах, но всё-таки здесь не указывается, – какие именно должны быть обряды, и как нужно их совершать; а ведь у вас определены обряды и самый образ совершения их: кто же всё это придумал, как, говорю, не сами пастыри ваши?

С. – Если апостол Павел не перечисляет подробно обрядов и не указывает, – как именно совершать их: то это, конечно потому, что он писал христианам о них, как о предметах, совершенно им известных, почему он и сказал только: темже убо, братие, стойте и держите предания, имже научистеся или словом, или посланием нашим (2Сол.2:15); а какие именно предания, – не наименовал, как уже известные. В числе этих-то преданий разумелись и обряды, которые, будучи передаваемы от одних христиан к другим, дошли и до нас в практике и в записи. И потому церковные наши обряды – не выдумка наших пастырей, как вы говорите, а произошли от времён апостольских. Правда, есть у нас некоторые обряды, которые после произошли; но и эти обряды не произвольно придуманы, а установлены Церковью, руководимой Духом Святым, которая, как столп и утверждение истины, имеет полное право предписывать, на основании слова Божия; правила христианам, для руководства их к благочестию и вечному спасению.

М. – Но у вас столько обрядов, что, кажется, – что́ шаг, то обряд; почему вы, как видится, думаете или надеетесь спастись одной видимостью, или наружностью; но ведь – видимое упование, по словам апостола, несть упование; аще же видим, что и уповаем. – И аще в животе сем точию уповающе есмы во Христа, окаяннейши всех человек есмы (Рим.8:24; 1Кор.15:19).

С. – Дело не в том, много ли, или мало у нас обрядов, а надобно обратить внимание на то, нужны ли и полезны ли для христиан обряды. Но обряды для христиан необходимы и весьма спасительны. – Необходимы потому, что христиане, обязанные прославлять Бога не в душах только своих, но и в телесех, без совершения обрядов не могут вполне выражать свою веру, надежду и любовь к Богу; без обрядов христиане могли бы служить Богу только духом, а не телом. – Весьма спасительны обряды для христиан потому, что через них христиане обучают себя благочестию и добродетелям, и таким образом душу и тело своё приготовляют к вечному блаженству. И так как, исполняя обряды, мы не останавливаемся на одной их наружности, а стремимся через них к Богу, к благочестию, добродетелям и вечному блаженству: то приведённые тобою слова апостола не могут служить укоризною нам за исполнение нами многих обрядов; укоризна эта относится к тем, кои все свои желания и надежды ограничивают только земным и временным, или стремятся только к земным благам, нисколько не заботясь о благах небесных и вечных.

М. – Как вам через исполнение обрядов стремиться к духовному, когда обряды на каждом шагу вас связывают, не дают вам свободно служить Богу? – Духовное служение Богу – там, где это служение свободно: идеже Дух Господень, ту свобода (2Кор.3:17).

С. – Напротив; как путник, идущий в известное место, при руководстве многих опытных и надёжных проводников, безошибочно доходит до желаемого места: так и христианин, идущий к небесному отечеству, при руководстве многих священных обрядов православной Церкви, может свободно и прямо достигнуть вожделенной цели, как многие уже и прошли этим церковным путём, и не только безопасно достигли небесного отечества, но и на земле прославились нетлением и чудесами. – Что ещё ты скажешь?

М. – Не знаю, что говорить. Пока вот разговариваю с тобою, будто и верю твоим словам; а как после начну сам размышлять и со своими рассуждать, то в голове и пойдёт уж совсем другое.

С. – В таком случае я вот что советовал бы тебе, Д. Ф.: если слова Писания, указанные мною тебе, убеждают тебя верить истинности нашей православной Церкви; то после беседы со мной ты уже не обращайся к плоти и крови, т. е. – ни к своей голове, ни к твоим единомышленникам, – они только расстраивают тебя и отводят от истины; а лучше обратись к Господу Богу с верой и сердечной молитвой, чтобы он Сам открыл тебе истину. И тогда, истинно, Он, Всеблагий, не отринет тебя, приходящего к Нему с искренним сердцем. – Так-то, друг мой! Прощай до свидания!

Священник Андрей Флегматов

Г. Камышин Сарат. епархии.

Июля 8. Шестая неделя по Пятидесятнице.

По прочтении и объяснении дневного Евангелия о исцелении расслабленного, я обратил внимание слушателей на Апостол того дня.

– Ты, Емельян Силич, как-то меня спрашивал, должен ли мужчина наперёд кланяться женщине, если она ему не поклонится. Вот сегодня за обедней будет читаться Апостол, в котором разрешается это твоё недоумение. Сегодняшнее начало из Апостола весьма назидательно: апостол Павел даёт христианам много поучительных наставлений. Мы его прочитаем. Затем был прочитан Апостол по-славянски, и при этом каждый стих был переводим на русский язык.

– Вот видите ли? Апостол учит, чтобы наша любовь к людям была нелицемерна, непритворна, чтобы мы не по наружному только виду оказывали нашим ближним расположение и любовь, но, чтобы имели к ним расположение внутреннее, душевное, любовь сердечную. А дальше Апостол заповедует, чтобы мы были друг к другу братолюбивы с нежностью, т. е. свою сердечную любовь и внутреннее расположение к другим и по наружности выражали не как-нибудь сухо или грубо, а с нежностью, т. е. мягко и ласково. Истинная любовь между людьми должна обнаруживаться и во внешних действиях и словах, так чтобы сердечная любовь и внешнее её проявление вполне соответствовало одно другому. Если человек душевно не расположен к другому, не любит его сердцем, а на словах высказывает свою любовь, то это будет любовь лицемерная, притворная. Если же кто имеет любовь и расположение к другому, но не проявляет сей любви во внешних действиях или выражает её не мягко, не ласково, не с нежностью, то это будет любовь, так сказать, односторонняя, неполная, несовершенная. Далее Апостол учит: в почтительности друг друга предупреждайте, т. е. не требуй почтения, не жди поклона от другого, а сам наперёд отдавай почтение другому. Вот тебе, Емельян Силич, и ответ Апостола на твой вопрос.

Июля 15. Седьмая неделя по пятидесятнице.

По прочтении и объяснении дневного Евангелия читано житие святителя Тихона, причём обращено особенное внимание на то, что святитель Тихон не терпел злоречия и пересудов, что сильными замечаниями останавливал речи осуждения и злословия, невзирая на лицо говорившее. При этом я сказал, что порок этот сильно укоренился между нами, что иные осуждение и пересуды как будто и грехом не считают.

– Истинно так, заметил один из слушателей; у нас сойдутся два-три человека, особенно бабы, и пошли пересуживать чужие дела. Недавно толковали, всё больше бабы же, что картофель есть грех, а вот осуждать других, переносить вести – так тут ничего! не оговорятся, что это грешно.

– Это-то вот и называется отцеживанием комаров и поглощением верблюдов, в котором упрекал фарисеев И. Христос. Осуждение ближнего есть такой большой грех, как верблюд есть большое животное. И. Христос прямо говорил: не судите, да не судими будете: имже бо судом судите, судят вам: и в нюже меру мерите, возмерится вам (Мф.7:1–2), то есть этими словами Он запрещает осуждать ближних; если, говорит, вы станете осуждать других, то и вас осудит Бог; вам отплатится тою же мерою. И ап. Павел говорит: безответен еси, человече, всяк судяй: ибо тем же судом, каким судишь другого, осуждаешь себя, потому что, судя другого, делаешь то же. А мы знаем, что поистине суд Божий на делающих такие дела. Неужели думаешь ты, человек, что избежишь суда Божия, осуждая других, и сам делая то же? Видите ли, как велик грех осуждения? За него слово Божие угрожает судом Божиим! А ядение картофеля нельзя сравнить даже и с комаром; потому что есть картофель не грешно: в законе Божием нигде это не запрещено. В Ветхом Завете Бог, давая заповеди евреям, некоторых животных запретил употреблять в пищу, других дозволил, но насчёт растительной пищи никакого запрещения не положил, а картофель ведь есть растение. Напротив, в слове Божием, именно у ап. Павла, сказано, что всякое творение Божие хорошо и ничто не предосудительно, если принимается с благодарением; потому что освящается словом Божиим и молитвою; что запрещают употреблять в пищу то, что Бог сотворил для того, чтобы верные и познавшие истину вкушали с благодарением, – запрещают это лжесловесники, сожженные в совести своей, то есть, как бы так сказать, лживые говоруны, болтливые лгуны, ложные учители, а дальше тут же апостол прибавляет: негодных же и бабьих басен отвращайся (1Тим.4:3–5, 7). А в другом месте тот же апостол говорит, что брашно же нас не поставляет пред Бо́гом: ниже бо аще ямы, избыточествуем: ниже аще не ямы, лишаемся (1Кор.8:8), или сказать по-русски: пища не приближает нас к Богу; ибо едим ли мы какой род пищи, ничего не приобретаем, не едим ли той или другой пищи, ничего не теряем, то есть удаление от того или другого рода пищи по предубеждениям противу неё, например, против картофеля, не принесёт ни пользы, ни вреда для нашего нравственного усовершенствования и для душевного спасения. Но, с другой стороны, если пища, употребляемая мною, соблазняет брата моего, то я не должен употреблять её, хотя она и позволительна. Вот апостол Павел что говорит: если, говорит, пища соблазняет брата моего, то я не стану никогда есть даже мяса, хотя оно и не запрещено, не стану, говорит, есть потому, чтобы не соблазнить брата моего (1Кор.8:13). Затем объяснено было, по какому поводу сказаны были им эти слова, а также были прочитаны и объяснены некоторые стихи из 14-й главы послания апостола Павла к Римлянам, где говорится тоже о том, что тот или другой род пищи сам по себе не относится к нечистым предметам, но что христианин при употреблении пищи не должен подавать ближнему случая к претыканию и соблазну и ради пищи разрушать дело Божие.

IV

Из сказанного нами о мотивах и проявлениях келейничества открывается ясно, что простого стремления к спасению душевному недостаточно для цели. Богомолы посвящают себя делу спасения – вот идея, лежащая в основе секты; она даёт жизнь общине богомолов; она отзывается на каждом отдельном пункте их доктрины.

Если бы в видах особенного угождения Богу и вечного спасения богомолы признавали только полезными упражнения в посте, молитве и других подобных подвигах, то они, очевидно, не отличались бы особенно заметным образом от прочих крестьян в православных приходах, потому что русский человек вообще с благоговением относится к означенным религиозным упражнениям, испокон века уважает и пост, и молитву, как средства к религиозному просвещению и нравственному самоусовершенствованию. Но пост и молитва богомолов, расходясь с другими обязательствами, предъявляемыми православному христианину Церковью, ставят их в фальшивое отношение к делу вечного спасения. Для молитвы, которая справедливо почитается самым высшим и полнейшим выражением сердечной веры в Бога и любви к Нему, по-видимому, не может быть придумано фальшивого применения; т. е. упражнения в молитве как будто не должны иметь крайностей; чем продолжительнее и усерднее молитва, тем больше, кажется, пользы для души верующей, которая от того теснее соединяется с Богом и осваивается с духовным миром. Однако, каждый знает, что самая усердная молитва часто дышит гордостью, ханжеством, фарисейством; каждый знает, что многие из христиан, частью по той же гордости, частью по неразвитости религиозного сознания вообще, приписывают своим упражнениям в молитве безусловное достоинство, даже в таком случае, когда сами не поставили ещё себя в надлежащие отношения к авторитету Церкви, не привыкли уважать учреждение свящ. иерархии, не допускают в полном значении и силе искупительных заслуг Христа Спасителя, пренебрегают освящением себя посредством богоустановленных таинств и т. д. В среде наших странников-богомолов именно так поставлено дело христианской молитвы. Что же касается упражнений в посте и прочих подвигах, то у богомолов также не заметно сколько-нибудь правильного взгляда на этот предмет; до их сознания не дошла истина, что аскетизму принадлежит значение только относительное, что, по учению Церкви православной, умерщвление плоти путём ригоризма есть только средство к духовным подвигам – чистой молитве и созерцательному погружению в Бога.

Так в заботах о душевном спасении, на котором богомолы сосредоточивают свои мысли и стремления, они предпочитают идти «путём тесным, скорбным, подвижническим», но на этом пути много заблуждаются в двух главных пунктах: во-первых, слишком высоко ценя внешние аскетические подвиги, они впадают в заблуждения так называемых крайних ригористов, у которых все попечения о душевном спасении ограничиваются внешними подвигами умерщвления плоти, без отношения к состоянию самой души и к нравственным качествам, обнаруживаемым на почве общественных связей с ближними; во-вторых, в этом крайне-ригористическом направлении богомолы дошли до более или менее полного и решительного отрицания нужды Церкви и её иерархии, со всеми благодатными средствами к спасению, дарованными Богом в таинствах и других учреждениях христианского общества.

Представления богомолов о значении крайнего ригоризма довольно неопределённы и разрозненны; это не система какая-нибудь, строго выведенная из одного или нескольких общих начал, не теория, сознательно преследующая определённые основоположения и законы. Тем не менее факт крайнего ригоризма, которого держатся богомолы, указывает на существование в их среде воззрений, требующих от жизни именно такого, то есть крайне-ригористического направления. Итак, что́ же значит уродливый ригоризм богомолов?

Когда человек, во имя душевного спасения, идёт против таких потребностей, каковы: жизнь в обществе, здоровая пища, тёплая одежда; когда в нём обнаруживается непреодолимая неприязнь и к телесной жизни своей, и к людям, – то мы, конечно, в праве заключить из всего этого, что, по его понятию, всё это – предметы крайне неблагоприятствующие условиям вечного спасения и решительно расходящиеся с требованиями духовного совершенства. И действительно, всё, с чем не мирятся богомолы в своём крайне ригористическом направлении, они признают положительным и безусловным злом, не имеющим ничего общего с нравственным добром, или с делом душевного спасения. По учению богомолов, между обыкновенной жизнью человеческой и жизнью духовной – нет и не может быть никакой связи, никакой аналогии: жизнь истинно христианская, жизнь «божьего человека» или жизнь по-божьи абсолютно противоположна всему видимому и естественному, вследствие чего даже и благодать Божия не может улучшать, по убеждению богомолов, нравственной природы человеческой, и когда нисходит в человека, то совершенно подавляет в душе и теле его естественные силы и отправления. Другими словами, это значит, что богомолами допускается существование во вселенной двух самостоятельных начал: Доброго и Злого. Человек с его душой и телом, со всеми силами и законами, обусловливающими отправления физиологической и психической жизни, равно как и самый мир, управляется, по идее богомолов, злым началом; поэтому для человека нет доступа в сферу высшего, божественного начала, называемого Добром; одно из двух: или, оставаясь настоящим человеком, он должен обречь себя на полнейшую зависимость от злого начала и навсегда принадлежать к его царству, или, желая вступить в некоторое общение с Добром – с Богом света и истины, обязан перестать быть истым человеком, то есть совершенно отказаться от человеческой природы, преследуя и убивая естественные силы её всеми видами крайнего ригоризма. По мнению богомолов победа добра над злом, духа над материей обеспечивается уже при самом начале их ригористических подвигов, ибо по мере подавления в себе злой человеческой природы, они думают заменять её влечения и действия влияниями и силами природы высшей, доброй, божественной; последняя неминуемо занимает в человеке место злой природы, когда та будет вытеснена посредством аскетических подвигов. Притом же, в глубине души человеческой уже скрывается, в виде тлеющей искры, начало божественной жизни, положенное туда при самом сотворении человека; и кто путём умерщвления плоти низойдёт в самого себя, тому легко убедиться в этом: он почувствует себя «человеком Божьим», услышит в себе голос божественной природы или, как говорят богомолы, таинственно воскреснет. С той самой минуты он, как безгрешный и духовный человек, оправдится от греха, и тогда ему, как праведному, закон не лежит… После этого понятно, что значит эта необыкновенная близость богомолов к самому Богу, – как они о себе думают; это отождествление богомолами себя самих со святыми и эта странная мысль, будто душа их есть живой орган благодати Божией, по силе которой совершеннейшим из них, каковы юродствующие, ничего не стоит и чудеса творить, и всё знать, и предсказывать будущее. Благоговение пред учителями своими, обожание их выходит у богомолов само собою, как естественный результат их веры в аскетические подвиги, убивающие в людях, вместе с плотью, злое начало и приближающие их к естеству божественному…

Читатель, знакомый с историей христианства, не может не заметить, что мы подозреваем в богомолах наших наклонность, разумеется, несознательную к так называемому абсолютному дуализму. И действительно, когда станешь анализировать разнообразные проявления ригоризма богомолов и приводить смысл их к общему логическому знаменателю, то невольно приходишь к убеждению, что они своим признанием абсолютного противоречия между человеческой природой и требованиями духовной жизни, между небом и землёй, материей и духом, – напоминают систему дуалистических воззрений, – учение господствовавшее некогда ещё на языческом востоке и особенно рельефно отразившееся на александрийском гностицизме, на ересях павликианской, манихейской, богомильской и т. д. Можно даже сказать, что дуалистическое убеждение в абсолютной непримиримости духовного элемента с вещественным и божественного с человеческим есть коренной принцип учения богомолов, так что всевозможные формы крайнего аскетизма, употребительные в быту их, служат только выражением и реализацией этого дуалистического начала. Ибо не разделяй они так резко, в смысле крайне-дуалистическом, мира духовного от мира видимого, мы никак не могли бы объяснить развития у них крайне-дуалистического направления. На этом разделении основывается та ожесточённая борьба богомолов с самими собою, из которой они выходят всегда побеждёнными и никогда – победителями, борьба с существенными законами физиологической и психической жизни; отвращение богомолов от всего естественного, как от скверного и злого, стремление к духовному миру путём отрицания установленных и освящённых Церковью форм жизни-факты немыслимые вне дуалистической сферы понятий.

Правда, в состоянии юродства, которое принимают на себя богомолы, они не восстают против плотских страстей, а со спокойною совестью отдаются влечениям телесной природы; но это опять – результат того же крайне-дуалистического воззрения их на плоть и душу, только этот результат выводится из дуализма путём особого рода соображений. Согласно с дуалистической точкой зрения, богомолы, как мы видели уже, высказывают убеждение, что для того, чтобы привлечь к себе силу Божию и освободиться от влияния злого начала, человеку необходимо подавить в себе всё естественное, человеческое; и потому, кто удостоился за свои аскетические подвиги особенного внутреннего просвещения от Св. Духа, в том уже не действует естественная природа, она убита, парализована влиянием божественного начала. Следствия отсюда вытекающие понятны: облагодатствованный, или возрождённый таким образом человек может всё делать, не рискуя в чём-нибудь согрешить; во всех его действиях и поступках, каковы бы они ни были в нравственном отношении, не может быть ни тени того, что называется свободным произволением или личным желанием; благодать Божия, для которой сделался юродствующий богомол живым храмом, есть внутренний и единственный двигатель как его внешних действий, так и сокровенных желаний его сердца; короче: его сделал для себя безличным органом Дух Святый, и в нём, в его словах и поступках, этот Дух выражает и неведомые свои идеи, и свои благие хотения; самое тело юродивого, с его органическими отправлениями и инстинктивными движениями обратилось при этом к послушное орудие для высших, божественных целей. Такой-то человек и должен казаться, по убеждению богомолов, блаженным или юродивым, – эпитет, который понимается богомолами именно в этом исключительном смысле. И вот юродствующий богомол кривляется, делает уродливые прыжки, произносит бессвязные и бессмысленные слова, и пред ним богомолы благоговеют, думая видеть в его безобразных выходках символические выражения божественной воли. В порыве чувственных страстей юродивый богомол бесчинствует, предаётся необузданному распутству; но несмотря на то, безнравственному поведению его приписывается значение таинственного откровения, которое будто бы он обязан выразить именно в означенной форме.

Нельзя не заметить, что в этом пункте, как и во многих других, богомолы смешиваются с хлыстами, только там ещё последовательнее проведён принцип распущенности плоти: все признаются в корабле своём, в известный момент их богослужебных собраний, таинственно воскресшими, удостоившимися вселения Св. Духа, после чего им уже закон не лежит относительно плоти, порабощённой духу... После радения хлыст что ни делает, что ни говорит, – делает и говорит не он, но живущий в нём Дух Святой. Он может и дурачиться, но это только выражает вселившуюся в него премудрость Божию, потому что буее Божие премудрее человека есть. Когда ему понравится красивая женщина, она уже не имеет права отказать ему во взаимности, – по крайней мере обязана отдаться ему беспрекословно: это не грех, а дело святое, так как совершается вслед за радением, когда Дух Святый, накативший на хлыстов, управляет и их сердцами и волями...

Трудно сказать, что пагубнее и нелепее для человека: то ли, когда он, под влиянием гностического дуализма, калечит и убивает себя физически, или то, когда он, в качестве возрождённого юродивого, губит свои силы невоздержностью и излишествами всякого рода, абсолютным ничегонеделанием, пьянством и распутством. Одно из прямых последствий дуалистического юродства есть именно пренебрежение духовными силами человека, отрицательное отношение к успехам умственного образования. С ожесточением преследуя потребности плоти, признаваемой источником греха, богомолы точно так же озлоблены и против самой души, этой высшей и благороднейшей части существа человеческого. По воззрениям крайнего дуализма не плоть только, но и душа насквозь пропитана злым началом, и ничего доброго в них нет; поэтому и разуму человеческому, или обыкновенным помыслам, вызываемым естественным ходом мышления, богомолы придают значение таинственного способа, посредством которого зло, иначе диавол, старается отвлечь человека от высшей задачи – служения духу и Богу. Итак, прочь науку, долой все интересы цивилизованной жизни; культура и просвещение, как плоды ума человеческого, а не божественного, ведут ко злу, к дьяволу; истинным просвещением владеют только богомолы, почерпая его в Духе Святом, Которого они удостаиваются в юродстве, после подавления естественных сил души подвигами самоумерщвления! Да, кто не хочет служить злу, дьяволу и погубить себя для вечности, тот, по воззрению богомолов, должен отказаться вместе с душой и от всех произведений ума человеческого, который будто бы абсолютно противоположен разуму духовному, божественному. Богомолы бегут от мира, с негодованием отрекаются от семейной жизни и от обыкновенного положения в обществе; их вынуждает к тому всё, и прежде всего те порядки, те идеи, то разумнее вещей, которое лежит в основании жизни общественной и семейной, – разумнее составляющее результат исторического развития человечества, а не того развития, на степень которого вступают богомолы в юродстве. «Оставь земное мудрование, – говорят они, – примешь небесную премудрость; вдавайся всему скорбному в это время, чтобы в будущее время исполниться всякой радости; беги из мира, – в мире спастись невозможно».

V

Проповедники XIV века. Поучения св. Петра митрополита, поучения и послания св. Алексия митрополита Московского и Кирилла игумена Белозерского монастыря. Общие замечания о других проповедниках XIV века.

Между проповедниками XIV века более известны: св. Пётр митрополит (1308–1326), св. Моисей епископ Новгородский (†1360), св. Алексий митрополит всея России (1354–1377), Павел Высокий старец Нижегородского монастыря (†1382), Матфей епископ Сарайский (1356). Здесь же можно назвать Кирилла игумена Белозерского монастыря, который из монастыря поучал князей своими посланиями. Деятельность св. митрополитов Петра и Алексия имела великое значение в судьбах русской церкви и истории; но как проповедники, они мало известны. По сказанию о жизни св. Петра, составленному епископом Ростовским Прохором, видно, что св. Пётр проповедовал неутомимо и постоянно, проповедовал «не токмо по градом, но и вся места преходя»²²⁹. Конечно, эта проповедь не была книжной, отвлечённой и отличалась всеми чертами, какие должны быть присущи народной проповеди, потому что она была обращена к людям тёмным, и странно было бы предположить, чтобы к ним благоразумный учительный пастырь мог обратиться с отвлечённой непонятной беседой. Но так как поучения св. Петра говорились, вероятно, экспромтом, и тёмный, неграмотный народ не нуждался в том, чтобы эти поучения записаны были на бумагу, то и неудивительно, что от обширной проповеднической деятельности м. Петра не осталось почти никаких следов. До нас дошли с именем Петра только два поучения, или – вернее сказать – окружные послания²³⁰. Обращая своё слово к духовенству, святитель убеждает, чтобы пастыри Церкви учили народ и следили за его нравственной жизнью, поступая при этом с большой осмотрительностью. «Назначайте против каждого греха соответствующую епитимию по силе, во время надо связать и во время разрешить». Желая показать пастырю величие его пастырского призвания и тяжесть его ответственности за нерадение о спасении вверенных его духовному водительству людей, святитель выражается таким образом: «все блага света сего ничто пред Богом сравнительно с единою душою человеческою». – Между наставлениями чисто нравственного характера встречаются в поучениях св. Петра обличения исконных русских пороков – пьянства и ругательств, а также обличения остатков языческой старины. «Учите родители детей своих измлада, чтобы не навыкли говорити лихих слов; а который не учнет вас слушати, тех от церкви отлучити, а святаго причащения не давати им, ни даров, ни Богородицына хлебца; и паки учите их, чтобы басней не баяли, ни лихих баб не принимали, ни узов, ни примолвления, ни зелье, ни вороженье, занеже Божье того деля приходит разгневание...». Замечательна снисходительность, с какою пастырь относится к врагам христианской веры, блюстительницам языческих преданий – к этим, как выражались тогда, «лихим бабам»… Не анафеме предаёт он их, как это бывало на Западе; он призывает их к церковному покаянию и советует священникам, чтобы они увещевали «лихих баб» не морочить народ своими примолвлениями, зельем, и проч. «А имут вас, попове, не слушати и вы их не благословляйте; а крестьянам заказывайте, чтобы баб межи собою не держали, но гоняйте их от себя, и сами бы от них бегали, а кто не имет вас слушати...». Что же тем? какие угрозы покровителям языческой, враждебной христианству старины? «А кто не имет вас слушати, и вы бы тех такоже от церкви отгонили...». Сколько христианской гуманности, пастырского благоразумия и доброй снисходительности слышится в этих наставлениях! Даже по этим немногим отрывкам можно бы догадаться, что это проповедует пастырь близко знакомый с народною жизнью, с её недостатками и немощами, и, в пределах возможного, снисходящий к этим немощам. Быть может, таким близким знакомством с народною жизнью, тем, что «не по градом токмо» учил св. Пётр, и объясняется его снисходительность и мягкость в обличениях.

После св. митрополита Алексия осталось очень немного памятников его учительной деятельности – поучений²³¹, хотя и по этим оставшимся поучениям видно, что он считал своею прямою обязанностью «воспоминать христианам душеполезное и спасительное», а стало быть, и писал, по крайней мере устно проповедовал, несравненно более того, что осталось в наших памятниках. Равным образом и для пастырей Церкви – священников он ставит проповедь, как первый и существенный долг²³². Для ознакомления с проповедью св. Алексия, и чтобы показать её простоту, приспособительность к народному пониманию, мы сделаем небольшие выдержки из его поучения «ко всем сословиям» и послания в Нижегородскую и Городецкую область. Убеждая в «послании ко всем сословиям» к исправному хождению в церковь, св. Алексий берёт сравнение из обыденной жизни: «Оставляя все дела своя на церковную молитву стекайтесь, – поучает он, – без лености и не рцыте тако: отпоем дома. Якоже бо храмина дымом без огня не может согреться, тако и та молитва без церковныя. Церковь бо наречется земное небо...». Послание в Нижегородскую и Городецкую область обличает между прочим пьянство… «Еще, дети, пишу вам и о том, чтобы вы отсекли от себя корень зла, возбуждающий всякое беззаконие, то есть пьянство: оно, во-первых, погубляет душу, отнимает зрение очей, тело делает бессильным, сокращает жизнь телесную, истребляет в человеке страх Божий, отдаляет его от Бога и доводит его до нищеты духовной и телесной. Смотрите же, дети, сколько зла в пьянстве...».

К поучениям-посланиям святителей Петра и Алексия по своему характеру и внешней форме примыкают поучения игумена Белозерского монастыря св. Кирилла, писанные в форме посланий к русским князьям. Поучения эти важны в том отношении, что показывают, какое участие принимали наши древние пустынники в делах общественной жизни, обращаясь к самим князьям со своим смелым учительским словом. По поводу княжеских междоусобиц и притеснения, какое оказывал великий князь Василий Дмитриевич удельным князьям Суздальским, Кирилл в своём послании даёт великому князю такие наставления. «Возненавидь всякую власть, влекущую тебя ко греху… Слышал я, господине великий князь, что великое смущение между тобою и сродниками твоими, князьями Суздальскими. Ты, господине, сказываешь свою правду, а они свою; а от того происходит христианам великое кровопролитие. Лучше рассмотри, господине, дело по истине, и, если в чем правда будет на их стороне, ты уступи им по своему смирению; а в чем твоя правда будет перед ними, ты постой за себя по правде. А если они станут бить челом тебе, ты, господине, ради Бога пожалуй по их мере: ибо слышал, что они до сих пор были у тебя в нужде и от того восстали²³³». Ещё с большею силою эта заботливость смиренного инока о благе общественном, о благоустройстве любимого отечества высказывается в послании Кирилла к Можайскому князю Андрею Дмитриевичу, в области которого и находилась Белозерская обитель. В наставлениях Кирилла к этому князю высказывается такое знание жизни общественной, с её недостатками и разными невзгодами, что может казаться даже невероятным, чтобы таким образом писал и наставлял смиренный, благочестивый инок, живущий вдали от мира, в монастырском уединении. Вот о чём печалуется великому князю св. Кирилл: «Смотри, господине, чтобы суд творили праведно, как пред Богом, чтобы не было, господине, ни поклепов, ни подметов, чтобы судьи не принимали посулов, а были довольны своими оброками». Суд неправый, как известно, составлял одно из существенных, хотя и неустранимых, бедствий древнерусской жизни. Указав князю на одно зло, требующее устранения, Кирилл высказывает далее заботу об устранении или по крайней мере послаблении другого несчастья древнерусской жизни – пьянства: «Внимай себе, господине, чтобы в твоей отчине не было корчмы: ибо от неё великая пагуба душам, христиане пропиваются, а души их гибнут». «Так же, господине, – пишет св. Кирилл в том же послании, – чтобы не было у тебя мытов: ибо то куны неправедные. А где перевоз, там прилично дать труда ради. Так же, чтобы не было ни разбоя, ни татьбы в твоей отчине, и, если не уймутся от своего злого дела, ты вели наказывать их по мере вины их» и т. д...²³⁴

Послания св. Петра, Алексия и Кирилла, как можно судить и по представленным нами выдержкам, имеют много общего с проповедью; в них тот же учительный тон, также простота и естественность речи. Впоследствии форма посланий сделалась почти исключительной формой пастырских наставлений, но соответственно тому, как замирало живое, проповедное слово, и в посланиях получала преобладающее значение безжизненная формальность, – они становились какими-то официальными грамотами, указами, где в одинаковых, раз навсегда усвоенных, формах высказываются разного рода предписания, увещания. И действительно, между пастырскими посланиями 15 в. можно встречать такие, которые почти буквально сходны между собою, хотя написаны в разное время, различными лицами и в разные места²³⁵.

Чтобы кончить о русских проповедниках до половины 15 века, нам бы следовало ещё сказать о св. Моисее арх. Новгородском, Матфее Сарайском и Павле Высоком, старце Нижегородского монастыря. Но о первом мы знаем только, что он много книг писал, был учителем и своею беседою утешал печальных. Народ любил слушать назидания св. Моисея и, по рассказам летописи, «многы прихожаху к нему, поучашеся от него день и ночь»²³⁶. По всем этим признакам можно заключить, что поучения св. Моисея были жизненного характера, близки к народным интересам и народному пониманию.

Что же касается до остальных двух проповедников, то о них ещё менее можно сказать что-либо положительное, кроме того, что они были «зело учительны». К имени Матфея Сарайского преосв. Макарий приурочивает встречающееся в нескольких, то более обширных, то сокращённых, редакциях «поучение ко всем христианам» на том основании, что в одной рукописи часть этого обширного поучения надписывается именем Матфея Сарайского²³⁷. В свою очередь преосв. Филарет предполагает, не приводя, впрочем, никаких доводов в подтверждение своей гипотезы, что нижегородскому старцу Павлу Высокому, как писавшему много книг, могут принадлежать многие, часто встречающиеся в рукописях и, следовательно, в своё время бывшие весьма распространёнными в народе, поучения, – между прочим, – «поучение избранно от всех книг како жити христианам», известное уже нам и «слово ко всему миру на пользу слышащим» и «слово о христианстве»²³⁸. Мы не считаем нужным входить в подробности полемики, возникшей по поводу вопроса о принадлежности анонимных поучений тому или другому проповеднику, так как для нашей цели важны собственно самые поучения, а не лица, которым они могут быть приписаны. Нет сомнения, что кроме уже названных нами, было много и других проповедников, говоривших свои поучения очень часто, не случайно, а систематически, хотя теперь и невозможно узнать имена этих усердных проповедников. В самых поучениях, принадлежащих неизвестным проповедникам, встречаются ясные указания на то, что сохранившиеся до нас проповеди представляют из себя только небольшие отрывки из целого ряда поучений. Так, поучение на вторую неделю поста, названное поучением Иоанна Златоустого, начинается словами: «Приидите любимые, вси вернии, стадо Христово, да обычное сотворю вам поучение». По выражению «да обычное сотворю вам поучение» можно заключать, что проповедник уже неоднократно беседовал со своими слушателями. И действительно, как замечает о. Горский, поучения на воскресные дни, начиная с Недели о мытаре и фарисее до пятой недели поста, находящияся в одной из рукописей Синодальной библиотеки²³⁹, представляют из себя ряд проповедей, говорённых одним и тем же учителем Церкви. Указание на «людей новопосвящённых» заставляет относить эти поучения к отдалённому времени нашей Церкви²⁴⁰. «Аз убо по вся дни творю поучения вам, возлюбленнии, да вы бысте добродетельно пожили», говорит какой-то неизвестный проповедник в начале своей проповеди²⁴¹. О том, как настойчива была иногда эта безымённая проповедь, можно судить по следующему выражению проповедника – «аще не слушают учимии, но мы не престанем учаще»²⁴². Своею проповедью, как заметно, проповедники усиливались достигать определённых результатов. «Се убо аз, любимии, часто учение творя, надеюся возбранити пианство», высказывается один анонимный проповедник²⁴³. «Возлюбленнии друзии и братья свой долг отдаю всегда частем учением надеяхся усекнути устремление пьянственное»²⁴⁴, так говорит один псевдонимный проповедник (Афанасий по одним спискам, Златоуст по другим.) Ещё более убедительным доказательством того, что у нас было много и других проповедников, кроме известных, – служит то, в высшей степени характерное в истории нашей проповеди, явление, что большая часть сохранившихся до нашего времени древнерусских поучений принадлежит псевдонимным и анонимным проповедникам. Так как для нашей цели – выяснить практический и народный элемент в древнерусской проповеди имеют значение сами проповеди, а не их авторы, то мы и обращаемся непосредственно к характеристике анонимной и псевдонимной древнерусской проповеди. Не останавливаемся мы на изысканиях учёных об авторизации анонимных проповедей и потому, между прочим, что эти изыскания, сопровождаясь иногда горячей полемикой, большею частью не приводят ни к каким положительным выводам и, утверждая искомую истину только с вероятностью, открывают тем широкое поле для сомнений и спора.

В. Маврицкий

Об издании «Детского сада» В 1872 году (Год седьмой)

Преследуя свою цель, которую мы уже неоднократно высказывали – улучшение домашнего и общественного воспитания детей всех сословий для жизни и дела, – мы и в будущем, 1872 г., надеемся быть верными принятому нами направлению, стараясь при этом, по мере своих средств, постоянно совершенствовать своё издание. Получаемые нами письма убеждают нас, что трёхлетние труды наши по изданию «Детского сада» оценены нашими читателями, и нам остаётся только благодарить их за сочувствие, которое придаст нам силы на новые труды.

В будущем 1872 г. «Детский сад» будет издаваться под той же редакцией и по той же программе, как и в текущем, а именно:

1) Статьи по воспитанию вообще, т. е., различные педагогические системы, новейшие теории воспитания и применение их на деле.

2) Образцовые уроки по разным предметам преподавания.

3) Педагогические рассказы и повести.

4) Статьи для чтения детям, по преимуществу естественно-исторического содержания.

5) Педагогическая хроника (русская и иностранная).

6) Критика и библиография по детской, учебной и педагогической литературе.

и 7) Смесь: мелкие известия из жизни детей, игры, забавы, разные педагогические новости и проч.

«Детский Сад», по-прежнему, будет выходить раз в месяц книжками от 3-х и более листов, в 8-ю долю.

К сожалению, по случаю вводимых с наступающего года новых почтовых правил, по которым плата за пересылку дешёвых изданий для иногородних увеличена, мы, оставляя прежнюю подписную цену на наше издание – по 3 р. 50 к. за экземпляр, а с доставкой на дом в С.-Петербурге по 4 р., вынуждены несколько изменить цену для иногородних подписчиков, ограничивая, впрочем, возвышение её самым крайним размером, а именно с пересылкою во все города Российской Империи назначаем 4 р. 25 к.

Подписка принимается:

1) В самой Редакции: в С.-Петербурге, по Стремянной улице, д. № 5, кв. № 7.

и 2) В Главной Конторе «Д. С.» при книжном магазине А. А. Черкесова, в СПб., на Невском проспекте, против Публичной библиотеки, д. № 54.

Окончив в настоящем году печатание педагогической повести «Маменьки», мы с января будущего года приступим к печатанию двух новых педагогических рассказов того же автора: «Самодуры». Кроме того, мы надеемся, по окончании в настоящем году печатания 1-й части обширного труда, под заглавием «Год в деревне», приступить к изданию 2-й его части – Лето, в виде приложения к нашему журналу, на условиях, подробно изложенных в 1-м № Д. С. на 1871 год.

Редактор-Издательница Е. Вороздина

Редактор Вл. Толмачев

С душевною болью должен сознаться я, братия мои, что в нашем приходе появилось и всё развивается большое зло: это – умножение между нами нищих. Сколько раз в день приходится самому мне слышать жалобные вопли их: «ради Христа»!.. Сердце замирает, братия, при виде духовных детей моих в таком печальном положении. Что сделалось с моими прихожанами? Вы, конечно, скажете: «нужда горькая заставляет нищенствовать; с голоду не умереть же; на то и мир православный, чтобы помогать бедным». А я, братия, смотрю на это дело не так, не по-вашему. Не всегда нужда горькая заставляет нищенствовать, а нередко собственная лень наша, беспечность и нерадение к себе. Правда, есть нищие, которые из крайней нужды ходят по миру: это – дряхлые старики, не имеющие родных и не могущие своими руками прокормить себя, и обиженные природой – увечные, калеки. Таким нищим не стыдно и не грех ходить по миру: о них и Сам Спаситель заповедует нам пещись, – и их просьбы «ради Христа» достойны нашего внимания и сострадания и вполне основательны, так что подающий им милостыню в лице их, действительно, подаёт Самому Господу. Но таковы ли наши нищие? Совершенно нет. Это люди, большею частью, здоровые, в силах, способные ко всякому рабочему делу. И что же заставляет их ходить по миру? Повторяю: лень, беспечность и нерадение к себе. Посмотрим на них поближе: как они делаются нищими. Известно, что вам – крестьянам, одна самая надёжная поддержка в жизни – это поле, засеянное хлебом. Оно вас питает, одевает; оно платит за вас и подати. В нём – всё ваше счастье и благосостояние в жизни. Но оно, это поле, не всегда и не всём вам вполне удовлетворяет. Многим из вас не достаёт хлеба для прокормления семьи во весь год, а некоторым приходится только снять хлеб, уплатить долги, засеять нивы на будущий год, как уже и весь хлеб; всю зиму и весну приходится кормиться горем и нуждою. Вот такие-то ваши собратия (а их очень много), чтобы прокормить себя и семейство до нового хлеба, и решаются нищенствовать. И как же? Отец семейства забирает детей своих, оставляя дома только жену, и ходит с ними всю зиму по сёлам и деревням, прося милостыни. Посудите сами, братия: хорошее ли это дело? Весьма нехорошее, вредное в жизни, и противное Богу. Неужели человек трудами рук своих не может питать себя? Не принесло достаточно хлеба поле, – нужно взяться за другую работу. Теперь время такое, что только работай, да не ленись, а то всегда и везде найдёшь себе дело. Иди в работники, копай землю, служи другим – и твой труд вполне вознаградится честно, законно, христиански. Тогда ты вполне будешь исполнять определение Божие: в по́те лица́ твоего́ сне́си хлеб твой (Быт.3:19). И самому будет приятно и легко на душу; ты никем не обязан, не живёшь на чужой счёт, а живёшь своим трудом. А то посмотрите: у человека не достало хлеба – он и руки опустил; взяться ни за что́ не хочет: он уже обленился, – и пошёл по миру кормиться чужим хлебом. Прошла зима; настала весна: нужно обрабатывать поле, но он уже отвык работать; ему дико приступить к сохе или бороне; если же и берётся за работу, то кое-как, нехотя; оттого и на следующий год не достаёт хлеба, – и так опускается человек и опускается, а между тем дом разоряется, хозяйство падает. Жалко смотреть, братия, на таких людей! Да ещё мало того, что сами вредят себе, и детям своим приносят большой вред. Водя их с собою по миру, они, с малых лет, приучают их к лени и праздности, отучают от труда: это гибельно отзывается на них и в зрелом возрасте; из них уже не могут выйти честные и усердные работники. Так много зла приносит подобное нищенство. Оно даже вводит в грех и самих подающих этим нищим. Видя просящего милостыни – человека здорового, кто не осудит его в душе, а иногда – не выразит осуждения словом, – а это уже большой грех. Такие нищие бесполезны и даже вредны обществу: они – мёртвые члены его, не трудящиеся для него, а только живущие его трудом. За то тяжёл же и суд Божий для таких нищих: Господь Бог жестоко накажет их за оскорбление и призывание всуе Его святого имени.

Теперь видите, братия, какое зло – развивающееся между вами нищенство. Как отец ваш духовный, прошу и молю вас: избегайте его. Указывайте своим собратьям труд честный и благородный. Помогайте им по мере сил своих, в приискании труда и, поистине, сделаете не столько им дело, сколько Самому Господу Богу, и Он, Милосердный, за это малое в Царстве Небесном воздаст вам многое. Аминь.

С. Иван Полканов

Юродство не даёт богомолам ничего в смысле высшего, евангельского разумения вещей, взамен обыкновенных результатов человеческой мысли, от которых они отказываются. И как плод крайнего дуализма, это юродство, конечно, нельзя смешивать с простым недоверием к силе ума естественного в деле душевного спасения, – с тем недоверием, которое основывается на особенном уважении к откровенной, евангельской истине. Богомолы почти вовсе незнакомы с Евангелием. Ради евангельской истины, в связи с блаженным смирением и кротостью, принимали и принимают юродство так называемые «юродствующие Христа ради», а отнюдь не юродивые предводители богомолов. Между теми и другими ничего нет общего, схожего.

Юродствующих Христа ради подвижников было довольно много в древней Руси, в первые века по распространении у нас христианства, когда особенно сильно было в обществе стремление к аскетической жизни. Часто самые известные подвижники наши, основатели славнейших монастырей, по необыкновенному смирению, избегая мирской славы или предпочтения пред прочею монастырскою братиею, принимали на себя юродство, за что по всей справедливости заслужили имя величайших подвижников. И психологически выходит так, что чем умнее человек, тем он смиреннее, – менее надмевается своим умом и полагается на свои мнения. А в делах духовных, относящихся к спасению души и к религиозному просвещению, естественным умом человеку действительно нельзя гордиться; кто внимательно следит за собой, не теряет из вида своего душевного спасения, не относится легко к этой великой задаче, того вы никак не разубедите в недостаточности для означенной цели ума естественного. Что же тут удивительного, если подвижник находит естественный ум слабым, несоответствующим задаче, предъявляемой делом душевного спасения, даже признаёт его плотским, рассуждающим по началам мира и не поднимающимся выше отношений и интересов жизни земной, скоропреходящей! Тем больше тут нет ничего странного, что в откровении очень многие предметы понимаются по-своему: ни честь, ни величие, ни ум, ни богатство, ни бедность – вовсе не заключаются, по евангельскому разумению, в том, в чём обыкновенно полагает их естественный разум. И, конечно, не подлежит никакому сомнению, что чем полнее Христа ради юродствующие подвижники начинали отрицать естественный разум, чем чаще и решительнее отказывались от употребления его, тем больше осваивались они с откровенным, христианским взглядом на вещи, и притом так, что юродство их, или отрицание естественного ума, было уже следствием духовной настроенности их в духе евангельской истины. Таким образом юродствующие Христа ради подвижники могли казаться юродивыми только на глаза людей, рассуждающих по-мирски, или по-язычески, а отнюдь не тем немногим избранникам, которые придерживались в жизни евангельского взгляда на вещи. И это действительно так было. Блаженные угодники казались юродивыми только в делах суетных и людям мира сего. Когда же дело касалось добродетели, или когда представлялась опасность потерять какое-нибудь нравственное качество, уклониться, напр., от требований правды и святости, – юродствующие мгновенно обнаруживали в себе, необыкновенно, дальновидный и проницательный ум, так что всем тем, которые и не думали отказываться от претензии быть мыслящими людьми, они казались просвещёнными свыше, носителями Духа Святаго, пророками.

Всё это надо хорошо помнить, чтобы не приписать юродствующим богомолам той чести, которая принадлежит действительным юродивым Христа ради. Юродствующие богомолы – энтузиасты или фанатики, ничего не почерпающие в юродстве своём для содержания своего мнимодуховного ума. Между тем как юродствующие Христа ради подвижники действительно удостаивались просвещения от Духа Святаго и управлялись в своём мышлении взглядом евангельским, – разум юродивых богомолов, которые намеренно выставляют на вид своё юродство, совершенно чужд христианских воззрений. Называя себя, в горделивом самообольщении, просвещёнными от Духа Святаго, пророками и прозорливцами, они, однако, относятся к жизни по-язычески; по крайней мере они не знают, кроме обыкновенного богатства, другого богатства – богатства евангельского, совсем не понимают блаженной духовной нищеты, гоняются за суетной славой столько же, как и обыкновенный мирской человек, если не больше; о кротости и смирении юродствующего ума богомолов не может быть и речи. Словом, юродствующий разум их, для получения которого богомолы жертвуют естественным смыслом, не заключает под собой ничего, кроме тупого противоречия обыкновенному разумению вещей, и это противоречие объясняется только крайне-дуалистическими воззрениями их на мир и на человека. Юродствующие богомолы решаются ходить босиком в трескучие морозы, напоказ делают то, что обыкновенные люди стыдятся делать и наедине; иногда юродствующим женщинам приходит фантазия носить волосы вкружало и одеваться по-мужски, как крестьяне; а главное, что требуется по системе дуализма, это – просвещающее богомолов юродство, в котором, за подавлением естественной природы, богомол приближается будто бы к миру духовному и удостаивается Святаго Духа. Здесь-то, между прочим, и заключается источник самой высокомерной гордости для юродствующих богомолов. Лишь только богомол стал юродствовать, в нём уже не стало, как говорилось выше, ничего человеческого, он более не принадлежит земле. Стал блаженным, убогим, – природа поглотилась в нём влиянием сверхъестественного, божественного существа.

Таким образом, за юродством богомолов остаётся, по-видимому, одно положительное достоинство, располагающее их к этому подвигу – привлечение Святаго Духа. Но если бы они знали, что значит, по системам дуалистическим, это привлечение Святаго Духа на юродствующих, если бы могли представить, путём каких соображений и выводов родоначальники их гностики пришли к мысли о сообщениях, существующих между Богом и юродивым подвижником, – они с негодованием отвергли бы это верование в юродство, как в состояние сверхъестественного возрождения от Св. Духа.

Гностический дуализм чрезвычайно несостоятелен, возьмём ли его в форме древнего восточного гностицизма, или в виде павликианской и богомильской ереси, на которых так рельефно отразился гностический дуализм. Это – чисто языческая философия, родоначальниками которой, правда, считаются учёные образованного языческого мира, но которая вместе с тем вырабатывалась не столько силой трезвого логического ума, сколько игривыми порывами младенческой необузданной фантазии. Религии, собственно, тут нет никакой, а есть мечтательная учёность, неправильно называвшаяся естественной религией. В бессильном стремлении познать Бога, философы-гностики обращались к природе, через наблюдение её явлений думали постичь непостижимое, в её силах надеялись усмотреть указание на Существо высочайшее. Но они не поняли ни Творца, ни твари, и потому религия, которую они сочинили, скорее походит на поэзию, какую мы замечаем у всех младенческих народов, чем на религию. Религия гностическая – натурализм, к которому чисто внешним образом примешано несколько имён и образов, взятых из откровения. При наблюдении видимой природы замечали в ней два разряда явлений: к одному относится свет, теплота, жизнь, порядок, короче – явления и силы благодетельные для человека; другой разряд обнимает предметы, производящие зловредное влияние, как-то: мрак, холод, смерть, хаос. Обе эти враждебные области, в сущности, не что иное, как две взаимно противоположные стороны одной и той же видимой природы, два различные вида, в которых является внешний мир по силе суточных и годовых перемен, поочерёдно переживаемых природой. Незнание законов, управляющих этими переменами, неумение просто и естественно понять те цели, ради которых переходит природа из одного состояния в другое, противоположное, сделали с философами-поэтами то, что суточные и годовые перемены, совершающиеся в природе, равно как и соединяющиеся с этими переменами своеобразные явления и картины видимого мира, признаны в дуалистических системах самостоятельными выразителями двух противоположных духовных начал, доброго и злого, из которых каждое, как разумная сила, управляет соответствующею ему областью предметов. Если прибавить к этой религии натурализма некоторые теогонические и космогонические представления, заимствованные гностиками из ветхозаветного и новозаветного откровения, представления тёмные и искажённые, то мы получим, в сущности, весь тот материал, из которого сформировались гностическо-дуалистические системы.

Теперь перейдём к гностическому учению о сверхъестественном возрождении от Духа Святаго. Прежде всего надо знать, что как по представлению гностиков, так и по понятию наших богомолов, термины: Дух Святой, Дух Христов и Бог – не различаются строго; это – одно и то же высшее доброе Начало, противоположное материальному миру, который скорее ограничивает, отрицает Бога, чем служит Его выразителем. Собственно о происхождении материального мира у гностиков два мнения: первое заключается в том, что он получил бытие из хаоса, который, существуя от вечности, противодействовал влиянию единого Бога, как самостоятельный и живой корень зла; другое мнение не приписывает материи значения живого деятеля в образовании настоящего мира, но под влиянием искажённых иудейских преданий утверждает, что с хаосом соединился для образования мира один из последних ангелов, который, как самый низший, и вошёл в материю в качестве её живой силы; он так далеко отстоял от Бога и так близко находился к материи, что пожелал основать себе в ней отдельное царство и сотворил для себя плотского человека. Но на котором бы из этих мнений мы ни остановились, во всяком случае плотью, и вообще материей, человек должен пренебрегать, стараться сбросить её с себя, чтобы, в противодействие этой живой материальной силе или низшему ангелу её, демиургу, соединиться с Богом. И человек соединяется с Ним, когда посредством крайнего аскетизма убивает свою плоть или, как например, в состоянии юродства, решается попрать и уничижить свои телесные и душевные способности. Тогда Бог, Духом своим, или как Христос, входит с человеком в непосредственное общение, – и вот то состояние благодатного возрождения, в котором последователи гностицизма величали себя просвещёнными свыше, христами и сынами Божиими. При этом, по учению гностиков, Бог не оставляет желающего с ним соединиться человека без своего содействия. Чтобы напомнить о себе, как о едином истинном Боге, благий Отец посылает в человека божественную искру, и человек обращает свой взор к небу; но сатана противопоставляет ему тёмное царство своё – мир, и миродержители не дают вырасти этой искре в плотском человеке²⁴⁶. Вот какая бездна заблуждений предполагается в юродстве богомолов, когда вникнешь в их учение о юродстве по отношению к духовному возрождению!

Жизнь аскетов гностиков очень походит на поведение богомолов. Известный еретик Досифей проповедовал аскетически-изуверный закон, и, убежав от первосвященников и народа, уморил себя голодом в пещере. К этому самоубийству пришёл он путём убеждения в противоположности между духовным миром Божьим и сатанинскою материею; убивая телесную жизнь голодом, он надеялся достигнуть того, что сбросит с себя оковы, наложенные на него падшим ангелом, сделается чистым духом, причём освободит ту божественную искру, которую вложил в него Небесный Отец, и таким образом произойдёт первоначальное разделение между духовной и вещественной природой, из смешения которых произошёл настоящий мир и человек. Значит, посредством самоубийства человек, по учению древних гностиков, не только освобождал свою душу от сатанинской материи и власти миродержителей, но и возвращался духом в первобытное состояние, соединялся с простейшими существами – ангелами или сынами Божиими, христами. Вот почему среди подвигов самоумерщвления и скитальческой жизни многие из еретиков открыто выдавали себя за мессий и христов: тот ангел, который соединился с Иисусом, мог вселяться с одинаковым удобством и в них, только бы они выдержали борьбу с греховной плотью. Другой гностический еретик рекомендовал для одержания победы над материей избегать не только употребления молока и мяса, но и в особенности брака, как дела сатаны и служения его интересам. Вообще еретики требовали от своих последователей строго-аскетической жизни, воздержания от супружества, отвращения от всяких удовольствий, ограничения в пище до наименьшей меры и непоколебимого исповедания своих заблуждений во время гонения на них – точь-в-точь как наши богомолы странники.

Ни один из предметов начального школьного и домашнего обучения не обращает на себя такого внимания педагогов, как обучение сознательному чтению и родному языку. В последние пять лет ни одна отрасль учебной литературы, разумеем учебную область низших школ, не усилилась так, как отрасль именно этого предмета. Каждый год приносил нашей русской школе пять-шесть новых «книг или сборников для чтения». И настоящий год дал нам шесть таких новых книг, – может быть и больше, – по крайней мере мы имели возможность познакомиться с шестью. Избыток изданий этого рода объясняется сколько потребностью в них, столько же видимою лёгкостью составления таковых сборников и сверх того, как видно из предисловий к вновь издаваемым сборникам или книгам для чтения, неудовлетворительностью недостатками прежде изданных. На это последнее обстоятельство мы и обратим главным образом наше внимание, то есть при рассмотрении той или другой новой книги для начального чтения будем следить за тем, что́ составитель книги, нашедший недостатки в прежних, дал нового в своей, насколько улучшил, облегчил первую ступень школьного обучения, и заслуживает ли внимания новая книга сравнительно с прежними, следует ли ею заменять их.

1) Наш Друг. Книга для чтения учащихся в школе и дома и руководство к начальному обучению родному языку. Составлена бароном Н. А. Корфом. С.-Петербург, 1871 г.²⁴⁷

Составитель этой книги нам известен по своему прекрасному педагогическому труду «Русская начальная школа», где он является замечательным педагогом-практиком. Таковым он является и в настоящем труде. Имея дело с учащимися дома и тысячами учеников народной школы, опытно на практике сознав недостаток в последовательном подборе книг для чтения, он нашёл нужным составить свою книгу для чтения. И надобно отдать ему справедливость – указанный недостаток им устранён. Не отвергая достоинств общеупотребительной в наших начальных школах и при начальном домашнем обучении книги «Родное Слово», он в то же время, и совершенно основательно замечает, что она не для народной школы, так как очень часто касается предметов совершенно чуждых сельскому быту. Не такова книга г. Корфа. Она вполне доступна кругу читателей ею избранному. Статьи для чтения приноровлены к сельскому быту, воззрениям и потребностям крестьянина, не только по содержанию своему, но отчасти и по форме. Таковы например статьи: «Денежная приходо-расходная книга крестьянина-собственника», которая не только знакомит учащегося с годовым приходом крестьянина и денежными потребностями его за весь год, но и служит образцом для ведения денежной приходо-расходной книги: «условие, долговая расписка, поручительство, аттестат, прошение мировому судье, доверенность, несколько писем, расчётная книга работника, хозяйственная приходо-расходная книга» и т. п. Далее он замечает, что после «Родного Слова» в народной школе читать нечего, так как нет такой книги, которая бы своим содержанием развивала в детях то, что́ могло быть сообщено им «Родным Словом». «Детский мир» Ушинского – прекрасная книга для уездных училищ – совершенно непригодна для народной школы, и давать её читать после «Родного Слова» – значит делать скачок и насилие над ребёнком. «Тщетно станете вы искать, – замечает г. Корф, – в «Детском мире» той свежести, которой дышит всякая строка «Родного Слова»; статьи «Детского мира» по естествоведению всего менее останавливаются на отношении животных к человеку и в большинстве случаев по изложению представляют учебник, а не книгу для чтения. «Родное Слово», строго говоря, не сообщает ученику никаких сведений; эта талантливая книжечка только подготовляет ученика к усвоению сведений, развивая его, обогащая язык его и приучая его мыслить. Затем «Детский мир» приучает школьника к серьёзному чтению». Переход быстрый; непременно нужна посредствующая книга. Не допустил этого недостатка г. Корф в своей книге; у него всё в строгой связи и последовательности с соблюдением строгой постепенности в переходе от понятий к понятиям, так что статьи предыдущие постепенно, понемногу подготовляют понимание последующих, и расположены так, что последующее может часто затруднять ребёнка, если предыдущее не вполне им понятно. Книга составлена систематически, т. е. по строго обдуманному плану. Состоит она: 1) из ста двадцати оригинальных статей для чтения; 2) двадцати восьми умственных упражнений и множества перечислений предметов; 3) двухсот сорока задач для письменных работ; 4) сорока учительских бесед; 5) сорока уроков правописания; 6) хрестоматии; 7) таблицы мер и весов и таблицы умножения и 8) молитв. Все отделы книги связаны между собою, восполняя друг друга. Рассмотрим это несколько подробнее и увидим, какие достоинства имеет книга г. Корфа сравнительно с прежде изданными.

Относительно статей для чтения нужно заметить, что число их у г. Корфа применено к потребностям сельской школы, так что на каждый учебный день учебной зимы в селе назначается по одной статье, а потому всё число статей соответствует наименьшему числу учебных дней в селе. Объём каждой статьи, по словам самого составителя, рассчитан с часами в руках, по степени беглости чтения того разряда учеников, для которых предназначается книга. Он полагает достаточным полчаса на прочтение каждой статьи классом учеников, посещающих третью зиму школу. Опытно дознав, что порядок распределения статей в прежних книгах для чтения по отделам, где посвящается по нескольку десятков страниц описанию животных, затем несколько десятков страниц-описанию растений и т. д., устанавливая однообразие чтения на продолжительное время, утомляет учащихся, г. Корф для разнообразия в занятиях учащихся расположил статьи по содержанию их. Так, например, статья по гигиене сменяется статьёю исторического содержания, за нею следует статья зоологическая, которую сменяет статья по сельскому хозяйству, описание праздника и т. п. Статьи по своему содержанию так разнообразны, что обнимают собою все отрасли знания. В числе статей есть описания главнейших церковных праздников, встречающихся в течение учебной зимы, причём перечислены все двунадесятые праздники, с указанием дней празднования их, посты и Святые Таинства. Особые статьи посвящены 19 февраля 1861 года, вопросу о ссудных товариществах; есть статьи, разъясняющие отношение работника к хозяину, значение торговли, ценность различных предметов обыденной жизни, разделение труда, выгоду от машинного производства и т. п.; несколько статей посвящены специально земледелию: особенное внимание обращено на гигиену: есть статьи, излагающие нужные сведения по географии: большинство статей посвящено описанию животных, окружающих ребёнка в селе, причём обращено особенное внимание на образ жизни их и на пользу и вред их для земледелия, огородничества и садоводства и т. п. Но довольно и этих указаний на содержание статей, чтобы видеть, как оно разнообразно и что оно по возможности исчерпывает все практические, житейские вопросы, решение которых необходимо тому, для кого начальная школа остаётся первою и последнею ступенью всего образования. Впрочем, нужно заметить, что во 1-х, между статьями для чтения нет статей нравоучительного содержания, что совершенно необходимо в книге для первоначального чтения, имеющей в виду всестороннее развитие дитяти; во 2-х, задавшись целью представить в своей книге как можно более разнообразных сведений, имеющих только житейский, чисто-практический характер, составитель опустил из виду одну существенную сторону дела, одно весьма важное требование от книги для чтения, именно – сообщение знания, имеющего развивающее, воспитательное влияние и возбуждающего самодеятельность мышления. В этом отношении книга г. Корфа не имеет педагогического значения, несмотря на всё богатство и разнообразие содержания.

Все известные и общеупотребительные у нас «книги для начального чтения», обыкновенно, ограничиваются подбором и распределением статей по отделам и – только. Составители их не находили нужным дать что-либо кроме содержания статей. Г. Корф в этом случае далеко опередил всех прежних составителей «Сборников». Он, кроме статей для чтения, предлагает умственные упражнения и перечисления предметов, задачи для письменных работ, беседы, уроки диктовки или правописания, хрестоматию из двенадцати стихотворений, и т. д. Что же это за нововведения в книге для начального чтения? Какие особенные занятия предлагает наш русский педагог?

Во 1-х, после каждой статьи для чтения, в форме вопросов предлагает умственные упражнения и перечисления предметов. Эти вопросы читаются в классе чтения самими учениками, а ответ дают те, кого спросит учитель; – должны быть все внимательны. По мысли составителя книги чтением этих вопросов самими учениками достигаются следующие цели: чтение вопросительных предложений окажет содействие к выразительности чтения детей; оно приучит их беседовать с книгою, освоит их с тем, что книга поучает, книга говорит, книга наводит, помогает; вопросы заменяют беседы учителя и таким образом дают возможность и неподготовленному учителю развивать учеников. Умственные упражнения расположены в строгой постепенности. Так, в начале дитя получает понятие о предмете вообще, предмете одушевлённом и неодушевлённом; затем вопросы знакомят его с формой предметов, далее – с качествами, цветами, физическими и душевными качествами, необходимым и возможным, числом, относительною величиною и т. д. Притом с целью оказать услугу сельской школе, в которую ученики поступают разновременно, составитель расположил умственные упражнения так, что каждое из них повторяется четыре раза в течение учебной зимы. При таком распределении умственных упражнений тот из учеников, кто не поспел к первому курсу их, поспеет хоть ко второму, начинающемуся месяцем позже. Не пропустить этих упражнений важно, потому что на твёрдом усвоении понятий о предмете, качестве и действии основаны уроки правописания. Перечисления предметов, помещённые под статьями для чтения, не новость в книге г. Корфа, – они есть и в «Родном Слове», – но и здесь составитель своеобразен: В «Родном Слове» перечисляемые предметы стоят вне всякой связи со статьями для чтения, им предшествующими и за ними последующими; а в «Нашем Друге» перечисляемые предметы неразрывно связаны с прочитанной статьёю, так например под статьёю «книга» перечисляются учебные вещи, а под статьёю «овца» – травоядные животные и т. п. При таком размещении перечислений предметов, по замечанию составителя книги, самые перечисления часто являются средством утвердить в сознании учащегося понятие, к усвоению которого подготовляет его изучение, по статье книги, одного образца или известного разряда предметов, перечисляемых под статьёю.

Во 2-х, под каждою статьёю для чтения помещаются две задачи для письменных работ, преследующие каждая свою цель. Первая задача имеет целью научить дитя толково излагать свою мысль на бумаге; вторая – научить его правописанию посредством списывания правильно написанных предложений, исправления ошибочных, дополнения неоконченных и т. п. Вообще же задачи эти, предназначаемые для самостоятельных занятий учащихся, способствуют развитию в них самодеятельности и дают детям полезное занятие в то время, когда учитель преподаёт в другом классе, или при домашнем обучении, когда мать занята по хозяйству. Письменные работы, так же, как и умственные упражнения, расположены в известной последовательности.

В 3-х, после трёх каждых статей для чтения предлагается беседа, имеющая целью достигнуть того, чтобы дети твёрдо помнили прочитанное в книге, научились мыслить и говорить, ознакомились всесторонне со своей местностью. В состав беседы входят несколько вопросов, касающихся именно тех трёх статей, к которым относится она, и повторение всего пройдённого. Кроме того, почти всякая беседа сообщает, в связи с читанным, и новые сведения, о которых не упоминается в статьях для чтения. Это весьма педагогично в том отношении, что при сообщении детям чего-нибудь нового повторение не надоест им. Эти же самые беседы, достигая вышеупомянутых целей, могут служить уроками наглядного обучения, если учитель будет, беседуя с детьми, давать им рассматривать предмет, о котором идёт речь в натуре или на картине, что делать нетрудно, потому что в редких случаях только придётся учителю показать картину, а то все предметы налицо и могут быть принесены в школу.

В 4-х, вслед за беседами, после каждых трёх статей, следуют уроки правописания, которые могут служить неподготовленному учителю образцом того, как следует вести диктовку. Имея в виду плохую подготовку учеников народной школы, неисправное ими посещение её, обременение учителя числом учеников и разнообразием школьных занятий, составитель «Нашего Друга» не задаётся какими-либо особенными целями, а ограничивает уроки правописания несколькими только необходимыми правилами и желает достигнуть по крайней мере того, чтобы ученики избегали самых грубых ошибок. Он, как близко знакомый с начальным училищем, не преследует грамматические тонкости, которые могут только затормозить дело обучения; напротив, допускает в своих уроках некоторые грамматические неточности, имея в виду возможно проще достигнуть сколько-нибудь грамотного письма. От того его уроки правописания доступны и неподготовленным учителям, никогда грамматике не учившимся. И здесь г. Корф понимает дело по-своему и совершенно основательно не задаётся обширными целями, а стоит к делу близко – не за кабинетным столом сочиняет свои правила, а извлекает их из жизни. Каждый урок правописания состоит из двух отделов: а) в начале урока приводится в книге целый ряд вопросов, влагаемых в уста учителя, для изустных упражнений детей, для повторения пройдённого и преподавания детям новых правил правописания посредством наводящих вопросов; б) затем учитель приступает, собственно, к диктовке по способу, подробно изъяснённому в 1-м уроке правописания.

В 5-х, после вышеуказанных статей для чтения, умственных упражнений, бесед и уроков правописания, г. Корф предлагает хрестоматию из двадцати стихотворений двадцати различных авторов. Стихотворения выбраны им, наиболее доступные ученикам, плохо подготовленным, краткие – для легчайшего заучивания их наизусть. Дети любят стихи, – и составитель, помещая хрестоматию, совершенно основательно рассчитывает на воспитательное значение её; несомненно, поэзия имеет существенное влияние на воспитание ума и сердца. Выбор стихотворений очень удачен, – по содержанию своему они почти все близки сердцу сельских детей.

В 6-х, помещены таблица мер и весов и таблица умножения. И это дело нелишнее, тем более что таблица мер и весов, предлагаемая г. Корфом, отличается от известных таблиц такого рода тем, что наглядно выясняет детям таблицы меры и веса. С этою целью под перечислением мер тяжести приводится вес некоторых предметов, обыденных в сельском быту – например, весь овса, гречихи, проса, гороху.

В конце книги помещены молитвы, которые по содержанию своему имеют связь с объяснением праздников, вошедших в состав статей для чтения. Вероятно, молитвы помещены в конце книги, а не наряду с объяснением праздников для того, чтобы собрание молитв в одном месте могло заменить недостаток молитвенника.

Изложение всего означенного материала просто и приспособительно к понятиям сельских школьников, легко и жизненно. Есть правда в языке г. Корфа неточности, книжные обороты и ошибки против правильного русского языка, – но, надеемся, при втором издании, он не допустит их. К числу недостатков этого рода следует отнести встречающиеся в книге неправильные обороты речи, например, зевнул, вместо прозевал, варят, вместо кипятят и т. п., и неверно грамматически употреблённые слова, напр. верят вместо веруют, и т. п. Правда, в книге г. Корфа эти недостатки объясняются тем, что он старался, для упрощения речи, употреблять разговорный язык и даже просторечье; но книга с тем назначением, какое даёт ей составитель, не должна подделываться и повторять ошибки просторечья, а должна учить правильному русскому языку. Где же учиться простому человеку правильной речи, как не в настольной книге для чтения?

Соображая всё сказанное нами о богатстве и разнообразии содержания рассматриваемой книги, о целом ряде весьма полезных занятий с детьми и ясно видя, что ничего подобного не было ещё в нашей учебной литературе по части школьного и домашнего обучения, мы должны сказать, что «Наш Друг», несмотря на указанные недостатки – редкое и дорогое приобретение и для родителей и для сельских учителей, истинный друг для учащих и для учащихся. Книга эта есть истинный друг по преимуществу для детей сельских; так как по своему содержанию исключительно касается сельского быта. Но она может быть полезным другом и для детей городских, – так как они, читая эту книгу, сблизятся с природою, жизнь которой ключом бьёт в селе, узнают русского крестьянина, рядом с которым приходится сидеть в земском собрании и на скамье присяжных заседателей. Пригодна эта книга и для грамотного простолюдина, умеющего читать сознательно, с толком. По богатству мысли и слова, как верно замечает г. Корф, наш грамотей-самоучка редко превосходит ученика лет двенадцати. Незаменимое же достоинство «Нашего Друга» сравнительно со всеми возможными сборниками для чтения заключается ещё и в том, что он, обогащая ученика разнообразными сведениями, воспитывая и развивая его, научая его толковому изложению устному и письменному, преподавая ему уроки наглядного обучения, родиноведения и правописания, требует от матери или учителя всего десять часов в неделю. Матери, обременённые множеством мелких хозяйственных забот и хлопот, сельские учителя, имеющие дело с детьми неодинаково подготовленными, поймут эту дорогую услугу «Нашего Друга». К тому же он в предисловии довольно подробно объясняет, как вести дело обучения по его плану, как пользоваться предлагаемым им материалом. Должен понравиться «Наш Друг» всем занимающимся начальным обучением детей и за своё бескорыстие – он предлагает свои услуги за 45 к., цену почти небывалую в нашем книгопродавческом деле, если взять во внимание объём и содержание книги. Двадцать два печатных листа с половиною – за 45 коп., дешевизна небывалая!

Не можем не пожелать от всего сердца, чтобы все, кому желательно вести начальное обучение детей разумно, кто хочет видеть любовь, охоту к учению в детях, купил эту книгу. С другой стороны, не можем скрыть того искреннего чувства признательности, какое возбуждает к себе труд г. Корфа и его желание принести пользу нашей русской школе.

Э-ский

185... 24 июня – день рукоположения во священника. Тот же трепет и угловатость при рукоположении во священника. Но, Господи, подай мне и навсегда сей священный трепет, с которым совершал бы я и до конца жизни моей на земле Литургию Божественную. – Не помню и не могу дать себе отчёта – в каком состоянии находился я в самый момент моего рукоположения. Знаю только, что меня облачили в священнические одежды, а наконец указали и место сопредстояния в ряду сопредстоящих при совершении Божественной Литургии. Но никогда не забуду (и… даждь мне, Господи, память сего…), с каким трепетом и ужасом принимал я часть Тела Христова из рук хиротонисавшего меня архипастыря; а что совершалось в душе моей, когда выслушивал я слова его: «приими залог сей и сохрани его цел и невредим до последнего твоего издыхания, о нем же имаши истязан быти во второе и славное пришествие великого Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа» – это выше сил и слов моих. Литургия кончилась. По обычаю новопоставляемых²⁴⁹ я читал заамвонную молитву. Опять – новость положения, опять угловатость некоторая. Нужно, однако, прийти когда-либо в сознание своего положения! – После Литургии, когда принимал я благословение от владыки, – он спросил меня: не именинник ли я сегодня? Да, владыко святой, кажется так, а впрочем – Бог его знает. Родился я 4 июня, а крещён 11-го; дано же мне имя Иоанн, по всей вероятности в память рождения Предтечи и Крестителя Господня Иоанна, потому что в святцах нет имени другого святого Иоанна с 4-го по 24-е июня, кроме Иоанна Крестителя. Так, – отвечал владыка, Бог благословил и устроил так сие дело святое. – Наместник л., как именинник, пригласил и меня вместе с служившими на чашку чаю. Очень благодарен был я о. наместнику за такое благодеяние, могу сказать, потому что довольно-таки ослабел и от тяготы телесной – от продолжительности богослужения и непривычки в сем деле святом.

При выходе из храма остановила меня одна дама, которая, приняв благословение, просила прикоснуться к голове малолетнего сына её. Такая просьба на первых порах несколько озадачила меня, а потому я невольно спросил: «для чего же это?» – Да ведь вы же сейчас получили благодать священства! Будьте так добры – прикоснитесь к главе моего малолетнего сына, чтобы он был умён и благонравен. Признаюсь, в некоторой нерешимости исполнил я просьбу матери, потому что имел в виду некоторые народные предрассудки. А потому, идя от великой церкви в покой наместника, я в то же время рассуждал о том – не сделал ли я на первом шагу моего священства погрешности какой в этом случае? – Нет, слышалось из души, нет – это дело доброе. Мать желает блага духовного сыну своему; она хочет, чтобы сын её был благоразумен и благонравен, а для этого ищет благословения Божия... А, впрочем, нет ли и тут предрассудка какого? Подозрительным мне кажется то, – почему именно к новорукоположенному священнику обращаются с подобною просьбою? Разве и другой священник, и во всякое другое время не мог коснуться головы того или другого мальчика, по желанию той или другой матери? – Почему же матери не обращаются с просьбою к своим приходским священникам? – Новая благодать! – А разве когда-либо благодать Божия стареется?! Или, разве можно сказать, что священник законно-рукоположенный через несколько лет теряет благодать священства, так что благодать Божия уже и не действительна бывает при совершении им Таинств? – Нет, благодать священства, сообщённая при рукоположении, обитает в душе неизменно²⁵⁰. Даже священник неблагочестивый не теряет благодати священства. Благодатная сила Таинств зависит от Христа Спасителя, Который Сам и установил Таинства, Сам и совершает оные, а пастыри суть только служители Его. – Да так ли? – Так. – Например, в Евангелии говорится, что Иоанн Предтеча об Иисусе Христе сказывал своим слушателям: Той вы крестит Духом Святым (Ин.1:33), а между тем Сам Спаситель не крестил, а ученики Его (Ин.4:2). – Да и ап. Павел пишет к коринфским христианам: тем же ни насаждаяй есть что, ни напояй, но возращаяй Бог (1Кор.3:7). Следовательно Сам Христос, как говорили учители и защитники православия, невидимо преподаёт людям Крещение. Сам разрешает их от грехов, Сам рукополагает в священные степени, Сам освящает Духом Св. Святые Дары на св. жертвеннике. Таким образом, благодатная сила Таинств не зависит от нравственного достоинства совершителей Таинств. Это правое учение ясно излагается у св. отцов и учителей Церкви. Блаженный Августин пишет: «Богу всегда принадлежит благодать, Богу – и Таинство, а человеку – одно служение. Если он хорош, то согласуется с Богом, действует с Богом; если худ, то через него совершает Бог видимую форму Таинства, а Сам дарует невидимую благодать». «Не думайте, будто от прав и действий людей зависят Божественные Таинства, – они святы от того, кому принадлежат». Святой Иоанн Златоуст беседовал некогда: «случается, что миряне живут в благочестии, а священники в неправде, а потому через них не надлежало бы совершаться ни Крещению, ни приношению Тела Христова, если бы благодать искала везде только достойных. Но ныне Господь, обыкновенно, действует и через недостойных, и благодать Крещения нимало не оскорбляется жизнью священника. Говорю это, чтобы кто-либо, строго рассматривая жизнь священника, не стал соблазняться им совершаемого в Таинствах. Ибо человек ничего не привносит от себя в предлагаемое, но всё это есть дело Божией силе, и Бог-то освящает вас в Таинствах». Св. Исидор Пелусиот говорил: «ничто не теряет приемлющий (Свящ. Таинства), если бы преподавший оказался и недостойным, и не бесплодными он пользуется Таинствами, хотя бы священник всех людей влёк собою к нечестию». «Веруйте, – убеждает св. Златоуст, – что и ныне совершается та же Вечеря, на которой Сам Он (И. Христос) возлежал. Ибо ничем не отлична одна от другой. Нельзя сказать, что сию совершает человек, а ту совершал Христос; напротив, ту и другую совершал Сам Он. Посему, когда видишь, что священник преподаёт тебе Дары, представляй, что не священник делает сие, но Христос простирает к тебе руку. Как при Крещении не священник крестит тебя, но Бог невидимою силою держит главу твою, и ни Ангел, ни Архангел, ни другой кто не смеет приступить и коснуться, так и в Причащении. Если один Бог возрождает, то Ему одному принадлежит Дар». «Благодать не от человеков, но от Бога даётся через человеков, – учит Кирилл Иерусалимский. Приступай к крещающему, но, приступая, не смотри на лице того, кого видишь, а держи в мыслях сего Святаго Духа, о Котором ныне беседуем. Ибо Он готов запечатлеть твою душу».

185... Обучаюсь я священнодействию в домовой церкви с-кой. Вот уже несколько дней служу я вечернее и утреннее богослужение, совершаю и Божественную Литургию. Мой руководитель в этом деле иер. Е. говорит мне, по его словам, без лести, что я священнодействую благообразно и по чину. Но я недоволен собою. Нет теплоты чувства христианского и возвышенности духа, с которым до́лжно совершать Таинство Евхаристии и другие Таинства. Это главным образом зависит, конечно, от нравственного состояния, но, отчасти, и от непривычки и новости положения… Нужно вникать и в смысл читаемой молитвы и не опоздать с возгласом: а певцы-то поют обычным размером. Нужно бы им напомнить, что новорукоположенный священник, только изучающий ещё священнодействие не то, что священник навыкнувший уже в священнодействии. Впрочем, и навык в священнослужении может повести к механическому совершению богослужения, а для беспорочного служения всегда необходимы строгое внимание к святому делу и большая сосредоточенность в духе.

185... Обучение моё священнодействию окончилось. Священническая грамота вручена мне владыкою, а с нею и книжица – поучение святительское, печатным тиснением изданное, с приличным устным наставлением архипастыря. Какое строгое и притом исполненное мудрости духовной, содержание грамоты священнической! Между прочим в ней говорится, что я должен изучить и обыкновенное поучение наше (святительское), печатным тиснением изданное, и памятно всегда изоуст умети, для того чтобы я удобнее возмог и жительству своему внимати и паству свою поучати. – Нужно выполнить и это обязательство священническое. Стану читать каждый день наставление святительское, как и сказано, чтобы изучить его на память.

185... Воскресный день. Я стоял в числе сослужащих во время совершения Литургии ар. П. Приблизилось время освящения Даров; я случайно взглянул на предстоятеля… На лице его отражалось благоговейное умиление и страх божественный; а глаза его несколько увлажены слезой. Воображаю, какими высокими, чистыми чувствами и мыслями святыми исполнены были сердце и душа сего поистине достойного строителя Таин Божиих! Чем приобретается такое высокое, святое состояние духа? Полагаю искреннею, сердечною молитвою, постоянным, христианским размышлением о святости и божественности происхождения благодатных Таинств в Церкви Христовой на земле, любовью к Господу Иисусу, которая одна может озарить, просветить, согреть и дух, и душу и сердце христианина. Блажен – кто стяжет такую любовь к Господу Иисусу!

185... Прошло много времени, а я ничего не внёс в дневник. Да и нечего было вносить, если правду сказать. Время течёт для меня однообразно: под воскресные, праздничные и высокоторжественные дни служу вечернее и утреннее богослужение, а в самые сии дни участвую в соборном служении во время совершения Божественной Литургии. Не обширна практика моя, как священника, в божественном служении.

185... Я переведён к приходской церкви, хотя и не самостоятельным священником, или настоятелем; но хвала Богу за всё: потому что, с одной стороны, открывается для меня и более обширное поприще для практической деятельности церковной, а с другой – под началом состоять гораздо лучше, безопаснее во многих отношениях, и если встретишь какое-либо недоразумение, сомнение, то имеешь к кому обратиться за советом, наставлением, руководством. При многих церквах встречаются некоторые особенности, заведённые исстари, которые не становятся в противоречие ни в чём, ни с обычным церковным богослужением, ни с канонами и определениями св. православной Церкви, и которые содействуют к укреплению духа веры и благочестия в прихожанах. Такие особенности были и при церкви, к которой я был определён. После долгой беседы с моим настоятелем, человеком добрым, умным и рассудительным, с которым я с давних пор веду знакомство и состою в дружеских отношениях, узнал я, что у них ведётся исстари обычай: при ежедневном богослужении читать акафисты по окончании чтения часов и пред началом Божественной Литургии. В понедельник читается акафист Арх. Михаилу, во вторник – великомученице Варваре, в среду – успению Божией Матери, в четверг – святителю Николаю, в пятницу – Покрову Пресв. Богородицы, в субботу – Божией Матери, а в воскресный день Иисусу Сладчайшему. Как давно заведён такой обычай – настоятель мне не мог объяснить, но наверно знает, что это – обычай давний и советовал мне поддерживать его, потому что, по его замечанию, народ имеет большое усердие к слушанию акафистов, так что некоторые изучили их на память от частого присутствия при чтении их и повторяют, а другие даже предваряют чтение стихов. – Другая особенность в сей церкви та, что очередной священник обязан при каждом совершении литургии в обычное время произнести к народу хотя бы то самое краткое поучение. – Вот этот-то последний добрый обычай меня несколько устрашает. Ведь для этого требуется, по моему крайнему разумению, большой навык или особенное дарование. Сумею ли я повести это дело, как следует? Боже, потщися помощи мне! Сегодня суббота; с вечера начнётся моя седмица. Нужно приготовиться к сему нелёгкому подвигу и запастись предметами для поучений на всю седмицу. Оставляю записи в дневник на целую неделю, а по окончании седмицы запишу все мои впечатления, чувства, мысли и действия.

1.

О продолжении в 1872 году изданий духовного журнала «Странник», политической, общественной и литературной газеты «Современность» и народной газеты «Мирское слово».

Подкрепляемые помощью Божиею и поощряемые в наших посильных трудах постоянным сочувствием как читающего общества, так и пишущей братии, мы решились и в будущем 1872 году продолжать издание духовного учёно-литературного журнала «Странник» в том же православном, религиозно-нравственном направлении, в каком издаётся он уже 12 лет.

Газета «Современность», также с живым сочувствием встреченная нашими читателями и бывшими подписчиками нашего «Современного Листка», будет издаваться и в будущем 1872 году без предварительной цензуры, и по-прежнему будет выходить два раза в неделю. Она, следя за современными политическими, церковными, общественными, педагогическими и литературными вопросами, по-прежнему будет всегда открыта для свободного заявления со стороны нашего духовенства о его насущных нуждах и потребностях, вызываемых современною жизнью, и не перестанет отстаивать интересы православия и русской народности.

В тех же интересах православия и русской народности будет продолжаться издание народной газеты «Мирское Слово», под редакцией Владимира Васильевича Гречулевича. Она будет выходить, вместо двух, три раза в месяц.

Вследствие новых почтовых правил о пересылке периодических изданий мы должны будем платить в почтамт, против таксы за пересылку в текущем году, за каждый экземпляр «Странника» почти на половину более, за «Современность» – почти вдвое, а за «Мирское Слово» – более, нежели вчетверо (вместо 13¾ коп. – 60 коп. с экземпляра). Несмотря на это, мы решились возвысить годовую плату только на «Мирское Слово» (иначе нам пришлось бы платить за пересылку этой народной газеты в полтора раза более, чем получать за самое издание её), и то с увеличением числа выпусков. Годовая же плата за «Странник» и «Современность» остаётся та же и на будущий год, какая прежде была нами назначена на этот наш журнал и нашу газету «Современный Листок».

А именно: Условия Подписки на каждое из повременных наших изданий на будущий 1872 год следующая:

«Странник», состоящий из 12 книжек, которые в течение года составят четыре тома (по две части в каждом, с общим счётом страниц), с приложением к биографическим статьям портретов, и т. п., без доставки и пересылки: 3 р. 50 к. с.; с доставкой на дом в С.-Петербург: 4 р.; с пересылкой иногородним тоже 4 р. с.

«Современность» из 104 №№, без доставки и пересылки: 3 р. 80 к., с доставкой в С.-Петербург: 5 р.; с пересылкой иногородним тоже 5 р. с.

«Мирское Слово» – из 36 №№, без доставки и пересылки – 1 р. 40 к., с доставкой в С.-Петербург 2 р.; с пересылкой иногородним тоже 2 р. с.

Требования на все три означенные издания адресуются исключительно так: В Редакцию духовного журнала «Странник» в С.-Петербург. В видах своевременного удовлетворения гг. подписчиков, мы покорнейше просим их благовременно присылать свои требования и верно обозначать свои адресы, которые могли бы быть редакцией отпечатаны без затруднения и задержки. Подписчики, получавшие наши периодические издания в настоящем году, благоволят для облегчения редакции прилагать к своим требованиям один из печатных адресов (с обозначением № тракта и места), наклеиваемых на бандероли нашего журнала или нашей газеты.

Жители С.-Петербурга благоволят присылать свои требования по городской почте в ту же Редакцию Странника, в Смольный монастырь, со своим полным адресом, по которому рассыльный доставит им билет и вместе получит от них подписные деньги. С билетом могут быть также доставлены и означенные на внутренней стороне обёртки журнала прежние наши издания, если желание приобрести их будет выражено в том же требовании.

Редактор и издатель журнала «Странник» и газеты «Современность», Протоиерей Василий Гречулевич.

* * *

2.

Правление Киевской духовной семинарии объявляет, что в семинарии сей открылась вакансия по кафедре гомилетики, литургики и практического руководства для пастырей. Желающие поступить на эту кафедру имеют прочитать в Киевской семинарии положенное уставом число уроков. Временем для этого чтения назначаются 10, 11 и 12-е числа января 1872 г. Правление не имеет в виду кандидатов.

Наставление 10

Иначе до́лжно наставлять доброжелательных, иначе – завистливых. Учите первых – сорадоваться благосостоянию ближних столько же, сколько и сами они желают себе того же. Пусть они восхваляют с любовью добрые дела других и вместе с тем пусть подражают им в распространении и приумножении оных, чтобы не пришлось им, оставаясь на поприще настоящей жизни, хотя доброжелательными и благорасположенными к подвигам чужим, но праздными зрителями оных, остаться в последствии без награды, которая предоставляется только подвизавшимся, и потом сокрушаться при виде победных пальм, полученных теми, на подвиги коих они прежде смотрели праздно. Конечно, мы много погрешаем, если не любим добрых дел ближних своих; но, с другой стороны, мы не заслуживаем и награды, когда не подражаем, по возможности, тем добрым делам, которые любим и превозносим в других. Таковых людей надобно наводить на мысль, что если они не подражают добрым делам, которые сами одобряют и восхваляют в других; то они уподобляются на этот раз праздным жителям пустых увеселений зрелищных: для них святость добродетелей есть то́ же, что́ для сих суетность представлений на зрелище, где любители этих зрелищ вообще любят глазеть на них, удивляются искусству каких-нибудь фокусников и комедиантов и превозносят их похвалами, но не желают подражать им и последовать их примеру. Им надобно внушать, чтобы они, смотря на добрые дела других, были повнимательнее и к себе, чтобы, любя и прославляя их, не уклонялись и сами от подражания им; потому что через таковое уклонение они тем большему подвергаются осуждению, чем больше любят и восхваляют то́, чему не хотят подражать.

Завистливых же вразумляйте, рассуждая с ними о том, как слепы те, которые томятся духом зависти при виде благополучия других, чахнут от скорби при возвышении их; как несчастны те, которых счастье ближнего делает худшими: они и не замечают того, что, сокрушаясь скорбью при виде возрастающего благосостояния других, они сами себя губят пагубой своей завистливой души. И что̀ несчастнее этих страдальцев, когда счастьем ближнего своего они огорчаются и печалятся, и это самое огорчение, эта самая печаль, как заслуживаемое ими наказание, повергает их в худшее и худшее состояние? Им надобно внушать и убедить их в том, что если бы они возлюбили достохвальные деяния ближних и их самих, с которыми они сравниться не могут; то через это самое сделались бы они участниками в их делах. Ибо верующие соединяются между собою, подобно многим членам в одном теле, которые хотя и различаются между собою по своему назначению, но несмотря на то согласными действиями своими составляют одно тело целое, взаимно служа и помогая друг другу; так: ноги видят при помощи глаз, а глаза ходят при помощи ног; устам языка служит слух ушей, и взаимно со слухом ушей сообразуется язык уст; желудок поддерживает руки, а руки работают для желудка (1Кор.12:12–27). Таким образом самое устройство тела нашего поучает нас, что́ и ка́к должны мы делать; и не безрассудно ли после этого уклоняться от прямого назначения своего? Дела ближних наших, – если только мы любим их, – становятся нашими собственными действием любви; и дела наши – их собственным действием той же любви. Пусть же размыслят завистливые, что́ значит любовь и как велика сила любви, когда при помощи её мы без труда можем усваивать себе то́, что́ другим стоило трудов. А вы, пастыри, внушите им, что, не воздерживаясь и не охраняя себя от зависти, они предаются исконной злобе лукавого врага, о котором сказано в Писании: за́вистию же диа́волею сме́рть вни́де в мир (Прем.2:24). Ибо этот дух злобы, потеряв небо, позавидовал человеку, созданному для неба, и, погибнув сам, усугубил ещё своё осуждение погублением человека. Представьте им сколько возможно нагляднее, чтобы они познали и уразумели, каким подвергаются они падениям при разверзающейся перед ними и постоянно расширяющейся бездне злодеяний: ибо, не изгоняя зависти из сердца своего, они предаются и явным преступлениям. Так, если бы Каин не позавидовал Авелю, которого жертва была принята Богом, а его отвергнута: то он не решился бы убить брата своего, как сказано в Писании: и призре Бог на Авеля и на дары его, на Каина же и на жертвы его не внят; и опечалися Каин зело, и испаде лице его... и воста Каин на Авеля брата своего и уби его. (Быт.4:4–5, 8). Значит, зависть была зародышем братоубийства: и Каин, видя Авеля превознесённым, а себя уничижённым, старался каким бы то ни было образом избавиться от него. Не мешает завистливым указать и на то, что эта внутренняя зараза, которую они снедаются, убивает и уничтожает в них и всё то, что́ есть у них доброго, как это подтверждают следующие слова Писания: «здравие сердца (души) оживляет и плоть, зависть же сокрушает кости» (Притч.14:30)²⁵². Что́ же означает здесь плоть, если не слабость и малодушие? и что́ разуметь под костями, как не дела, в которых видна твёрдость и сила? И очень часто случается, что одни, у которых душа незлобива, в некоторых действиях своих кажутся слабыми и робкими; другие же, отличаясь в глазах людей твёрдостью и силой, при виде счастья и перевеса над ними других, истаевают от зависти, внутри разъедающей их, и снедаются от злобы, силящейся всплыть наружу. Так оправдываются вышеприведённые слова: здоровье души оживляет плоть; ибо если невинность души охраняется у нас, то тем самым и свойственные нам немощи укрепляются, и – следующие за ними: а зависть сокрушает кости: потому что когда зависть овладевает нами, то и те добрые дела наши, в которых приобретается твёрдость и сила и которым люди удивляются, в очах Божиих если не погибают вовсе, то теряют свою цену и значение, так как сокрушать кости и значит сокрушать крепкое и здоровое.

Июля 20. День святого пророка Илии.

Прочитано и объяснено дневное Евангелие и рассказана жизнь св. пророка Илии. Один из слушателей (плешивый) спросил: я слышал, что медведица съела ребят, которые смеялись над пророком Елисеем: в самом деле это было?

– Да, действительно было. Шёл он в город Вефиль. Перед самым городом на дороге встретилась ему толпа мальчиков: их было больше 40. Пророк Елисей имел на голове лысину. Шаловливые дети стали смеяться над ним и кричать: иди, иди, плешивый! Пророк проклял детей именем Божиим. Тотчас же из леса выбежали две медведицы и растерзали до 42 мальчиков. Вот урок не только для маленьких ребят, но и для нас возрастных. Есть люди с разными телесными недостатками: плешивые, слепые, кривые, косые, большеносые, корявые, рыжие, горбатые, хромые, кособокие и другие уроды. У нас нередко над такими людьми, и позаочь и в глаза, посмеиваются. Насмехаться над человеком – значит унижать его, оскорблять. А ведь в своём телесном недостатке человек невиноват: такова уж его природа, так уж устроил Бог. Кто смеётся над телесными недостатками других, тот смеётся, во-первых, над тем, что недостойно смеха, во-вторых, смеётся над самим Богом, Творцом всего; насмехаясь над человеком, он оскорбляет Бога. Да если бы и сам человек был виноват в своём уродстве, например, как-нибудь сам себя искалечил по неосторожности или в пьянстве: то и тогда над его уродством смеяться не следует, а надо сострадать и жалеть. Вы, родители, должны непременно внушать детям своим, чтобы никогда не смеялись над телесными недостатками человека. Затем был объяснён тропарь пророку Илии и, по поводу слов тропаря: второй предтеча пришествия Христа, – сказано было об антихристе.

– Я слыхал, что антихрист будет с рогами, сказал кто-то.

– Пустяки это. Антихрист будет человек; ап. Павел называет его человеком греха, а люди разве бывают с рогами? Рога есть только у скотов, а не у людей. Эти толки произошли, вероятно, вот от чего. Святой Иоанн Богослов, как он описывает в книге Апокалипсис или в Откровении, видел в видении большого красного дракона с семью головами и десятью рогами и на семи головах его семь венцов. Но под этим драконом разумеется не антихрист, а древний змей, то есть диавол или сатана, обольщающий всю вселенную, как это пояснено в том же Апокалипсисе (Откр.12:3–7, 8–9). Потом апостолу Иоанну было другое видение: он видел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами; на рогах у него было десять диадим или венцов, а на головах его имена богохульные. Здесь под именем зверя разумеется, действительно, антихрист (Откр.13). Вероятно, кто-нибудь из простолюдинов читывал Апокалипсис и понял это буквально, как написано: рога так настоящие рога и есть; понял так, что антихрист будет действительно с рогами, как зверь какой. Антихрист представляется в Апокалипсисе под образом зверя; но нельзя толковать буквально, что он действительно будет зверь, а не человек, или что антихрист, как человек, будет с рогами. Зверь – только символическое, образное представление антихриста. Так и рога нельзя понимать буквально: это только символические, образные принадлежности зверя, т. е. антихриста. Что же значит рога у зверя? В том же самом Апокалипсисе, в котором говорится о звере с десятью рогами, толкуется, что десять рогов у зверя, т. е. у антихриста суть десять царей, которые ещё не получили царства, но примут власть со зверем, как цари на один час.

– Говорят, что как Христос воплотился для спасения людей, так при конце мира сам сатана воплотится на погибель людей; он-то и будет антихрист.

– Нет, не так: святой апостол Павел, открывая тайну пришествия антихриста, говорит, что пришествие антихриста будет только по действию сатаны со всякою силою, знамениями и чудесами ложными (2Сол.2:9). Заметьте, сказано: по действию сатаны будет пришествие антихриста; стало быть, сатана только действует тут, как постороннее существо, и потому антихрист не будет воплотившийся сатана, а человек. И апостол Павел называет его человеком греха. Да и один из святых отцов, именно святой Ефрем Сирин, говорит: «родится от жены скверны, сосуд ему; не сам же родится сатана, но во образе его приидет прескверный».

– А что же, батюшко, антихрист-то будет из русских?

– Нет, не из русских. Чтобы вам иметь истинное понятие о лице антихриста, я приведу вам свидетельства Священного Писания, изложу учение православной Церкви об антихристе. И. Христос однажды сказал не веровавшим в него иудеям: Я пришёл во имя Отца Моего и не принимаете Меня, а если иной придёт во имя своё, его примете (Ин.5:43). Отцы Церкви под именем иного, которого примут иудеи, разумеют антихриста. В другое время Он сказал апостолам: восстанут лжехристы и лжепророки и дадут всякие знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных (Мф.24:24). Здесь тоже разумеют антихриста с его предтечами, ближайшими последователями и пособниками. Апостол Павел в послании к Солунянам, открывая тайну о лице антихриста, говорит, что пришествие этого сына беззакония и противника Христа будет по действию сатаны со всякою силою, знамениями и чудесами ложными и со всяким неправедным обольщением, что антихрист будет превозноситься выше всякого глаголемого Бога или чтилища, так что он сядет в храм Божий, как Бог, и будет выдавать себя за Бога, но Господь Иисус Христос убьёт его духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего (2Сол.2). Есть также пророчество об антихристе в Откровении святого Иоанна Богослова. Святые отцы, которые объясняли эти и другие места Священного Писания об антихристе, говорят, что антихрист явится пред кончиной мира, что он будет из евреев, а не из русских, как может быть, некоторые из вас думают; произойдёт из колена Данова, родится от жены блудницы.

– А мы русские, батюшко, из какого колена происходим?

– На 12 колен разделялись евреи. Они происходили по крови от Авраама, Исаака и Иакова. У Иакова было 12 сыновей; от каждого из 12 сыновей произошло потомство: всё потомство каждого сына Иакова считалось особым коленом, и каждое из них поселено было в Палестине на особых участках земли. А мы, русские, ведь не евреи: мы не происходим по плоти и крови от патриарха Иакова и от одного из его сыновей, стало быть, не принадлежим ни к какому еврейскому колену. Мы происходим от славян, а славяне вовсе не сродни евреям по происхождению. Только патриарх Ной, при котором был потоп, наш общий родоначальник. После Ноя наше и еврейское родопроисхождение разделяется и идёт розно. Предки Иудеев произошли от Сима, старшего сына Ноева, а о славянах, как и обо всех народах европейских, говорят, что они произошли от Иафета, третьего сына Ноева. Дальше я доскажу вам об антихристе-то. Сначала антихрист будет притворно казаться примерным человеком, будет человек учёный, умный, скромный, кроткий, враг неправды и идолопоклонства, поборник благочестия и целомудрия. Человеколюбивый и нищелюбив, добрый, ко всем ласковый, будет уважать особенно народ еврейский; по внешнему виду будет человек благообразный. Он даже изучит Священное Писание и будет постник. Вообще он примет все хитрые меры, чтобы угодить всем, и чтобы его полюбили. Первыми последователями его будут евреи, а потом безбожники, богоотступники и ложные христиане. Он будет творить ложные знамения и чудеса, т. е. или одними силами природы, неизвестными другим, производить чрезвычайные, удивительные явления, наподобие того, как ныне делают фокусники, или просто будет обманывать чувства людей при пособии диавола, наприм., будет низводить огонь на землю пред людьми, будет переставлять горы, ходить по воде, произведёт землетрясение, вызовет бесов под видом светлых ангелов, покажется людям возносящимся на небо при трубном звуке и неисчисленных восклицаниях, представится людям сияющим как свет, покажет вид воскрешённого мертвеца, покажет людям, что хромые заходят прямо, слепые станут видеть. Но всё это будут чудеса ложные, мечтательные, призрачные. Всё это будет обман чувств при содействии сатаны. Это не на самом деле случится, а только так казаться будет людям. Лестью, коварством и ложными чудесами он покорит себе народы и будет царствовать в Иерусалиме три года с половиной. Получивши власть, он окажется властолюбив, горд, суров, жесток, гневлив, раздражителен, нечестив в высшей степени, богохульник, враг всякой веры, в особенности христианской, будет гнать и всячески мучить христиан, и предавать смерти оставшихся верными истинному Богу; словом, он будет как лютый зверь, готовый пожрать людей. Он убьёт трёх царей и пророков Илию и Еноха, которые будут посланы Богом на землю для обличения безбожного и нечестивого антихриста и для утверждения христиан в вере и терпении. Он станет полагать печать свою на правой руке и на челе каждого из своих последователей. Безбожие, богохульство и гордость антихриста дойдёт до того, что он будет хулить и отвергать Бога истинного и вообще всё, что люди признавали божественным и священным, так что сядет в церкви Божией как Бог, – и его последователи будут поклоняться ему, как Богу, и будут ему говорить: ты Спаситель наш. По истечении трёх лет с половиной Господь Иисус Христос придёт с небес во славе судить мир и при этом духом уст Своих убьёт нечестивца. Так вот как толкуют святые отцы пророчества Священного Писания о лице антихриста.

– Толкуют, батюшко, что антихрист уж пришёл и царствует.

– Кто же толкует?

– Да все кержаки.

– Давно уж, 200 лет они толкуют об этом, а он будет царствовать только 3½ года, как говорят св. отцы, а не 200 или 350 лет. Святые отцы толкуют одно, а раскольники другое.

– Да и из наших ныне иные стали поговаривать, что антихрист пришёл; особенно старухи это толкуют.

– С чего же они взяли это?

– Да с того, что ныне по большой дороге наставили столбы, да протягивают проволоки, сказал один. Это, говорят, антихрист пришёл; он и протягивает проволоки, расставляет свои сети и хочет ими опутать мир.

– А я слышал недавно вот что, сказал другой. В деревне на большой дороге живут в двух разных домах мать и дочь; дочь-то выдана за крестьянина в той же деревне. Проволока-то протянута по той стороне деревни, на которой живёт зять и дочь, а дом матери на другой стороне. Прежде, бывало, мать часто хаживала к зятю и дочери, а с той поры, как протянули проволоку, не бывала; нейдёт под проволоку; говорит: кто подойдёт под проволоку, тот подойдёт под власть антихриста, а ей не хочется антихристу-то покориться.

– Да то ли ещё толкуют! сказал третий: ино место и нашему брату мужику смешно. Говорят, что антихрист уж родился, его принесли в церковь крестить. Чуешь, только священник стал его крестить, он вырвался и убежал.

Такая сказка возбудила только смех в слушателях и не было надобности опровергать такую басню серьёзно.

– Все эти толки происходят от невежества, от незнания того, для чего протягиваются проволоки. Не слышал ли кто из вас, для чего это делается?

– Я слышал, что будто бы по проволоке станут вести передавать из города в город.

– Вот это правильно, действительно так. Письмо по почте идёт долго: иному человеку нужно поскорее передать какое-нибудь известие за сотни, за тысячи вёрст или получить поскорее ответ. Вот для этого-то и устраивается телеграф. По телеграфу известие доходит за сотни вёрст в час, в два и даже меньше.

– Как же это, батюшко, вести-то передают по проволоке? Передёргивают что ли её, или потряхивают?

– Передёргивать и потряхивать на сотнях вёрст невозможно: к каждому столбу проволока прикреплена. Как тут передёрнешь и на малом пространстве? Я объясню вам коротенько, на сколько можете понять. В природе существует особенная сила, называемая электричеством. От этой силы происходит молния. Силу эту можно возбудить и искусственно. Если соединить два разнородные металла – медь и цинк проволокою, то между ними образуется электрический ток по проволоке. Медь и цинк помещаются в особых банках. Такие банки есть на каждой телеграфной станции. Чтобы ток этот был сильнее, устраивают несколько таких банок, в каждой помещают тот или другой металл и от всех их проводят проволоки и соединяют эти проволоки с той проволокой, которая протянута на столбах. Ток этот по проволоке и идёт от одной станции до другой с быстротою молнии. Если порвать проволоку и концы её держать недалеко один от другого: то из одного конца проволоки в другой перелетают даже искры. Эта сила имеет вот какое свойство: если проволоку, по которой проходит ток, обернуть силою вокруг железа спиралью, то железо это обращается в магнит, или правильнее сказать, получает свойство магнита и притягивает железо. С другой стороны, сила эта может иметь ток по металлу, по сырой земле, но не может проходить сквозь стекло, слоновую кость, гуттаперчу: ток этот можно прерывать, разобщив его слоновой костью или гуттаперчей. Вся штука тут в том, что ток электричества, идущий с одной станции до другой по проволоке, то прекращают, или прерывают, то опять пускают, а прекращают ток посредством особого костылька с рукояткой или ключа, у которого внизу два железных колка. Этим костыльком телеграфист только постукивает и прижимает колок к проводнику электрического тока на более или менее продолжительный момент. В то время как ток идёт по проволоке, железо на другой станции, около которого обвита проволока, получает свойство магнита и притягивает к себе железную пружинку, которая тут устроена, а когда ток прекращают или разобщают проволоку на одной станции, в то время на другой станции пружинка эта отскакивает от железа. Вот на этой-то штуке и всё основано. Придумана особая азбука, состоящая из точек и чёрточек, более или менее длинных. Если на этой станции телеграфист действует костыльком и, то прерывает ток, то опять пускает; в то время на другой станции то же железный костылёк делает на ленте бумаги точки и чёрточки более или менее длинные. С этих точек и чёрточек, составляющих условную азбуку, телеграфист и переводит письмо на наши буквы и пишет на бумаге. Вот вам и весь секрет, вот вам и антихрист!

Телеграф устроен для удобств в жизни и есть вещь полезная в житейском отношении, всё равно как почта. Душевного вреда и вечной погибели от телеграфа, как и от почты, быть не может, и антихристу нет никакой выгоды протягивать проволоки. Не верьте этим невежественным толкам.

– Вот оно что! А мы ума не приложим, как это ве́сти-то по проволоке передаются.

Объяснив первоначальную историю появления и развития изображений крестных распятий Спасителя, обратимся теперь к самой постановке этого сюжета на памятниках древнехристианского искусства и укажем различные подробности в его исполнении. Прежде всего мы должны признать несомненным, что Спаситель, по римскому обычаю, был распят в обнажённом теле²⁵⁵. Св. Амвросий ясно утверждает это согласно с постоянным преданием²⁵⁶. Точно также полагает и бл. Августин, когда говорит, что нагота Ноя служила образом наготы Христа²⁵⁷. Но из чувства особенного благоговения и стыдливости, по всей вероятности, духовные пастыри первохристианской Церкви непременно требовали от художников покрывать одеждою тело распятого на кресте Господа. В самом деле, все древнейшие изображения Бога, распятого на кресте, какие только дошли до нас, почти без исключения представляют Его в тунике без рукавов, которая спускается далеко и на ноги. Таково крестное распятие, написанное на кладбище св. Юлии; таково распятие, изображённое на наперстном кресте Монзы; таково распятие, изображённое на ковчежце с мощами, который Теоделинда носила на своей груди, и которого рисунок мы прилагаем здесь.

Таково же изображение крестного распятия Спасителя на манускрипте Лаврентьевской библиотеки, о котором мы раз упомянули; таковы, наконец, древние Распятия в различных церквах Запада, в Лукках, в Лувэне, в Ратисбонне, в Реймсе, в аббатстве св. Дениса и др. местах. Можно указать только на один пример крестного распятия Спасителя, именно: на крестное распятие, изображённое в церкви Нарбонской, где вместо всякой одежды тело Спасителя обвито по чреслам только платом в роде пояса. Но этот один пример ничего не доказывает; потому что с того же времени тело Спасителя в Распятиях всегда и неизменно закрывали крепом – значит, самая практика времени была против наготы Христа. Этот благочестивый обычай сохранялся даже ещё к концу VIII века, для подтверждения чего можно сослаться на мозаическое изображение распятия, исполненное по повелению папы Иоанна VII. Но с конца VIII века, а ещё более в последующих веках обычай изображения крестных распятий Спасителя начал изменяться. Одежда, до тех пор покрывавшая всё тело Спасителя, обратилась теперь в род туники, которая одевала тело только начиная от чресл и спускаясь в низ – иногда более, иногда менее. Наконец, когда страх, смешанный со стыдливостью, который верующие испытывали при виде наготы Спасителя, распятого на кресте, постепенно исчез, вся одежда Спасителя на кресте стала ограничиваться узкою повязкою вокруг чресл, как изображаются новейшие Распятия, в чём можно убедиться, рассматривая изображения крестных распятий IX и X веков, каковы, например, Распятие, подаренное Карлом Великим в церковь святого Петра, а также Распятие, изображённое на диптихе Ранбанском и проч²⁵⁸. Впрочем, мы должны прибавить, что рядом с подобными Распятиями встречаются в это же время и Распятия, представляющие Спасителя в одежде, каковы, например, Распятия, изображённые в Четьи-Минеях Василия, изданных по манускрипту X века; но в данном случае это уже составляет исключение.

Что же касается до того, сколькими гвоздями было пригвождено ко кресту тело распятого Спасителя: то учёные говорят об этом несогласно. Одни утверждают, что тело Спасителя было пригвождено ко кресту только тремя гвоздями, другие, напротив, принимают четыре, что надобно считать за самое вероятное мнение. Из свидетельств древних писателей мы знаем²⁵⁹, что у римлян было в обычае распинаемых прибивать ко кресту, именно четырьмя гвоздями, и святой Киприан, во время которого крестная казнь была ещё во всей своей силе²⁶⁰, выражается во множественном числе, когда говорит о пригвождении ко кресту ног Спасителя: clavis sacros pedes terebrantibus. А св. Григорий Турский даже буквально говорит о четырёх гвоздях, откуда можно заключать, что таково было общее мнение в VI веке. «Что гвоздей, которыми Спаситель был пригвождён ко кресту, – говорит он, – было четыре, вот тому основание: двумя гвоздями были пригвождены руки и двумя ноги». Иннокентий III, делая свод древних свидетельств об этом предмете, говорит, что было четыре гвоздя, которыми пригвождены руки и ноги²⁶¹. И мы видим, что сообразно с этим мнением были изображены все древнейшие крестные распятия Спасителя, какие только дошли до нас, в чём можно удостовериться из рассмотрения миниатюр, изданных Ламбецием, и других примеров. Таковы также Распятия, находящиеся в сокровищнице Монзы, в Пизе, и таково, конечно, было Распятие, написанное в церкви Нарбонской, если припомнить здесь свидетельство св. Григория Турского. Учёные археологи, занимавшиеся разъяснением вопроса о числе гвоздей, которыми было пригвождено тело Спасителя, говорят, что обычай изображения крестных распятий Спасителя с ногами, крест на крест положенными и прибитыми одним гвоздём, есть обычай уже новейшего времени, именно эпохи возрождения искусств²⁶².

Далее, на некоторых памятниках христианского искусства ноги распятого Спасителя опираются на подставку, прикреплённую ко кресту и известную у археологов под именем suppedaneum, подножие. Первый церковный писатель, который говорит о подножии креста Господня, это св. Григорий Турский: «на этой подставке, – выражается он, – священные ноги Спасителя были пригвождены как ноги стоящего человека». Но христианские художники иногда не сообразовались с этим свидетельством в изображении крестных распятий Спасителя, считая, вероятно, его в противоречии с теми местами Св. Писания (Деян.5:30; Гал.3:13), в которых говорится, что тело Спасителя было повешено на древе креста, и которые, поэтому, если принимать их строго-точно, исключают всякую подставку, или подножие. Между тем, в практике иконографического искусства вообще это подножие, suppedaneum, является почти неизменной принадлежностью изображения крестных распятий Спасителя. Древнейшие из Распятий, каковы Распятие на наперстном кресте Монзы, на золотом ковчежце с мощами, Распятие, подаренное Карлом Великим Льву III, по случаю своей коронации в 815 г., Распятие на диптихах Ранбонском и проч., представляют самые убедительные тому примеры²⁶³.

Кроме того, необходимыми аксессуарами изображения крестных распятий Спасителя представляются также титул Спасителя, фигуры солнца и луны, лица Богоматери и Иоанна, фигуры двух воинов, эмблемы четырёх евангелистов и проч. О титуле Спасителя евангелисты говорят неодинаково. Так, евангелист Матфей говорит, что на нём значилось: сей есть Иисус Царь Иудейский (Мф.27:37), по евангелисту Марку титул говорит: Царь Иудейск (Мк.15:26), по евангелисту Луке: сей есть Царь Иудейск (Лк.23:38), по евангелисту Иоанну: Иисус Назарянин, Царь Иудейский (Ин.19:19). Кроме того, два последние евангелиста говорят, что титул был написан на трёх языках: на еврейском для жителей страны, в которой было совершено распятие; на греческом для греков, живших среди иудеев, и на латинском, который был официальным языком Римской империи. Но, как бы то ни было, для нас должно иметь более значение свидетельство евангелиста Иоанна, который был очевидцем крестных страданий и распятия Спасителя, – притом, именно, этот титул, какой передан св. Иоанном, а не другой, был написан, как легко было прочитать его в своё время, на доске собственного креста Господня, обретённого св. Еленой. Доска с титулом, обыкновенно, прикреплялась к верхней части креста, или, когда последний имел форму греческой буквы Τ (тав), утверждалась на пруте, воткнутом в верхнюю перекладину креста²⁶⁴. Но христианские художники, как древние, так и новейшие никогда не писали на этой доске означенного титула in extenso, а только в сокращении, начальными буквами; – латинские художники даже часто совсем его опускали, – а более верные преданию греки воспроизводили его иногда в сокращениях имени Спасителя: ΙΣ ΧΣ, или заменяли его апокалипсическими буквами Α и ω, как это можно видеть на весьма древнем Распятии в Лукках. На одном распятии, изображённом на гробнице св. Цельса в Милане вместо обыкновенного титула поставлены сиглы – слова ΦωΣ: ΦΣ, что значит свет, название, как нельзя более приличное Спасителю, который в двадцати местах Евангелия называется светом истинным, светом по преимуществу (Ин.1:9). На других Распятиях также самая надпись изображена по латыни и всеми буквами, именно: Lux Mundi. Весьма знаменательно, что эти ли греческие знаки, или латинская надпись изображаются на кресте между солнцем и луною, померкшими в час смерти Спасителя и таким образом служат намёком на известные слова евангелиста Иоанна (Ин.1:5): и свет во тьме светится и тьма его не объя́т. И действительно, затмение этих двух светил оказалось очевидным признаком Божества распятого Спасителя в глазах всего народа и даже самых распинателей, из которых у одного сотника чудесное затмение означенных светил вырвало невольный возглас: воистинну Человек Сей праведен бе (Лк.23:47), вои́стинну Бо́жий Сы́н бе Се́й (Мф.27:54)!..

Христианская вера распространялась в народе нашем уже в то время, когда он достиг значительной степени развития в гражданском отношении и имел свой народно-религиозный культ. Потому, как новая вера, со всем её внутренним содержанием и внешнею обрядностью, она не с разу, а только после продолжительной борьбы заняла в народном сознании место прежних его религиозных представлений и сделалась его религиозно-бытовым культом. Но проходя через народное сознание, христианская вера в своих обрядах и в праздниках по необходимости получила некоторые особенные народные оттенки. В этом, конечно, выражается высокое достоинство св. нашей веры – всеобъемлемость и применимость её истин к духу и потребностям человека всех наций и местностей; но отсюда же произошло и то явление в нашей русской церкви, что разные общехристианские обряды и особенно празднества носят характер национально-русский. Общехристианская мысль, общехристианское событие в сознании нашего народа получили своеобразную наружность или форму.

Между церковно-христианскими праздниками – Пасха или Святая неделя представляет на Руси самое весёлое и торжественное народное празднество. После обедни, которая оканчивается очень рано, до сих пор наш народ любит смотреть на восходящее солнце. Игру лучей восходящего солнца народная фантазия объясняет тем, что светило это, пробуждаясь от сна, в этот всерадостный день веселится и играет на востоке. Отсюда возникло поверье, до сих пор живущее в нашем народе, что на рассвете Светлого Христова Воскресения солнце от радости пляшет, играет и скачет в три прыжка. По его же верованию, на первый день Пасхи отворяется пресветлый рай, и врата его остаются отверстыми во всю светлую неделю; поэтому всякий, кто умрёт в эту неделю, признается святым; душа его прямо входит в рай. С мыслью об отверстом рае тесно связаны следующие народные поверья: – что будто бы во всю пасхальную седмицу солнце не заходит, и потому вся неделя представляет как бы один продолжительный день, – и что именно в эту благодатную пору светлые духи сходят с неба на землю и даруют ей плодородие. По народным сказаниям, с первого дня Пасхи и до Вознесения Христос и его апостолы странствуют по земле в нищенских рубищах, испытывают людское милосердие, награждают добрых и карают злых. Эти народные воззрения на праздник Воскресения Христова выражаются и в самом его препровождении. Во всю неделю со стола не снимаются яства, и радушно предлагаются каждому страннику и нищему. Ношение по домам святых икон, – этот чисто христианский и высоко-религиозный обряд, обставляется в народе некоторыми мелочными и суеверными обычаями, и особенно обильным угощением так называемых богоносцев. Таким образом, угощения на Пасху имеют в глазах нашего народа значение религиозное, а не простого разгула, как в другие праздники.

Но из всех пасхальных обычаев – самый распространённый и глубоко вошедший в народную жизнь – это обыкновение употреблять на Пасху крашеные яйца. Обычай этот идёт из глубокой христианской древности; но нигде он не получил такого развития и разнообразного применения к жизни, как у нас. Поэтому мы несколько остановимся на объяснении его. – Славянское племя, как член общей семьи индоевропейских народов, в основных религиозных воззрениях своих имеет много такого, что обще всем другим народам той же семьи. В религиозных сказаниях этих народов мы между прочих встречаем такие понятия о яйце: персы, напр., верили, что в начале не было ничего, кроме божества, потом родилось яйцо, и когда оно созрело, из него явилась вселенная с ясным солнцем и луною; они величали яйцо в своих священных песнях и во храмах своих держали металлические яйца²⁶⁶. Индийцы в своих сказаниях о создании мира говорят о золотом яйце, которое плавало в водах до появления из него вселенной. Греческие и римские философы вселенную производили от яйца. В наших старинных рукописях, перешедших к нам из Византии, встречаются уподобления мира яйцу; так, например, в одной рукописи приведено такое свидетельство Иоанна Дамаскина: небо и земля по всему подобны яйцу – скорлупа аки небо, плева аки облаци, белок аки вода, желток аки земля²⁶⁷. Подобные же религиозные понятия о яйце, как символе вселенной, встречаются у германцев и других индоевропейских народов. Славяне вообще и предки наши в частности в своих религиозных воззрениях принимали яйцо не как отвлечённый образ вселенной, а как живой символ весеннего возрождения природы, как один из источников её творческих сил. В то время, когда зима сковывает жизнь во всей природе, налагает в ней на всё печать смерти и разрушения, в яйце, обыкновенно, таится зародыш жизни, из которого с приходом весны созидается новый мир. В марте и особенно в апреле яйца являют уже осязательные доказательства таившейся в них жизни. Это-то практическое наблюдение и легло в основу религиозных понятий наших предков о яйце, как символе обоженного ими солнца, именно: его животворного действия на природу. С принятием христианства это народное воззрение нашло себе полную опору в освящённом христианскою древностью обычае употреблять яйца во время праздника Пасхи. Так как Пасха, по времени празднования, совпадает с периодом обновления и оживления природы, с порою древнеязыческого чествования творческих сил весны, то поэтому все древненародные религиозные воззрения на природу, на обожаемое весеннее солнце, смешались в сознании народа с новым христианским учением о воскресшем и совоскресившем с Собою всех – Иисусе Христе. Вышеуказанные народные верования в незахождение солнца во всю пасхальную седмицу, в особенную игру солнечных лучей, в хождение в это время по земле святых и Самого Иисуса Христа – всё это остатки древненародных религиозных верований, только изменившихся под влиянием христианского учения. В них ясно видна та юная, детская народная фантазия, которая во всей природе видела существо живое, способное сочувствовать человеку и карать его. Остатки тех же древнеязыческих воззрений сохраняются и в настоящих народных понятиях о пасхальном яйце. Пасхальное яйцо, особенно первое, которое получится после христосования, в глазах народа имеет полурелигиозное и полусуеверное значение. Его тщательно берегут, как талисман, с помощью которого отыскивают клады, освобождаются от несчастий – грабежа, пожара и болезней; с ним идут на кладбища христосоваться с покойниками, с полною уверенностью, что умершие услышат их привет, когда с ними будет это яйцо; с пасхальным яйцом идут в поле хлеб засевать, в твёрдой надежде на урожай. При посеве конопли в некоторых местах закусывают пасхальным яйцом, а скорлупу разбрасывают по полю с таким приговором: роды, Боже, конопли билы, як яйцо. В день Вознесения ходят на поля и подкидывают к верху красные яйца, чтобы и рожь так же высоко поднялась-вознеслась, как подброшенное яйцо²⁶⁸. В хороводных играх и песнях на Красную Горку, Николин день, Троицын день и пр. яйца пасхальные и нарочно к этому случаю приготовленные играют важную роль, как символ плодородия и обновления воскресшей природы; с окончанием же весны прекращается символическое употребление в народе яиц. Церковь наша смотрела на народные обычаи, соединённые с употреблением пасхальных яиц, как на суеверные обряды, противные духу христианского учения, и старалась искоренить их. Так, напр., монастырские наказы 17-го века, за подписью настоятелей и епископов, на ряду с разными грубыми языческими обрядами запрещают крестьянам биться яйцами во время праздника Пасхи²⁶⁹. И в настоящее время пастырям Церкви настоит нужда очищать в народе древнехристианский обычай употребления на Пасху крашеных яиц от древне-языческих примесей, да и вообще путём назидания и увещания развивать в сознании его истинно-христианские понятия о самом празднике Воскресения Христова.

В пасхальных обычаях и обрядах нашего народа сохранились только отрывочные и значительно видоизменившиеся остатки древних его верований и языческого чествования весенней природы; с большею же полнотою и с меньшим изменением всё это выражается в народном празднике, известном под именем Красной Горки. Праздник этот – один из самых древних народных празднеств в честь красной весны, обоготворявшейся у наших предков под именем богини Лады – покровительницы весенней красоты и любви. Имя этой богини слышится во всех хороводных песнях и играх, которые начинаются у нас именно с Красной Горки и заканчиваются завиванием венков на Троицын день.

Празднество Красной Горки в древнеязыческие времена продолжалось несколько недель. Оно начиналось с очевидным наступлением весны, когда появлялась растительность и пробуждалась творческая деятельность сил природы, как напр., в яйцах домашних птиц, и оканчивалось пред нынешним Николиным днём, когда народ оставлял уже свои улицы, выгоны, горы и пригорки, – места прежних игр и песен, и шёл в одевшийся лес кукушку крестить, то есть совершать в лесу обряд в честь кукушки, до сих пор пользующейся в народных понятиях значением таинственной и полусвященной птицы. Во всё время празднования Красной Горки не прекращалось религиозное чествование богини Лады: на ближних к селу горах и пригорках приносились ей жертвы, состоявшие из чёрного петуха, поросёнка и хлебов, совершались религиозно-обрядовые игры и песни в честь Лады, священные хороводные песни. В это же время по преимуществу совершались у наших предков браки и особенно так называемые умычки, бывшие в употреблении у радимичей, вятичей и северян; об этих племенах и умычках летописец Нестор говорит так: «брацы не бываху в них, но игрища между сел, и ту слегахуся (собирались) рищуще на плясания и на вся бесовския песни, и ту умыкаху себе жоны, с нею же кто прежде свещавашесь»²⁷⁰ Да и в настоящее время народ наш более любит играть свадьбу именно на Красную Горку, нежели в другой весенний праздник, если свадьба, по обстоятельствам, должна непременно совершиться весною. Древнеязыческое празднование Красной Горки заканчивалось жертвоприношением козла, в честь возрождающихся сил природы или в честь Лады. О жертвенном заклании в это время козла сохранилось воспоминание в весьма любопытной и характерной песни, в которой передаётся самая обстановка этого жертвоприношения; именно: на возвышенном месте, по преимуществу в лесу, собирается хоровод, разводится огонь в кострах, на скамейках вокруг костра рассаживаются добрые молодцы и красные девицы и поют обрядовые песни. Посреди них сидит седой старик и точит нож булатный, а у костра котёл кипит кипучий; возле него стоит обречённый на жертву козёл. После необходимых песнопений старик резал козла, лучшие части мяса его варили в котле и потом ели, а остальное сожигалось на костре. У литовцев на этом празднике место старца занимал всегда жрец. Закалывая козла, жертву благодатной весне, жрец призывал на молившихся, то есть певших обрядовые песни, божье благословение. Кровь этого жертвенного козла собиралась в особый священный кувшин или чашу и потом окроплялись ею люди, скот и самые жилища. Мясо съедали все присутствовавшие при этом жертвоприношении и пели песни под аккомпанемент труб. А что оставалось не съеденным от этого козла – мясо, кости и прочее, закапывалось в землю на перекрёстках дорог, чтобы ни один зверь не мог дотронуться до священной яствы²⁷¹. Таково, в общих чертах, празднество Красной Горки, как оно совершалось у наших предков-язычников.

Празднование Красной Горки сохранилось в нашем народе и до настоящего времени, только, разумеется, в сокращённом виде. Оно теперь приурочено к одному дню, именно к первому воскресению после пасхальной седмицы. Воскресный день этот в православной Церкви называется неделею о Фоме, в память евангельского события, воспоминаемого в этот день, а в западной церкви этот день называется Dominica alba, то есть белым воскресением, вероятно в память известного обычая первенствующей Церкви одевать новокрещённых в белую одежду, которую они носили во всю Святую Неделю и снимали в белое воскресение, т. е. в Фомино. Народ же наш до сих пор называет этот день именем своего древнего праздника – Красной Горкой. Прежде ознакомления с современным народным празднованием Красной Горки обратим внимание на самое название праздника – Красная Горка. Какой его смысл? Какое оно имеет отношение к верованиям и обрядам самого празднества?

Горы, как родина и обитель языческих божеств и первоначальные границы владений (ὄροι горы и ὅροι пределы) искони почитались священными местами и служили часто требищами для языческих племён древнего мира. В книге Царств мы встречаем весьма характерное в этом отношении замечание о народах древнего мира: и созда́ша си́и (языческие племена) себе́ высо́кая, и столпы́, и ка́пища на вся́цем холме́ высо́цем (3Цар.14:23). Как у древних народов, так и у новых – у славян, германцев и литовцев, в языческую пору их быта, горы, горки, пригорки, крутицы бывали местами богослужений и мольбищ; на них ставились истуканы, приносились жертвы, погребались знаменитые подвигами покойники, горели священные огни, необходимые для совершения жертвоприношений и пиров жертвенных; на горах же наконец совершались разные религиозные обряды, игры и пелись священные хороводные песни, служившие вместо общественных молитв к божеству. Суд, расправа и объявление милостей производились у наших предков непременно на возвышенных местах на ближайших к известному жилью горах или холмах. Лобное место, до сих пор ещё уцелевшее в Москве, представляет убедительный памятник этого древнего обычая. В Киеве, по сказанию Нестора, трём главным холмам усвоено было название священных у язычников лиц – славянских полубогов – Кия, Щека и Хорива; а на одном из холмов киевских, осквернённом неправым судом и невинною кровию первомучеников русских – Иоанна и Фёдора, построена была церковь святого Василия. Наши предки-язычники, как известно, не имели храмов и отправляли своё богослужение на открытых местах и по преимуществу на холмах и горах, которые служили для них вместо капищ и требищ. Отсюда-то и произошли до сих пор сохранившиеся древние названия гор: святые, поклонные, лысые, красные, чёрные, русые, червонные и пр. и пр.²⁷². По древнему народному поверью, на красные горы собираются по ночам духи мужеского пола, а на лысые – женского²⁷³. Горы не утратили совсем своего особенного значения и по распространении у нас христианской веры; значительная часть монастырей и церквей построена на горах, которые в языческую пору пользовались в нашем народе каким-либо особенным уважением, а их старые названия перешли на новопостроенные на них храмы и монастыри. Так, напр., в Москве на Красной горке, знаменитой по своим древним религиозно-обрядовым игрищам, построена церковь св. Георгия Победоносца и называется Георгиевскою-Красногорскою; во многих местах России на древних красных горках построились монастыри, открылись пу́стыни и удержали название красногорский. Красногорский-Николаевский монастырь в Черниговской губернии, Красногорская-Чернусская и Романовская пу́стыни в Полтавской и пр. и пр.²⁷⁴. Это делалось с тою целью, чтобы не насиловать древних привычек народа, не основывать дело просвещения народа христианскою верою на одном внешнем принуждении, а постепенно приучать и располагать его к свободному принятию и твёрдому усвоению новой веры Христовой; на холмах, где народ любил прежде собираться и отправлять свои языческие обряды и богослужение, в дни христианства он находил обряды, богослужение и жертвы в честь и славу истинного Бога, и там же он видел самую жизнь, основанную на началах новой веры. Всё это имело неисчислимые благие последствия для народа.

Между горами и холмами, пользовавшимися у нашего народа особенным священным значением, первое место принадлежало так называемым красным горам и горкам. Это отчасти видно из выше приведённых примеров, а отчасти из историко-географических словарей и сборников, к которым из всех русских гор и холмов больше двух третей носит название красной горки²⁷⁵. Слово красный вообще играет важную роль в бытовых и религиозных понятиях нашего народа. На языке нашего народа красный означает: красивый, цветущий, весёлый, отрадный и пр. В славяно-русских церковных книгах и в славянском переводе Св. Писания слово красный выражает то же, что греческие – ὡραῖος цветущий, весёлый, εὔμορφος благообразный, τερπνός усладительный, отрадный и пр.²⁷⁶. Самая весна и лето, на народном языке, называются красными по ясности погоды и приятности обоих времён года, когда природа является нам во всей красе и лепоте своей.

Из всего сказанного выходит, что красная горка есть священная по воспоминаниям, красивая по местоположению и увеселительная по играм местность, каковою бывали и доселе бывают горы и холмы народных игрищ. По отношению к народному празднеству и верованиям название красная горка означает как прекрасное, увеселительное место, так и время года, когда природа является во всей своей красе, всюду пробуждается творческая деятельность её сил и наступает пора любви и брачных союзов. Таким временем бывает именно весна, в честь которой совершалось и доселе совершается празднество Красной Горки. Обряды празднования Красной Горки до чрезвычайности разнообразились в народной практике; в одной местности сохранились одни из древне-религиозных обрядов и песен, а в другой – другие, хотя всюду в России крепко держится самое понятие об этом празднестве. Более общие и главные черты современного празднования Красной Горки таковы: в раннее утро на Фомино Воскресение сельские девицы, без парней, собираются на ближайший и всеми любимый холм или пригорок и становятся в кружок. Одна из них выходит на середину круга, с хлебом (караваем) и красным яйцом в руках, и, обратившись на восток, читает христианские молитвы, какие знает, а затем в сохранившихся в этой местности причитаниях обращается к весне, как живому и могущественному существу; например:

Весна, весна красная!

Приди, весна, с радостию,

С великою милостию и пр.

Прочие девицы тихо повторяют слова своей подруги. В некоторых местах при этом укрепляют на горе высокий шест с соломенною куклою, которая вечером того же дня сожигается при хороводных песнях, играх и плясках. Это – символический обряд окончательного изгнания зимы (марены²⁷⁷). После обеда в этот праздник сельская молодёжь обоего пола собирается на излюбленные холмы или горки, и тогда начинаются приноровлённые к празднеству обрядовые игры и песни. Из песней этого праздника самою любимою и общераспространённою в народе служит хороводная с мимикой: а мы просо сеяли. Песня эта одна из самых древних и языческого происхождения; в ней воспоминаются «умычки» и делается ясное указание на мысль древнего празднества в честь Лады – богини красоты и любви. Замечательная и также общераспространённая игра этого праздника – это так называемые горелки. Название это едва ли не происходит от древнегреческого – γῦρος – круг и лат. gyrare кружиться, вертеться. У греков и римлян словами этими обозначался особый религиозный языческий обряд в честь богов веселия и плодородия (Вакха или Бахуса, Марты и др.). Он состоял в нескромных круговращательных движениях, доходивших до исступления. Очень вероятно, что и наша игра в горелки в первоначальной своей форме была одним из грубых и бесстыдных обрядов служения богине Весны. Так как всё богослужение этой богине, – обрядовые игры, песни и жертвоприношение, – совершалось на горах или холмах, то несомненно, что игра в горелки происходила на горах и при зажжённых жертвенных кострах; отсюда-то в этой игре до сих пор сохранились выражения: «горю, горю» и пр. Древняя форма этой игры –круг – сохранилась до сих пор во всех других весенних обрядовых играх, которые, как и самые горелки, почти совсем прекращаются в народе с наступлением лета – поры страдной, трудовой. В настоящее время игра в горелки потеряла свою древнюю форму – круговую, но сохранила мысль древнего празднества – это вольность в обращении обоих полов. Игра эта самый грубый, мало изменившийся остаток языческой старины. Во многих местах России, пред началом вышеуказанных и других обрядовых игр и песен, хоровод выбирает из среды себя несовершеннолетних парней и девиц и посылает их в деревню или село славить весну. Славильщики по преимуществу обращаются в те дома, где есть жених или невеста, или где живут повенчавшиеся в прошлый, то есть рождественский мясоед. Собранное подаяние – яйца, караваи, пироги и пр. – употребляется на угощение хоровода²⁷⁸.

В этих, по-видимому, немногих обрядах на Красную Горку, уцелевших и до сих пор в нашем народе, как полно и живо ещё воспроизводится древнеязыческое празднество в честь Лады – богини весенней красы и любви! Читатели нашего журнала – пастыри Церкви; их мы имеем в виду, разъясняя, что́ в современной жизни нашего народа – в его обрядах, песнях и верованиях сохранилось ещё от времён грубого язычества. Что же делать пастырю Церкви, изучающему вместе с нами этот предмет, чтобы достигнуть в этом отношении предполагаемых благих целей – поставить светильник веры Христовой на подобающее ему место, чтобы он освятил мысль и сердце нашего простого и грубого, но, по природе, доброго народа? Какими средствами он располагает и может располагать для достижения этой высокой и для пастыря священной цели? В заключительной статье мы подробно выскажем свои благожелания и соображения на этот счёт, теперь же, по поводу празднования Красной Горки, ограничимся одним замечанием. Вера христианская и убеждения насаждаются в народе не столько привычкою и естественным преемством, сколько неослабным пастырским трудом. Идеи христианства, сами по себе, слишком высоки для простого и ещё малоразвитого ума нашего народа. При всей его нелицемерной твёрдости в христианской вере, он невольно и несознательно смешивает её с заветными остатками своей старины то в простых и, по-видимому, безвредных играх и песнях, то в обрядах и обычаях обыденной жизни. Поэтому недостаточно одного насаждения христианской веры путём Святого Крещения, но необходимо её развивать в сознании и проводить в самую жизнь народа путём пастырского наставления и общечеловеческого просвещения. Пастырь Церкви, как духовный отец, как народный батюшка, обязан внимательно относиться ко всем явлениям народной жизни, хотя бы они на первый раз казались мелочными – как, например, народные игры, песни и пр., и пользуясь данным случаем вступать со своею паствою в искреннюю беседу, сообщая ей разумные исторические сведения о её прошлом и религиозно-нравственные наставления. Как прекрасный образец подобных бесед пастыря со своею паствою мы рекомендуем помещаемые в нашем журнале «Воскресные беседы» прот. Луканина.

П. Поспелов

1.

В Киевской духовной семинарии открылась вакансия по кафедре основного и догматического богословия. Желающие занять эту кафедру имеют прочитать в Киевской семинарии узаконенное число пробных уроков. Временем для сего чтения назначаются те же числа, какие назначены для чтения пробных уроков по Гомилетике с соединёнными предметами, т. е. 10, 11 и 12 января 1872 г. Правление семинарии не имеет в виду кандидатов.

* * *

2.

От почтового департамента.

Для предоставления почтовому ведомству возможности удовлетворять жалобы подписчиков на русские периодические издания о неполучении какого-либо номера сих изданий, почтовый департамент просит редакции периодических изданий довести до сведения своих подписчиков, через напечатание в издаваемых ими газетах и журналах, что заявления о неполучении подписчиками какого-либо номера периодического издания должны делаться своевременно, т. е. не позже как по получении следующего номера, подобно тому как это установлено для заявлений о неполучении газет и журналов иностранных. (Из № 255 «Правит. Вестн.»).

* * *

3.

Об издании ежемесячного журнала «Душеполезное чтение» В 1872 году

Издание журнала Душеполезное Чтение, при помощи Божией, будет продолжаемо в 1872 году на прежних основаниях Редакция постарается остаться верной своей первоначальной задаче – служить духовному и нравственному наставлению христиан, удовлетворять потребности общеназидательного и общепонятного духовного чтения.

В состав журнала будут входить по-прежнему:

1) Труды, относящиеся к изучению Св. Писания. По этой части Редакция будет продолжать труд истолкования церковных чтений из Св. Писания, известных под именем паремий. 2) Статьи догматического и нравоучительного содержания. В них не будут упускаемы из виду современные явления в общественной жизни, согласные или несогласные с учением и установлениями православной Церкви. Иногда обсуждению этих явлений будут посвящаемы особые статьи. 3) Рассказы из общей церковной истории и из истории русской Церкви. 4) Воспоминания о лицах, замечательных по заслугам для Церкви и по духовно-нравственной жизни. 5) Статьи, относящиеся к православному богослужению. 6) Общепонятное и духовно-поучительное изложение сведений из наук естественных. 7) Описание путешествий к святым местам. 8) Миссионерские сведения. 9) Сведения и суждения о расколе. 10) Разные известия и заметки.

Сверх того, будет продолжаемо издание древнего патерика, в переводе с греческого.

Душеполезное Чтение по-прежнему будет выходить ежемесячно.

Цена годовому изданию без доставки и пересылки: 3 р. 50 к.; с пересылкою иногородним и с доставкою московским подписчикам: 4 р.

Оставшиеся неразобранными полные экземпляры Душеполезного Чтения за 1862, 1864, 1865 и 1866 годы отпускаются по два рубля с пересылкой; за 1867, 1868, 1869, 1870 и 1871 годы по три р. с пересылкой.

Подписка на Душеполезное Чтение принимается: В Москве в доме редактора, священника Николаевской, в Толмачах, церкви, Василия Нечаева; в конторе Университетской типографии; у книгопродавцев: Соловьёва, Глазунова, Ферапонтова и Салаева. В С.-Петербурге: в книжных магазинах Кораблёва, Базунова и Глазунова.

Иногородние благоволят относиться для подписки исключительно в редакцию Душеполезного Чтения в Москве.

Издатель и редактор Священник Василий Нечаев.

* * *

При редакции «Душеполезного чтения» продаются отдельно напечатанные сочинения, с платою за пересылку:

1) Толкование на паремии из книги Бытия – 1 р. 25 к.

2) Божественная литургия – 1 р.

3) История трёх первых вселенских соборов – 1 р.

Следующие за сим сочинения могут быть выписываемы на цену не меньше 50 коп.

4) Житие святого преподобномученика и исповедника Стефана Нового – 7 коп.

5) Несколько замечаний о современных модах в одежде – 10 коп.

6) О дружбе – 7 коп.

7) Жизнь святого Василия Великого – 25 коп.

8) Братья и сестры – 7 коп.

9) Святой Владимир равноапостольный – 10 коп.

10) Жизнь св. Григория Богослова – 20 коп.

11) Указатель к Душеполезному Чтению за 10 годов – 30 коп.

4.

О продолжении издания журнала «Воскресное Чтение» под новою редакцией.

С первого января 1872 года будет продолжаться издание «Воскресного чтения». Не изменяя прежней программы этого давнего духовного журнала, в своё время утверждённой Св. Синодом, новая редакция обратит особенное внимание на статьи, руководствующие к толковому чтению Св. Писания как в школе, так и в семейном кругу, в той мысли, что не только воскресное, но и ежедневное чтение у православного христианина должно быть по преимуществу чтением слова Божия. Кроме того, «Воскресное Чтение» под новой редакцией будет представлять своим читателям в каждом номере непременно краткое популярное поучение в таком виде, что оно может быть, в случае надобности, прочитано с церковной кафедры присутствующим в церкви и также дано в руки людям грамотным, почему-либо не бывшим в церкви, или же и тем, которые были в церкви, но пожелали ещё раз на дому прочитать слышанное в церкви. Для этого каждое поучение будет печатаемо и в отдельных оттисках. Но предлагая, таким образом, готовое нравственно-религиозное чтение, «Воскресное Чтение», независимо от этого, будет указывать по возможности своим читателям и всё, что заслуживает чтения в новоиздаваемых духовных книгах и журналах. Для сего ежемесячно читатели будут получать по листу библиографии и журналистики.

«Воскресное Чтение» будет выходить еженедельно в объёме не меньше одного листа большого формата (считая лист в 16 страниц и при том каждую страницу в два столбца). Годовое издание составит три тома, из них два тома, собственно, составят «Воскресное Чтение», а третий – обозрение всех вышедших в течение года духовных книг и журналов. Цена годовому изданию четыре рубля с пересылкою и доставкою на дом. Подписчики «Воскресного Чтения» на 1872 г., подписавшиеся до Пасхи, получат в виде премии книгу в 20 печатных листов: «Руководитель к Толковому Чтению Библии». В отдельном издании эта книга будет стоить 1 р. 50 коп.

Подписка принимается в Киеве: в редакции журнала (Спасская улица д. № 186) и в книжном магазине Гинтера и Малецкого, в С.-Петербурге: в книжном магазине Кораблёва и Сирякова, в Москве: в книжном магазине А. Н. Ферапонтова.

Желающие участвовать в нашем издании получат полисную плату, какая назначается в лучших и достаточнейших духовных изданиях.

Всем духовным журналам и епархиальным ведомостям «Воскресное Чтение» будет высылаться с усерднейшею просьбою обмена изданиями.

Редактор-Издатель Х. ОРДА.

* * *

В редакции «Воскресного Чтения» можно получать книги:

1. Земная жизнь Господа Спасителя нашего Иисуса Христа. Издание третье. Ц. 1 р. с перес.

2. Руководство к последовательному чтению Учительных книг Ветхого Завета. Ц. 1 р. с перес.

3. Руководство к последовательному чтению Пророческих книг Ветхого Завета. Издание второе, дополненное и исправленное. Ц. 1 р. с пересылкою.

4. Пастырская жизнь по воззрениям вселенской Церкви. Ц. 35 к. с перес.

II

Господь Бог, по безмерной благости Своей и по ходатайству Заступницы нашей усердной, Царицы Небесной, да поможет вам, возлюбленные мои, в пути вашем и в трудах ваших за то, что вы, по зову моему, пришли сегодня в этот, родной нам, святой храм на молитву и с усердием молились здесь подателю всех благ – Богу. Это – добрый знак. Это значит, что вы, как и следует христианам, в Боге полагаете всю надежду свою и от Него единого ожидаете помощи себе в своём предприятии. Это значит, что вы, как и заповедано христианам, слушаете голоса пастыря своего. Благодарю Бога за такую веру вашу в помощь Божию. Доволен, много доволен и вами за такое послушание ваше. Тем с большею, поэтому, готовностью и любовью скажу вам теперь, что́ обещал в прошлое воскресенье, ещё несколько слов о том самом предмете, о каком говорил я с вами тогда, именно о труде, на который вы собираетесь.

Не мы одни трудимся; весь мир – все люди трудятся. Не те только работы и есть на свете, какие мы умеем работать и какие мы работаем. Работ, или разных родов труда человеческого на свете столько, что и пересказать нельзя. На наших глазах, в нашем тесном кругу видно уже столько изделий разных рук, что и перечесть трудно. Вот вы, например, плотники, – действуете топором, пилой и прочими инструментами, строите деревянные постройки. А это – каменщики, печники, штукатуры, – они строят постройки каменные, кладут печи, штукатурят дома́ глиной, извёсткой, алебастром, – и инструменты у них другие. Эти – вот понимают столярные работы. А это – кровельщики, маляры, стекольщики, – они кроют железные крыши, красят полы, двери, окна в домах, вставляют стёкла. Всё это – ваше дело, ваша работа. Но материал, из которого вы строите, как-то: разного рода лес, кирпич, изразцы, алебастр, извёстка, глина, краски, стекло, железо, и всё прочее, над чем вы трудитесь, что таскаете на своих плечах, под чем гнёте свою спину, чем мозолите свои руки, – но топоры, пилы, напилки, кирки, куранты и прочие инструменты, какими вы работаете, какими вы стараетесь и какие стираются в руках ваших и на мозолях ваших – это не ваше изделие, это работа других, и притом многого множества рук. Другие люди и не на том месте, где вы работаете, а далеко, иногда очень далеко от вас, бывает, что за морем, трудились над срубкой, доставкой и распилкой лесу; другие рылись в земле, раскапывали горы, чтобы достать оттуда глины, красок, извести, железа. Другие люди стояли у раскалённых печей и горнов, расплавляли руду в огненную жидкость, – отливали и выливали её в разные формы; другие спешили ковать железо, пока оно было горячо, – били его изо всех сил молотами, вытягивали его и растягивали. Другие, а не вы, сумели сделать и сделали те инструменты, какими вы работаете. И только благодаря таким трудам и работам многих, посторонних для вас людей, вы имеете разный материал и разные инструменты для своих работ. Только благодаря тому, что на свете есть многое множество работ и что одна работа вызывает другую, одна к другой прилагается, одна другой помогает, – только благодаря этому возможны и успешны ваши работы. Вам это, как людям бывалым, известно лучше нашего.

Но и мы, не выходя из села, не трогаясь с места, видим у себя много разных изделий чужих рук, – изделий, без которых не можем обойтись и не обходимся в тех работах, занятиях и потребах наших, какие мы имеем и производим на месте. Посмотрите на наши самые незатейливые сельские работы, на нашу самую простую одежду, какой мы только что прикрываем свою наготу, на нашу самую скудную пищу, какой мы только что утоляем первый свой голод. Вот мы налаживаем сохи и пашем землю, отклёпываем косы и косим траву, овёс, гречиху, острим серпы и жнём рожь, ячмень, просо. Работа эта – пора страдная и, если Господь зародит, отрадная – она наша и нам на пользу. Но над сошниками (лемешами), которыми мы бороздим наши нивы, над косами и серпами, которыми мы косим и жнём, трудились не мы, над ними работали и на них себе заработали другие люди. Вот мать шьёт своему родимому детищу холщёвую рубашонку. Холстина и нитки – её изделие, но иголка, которую она шьёт, и напёрсток, с которым она шьёт, не ею сработаны и не мужем её, и не здесь, а далеко, руками других, посторонних для неё и для её малютки людей. А вот усталый наш пахарь подкрепляет ослабевшие свои силы ломтём хлеба с солью, да с водой. Хлеб – его труды; испечён его женой; воды он сам почерпнул, но соль уже не его работа; за ней другой, чужой для него человек и для своей пользы глубоко рылся в земле, где залегает соль – есть такие места на земле, или же по пояс бродил в солёном озере – есть такие озёра. Я указал вам на самые необходимые и самые простые наши занятия и наши потребы. А взгляните вы на весь наш сельский обиход. Не богат он и не широк, – напротив, беден он, даже очень беден и очень ограничен. А между тем в нём на каждом шагу встречаются разнообразные чужие труды и разнообразные чужие работы. Все предметы, какие нам в нашем быту необходимы, но каких не производит наша местность, все ремёсла и мастерства: кузнечное, портняжеское, дубильное, сукновальное и все другие, какие нам нужны, но нам не сподручны, словом сказать, всё, чего мы сами сделать не можем, но что для своих надобностей покупаем в городах, местечках и торговых слободах, или заказываем на стороне, всё это работы и труды других людей, а не наши – работы и труды, без которых нам обойтись нельзя.

Видите ли, други мои, как много встречаем мы в нашем тесном кругу, в нашем бедном сельском быту разных работ и трудов, помимо тех работ, какие мы сами работаем, и помимо тех трудов, какими мы сами трудимся! Но это – капля в море сравнительно с тем множеством работ и трудов людских, какое есть в целом свете

Несметное число людей трудится и работает над тем, чтобы добыть у земли те её произведения, какие необходимы для пользы человека, а иногда для одного только удовольствия его. Большие миллионы людей заступами, ломами, лопатами и всяческими инструментами и машинами глубоко и в различных направлениях роют землю и в глуби её отыскивают сокрытые там сокровища. В одном месте добывают золото, серебро, олово, чугун, железо, медь и всякие другие металлы, которые идут на различные полезные и приятные для человека изделия; в другом – различные соли – деловые, лекарственные и съедобные, какова та соль, какою мы приправляем свою пищу; в третьем – разных сортов глины, фаянс, например, фарфор и другие, употребляемые на посуду; в ином – горючие материалы, годные для освещения и отопления, каковы, например, каменный уголь, которым топят печи, вместо дров, и керосин – такое земляное масло, которым освещают в городах улицы и покои, вместо нашей лучины и нашего конопляного масла; в ином – небольшие, но дорогие, или, как их называют, драгоценные камни, пригодные для украшений и для производства некоторых работ, каков, например, алмаз у наших стекольщиков, которым они вырезывают стёкла, а на стеклянных заводах им делают резьбу на разной стеклянной посуде. Такие же миллионы людей трудятся и работают поверх земли, и на поверхности её добывают необходимые для жизни человеческой предметы. Заботятся, например, о лесах и рубят из них то, что оказывается необходимым для разных потреб; сеют и собирают для пищи и для одежды травы и растения, как это мы делаем со всеми нашими посевами; с нашим льном и с нашею коноплёй; разводят фруктовые сады для плодов и шелковичные сады для так называемых шелковичных червей, которые дают шёлк; содержат в обширных степях такие, каких глазом не окинешь, табуны лошадей, стада рогатого скота, верблюдов и проч. и от них имеют себе рабочие силы, пищу и одежду. Не меньшие миллионы людей трудятся и работают на воде и в воде. На больших реках, на огромных озёрах и на морях-океанах они ловят рыбу – и мелкую, которая в больших водах кишмя кишит, и такую громадную, какая только в таких водах и водится; на случай тёплого времени приготовляют её впрок, т. е. солят, вялят, коптят и в таком виде, а зимою в мёрзлом виде, пускают в продажу. Сельди, тарань, лещ, сула (судак), чехони, что̀ мы нередко покупаем на наших базарах, – сомы, севрюга и белуга, что для нас бывает в диковинку, – это их труды, их промыслы. В морях-океанах они ловят разные морские раковины, в том числе и такие, которые дают жемчуг – вещь дорогую, употребляемую для украшений, – бьют разных морских зверей, – бьют рыбу-кита, и от мяса, жира, кожи, мозга, хрящей и костей этой диковинной рыбы, которая величиною бывает с нашу колокольню, получают великие выгоды и барыши.

Не на китах, значит – скажу, к слову, а вас прошу хорошо заметить это – держится земля, если киты водятся в воде, а вода держится на земле, и, если промышленники в лето убивают десятки китов. Нет, други мои, не на китах; это сказки, что на китах. Словом Господним небеса утверди́шася и Духом уст Его вся сила их, говорится в Писании (Пс.32:6). Словом Господним, а не чем-либо другим, держится и земля наша, а Духом уст Его устрояется так, что она есть для нас не ледяная и не каменная груда, но мать-кормилица, которая и в глуби своей, и на поверхности своей, и в водах своих содержит неистощимое богатство произведений, необходимых для жизни человека. Только вот в чём сила: не поваля́ она кормит и не любит дармоедов, а наделяет человека дарами своими только тогда, когда он трудится и работает. От того-то несметное, как я сказал, число людей трудится и работает в земле и на земле, в воде и на воде для того, чтобы добыть оттуда необходимые для пользы человека, а иногда только для удовольствия его, предметы.

Добываемые у земли произведения люди не употребляют – ни для своих нужд, ни для своего удовольствия – в таком виде, в каком они добываются. Только немногие, и то из съедобных произведений земли, каковы, например, плоды, ягоды, некоторые огородные овощи употребляются в таком виде, в каком добываются; все же прочие, как те, какие идут в пищу человеку, так и те, какие идут на одежду и для жилища его, требуют такого или другого приготовления. Только небольшое число людей на свете, именно люди одичалые, какие живут не государствами и народами, а отдельными семьями и малыми племенами, едят мясо или рыбу сырьём, прикрываются невыделанными шкурами зверей, а жилищем своим имеют то пещеры, то кое-как сложенные курени и шалаши. Это – бедствующие и жалкие люди, у которых нет и понятия о труде, от того именно они и бедствуют, что не знают труда; все же прочие народы, мало-мальски знакомые с трудом человеческим, так или иначе приготовляют для своего потребления то, что даёт им земля в сыром и необделанном виде. Выделка и обработка добываемых у земли произведений её требует от человека несравненно бо́льших трудов и несравненно бо́льших работ, чем какие требуются для добывания их.

Какие это труды и какие это работы, о том, не желая утомлять вас нынче, скажу вам в другой раз, и на тот раз приглашаю вас, други мои, прийти сюда, так же, как и нынче, помолиться Господу Богу и Царице Небесной, в молитвах неусыпающей Ходатаице нашей, а затем послушать и меня, пастыря вашего. Аминь.

С.П. Котлярев

V

Обратимся к учению странников-богомолов о Церкви. Знакомство с гностическими воззрениями, приобретённое нами из предыдущей главы, без сомнения поможет нам понять народных еретиков и в этом отношении. Потому при изложении и разборе взглядов их на Церковь мы, по возможности, не будем упускать из вида гностическо-дуалистических теорий об означенном предмете.

Здесь надо наперёд оговориться. Когда крестьянин или крестьянка в деревне, где нет церкви, устроит у себя особую келью для благочестивых упражнений, то они, разумеется, могут, особенно по неимению храма Божия, заниматься в свободное время или по праздникам в своих кельях и чтением назидательных книг и благочестивыми беседами с другими такими же набожными людьми, не рискуя прослыть какими-нибудь «отщепенцами», или раскольниками. С такою сильною религиозною настроенностью мы всегда найдём людей в простом быту. Придёт время, в деревне, где они живут, устроится храм Божий, будет находиться священник, который станет их учить и вере, и доброй христианской жизни, – тогда начётчики первые станут на клирос в новом храме при общественном богослужении. А до той поры им всё же хочется помолиться, послушать от «божественного» писания, побеседовать друг с дружкой о душевном спасении. И в келье набожного старичка или старушки действительно слышится чтение «писания», сопровождаемое понятным для слушателей, хотя и не всегда верным толкованием; чтение прерывается пением общеизвестных церковных песней и назидательными разговорами. Было бы несправедливо видеть во всём этом нечто запрещённое или еретическое, противное Церкви христианской. А если из этого могут выйти дурные последствия, если подобные собрания и беседы могут вести к расколам и ересям, то что же отсюда следует? Скажем более: из этих начинающих богомолов выходят действительные богомолы, враги Церкви православной; но не потому, что им дали возможность собираться, читать Писание и толковать, а потому, что не дали возможности познакомиться с истиной Христовой более правильным путём, не предложили им для чтения, вместо испорченных рукописных сборников, наполненных болгарскими баснями, книг действительно заслуживающих внимания христианина.

Отношение действительных богомолов к Церкви совершенно иное. Привычка их, при всём своём невежестве, самостоятельно рассуждать о предметах веры, самостоятельно спасаться, не остаётся без последствий и в этом случае. Постепенно богомолы начинают отвыкать от общественного церковного богослужения; день ото дня слабее чувствуется ими тяготение к храму Божию; мало-помалу они теряют всякое уважение к приходскому священнику. Во время путешествий, бесед и чтений в своих уединённых кельях, богомолы додумываются до уродливейших понятий о Церкви. Отъявленные враги Церкви, посещающие богомолов в виде странников и странниц, значительно усиливают в них враждебное настроение к православию. Из путешествий по Востоку они приносят уже готовые еретические взгляды на Церковь. Судя по тем следствиям, какие неминуемо вытекают из их крайне ригористического направления, они даже не могут не относиться враждебно к православной господствующей Церкви.

Конечно, если бы келейным богомольничаньем, бесцельным странничеством, паломничеством по св. местам и монастырям, наконец, одними внешними без внутреннего содержания аскетическими подвигами, предпринимаемыми в видах угождения Богу, не ослаблялось некоторым образом общение богомолов с Церковью, не ронялось значение церковного богослужения и не подрывалась сила благодатных средств в деле спасения, то богомолов было бы не так легко присудить к разряду злых противников Церкви православной. Не имей крайний внешний аскетизм богомолов отрицательного влияния на отношение их к Церкви, тогда многие из них могли бы вовсе не сделаться еретиками и раскольниками. Так неуважение к св. Церкви, соединённое с невежественным отрицанием силы Таинств, и вообще с непониманием православного учения о зависимости нашего спасения от действия благодати Божией, составляет, после крайнего ригоризма, главный элемент в учении богомолов. Самый подвиг странничества и келейного богомольничанья указывает уже на недостаток в них уважения к Церкви и преданности её руководству в деле спасения. Искание спасения, вместо Церкви с её благодатными средствами, в формальном и большею частью фальшивом, фанатическом богомольничаньи – даёт право сомневаться в понимании богомолами настоящего источника нашего спасения – Христа Спасителя с Его искупительными заслугами. В самом деле, станет ли человек, при вере в апостольскую Церковь нашу, признавая обязательными все её учреждения, хлопотать об особой келье, будто бы необходимой для достижения спасения! Всем сердцем уповая в деле спасения на благодатные средства Церкви, преподаваемые верующим в Богоучреждённых Таинствах, он, вместо того чтобы отделяться от мира и проводить время в размышлении о предметах, которых нельзя понять без руководства Церкви, естественно, постарается сблизиться со своим духовным пастырем и через него получить и духовное просвещение и благодатные силы к преуспеянию в христианской жизни. При этом, очевидно, он не станет слишком полагаться на свою формальную праведность, не станет прибегать за помощью к фанатическому странничеству ради странничества. Но богомолы, не имея понятия об авторитете Церкви, не думая для своего спасения нуждаться в действии благодати Божией, тем с большею ревностью, в стремлении к Царству Небесному, напирают на труды и лишения, соединённые с одним формальным, наружным благочестием.

Легко понять, что́ прежде всего является у богомолов: формальное ли внешнее аскетическое благочестие, или невнимательность к благодатным средствам спасения. Неуважение к св. Церкви и к Таинствам до́лжно считать прямым следствием крайне дуалистического ригоризма богомолов, а не наоборот. И нет сомнения, что при крайнем благоговении пред странническим образом жизни, для богомолов ещё труднее становится усвоение настоящего православного учения о значении Церкви и благодати Божией в деле спасения. Словом, в формально-аскетическом настроении богомолов заключается чрезвычайно важное обстоятельство: настроение это заслоняет от богомолов и учение о Церкви, и идею благодати Божией, как условии спасения. Если без внешних подвигов благочестия, без удаления от мира и его соблазнов, без борьбы с греховною плотью невозможно сообщить надлежащей энергии и силы духу, обновиться и возродиться этой духовной, божественной искре, о которой было замечено выше, то чего же можно ожидать подавленной материей душе от действия благодати Божией? – Страстного, погрязшего в мире грешника спасут ли совершаемые над ним Таинства и принадлежность к господствующей Церкви?!. Вот в какой форме можно, по-видимому, схватить представления богомолов об отношении к делу спасения – с одной стороны подвигов крайнего ригоризма без внутреннего благочестия, с другой – авторитета св. Церкви и преподаваемых ею благодатных средств.

Впрочем, при гностической привязанности к ригористическому образу жизни, богомолы не ограничиваются одним общим отрицанием господствующей Церкви, с её Таинствами и обрядами; напротив, у них существует, по-видимому, довольно определённый взгляд на каждый предмет из показанной области. И во-первых, что́ такое в глазах богомолов пренебрегаемая ими наша православная Церковь, её глава И. Христос, её иерархия, Таинства, обряды? Чтобы ответ наш на этот вопрос показался читателю понятнее и обстоятельнее, мы считаем нужным перенести его мысль опять ко временам гностических сект, с которыми наши богомолы так солидарны. В каком смысле понималась Церковь в среде бесчисленных еретиков означенного направления? – из каких людей они думали её составлять? – в чём полагались у них условия спасения и на каком счету были в этом случае благодатные средства?

История свидетельствует, что первенствующие христиане отличались строгостью жизни. Кто не восторгался воздержанием первенствующих христиан от языческого пользования правом собственности? или кто не знает о чрезвычайной умеренности их в пище и питии, равно как о всеобщем стремлении к уединению от языческого мира? Языческий мир, окружавший юную Церковь, представлял в своём направлении торжество крайнего сенсуализма и материализма; и когда Церковь ещё не выступала открыто, она противодействовала миру самым полным, хотя и смиренным, отрицанием всех мотивов языческой жизни. В противоположность миру, с его идолослужением, чувственностью, тщеславием и сластолюбием, юные христиане постановили для себя правилом – отрёкшись раз от грехов мира, при вступлении в Церковь, не обращаться более к ним, под опасением исключения из общества верных; кто нарушал обеты крещения грубым грехом, тот был немедленно отлучаем от Церкви и возвращался в неё только по очищении себя надлежащим покаянием²⁸¹. Затем, когда Церковь открыто выступила и христианство восторжествовало над язычеством, отношения Церкви к миру, естественно, должны были измениться: св. Церковь мягче и снисходительнее стала смотреть на мирских людей; исключительная строгость дисциплины постепенно была ослабляема, так как теперь Церкви очевидно следовало, согласно с её высшей задачей, позаботиться о распространении своих пределов, об усилении своего влияния на счёт того же языческого мира. История свидетельствует, что именно ввиду усиления своего влияния на остальное греховное и слабое человечество Церковь приходила к означенному убеждению, – и по той мере, как пределы её распространялись и члены умножались, она всё более и более убеждалась в плодотворности смягчённой дисциплины. Вообще в Церкви выработалось положение, что после того, как при помощи Божией ей открылась возможность быть влиятельной и всемогущей, ей уже не следует таиться от мира или бежать из него, скрываться в горах и пустынях; напротив, не изменяя самой себе в существе дела, она должна снизойти к миру, допустить и терпеть у себя, вместе с твёрдыми и испытанными христианами, также и людей новых, слабых в вере и нравственности, порочных, разумеется, действуя на них в то же время, как нежная и разумная мать, в смысле строго-воспитательном.

Могли ли быть довольны означенной снисходительностью и терпимостью Церкви еретики гностическо-дуалистического направления? Очевидно, не могли. Можно даже сказать, что Церковь, именно благодаря этим еретикам, защищавшим принцип ригоризма, нашлась вынужденной так глубоко и обстоятельно разработать вопрос об отношении своём к миру и к слабым членам своим. Вопреки в высшей степени плодотворному взгляду Церкви на аскетизм, приверженцы гностического направления продолжали с исключительной нетерпимостью относиться к миру: от каждого сына Церкви они требовали крайнего ригоризма, и Церковь, по их теории, должна была всегда и безусловно состоять из одних только строгих аскетов и странников.

Но если еретики-гностики так понимали Церковь христианскую; если за то, что она оказала миру некоторое снисхождение, были ею недовольны; если, помимо благодатных средств, душевное спасение обусловливалось, по мнению еретиков, крайне-ригористическим образом жизни, – то так же точно в сущности дела смотрят на задачу Церкви и изучаемые нами богомолы. Они в высшей степени недовольны современной господствующей Церковью. На вопрос: нужна ли для спасения наша православная Церковь – богомолы отвечают отрицательно и мотивируют свой ответ кажущейся испорченностью православных христиан, отсутствием древнего строго-ригористического направления в нашей Церкви, почему она будто бы уже потеряла всякую силу и в существе дела упразднилась давно, как изменившая своему духу, какой приличествует ей, как святой и апостольской. Вместе с тем богомолы естественно утверждают, что только они одни истинно верующие, – они одни составляют действительную церковь, которая, в противоположность нашей Церкви, заразившейся якобы духом мира сего, есть именно настоящий дом Божий (буквал. перевод от слова Κυρίου οἰκία), т. е. общество святых, собрание людей Божиих. А потому, только тот не лишился ещё надежды на получение вечного спасения, кто усиливается подражать их образу жизни. Отсюда же следует, как действительно и говорят богомолы, что только на их учителей и наставников можно положиться, как на надёжных руководителей к Царству Небесному; они непогрешимы в этом случае, как представители единой истинной церкви и органы действующего в них Св. Духа; а пастыри и учители господствующей Церкви не имеют никакого значения. Отсюда, далее, следует, что если богомолы ходят в церковь православную и даже по видимому усердны к ней, – то это только именно для видимости, из желания обмануть и усыпить своих приходских священников и вообще всех тех, кого следует остерегаться. «Что мы видим между православными? – восклицают богомолы, – у нас, в нашем обществе, живёт, как в истинной церкви, Сам Дух Святый; у нас очень многие удостаиваются с того света видений и откровений; через наставников наших, как через избранные сосуды, Бог постоянно творит чудеса. А в православной Церкви самих священников чуждается Дух Святый, – можете, стало быть, понять, на которой стороне истинная апостольская Церковь». В этом смысле идут у богомолов с богомолками «беседы» чуть не каждый день.

То же самое внушают они и православным, наиболее простодушным и «благочестивым».

Да и самое бегство богомолов-странников от мира разве не равносильно отрицанию господствующей Церкви? Разрывая все связи с общественной и семейной жизнью, уходя на житьё в лесные овраги или постоянно странничая, богомолы тем самым хотят сказать всем и каждому, что там, где жизнь основывается на началах общественном и семейном, нет и быть не может истинной Церкви. Затворяясь в отдельных кельях, для уединённых ригористических подвигов, они вместе с тем изолируют себя и от влияния православного духовенства и от сношения со всем православным людом. Притом, вместо церковного учения, богомолами предъявляются, как мы отчасти видели, своеобразные требования для получения вечного спасения, требования вовсе несогласные с тем, что мы, под руководством Церкви, привыкли считать необходимым для достижения означенной цели. Протест богомолов против нравственного учения Церкви не заслуживает даже опровержения. То не признак слабости нравственного идеала, если господствующая Церковь не находит ни особенно нужным, ни безусловно полезным разрывать естественные, утверждённые тысячелетиями, связи с обществом христианским; точно также и обязанные известными отношениями семейной жизни, мы вовсе не думаем упускать из виду заботу о вечном душевном спасении. Напротив, в том, что Церковь наша благословляет и освящает все случаи, которые приходится переживать человеку в мире, как члену общественной и семейной жизни, выражается мудрая и просвещённая предусмотрительность Церкви: обстановка, окружающая человека в семействе и обществе не противоречит задаче нашего спасения, и против этого ничего бы не сказали наши странные богомолы, если бы не смотрели на дело с точки зрения древнего гностического дуализма.

Словом, отвергая освящённые Церковью формы жизни, богомолы отвергают саму Церковь; а предписывая для поведения христиан свои ригористические правила, они заключают её в тесных пределах крайнего, отшельнического ригоризма, то есть разумеют под церковью только самих себя. Даже в любви их к путешествиям, к странствованиям по святым местам и древнейшим монастырям, без сомнения, выражается то же отрицание господствующей Церкви; тут надо видеть исключительное тяготение к древнему христианству, искание первобытной Христовой Церкви. С этой точки зрения совершенно понятным становится страстное стремление богомолов на дальний «святый восток»; понятно и то благоговение, которым окружают они странников, удостоившихся побывать в Иерусалиме или на горе Афонской.

За это отрицание господствующей Церкви и по той причине, что богомолы постоянно вздыхают об утрате христианами древнего ригористического направления, их часто смешивают с монтанами. Что монтаны есть в нашем простом народе, это не подлежит сомнению; в Самарской губернии нам не раз случалось иметь с ними дело; но их действительно не легко отделить от обыкновенных богомолов; по крайней мере они выходят из среды последних. Смотря на какого-нибудь закоренелого учителя богомолов, невольно представляешь себе этот безжизненный и мрачный образ сурового ригориста Монтана. Как известно, он ещё во втором веке проповедовал то же самое, что мы теперь находим у богомолов. От имени Духа Святаго, якобы просвещённый и возрождённый свыше, он учил, что Церковь Христова, которую следует будто бы делить на три духовных возраста, к его времени достигла уже возраста мужеского и потому не может рассчитывать в деле спасения на помощь благодати Божией, составляющей удел Церкви юной, достигшей только возраста юношеского. По учению его, очевидно заимствованному также у дуалистов-гностиков, самая строгая, крайне ригористическая дисциплина составляет всё, что требуется от возмужавшей Церкви для достижения спасения: не только соблюдение постов должно быть обязательно для каждого верующего, но и самые посты должны состоять в одном сухоядении; от вступления в брак обязаны уклоняться по возможности все и уж никак не позволять себе жениться больше одного раза. Покаяния для падших не может быть: изменившего вере во время гонений, как и всякого грешника, пусть навсегда отлучают от Церкви, потому что нельзя уклоняться от преследований за веру и бояться мученической смерти. Что касается одежды, то женщин следует отучать от всяких украшений и нарядов; чёрная траурная одежда – вот лучшее украшение строгой христианки. Искусства и науки неприличны даже мужчинам; военная и гражданская служба не для христиан. Только посредством такой строгой дисциплины может выработаться истинная Церковь, т. е. общество духовных христиан. Словом – всё почти как у наших богомолов. Даже по внешнему положению в обществе богомолы походят на эту гностическую секту: у тех и других общины, пророки, пророчицы и т. д.

Богомолы утверждают, что будто бы наше монашество приписывает Церкви те же ригористические требования, какие предъявляются ими, богомолами, во имя древнего христианства. Когда христианская Церковь, по вышепоказанным соображениям, должна была смягчить несколько свою дисциплину, она не отказалась совершенно от аскетического начала; это было бы несогласным с самым понятием о Церкви, как обществе людей, отрицающих языческий мир со всеми его мотивами; ослабление плоти посредством подвижничества Церковь всегда считала средством к духовным подвигам – молитве и созерцательному погружению в Бога. Чтобы примирить и согласить свою уступчивость и терпимость к слабостям и грехам многих своих членов с требованиями своей святости, Церковь не запрещала, даже поощряла оставление мира отдельными лицами, и желавшие во всей строгости исполнить и выразить на себе требования христианской дисциплины имели возможность посвящать себя этому делу, если усматривали в себе достаточные к тому силы. И вот, вдали от греховного мира, в котором растут обыкновенно вместе и плевелы, и пшеница, в спокойном уединении, эти немногие избранники задавались трудной задачей – осуществить высшие требования христианства и «явить миру то, чего нельзя исполнить, живя в мире». Вот мысль, лежащая в основе учреждения монашества; по принципу, это высшая, совершеннейшая часть Церкви Христовой, которая, удалившись от мира и его соблазнов, находится, однако, к нему так близко, что постоянно может напоминать собой остальной и большей половине Церкви, находящейся в мире, о том образце христианства, к осуществлению которого до́лжно стремиться²⁸². Но что же всё это значит в применении к богомолам? Значит ли это, что богомолов можно смешивать с действительными монахами? Очевидно, нет. Истинное монашество, как видно, не отделяется от той Церкви, которая находится в мире, не чуждается её; монахи не думают сами собою, в разрыве с прочими верующими составлять в полном смысле Церковь Христову. А о том, чтобы можно было аскету, в горделивом упоении своею законною праведностью, или верностью ригористической дисциплине, отрицать необходимость Церкви в деле спасения, об этом никто из истинных монахов никогда и не думал.

Конечно, судя по некоторым документам, частью отпечатанным, частью ещё хранящимся в архивах, можно сказать, что и в наших монастырях, точно так же как на Востоке, иногда содержались и были открываемы монахи-еретики, подобные богомолам, – с таким же высоким мнением о себе; но это не может быть отнесено к оправданию богомолов. Такие люди попадали в монастыри по недоразумению; само монашество при этом ничуть не виновато. С народной почвы, на которой заблуждения богомолов пустили издавна глубокие корни, семена ереси могли переноситься за монастырские стены, и там до поры, до времени, могли развиваться и приносить плоды по роду своему, пока не были выбрасываемы вон вместе с корнями.

А. Болаковский

Уклонившись от духа истинной Церкви вселенской, усвоив себе ложное значение, католичество рано или поздно должно было выйти из своего ненормального положения. Ложь и заблуждение не могут долгое время оставаться в одинаковом и неизменном положении. С того времени, когда римские папы, присвоив себе исключительное право наместников Христовых, соединили своё церковное управление со светскою властью государей и правителей, католическая Церковь не раз испытывала такие потрясения и колебания, которые мало-помалу ослабляли её силу и значение. Со времени реформации Лютера, отнявшей у католичества едва не целую треть его последователей, католическая Церковь испытывала целый ряд подобного рода потрясений и колебаний. Совершающееся пред нашими глазами движение среди католичества также принадлежит к числу таких потрясений, которые способны, если несовершенно изменить теперешний его вид и состояние, то значительно поколебать.

Имеем в виду то движение, которое началось в католичестве с известного нашим читателям римского собора²⁸³, которым папа Пий IX хотел воспользоваться сколько для уничтожения беспорядков, возникающих время от времени в католичестве, столько для возвышения, возвеличения и усиления своего личного авторитета в католическом мире. Папа Пий IX решился хотя на последовательный с католической точки зрения, но в настоящее время весьма отважный и решительный шаг. Он захотел возвести в догмат католического вероисповедания то право непогрешимости вселенского судьи и правителя Римской церкви, которым римские иерархи с давнего времени пользовались на практике. Таким догматом он думал придать непререкаемое значение своим иерархическим суждениям, распоряжениям и определениям. В другое время такое желание папы, может быть, было бы встречено и без протеста, но в настоящее время оно нашло сильную оппозицию в среде многих образованных католических иерархов и учёных богословов. Значительная часть немецких образованных епископов, не сочувствовавших нововведению, но вынуждаемых на согласие, оставила собор под какими-нибудь благовидными предлогами; учёные богословы во многих местах письменно заявляли протесты против такого нововведения. Но оппозиция не могла закончиться такими глухими протестами. По окончании собора около недовольных нововведением епископов и не сочувствующих ему учёных богословов стали собираться кружки разделявших их мнения и воззрения. Центром движения сделалась католическая Германия; оппозиционная партия во многих местах образовывала комитеты и союзы с целью организовать движение и содействовать его постепенному распространению в обществе. Стало ясным, что римские папы, систематически преследуя и развивая свои неправые принципы, далеко уклонились от духа истинной Церкви Христовой и вышли из границ, предоставленных им прав. Явилась потребность обратить свой взор к древнему состоянию католической Церкви, к тому её положению, когда стоящие во главе её иерархи не проникались ложными суждениями и стремлениями, и правили своею паствою в духе единой и нераздельной Церкви. Организовалась известная у католиков в настоящее время старокатолическая партия, которая без всяких насильственных потрясений старается возвратить католичество к его древнему быту и положению. Как далеко прострёт свои действия эта старокатолическая партия и чего она коснётся, пока неизвестно. Но вот перед нашими глазами недавно бывший в Мюнхене конгресс старокатолической партии, завершающий, может быть, первую степень её развития. Мы имеем две корреспонденции, помещённые в газете «Голос» и посвящённые описанию этого конгресса. Известный Овербек, доктор богословия и философии, принявший православие в 1869 году и г. Осинин, профессор петербургской духовной академии, бывшие на этом конгрессе описали его в общих чертах. Пользуемся этими корреспонденциями для изображения общего характера этого конгресса старокатоликов.

Ввиду возбуждённого движения съезд старокатоликов на конгрессе в Мюнхене целью своею имел, во-первых: выработать и утвердить для всех, рассеянных по Германии и по другим странам, старокатолических союзов и комитетов одну общую программу, одно вероисповедание, которое могло бы служить точным выражением суждений и убеждений старокатоликов; во-вторых, согласиться относительно дальнейшего образа действий, определить в чисто-практическом смысле, что предпринять и как держать себя лицом к лицу с притязаниями ультрамонтанского клира. В обсуждении и решении этих вопросов участвовало до 500 человек, бывших большею частью в качестве делегатов, уполномоченных от имени различных комитетов и общин. Здесь были представители Чехии, Венгрии, Швейцарии, Франции, Испании, Голландии, Англии и даже Бразилии. Со стороны православной-восточной Церкви присутствовало трое – Осинин в виде частного посетителя, доктор Овербек и греческий архимандрит Пападакис, который служит при находящейся в Мюнхене Греческой церкви, устроенной бывшим греческим королём Оттоном.

Споры и прения велись в частных и публичных заседаниях. В частных заседаниях, из которых, на одних присутствовали все делегаты, а на других только немногие даровитейшие представители старокатолической партии, главным образом занимались обсуждением вышеупомянутых вопросов и мер, как приступить в настоящее время к образованию старокатолических приходов, и прервать ли всякую формальную связь с Римско-католическою церковью. В этих заседаниях, по замечанию Осинина, велись самые оживлённые и в высшей степени интересные прения. В публичных заседаниях, происходивших в обширном помещении мюнхенского стеклянного дворца, и открытых беспрепятственно для всей публики представители старокатолического движения старались познакомить публику с идеями и стремлениями возбуждённого движения, и этим хотели вызвать общественное сочувствие к нему.

По всему видно, что конгресс пока хотел укрепить вызванное движение на прочных началах – заручиться общественным сочувствием и составить определённые пункты учения. Достиг ли же он каких-нибудь определённых результатов? Положено открыть древне-католические церкви и в случае надобности обратиться за посвящением епископов или к Восточной православной Церкви, или к Утрехтской (отделившейся от Рима, вследствие янсенистских споров, но сохранившей все признаки и принадлежности католичества). Положение это в особенности оспаривал католический богослов, 72-летний старец, Деллингер, всю жизнь свою проведший в кабинетных учёных трудах; но его стойкость должна была уступить общему требованию конгресса. Полновесное слово другого знаменитого католического богослова Шульте приблизило спор к такому решению. Он говорил: «Основатель нашей Церкви – Иисус Христос; основатель же Римской церкви – папа. Если мы ограничимся словами, то проиграем своё дело; мы довольно говорили, пора действовать. У нас есть древне-католические священники; если понадобится епископальная помощь, мы обратимся к архиепископу Утрехтскому, или к греческим и русским епископам». Таким образом порван союз с Римскою церковью, и выражено желание в случае надобности обратиться к православной Восточной Церкви.

Конечно, это первый шаг, сделанный старокатолическою партиею на пути разрыва с Римом. При дальнейшем движении она может встретиться с серьёзною потребностью обратиться за помощью к православной Восточной Церкви, представительницею которой служит наша Церковь. Но наперёд нечего восторгаться могущим принять такой оборот положением дела. В конце концов истина должна восторжествовать; но для доставления ей торжества нужно представить её в надлежащем свете и в подобающей ей славе. Для успешного ведения дела объединения и примирения церквей и вероисповеданий нужна серьёзная подготовка как со стороны ищущих этого объединения, так и со стороны желающих его принять. А такой-то подготовки недостаёт как в той, так и другой стороне. При беседе с Деллингером, светилом западной католической учёности, Овербек заметил, что он не имел под руками самых популярных книг о нашей Церкви и вообще смотрит на нашу Церковь как на какую-то схизматическую общину, проникнутую духом нелюбви и нетерпимости; с другой стороны, едва ли многие и из нас серьёзно понимают стремления и влечения западных католиков и протестантов к взаимному объединению в деле веры. При таком положении той и другой стороны трудно надеяться на успешное ведение дела объединения церквей. Чтобы объединение церквей шло успешно, нам нужно прежде всего выйти из своего замкнутого и уединённого положения, раскрыть пред всеми истину исповедуемого нами учения, затем нам необходимо воспитать и приготовить среди себя таких богословов, которые бы умели с достоинством излагать и защищать дух и учение нашей православной Церкви. При таких условиях мы можем питать надежду на воссоединение в духе и любви со старокатоликами.

С. С.

185... Седмица моя кончилась. Легче дышится. А правду-истину сказать, тяжеленько-таки со дня в день служить службу Божию. Быть может, мои собратия и не чувствуют такой тяготы, какую испытал я в течении седмицы. Совестно спрашивать об этом других, да и грешно тяготиться службою Божиею. И точно, весьма может быть, что собратиям моим не тяжело держать седмицу, они привыкли уже к такому делу Божию, укрепились в мыслях своих о величии сего служения и в христианском подвиге. А я новичок ещё в этом деле. Боже, в помощь мою вонми́, Господи, помощи́ мне потщи́ся (Пс.69:2)! Но, на Бога надейся, а сам не плошай, говорит пословица. А потому нужно поискать и вне, и внутри себя некоторых побуждений, которыми бы можно было руководиться в неленостном служении Господу Богу в сане иерейском. Где же найти их? Не в корысти ли, иначе сказать, не в тех ли доходах, которые получаются во время совершения проскомидии от просящих поминовения их родных – живых и умерших, или – от требоисправления, каковой труд оплачивается добровольным приношением? Какое ничтожное и жалкое побуждение к достойному прохождению служения Божия!.. Нет ли высших побуждений к сему? Должны быть! Вот что пишут св. отцы Церкви о великой важности пастырского служения: «Он (т. е. Пастырь) должен стоять с ангелами, славословить с архангелами, возносить жертвы на горний жертвенник, священнодействовать со Христом, возсозидать создание, восстанавливать образ Божий, творить для горнего мира»²⁸⁵. «Если кто размыслит, – пишет св. Златоуст, – сколь важно то, чтобы, будучи ещё человеком, обложенным плотью и кровью, присутствовать близ блаженного и бессмертного естества: то увидит ясно, какой чести удостоила священников благодать Духа. Ими совершается жертвоприношение, совершаются и другие высокие служения, относящиеся к достоинству и спасению нашему. Ещё живут и обращаются на земле, а поставлены распоряжаться небесным, и получили власть, которой не дал Бог ни ангелам, ни архангелам»²⁸⁶. Вот и высшие побуждения к достойному прохождению священнического служения. Нужно чаще размышлять о важности и святости пастырского служения, иметь в виду величие и святость Таинств святой православной Церкви, чтобы быть всегда готовым с радостью и охотой совершать службу Божию. Но на пути к богомыслию стоит суета мирская, или, лучше сказать, встречается потребность насущная. Как же обойти её? А потому достанет ли времени, или, всегда ли найдётся время для размышления о таких важных и священных предметах? Должно найтись! По крайней мере во время приготовления к священнодействию, в самое время священнодействия, разве нельзя отвлечься от суеты мирской и вознестись умом и сердцем к Богу? И самые молитвы, изложенные в так называемом правильнике, и служащие для приготовления к священнодействию, а равно и молитвы, положенные в требнике, при совершении треб церковных, разве не могут возбудить и настроить дух к достойному совершению священнодействий? «Так-то, так, – говорил мне однажды один из собратий, когда мы рассуждали с ним о том, как до́лжно и можно исполнить свою обязанность пастырскую безукоризненно, – я согласен с вами, но всегда ли это возможно? Вот стоишь на молитве, читаешь правило; вдруг входит жена и требует совета в чём-либо, спрашивает о каких-либо хозяйственных делах. Или работник взойдёт во время молитвы и приготовления к священнодействию, и хочет знать, что́ ему делать, чем заняться… Вот тебе и богомыслие!..». Такое недоумение решить нетрудно. Когда мы приготовляемся к совершению Божественной литургии, никто не должен приходить к нам за какими бы то ни было советами и распоряжениями. Наперёд нужно сделать все возможные распоряжения по хозяйству. А затем, когда молишься, говорит Господь, войди в комнату твою, и, затворив дверь свою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно (Мф.6:6). Таким образом избегаем мы и тщеславной молитвы, за которую обличал Господь фарисеев, и свободно, хоть несколько минут, можем предаться богомыслию.

185... Воскресение. – Служил я, но заведённому обычаю, раннюю обедню, как имеющий держать наступающую седмицу. Памятны для меня два обстоятельства, бывшие со мною в сей день, которые и привели меня на время в некоторое замешательство и нерешительность, при совершении богослужения. Первое обстоятельство. После приобщения Св. Даров в алтаре, когда были отверсты Царские врата для явления Даров верным, бывшим во храме, подносят дитя ко приобщению. Это был мальчик лет четырёх или пяти. Не знаю, по какой причине, вдруг начал он сильно плакать, доселе спокойный на руках нянюшки. Что̀ тут делать, как приобщить его Святых Таин, да и единой ли Крови сподобить его, или и Тела Христова? Правда – было минутное моё рассуждение – дитя уже в таком возрасте, что может употреблять и твёрдую пищу, а не одним молоком питается. Но что, если оно уронит частицу Тела Христова, не желая принять Её?.. Решился я, однако же, приобщить это капризное, крикливое дитя одною только Кровию Христа Спасителя; но потом остался в некотором недоразумении: правильно ли поступил я. Кажется, поступил правильно, потому что, по учению православной Церкви, Св. Тайны младенцам преподаются только под видом вина из чаши. Таков древний обычай Церкви²⁸⁷. И хотя это дитя в таком возрасте находится, что способно уже к принятию и Тела Христова, но, в случае опасения, уже высказанного мною, кажется, можно и следует приобщать только одной Крови Христовой. Другое обстоятельство. По окончании обедни причётник сказывает мне, что пришла женщина на вводины, то есть чтобы принять, выслушать молитву по исполнении сорока дней от рождения младенца её. Спросил я причётника: младенец мужеского или женского пола, и крещён ли? – Мужеского, отвечал он, и крещён уже. Рассмотрел я наскоро чин сего обряда церковного, положенный в требнике. Там между прочим сказано, что по исполнении чина воцерковления, священник полагает младенца (отроча) при дверях жертвенника, и тогда восприемник, поклонившись трижды, вземлет е́ (отроча) и исходит, и священник творит, яко обычай, отпуст. А между тем имел я случай видеть, что некоторые священники не полагают в сем случае младенца пред дверями жертвенника, то есть пред Царскими вратами, а прямо отдают его на руки матери, потому что восприемник, который по смыслу чиноположения должен был принять воспринятого им младенца, в это время и не бывает в церкви. Наконец, видел я, что священник при отпусте, подавая родильнице крест для целования, окропляет главу её святою водою, – о чём ничего не говорится в требнике. Сообразив и заметив некоторую разность в том, что̀ я видел некогда, с тем указанием, какое есть в требнике, я обратился за советом к моему настоятелю, который был здесь же в храме и намеревался приступить к совершению проскомидии и Св. Литургии на другом престоле. Он мне сказал, что как предшественник его, так и он, строго придерживаясь устава, полагают младенца пред Царскими вратами, и, хотя об этом не говорится в уставе, окропляет главу родильнице св. водою, следуя некоему древнему обычаю. Выполнил и я наставление моего настоятеля на том основании, что так делать издавна заведено в нашем храме и, кажется, во всём городе, к этому привыкли наши прихожане, и, если не повелено, то и не запрещено уставом. По совершении малого освящения воды в доме какого-либо из прихожан окропляются же главы подходящих к святому кресту для знаменования, хотя в сем чине и ничего не сказано о таковом окроплении. Вода – символ омовения, очищения, освящения. Поэтому, кажется, не будет греха, если по заведённому обычаю, окропляется глава родильницы, пришедшей в церковь для воцерковления младенца её, по исполнении дней её очищения.

185... Понедельник. Св. Церковь в сей день совершает службу в честь небесных чинов бесплотных, кои в лике святых, после Матери Божией, честнейшей Херувим, занимают первое место. Потому-то, по заведённому с давних пор порядку, в этот день пред литургией и читается в нашем храме приходском акафист Архистратигу Михаилу со всеми небесными силами. В первый раз читал я этот акафист. Народу в церкви было немного; по преимуществу присутствовали женщины. По окончании литургии, в обычное время, произнёс я краткое поучение. В этом поучении старался я прежде всего выяснить значение этого дня – понедельника в церковно-богослужебном отношении; именно, что св. Церковь в этот день прославляет небесные чины. Изложив догматическое учение о разделении девяти чинов небесных на три лика, уяснив наименования каждого лика в частности, из которого открывается и отношение их к Богу, между собою и к нам грешным, я коснулся того предрассудка, который существует в простом народе, именно, что понедельник есть будто бы тяжёлый день, а потому в этот день ничего важного и не предпринимают. Я старался показать, что у Бога нет тяжёлых дней для нас, и что, напротив, понедельник нужно считать самым лёгким, если можно так выразиться, днём; потому что он стоит первым после дня воскресного, в который Господь воскрес из мертвых, и разрушив ад и умертвив смерть, даровал нам живот вечный; а также и потому, что св. Церковь в этот день молится по преимуществу ангелам святым, которые суть наши невидимые наставники, руководители, помощники, хранители. А потому, заключил я своё поучение, согласно учению Церкви и постановлениям её, нужно и нам всегда в домашней молитве и во храме прибегать к ходатайству и заступлению ангелов, хранителей наших, и не верить предрассудку, что понедельник – тяжёлый день. При выходе из церкви, спросил я причётника: «Всегда ли так мало народа бывает в этот день, то есть в понедельник?» – «Всегда, – отвечал он. – Большею частью приходят в церковь, в этот день, одни старухи, так называемые понеделковые. А ремесленный народ, особенно подмастерья, похмеляются в этот день, прибавил мой причётник, улыбнувшись. Жалкий этот народ! Целую неделю трудится он усердно и не доест, и не доспит; а получил копейку трудовую, мозольную в воскресение – спустит её в понедельник. Меня заняла, впрочем, и другая мысль, случайно высказанная причётником, мысль о понедельковых. Я размышлял: есть ли какое-либо основание для так называемых понедельковых? Кажется, нет никакого основания канонического для содержания поста в сей день, хотя бы то и для некоторых лиц. Стало быть, пост в понедельник есть не что иное как обет Богу, даваемый некоторыми лицами, или нечто вроде добровольной епитимии. Между так называемыми понедельковыми есть два разряда: одни из них вовсе ничего не вкушают до захождения солнца, а другие употребляют только постную пищу в обычное время. Конечно, такой обет, если он даётся обдуманно и исполняется точно и с усердием, не неприятен Богу, как жертва любви и благодарности к Богу за Его милости.

III

Знаем мы уже, что римские католики признают своего первосвященника – римского папу – главою Церкви. Теперь посмотрим, на чём они утверждают такое странное для нас своё учение, что папа имеет неограниченную власть над всею Христовою Церковью.

Не сильны их основания даже настолько, чтобы выдержать и самую снисходительную критику. Вот как они рассуждают: апостол Пётр есть глава Церкви, он, основавши в Риме церковь, в продолжение двадцати пяти лет был там епископом и при кончине передал свою верховную власть над Церковью следовавшему за ним римскому епископу, который в свою очередь передал её своему преемнику и т. д. Таким образом, заключают они, римский епископ, или папа, как преемник Петра, есть глава Церкви и, по примеру Петра, должен иметь высшую неограниченную, самодержавную власть над всею Церковью.

По-видимому, заключение верное и основательное; но поскольку основание этого заключения неверное, то и само заключение из него неосновательно.

Посмотрим. Апостол Пётр, говорят, был главою Церкви, начальником, князем всех апостолов… Но мы уже доказали, – припомните прошедшую беседу, – что «все апостолы были то же самое, что и апостол Пётр, то есть имели равную честь и достоинство», и что апостол Пётр не был ни князем апостолов, ни главою Церкви.

Говорят – апостол Пётр основал Церковь в Риме… Но апостолу Петру вверено было благовестие иудеям (Гал.2:7). Посему главным местом его служения должна была быть и действительно была Иудея с прилежащими ей странами, а не Рим и не Италия. Всё, что в Деяниях Апостольских повествуется о св. Петре, происходило на Востоке, далеко от Рима. И послания его, писанные на Востоке (1Пет.5:13) к переселенцам из Иудеи, рассеянным в Понте, Галатии, Каппадокии, Вифинии и Малой Азии (1Пет.1:1; 2Пет.3:1), тоже показывают, что апостол сей преимущественно, согласно определению Божию, проповедал евангелие иудеям, жившим на востоке. В Риме, где начало христианства положено, по преданию, сотрудниками св. ап. Павла, Церковь была основана и утверждена не Петром, а Павлом, которому было вверено, по его словам, евангелие для необрезанных, т. е. для язычников (Гал.2:7). Св. Павел, распространивший благовествование Христово до Иллирика и желавший распространить оное из Рима даже в Испании, сам о себе свидетельствовал в послании к Римлянам, что он старался благовествовать не там, где уже было имя Христово, дабы не созидать на чужом основании (Рим.15:20). Сего он не мог бы сказать находящимся в Риме, которым готов был благовествовать (Рим.1:15) и благовествовал евангелие Царствия Божия, если бы там была прежде его уже насаждена и устроена Церковь Петром или кем-либо другим. Св. Ириней основание и утверждение церкви в Риме приписывает не одному Петру, а Петру и Павлу вместе. А другое древнее предание определённо говорит, что один Павел основал и устроил Римскую церковь, что он один рукоположил Лина и Анаклета – первых епископов римских, и только третий епископ в Риме св. Климент был поставлен Петром и Павлом вместе. Таким образом, на тех основаниях, какие даёт книга Деяний Апостольских, некоторые послания св. Павла и древнее предание, если не с очевидною несомненностью, то с несравненно большею, чем мнение римских учителей, достоверностью можно полагать, что церковь в Риме основана и утверждена ап. Павлом, и что св. Пётр принимал участие только в окончательном благоустроении сей церкви.

Говорят: – «св. Пётр жил в Риме двадцать пять лет». – Но Лактанций, древний латинский писатель, свидетельствует, что св. Пётр пришёл в Рим тогда: «когда уже правительствовал Нерон». поскольку же известно, что в десятый год правления Неронова св. Пётр принял уже мученическую кончину, то, очевидно, он мог прожить в Риме никак не более девяти лет. На основании шестнадцатой главы послания к Римлянам, писанного около 60 года по Р. Х., заключают, что в то время, когда оно писано, Петра ещё не было в Риме, потому что св. Павел не мог бы не упомянуть о нём в числе лиц, которых повелевает приветствовать. Если так, то ясно, пришедший в Рим около 60 года и пострадавший в нём в 67 или 68 году, мог прожить там семь, восемь, пожалуй, девять, но не двадцать пять лет. Продолжительного – двадцатипятилетнего пребывания Петра в Риме нельзя допустить и потому, что оно не может быть соглашено с известиями о проповеди сего апостола в других странах, которые дают нам книга Деяний Апостольских и предания.

Говорят: – «ап. Пётр был епископом римским...». Нет, он, как апостол, подобно другим апостолам, был всемирным проповедником веры Христовой. Основав и утвердив церкви в разных странах: в Кесарии, Антиохии, Персии, Египте, и везде пользовавшийся, как и прочие апостолы, властью высшею епископской, св. Пётр не мог быть епископом ни в Риме, ни в другом месте; ибо епископами назывались тогда, как и теперь называются, местные правители церковные, которые неотлучно находились при одной своей церкви, и власть каждого из них ограничивалась местною церковью. Что ап. Пётр действительно не был римским епископом, это видно из того, что, по словам св. Иринея, ещё при жизни первоверховных апостолов Петра и Павла, и когда они находились в Риме, епископами там были Лин, Анаклет и Климент.

Если же ап. Пётр не был епископом римским, и Лин, Анаклет и Климент не преемники его, а поставленники – два первые одного св. Павла, а последний поставленник обоих первоверховных апостолов; то очевидно они не могли быть преемниками каких-либо верховных прав Петра над Церковью, если бы даже св. Пётр и имел эти права… Как правители местной церкви они не могли быть верховными правителями Церкви вселенской, тем более что до конца первого века были в живых св. апостолы: возлюбленный ученик Божественного Учителя, евангелист Иоанн и Симон Зилот. Неужели сии апостолы, которым, как и всем св. апостолам Самим Иисусом Христом дана власть вселенского епископства, неужели и они подчинялись римскому епископу как видимой главе, как самодержавному правителю Церкви?.. Но если до конца первого столетия римские епископы не имели и не могли иметь верховной власти над всею Церковью; то откуда же после они могли взять эту власть?

Итак, римские епископы не могли быть начальниками и верховными правителями всей Церкви Христовой; и действительно никогда не были таковыми.

Говорят: – «никогда и никто из епископов не выдавал себя за главу Церкви, кроме епископов римских; они одни, считая себя преемниками св. Петра, всегда присваивали себе первенство между всеми епископами, и власть свою над всеми церквами показывали своими делами». Но это совершенно несправедливо. В первые времена христианства Римская церковь не считала себя первой и высшей между всеми другими церквами и пастыри её, подражая кроткому и смиренному сердцем Небесному Пастыреначальнику, не превозносились перед сопастырями своими. Памятуя слово Христово: и́же хо́щет в вас бы́ти пе́рвый, бу́ди вам раб (Мф.20:27), они почитали каждый себя последним рабом, и другим, по заповеди апостола, воздавали бо́льшую честь. В восьмой книге Постановлений Апостольских, в главе десятой, при описании богослужения говорится сперва: «о епископе нашем Иакове и о епархиях его помолитися», а потом уже «о епископе нашем Клименте и епархиях его помолитися». Это служит очевидным доказательством глубокого уважения, которое Римская церковь питала тогда к епископу иерусалимскому, поставляя его выше своего епископа, и к кафедре церкви Иерусалимской, которая почиталась и была матерью всех церквей. Папа Аникита принимал св. Поликарпа, когда он, в половине второго столетия, посетил Рим, не как подчинённого и зависимого, а, напротив, как старейшего и особенно уважаемого в Церкви пастыря и даже представлял ему первенство в служении при совершении литургии в своей церкви. Очевидно, Римский епископ не считал себя начальником епископа Смирнского!.. Святой Григорий Великий, живший во второй половине шестого столетия, отвечая Антиохийскому патриарху, который в письме своём называл его вселенским папою и употребил выражение «как вы приказали», писал: «Прошу вас удалить от моего слуха слово приказание. Я знаю, кто я и кто вы; по месту – вы мне братья, а по добродетели отцы... Подобных слов вы не должны писать ни ко мне, ни кому-либо другому... Вы называете меня вселенским папою. Прошу вас более этого не делать: ибо у вас самих отнимается то, что даётся другому сверх надлежащего. Я ищу успеха не в наименованиях, а в добродетелях, и не почитаю честью то, что лишает чести моих братьев. Честь для меня то, что служит честью для Церкви вселенской. Честь моя – непоколебимая сила моих братьев. Я тогда истинно почтён, когда каждому воздаётся должная честь. Когда ваша святость называет меня папою вселенским, то отнимает у себя это достоинство. Да не будет сего! Да удалятся слова, надмевающие тщеславие и оскорбляющую любовь». Вот как думает о преимуществах чести и власти епископской один из знаменитейших епископов римских. Он не только не желает и не ищет какого-либо преимущества пред своими собратиями, но настойчиво и решительно отклоняет от себя то, что воздаёт ему уважение к его великим добродетелям и заслугам, да не умалится, говорит, высокое достоинство и значение других епископов. Видите, как древние знаменитые первосвятители римские непохожи на пап позднейшего времени!..

Действия, которыми, по мнению римских учителей, папы засвидетельствовали свою власть над Церковью, суть следующие:

1) Они писали пастырские послания к разным церквам, и все церкви принимали послания их с уважением. Это, утверждают римские католики, служит доказательством того, что папы имели верховную власть в Церкви. Если послания, писанные к другим церквам, принимать за выражение власти и главенства в Церкви вселенской, то нужно признать верховными её правителями или главами многих епископов разных церквей и св. Игнатия Богоносца Антиохийского, и св. Поликарпа Смирнского, и св. Иринея Лионского , и св. Киприана Карфагенского, и св. Григория чудотворца Неокесарийского, потому что все они и иные многие писали послания к разным церквам, и послания их принимались и читались верующими с глубоким уважением... Пастырские послания в древней Церкви Христовой писались некоторыми епископами ко многим церквам по духу братского общения, соединявшего тогда все церкви, а не по праву какой-либо власти, и потому никак не могут служить выражением начальствования писавших эти послания над теми, к кому они писаны.

2) Папы: Виктор во II веке и Стефан в III-м заявили открыто свою власть над прочими епископами. Первый в споре о времени празднования Пасхи, а последний – в споре о крещении еретиков. Действительно означенные папы очень ясно высказали в показанных спорах притязание на право считать себя епископами епископов, наблюдать за порядком во всех церквах, приказывать другим епископам, а в случае непослушания судить их и даже отлучать от Церкви. Но это притязание тогда же встретило решительный и дружный отпор со стороны епископов не только восточных, но и западных. Властолюбивым папам тогда же в выражениях сильных и решительных было поставлено на вид, что они никакого не имеют права ставить себя выше других епископов, обращаться к ним со властью, повелительно требовать от них согласия со своим мнением и угрожать судом и осуждением, а самые притязания их названы были прямо «неосновательными, нечестивыми, превышающими права власти епископской». Такое строгое обличение – Виктора и Стефана в противозаконном присвоении власти, им не принадлежащей, даёт разуметь, что современные сим папам епископы не признавали их своими начальниками, что, по суду представителей Церкви восточной и западной – значит вселенской, римские епископы не только в те времена не имели, но и никогда не могли иметь права на верховную самодержавную власть над всею Церковью Христовой.

3) Папы являлись защитниками угнетаемых и гонимых; так папа Юлий защищал невинно изгнанного и преследуемого арианами св. Афанасия Великого, Иннокентий 1-й невинно гонимого св. Иоанна Златоустого. В VII, VIII и IX веках римские папы были твёрдой опорой колеблемого православия от гонений, воздвигнутых на него еретиками: монофелитами, признававшими во Иисусе Христе одну волю – Божественную и иконоборцами. Всё это, умозаключают учители римские, свидетельствует о высоком значении кафедры римской и верховной власти пап в Церкви вселенской. – Всё это деяния действительные, достойные похвалы и благодарности. Но деяния эти, показывая, что на кафедре Римской церкви являлись по временам святители, которые имели в своё время большое влияние на дела Церкви и пользовались уважением, решительно не дают никакого основания предполагать, чтобы эти святители имели в Церкви какие-либо особые, высшие пред другими епископами права, и чтобы их кафедра имела какое-нибудь главенство над всеми церквами. Юлий и Иннокентий защищали невинно гонимых – св. Афанасия и св. Златоуста... Но из этого никак не следует, что они были по достоинству и значению своему в Церкви выше других епископов и правителями Церкви. Защищать преследуемых без всякой вины и ходатайствовать за них могут не только начальники гонимых или высшие, но и равные и даже низшие их. Папа Юлий защищал Афанасия, когда никто из восточных епископов не вступался за него, потому что для него это было более удобно и безопасно, чем для других: он находился под властью западного императора, расположенного к великому поборнику православия, а восточные святители состояли под жестокой, самовольной властью императора Арианина, преследовавшего св. Афанасия и всех православных. Точно так же и Иннокентию защищать св. Иоанна Златоуста было гораздо удобнее, нежели кому-либо из епископов восточных; они зависели от его гонителя, а папа жил во владениях западного императора, который сам был возмущён ссылкой великого святителя Константинопольской церкви. Далее, верными хранителями св. веры во всей её чистоте, защитниками её от еретиков и опорой православия были не одни римские папы, но и епископы других церквей, и не одни епископы, а люди всех званий и состояний, и таковых на Востоке всегда было более, нежели на Западе. История не забывает заслуг некоторых пап в борьбе Церкви с ересями, но она ещё с большею благодарностью помнит имена многих св. Божиих поборников православия на Востоке, которые, подвергаясь озлоблениям всякого рода, стояли на страже Церкви и с опасностью жизни берегли целость и чистоту св. веры. На страницах истории вместе с именами немногих римских святителей – Льва Великого, св. Мартина и Григориев 2-го и 3-го, защищавших правоверие против монофелитов и иконоборцев, мы встречаем св. Афанасия Великого, Василия Великого и Григория Богослова, подвизавшихся против ариан, Кирилла Александрийского, боровшегося с нечестивым учением Нестория, Софрония Иерусалимского, которого называют первым противником монофелитов, Максима Исповедника, лишённого языка и руки за обличение ереси, измышлённой и поддерживаемой самим греческим императором, Германа и Тарасия патриархов Константинопольских, Иоанна Дамаскина, Феодора Студита и многих других, даже до крови подвизавшихся за св. иконы. Некоторые из пап пользовались особенным уважением и имели влияние на дела церковные, напр. Лев Великий в низложении ереси, признававшей одно естество во Иисусе Христе, Григорий 2-й в борьбе с иконоборцами. Но уважение к некоторым за их личные заслуги не даёт права всем папам присвоять себе верховную неограниченную власть над всею Церковью. С I-го до IX века, кроме римских епископов, было много святителей, которые более других трудились для блага Церкви, высоко стояли во мнении современников и теперь известны всем верным и восхваляются св. Церковью более всех пап; таковы: св. Игнатий Богоносец, св. Поликарп, св. Афанасий Великий, и вселенские учители: Василий Великий, Григорий Богослов и Иоанн Златоуст. Если из этих великих светил Церкви никто не смел называть себя её главой, потому что Бог одного Сына Своего Иисуса Христа поставил главой Церкви, которая есть Его Тело, полнота Того, Который наполняет всё всем (Еф.1:22–23); то как могут римские папы присваивать себе достоинство и власть, которая принадлежит одному Господу Иисусу Христу и называть себя главой Его Тела?

Таким образом, и действия пап, на которых римские учители думают утвердить их главенство в Церкви, не подтверждают того, чтобы они когда-либо были главой Церкви вселенской и имели над всеми церквами верховную самодержавную власть.

П. М. Б.

Июля 29. Неделя 9 по Пятидесятнице.

Прежде чем приступлено было к объяснению дневного Евангелия, один из слушателей сказал: на этой неделе читали Евангелие о каких-то делателях в винограде; растолкуй ты его нам.

– Это притча о работниках в винограднике. Притчей называется иносказание, вымышленная или действительная повесть, в которой заключается назидательный смысл; или, пожалуй, притчу можно назвать загадкой, или попросту, по-нашему сказать, бывальщиной, только эта бывальщина поучительная. В притче говорится одно, а разуметь надобно другое, подобное тому. Иисус Христос часто учил притчами. На Востоке иносказания в большом употреблении. А кроме того, притча возбуждает и поддерживает внимание: притчи простой народ охотнее слушает, и учение, в ней изложенное, легче может запомнить и усвоить. Да – вот возьмите пример с себя. Стань рассказывать вам бывальщину, вы станете слушать внимательно, и хорошо её запомните. А излагай вам какое-нибудь отвлечённое учение, вам трудно следить за содержанием объясняемого, и вы и нелегко запомните, и мало усвоите то, что сказано. А иногда и нельзя излагать учение прямо без покрова притчи, чтобы не оскорбить и не раздражить слушателей. Например, Иисус Христос под покровом притчи о злых виноградарях высказал, что иудейские начальники убили пророков и посланников Божиих, а наконец предадут смерти и Его воплотившегося Сына Божия, и что от иудеев отнимется Царствие Божие. Скажи Он это прямо, книжники, фарисеи и старейшины иудейские или не выслушали бы Его, или оскорбились бы и пришли в раздражение. А под покровом притчи и Иисус Христос это высказал, и иудейские начальники выслушали, не понимая первоначально, что речь шла о них. Это они поняли после, когда Иисус Христос сказал всё, что хотел сказать.

Так вот Иисус Христос в одно время сказал такую притчу. Один хозяин дома вышел рано поутру нанять работников в виноградник свой. Искавшие работы обыкновенно выходили на рынок и там ждали нанимателей, как это и у нас в страду делается: желающие наняться работать соседние крестьяне и здешние мастеровые выходят на рынок и ждут, кто бы их взял на подёнщину. Хозяин этот нашёл работников, уговорился с ними о цене и послал их работать в свой виноградник. У нас счёт часов ведётся с полудня и с полуночи: в полдень первый час и в полночь первый час; а евреи вели счёт часов с восхода солнца до заката, и потом снова с заката солнца до восхода. Взошло солнце, по-ихнему счёту первый час дня; у нас девятый час утра, у них третий, у нас двенадцатый, у них шестой; у нас третий час по полудни, у них девятый, у нас пятый по полудни, у них одиннадцатый час дня. Вот этот хозяин выходит на рынок в третий час дня и находит других работников, которые стоят без дела, и зовёт их работать в своём винограднике и обещает заплатить, что будет следовать. Потом в шестой и девятый час сделал то же, т. е. выходил на площадь, находил работников, стоящих без дела, и звал их на работу. Наконец вышел на площадь уж около одиннадцатого часа, значит уж под вечер, и опять нашёл людей, которые стояли без дела, и спросил их: что вы здесь целый день стоите праздно? Те отвечали: никто нас не нанял. Он и говорит им: идите и вы в виноградник мой и что будет следовать, получите. Заметьте: с первыми работниками, которых он нанял поутру, он условился в цене, а с теми, которых нанял после, не рядился, а просто обещал заплатить, что будет следовать. Когда наступил вечер, и работники кончили работу, господин виноградника велел своему управителю отдать работникам плату всем поровну. И вот те, которые пришли около одиннадцатого часа, т. е. позже всех, получили по динарию, примерно на наши деньги 20–30 коп. серебром. Те, которые работали с первого часа, т. е. с утра, думали, что получат больше, потому что работали дольше; но и им управитель заплатил каждому по динарию. Эти, получив плату наравне с теми, которые работали всего какой-нибудь один час, стали роптать на хозяина дома: мы, говорят, работали целый день, перенесли тягость и зной дня, а ты сравнял нас с теми, которые работали всего один час. Но хозяин дома сказал одному из них: друг мой! я тебя не обижаю; ты договорился со мною работать день за динарий и своё получил, и этому последнему я хочу дать то же, что и тебе. Разве я не властен делать, что хочу, то есть я своему добру хозяин, кому хочу, тому и даю. Или тебя зависть берёт от того, что я добр? – Что значит эта притча? А вот что. Хозяин виноградника – это Бог, виноградник – это Царство Божие, работники – люди, призываемые в Царство Божие. Бог призывает людей в Царство Божие всегда, во всякое время, но иные приходят раньше, другие позже. Евреи, например, раньше были призываемы в Царство Божие, язычники позже. Иные вступают на путь спасения с юности своей, другие в годах мужества, а третьи обращаются на путь спасения уж в старости. Динарий, плата работникам – означает жизнь вечную; вечер, когда работники были рассчитаны, – это конец мира и всеобщий суд; управитель, раздававший плату, означает Иисуса Христа, Судию живых и мёртвых. Смысл притчи следующий: Бог всегда призывает людей ко спасению, но они обращаются на путь спасения в разное время, одни раньше, другие позже. Но воздать тому или другому ту или другую награду в Царствии Божием вполне зависит от милосердия Божия, а не исключительно от заслуг людей: и человек, живший добродетельно по-христиански от юности своей, и обратившийся на путь спасения мытарь и блудница и покаявшийся пред смертью разбойник удостаиваются Царствия Божия по милосердию Божию. Для чего же Спаситель сказал эту притчу? Для того, чтобы поощрить к обращению на путь спасения тех, кои половину своей жизни, или и более, провели в грехах и пороках, чтобы показать им, что и в короткое время при строгой христианской благочестивой жизни, по милости Божией, можно заслужить Царствие Божие. С другой стороны, Спаситель хотел этою притчею вразумить иудеев, которые призваны в Царствие Божие ранее язычников, чтобы они не превозносились пред язычниками, а также научить тех, которые живут добродетельно от юности своей, чтобы они не возносились своими заслугами пред теми, кои обратились к Богу под старость и не думали, что они по своим заслугам, а не по милости Божией получат награду на небеси. Так вот она притча-то, какая поучительная! Вы, конечно, помните, что в слове св. Златоуста, которое читается в Пасху на утрени, говорится о постившихся и непостившихся и пришедших в третий, в шестой, девятый и одиннадцатый час; все они призываются к веселию и радости. Иносказание в слове св. Златоуста и самые выражения заимствованы из рассмотренной притчи. Теперь, когда вы узнали смысл притчи, и слово св. Златоуста будет для вас понятнее.

– А ты, Ульянович, догадывался ли, что значит эта притча?

– Я маленько смекал, да всё-таки не так, как ты теперь растолковал. Ещё вот что ты нам расскажи. Слыхал я и из Апостола, что мы созидаем дрова, сено, трости. Это что такое?

– Объясню и это коротенько. Жизнь наша сравнивается со строением. Строение строится из материалов: камня, железа, дерева, соломы, тростника. Так и жизнь наша слагается, так сказать, строится из дел добрых и худых. Загори строение; прочные материалы – камень, железо – останутся, а солома, тростник сгорят. Также и наша жизнь, наши дела искусятся на суде Божием. Нелицемерный суд Божий покажет, кто что настроил, чьи дела добры и чьи худы.

Августа 5. Неделя 10 по пятидесятнице.

Прочитано и объяснено дневное Евангелие об исцелении бесноватого, о необходимости и пользе поста и молитвы. Затем было сказано о четырёх постах в году и о том, что Церковью заповедано исповедоваться и причащаться Св. Таин во все четыре поста и что некоторые христиане в иных местах это исполняют, а другие, как у нас в заводе, говеют два раза в год, – в Великий пост и Успенский. Наконец я стал было объяснять Таинство Покаяния. Кто-то спросил: – А простится ли, батюшка, тот грех, в котором человек не покаялся на духу, а после покаялся один перед Богом?

– Если по забывчивости не покаялся в грехе человек, то он ведь может и должен прийти снова к духовнику и исповедать забытый грех, когда его вспомнит. Но ежели он не пойдёт снова на исповедь, а покается только Богу в мыслях своих; то он, стало быть, скроет грех в душе своей. Нельзя надеяться, чтобы Бог ему простил этот грех. Такой человек, во-первых, скрывая грех, обманывает духовника, обманывает Бога и к прежнему греху прибавляет новый – скрытность, лицемерие, обман; во-вторых, отрицает, считает, как бы ненужную устную исповедь пред духовником, надеясь получить прощение непосредственно от Бога. Помните, что говорит духовник пред исповедью: се, чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое; не устрашися, ниже́ убойся и да не скрыеши что от мене, но не обинуяся рцы вся, елика соделал еси. Аще ли что скрыеши от мене, сугуб грех имаши. Слышите ли? если что скроешь, то будешь иметь сугубый, то есть двойной грех. Если бы Богу угодно было прощать грехи человеку без устной исповеди за одно келейное покаяние пред Ним, то он не установил бы Таинства Покаяния. Изустная исповедь необходима; без исповедания грехов нельзя получить прощения их. В которых грехах человек покаялся, те только грехи Бог через духовника ему и прощает, а в которых не покаялся, хотя помнил их, те остаются на его душе. Некоторые из исповедующихся в конце исповеди ещё говорят: каюся во всех грехах знающих и не знающих, кающих и не кающих, то есть каюсь как в тех грехах, кои я знаю и помню, но не исповедал, скрыл, так и в тех, которых не знаю, не помню; каюсь как в тех грехах, в которых я покаялся, так и в тех, в коих не покаялся или потому, что забыл, или потому, что утаил. Таким образом человек кается в общих неопределённых словах, под которыми всё возможно подразумевать и убийство, и прелюбодеяние, и другие тяжкие грехи, в которых человек стыда ради, или страха ради, не покаялся. Нет! Так неопределённо каяться нельзя. Поимённо грехи человек не исповедует, а кается в них вообще и думает, что получит прощение всех своих грехов. Нет, напрасно! ошибаются те, которые так думают. Священник не может разрешить и не разрешает от тех грехов, которые человек утаил из стыда или страха. Духовник, разрешая кающегося, говорит: аз недостойный иерей властию Его (то есть Иисуса Христа), мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, то есть от всех тех грехов, в которых ты сейчас покаялся, но не тех, о которых ты умолчал, или которые ты, несмотря на вопрос духовника, утаил, или в которых покаялся в общих неопределённых словах. Итак, если ты, помня грех, утаил его и тут же пред аналоем в мыслях только своих, или дома на молитве, покаялся в том грехе; то не думай, что Бог простил тебе этот грех: он на твоей душе остаётся. Пойди лучше к духовнику во второй раз и покайся в этом грехе, да покайся и в том, что ты на предыдущей исповеди утаил его.

– А говорят, батюшка, вот что: когда человек причащается, тогда грехи его, которые он не исповедал, пожигаются от Св. Таин, как хворост пожигается огнём.

– Правда, что верующий причащается Тела и Крови Христовой для очищения грехов. Помните, что говорит священник, когда причащает: причащается раб Божий (такой-то) во оставление грехов и в жизнь вечную. Но, с другой стороны, в слове Божием сказано: ядый и пияй недостойне, суд себе яст и пиет (1Кор.11:29), то есть кто причащается Таин Христовых недостойно, не испытавши себя, не приготовившись надлежащим образом, причащается в тяжких грехах, не раскаявшись в них; тот приобщается не в оставление грехов, а в осуждение себя. Стало быть, нельзя сказать, что неисповеданные грехи после причащения пожигаются; напротив к этим неисповеданным грехам, если человек причащается Св. Таин, прибавляется ещё новый тяжкий грех недостойного причащения Св. Таин, грех против Тела и Крови Господней (1Кор.11:27). Так не обольщайтесь же, что можно грех не исповедать, а потом через приобщение Христовых Таин получить, как бы похитить у Бога прощение этого греха. Слово Божие непреложно: кто причащается недостойно, утаив на исповеди свои грехи, тот причащается в осуждение, а не в оправдание и оставление грехов, и будет виновен против Тела и Крови Господней.

Протоиерей Александр Луканин

После Красной Горки у нас на Руси совершается другое народное празднество, составляющее как бы продолжение её и имеющее полуязыческий и полухристианский характер, – это, так называемая, радуница. Радуница или радунец, или радавница, есть народный праздник в честь покойников, совершавшийся и теперь совершающийся на их могилах. Поминовение умерших, вообще составляющее предмет серьёзного и священного попечения нашего народа в настоящее время, было таковым предметом и в его языческую старину. После почти каждого большого народного празднества, потомки спешат отдать честь умершим своим предкам или, по народному выражению, своим покойным родителям; так, напр., народ наш доселе творит память умерших после зимних Святок, после Масленицы и пр. Но никогда поминовение умерших не переходит в такое открытое и торжественное празднество, как это бывает на радуницу.

Самый день этого праздника с точностью в народе нашем не определён. В одном месте Фомино воскресение слывёт радуницею, и в этот же день она и празднуется вместе с Красною Горкою, в другом – радуница бывает в Фомин понедельник, а более всего она отправляется во вторник на Фоминой неделе. Вторник этот в Рязанской губернии и других местах называется ещё, кроме радуницы, навской и навий день, что означает день мёртвых, ибо в старинном русском языке, на́вей, а по-литовски navie, значило мертвец²⁹¹. В Малороссии Фомин понедельник, а в Киеве понедельник и вторник вместе называются проводами. Причина такого различия в названиях и самого дня празднования настоящей радуницы заключается в том, что и в самой языческой старине, откуда ведёт своё начало радуница, на этот счёт не было никакой точности. Наши предки-язычники жили семейною верою, которая имела свои особенные семейные обряды, молитвы, заклинания и пр.; на этой ступени развития застигло это верование у нас христианство; и таким образом оно не успело развиться до общественного и всенародного культа. От этого-то в нашем язычестве не было ни жрецов, как особого сословия, как общественных служителей религии, ни храмов, ни даже общественных идолов, кроме одного Перуна, только Владимиром уже украшенного и поставленного в тогдашних столичных городах Руси-Киеве и Новгороде. Вообще же в народе были у каждого свои семейные боги-идолы. При таком состоянии культа не могло быть и речи о точном определении дней для празднества и названий для них. Время праздников только приблизительно определялось временем года, напр. наступлением весны, лета, или зимы, и потому они всегда тянулись у нас довольно продолжительное время, недели – как Красная Горка и даже целый месяц – как Новый год. Вследствие этого одна местность – деревня или община начинали празднество общенародного праздника в один день, а другая в другой; и одна такое давала ему название, а другая прибавляла к этому названию ещё и своё – местное. Так и настоящая народная радуница по характеру своему была видом тризны, общего всему народу обычая религиозного поминовения и почитания умерших, совершалась в разные дни и имела разные названия. На тесную связь радуницы с тризной указывают как самое название праздника – радуница, что означает – радость и блаженство покойников при совершении над ними обрядов поминовения, так и обряды этого празднества, сохранившиеся в нашем народе и после принятия им христианской веры. Составитель Церковного Словаря 1773 года так описывает празднование радуницы уже в христианской древней Руси: «в праздник радуницы сохранилось в простонародье обыкновение поминать умерших сродников, с языческими обрядами; поминающий приносит на их могилу вино, сыченое пиво (подслащённое мёдом), пироги, блины, и, по отправлении священником литии, взяв чарку с вином или стакан с пивом, отливал часть его на могилу, а остатки сам допивал. Женщины в это время плачевным голосом причитали добродетели покойника. В такой же силе было в обыкновении у простолюдинов и суеверное христосование с покойниками в Светлую седмицу, то есть мужчина или женщина приходили на могилу умершего, и, покатя по ней красным яйцом, говорили: Христос воскресе, думая, что усопший отвечает ему в могиле: воистину воскресе!»²⁹².

Празднование радуницы или проводов сохранилось на Руси до последнего времени, только обряды её, как и других народных праздников, в разных местностях приняли свои особые оттенки. В Великороссии, например, до сих пор строго соблюдается обычай собираться во вторник Фоминой недели на кладбище для поминовения усопших яствами и питием, и для приветствия их, через красное яйцо, с отрадным праздником Воскресения Христова. При этом во многих местах Великороссии женихи и невесты выходят на могилы своих родителей и спрашивают у них совета и благословения на предстоящую перемену в их жизни, и, как умилостивительную жертву им, кладут на могилки их крашеные яйца²⁹³. В Малороссии радуница известна под именем проводов, и празднуется, как например, в Киеве в понедельник и вторник Фоминой недели. В средние века нашей истории, когда православная Малороссия страдала под игом иезуитско-католической Польши, этот народно-религиозный праздник был воспрещён русскому народу на православных кладбищах. Цель была та, чтобы православные, кому захочется (а кто из них мог не считать своим священным долгом помянуть в этот день своих родителей?), шли на католические кладбища погулять и у ксёндзов отслужить литийку по своим покойникам. Такое оскорбление народного религиозного чувства – поминать своих родителей на чужом кладбище, особенно было тяжело переносить русскому народу, жившему в Киеве, где большинство населения всегда состояло из православных. Поэтому-то пастыри Церкви пользовались каждым удобным случаем, чтобы восстановить радуницу на русских православных кладбищах, давши ей новый христианский смысл и характер. И вот в XVII веке великий пастырь южнорусской церкви Киевский митрополит Пётр Могила, на основании данного ему польским правительством широкого права на преобразования и нововведения в православной Церкви, между многими другими религиозными обычаями и обрядами, восстановил и древнерусский заупокойный праздник, то есть народную радуницу. Самому празднеству радуницы сообщён был новый характер – глубокой печали с религиозным оттенком, вместо прежней удали и разгула между могилами покойников. В конце прошлого и начале нынешнего столетия преобразованная радуница совершалась в Киеве таким образом: сперва в понедельник, а затем во вторник Фоминой недели почётнейшие киевские граждане собирались на своих кладбищах, особенно подоляне – на Щекавицком. Панихидные литии отправлялись православными священниками над каждой могилой; затем каждое семейство садилось около могилы своих покойников, и начинало поминать их изысканными, в польском вкусе, яствами, винами и наливками, которые с собою они приносили; менее достаточные совершали поминки по своим средствам, но непременно вместо русских блинов употребляли польские – пончики, оладьи, ба́бы и пр. и пр. О балаганах с яствами и питиями и помину не было; потому что в них не было нужды, у каждого было своё питие, нарочно приготовленное к этому случаю. Народной толпы, а с нею и гульбищ тоже не было, ибо особых пунктов для сборищ не было, выпить лишнего негде; поэтому каждый, совершив что до́лжно, шёл себе домой, с нерассеянным чувством скорби о своих покойниках. Но чтобы поминающие на могилах своих родителей не забыли о цели своего посещения кладбища и не вышли из границ умеренности и приличия, между могилками ходили маленькие группы певцов, которые, обращаясь то к одной, то к другой могиле покойников с их поминальщиками, пели духовного содержания песни (псалмы), по большей части нарочно сочинённые к этому случаю. Эту обязанность утешения скорбящих и умиротворения неспокойных во хмелю исполняли подольские бурсаки, под которыми разумелись инфимисты, пииты и академики. Рядом с певцами появлялись музыканты – скрипачи и флейтщики, которые или аккомпанировали певцам, или сами печально и жалобно наигрывали, за что музыканты, как и певцы получали разные подаяния. При этом, конечно, были и нищие, смотревшие на себя, как на дорогих и званных гостей. И таким образом звуки более или менее стройного пения перемешивались с воплями нищих, более или менее сносная гармония музыки – со звуками разбитой трёхструнной лиры слепцов-кобзарей. Кладбище, особенно Щекавицкое, на далёкое пространство оглашалось самыми разнообразными звуками пения и музыки. Кладбищенская музыка, по словам старожилов, вошла даже в пословицу киевлян-подолян: играе, як на кладбище, или: играе, як на кладбище спивае. – Но это преобразованное празднование древнерусской народной радуницы, по мере ослабления в Малороссии польщизны, постепенно стало принимать свой прежний характер – суеверного чествования покойников яствами, слабой скорби и большого разгула; так что в последние годы местная администрация нашлась вынужденной принять особенные меры против оскорбления священной местности и народной нравственности в этот день²⁹⁴. В Литве, ныне единоверной, но разноплемённой с нами, так же до последнего времени сохранилось празднование русской радуницы. Поселяне и горожане, во вторник Фоминой недели, часа в два по полудни, собираются там на кладбища, катают крашеные яйца на могилах своих родителей, поливают их мёдом и вином; затем застлавши могилу чистым настольником, уставляют на ней разные яства и вино. Старший из семейства обращается к покойникам с таким приветствием: «святые родзители! ходзите к нам хлеба-соли кушаць». По окончании заупокойной трапезы, он опять делает обращение к покойникам: «мои родзители, выбачайте, не дзивитесь, чем хата богата, тем и рада»²⁹⁵.

Таким образом, все кладбища русского православного народа, в день радуницы, обращаются в места благоговейного чествования умерших, но вместе и народного разгула. В этот день кладбища – эти места вечного покоя, священные для сердца человеческого, представляют поразительный контраст в чувствах и поведении посетителей их. Раздирающие душу причитания, истерические рыдания по умершим перемешиваются с гулом весёлого, беззаботного говора и с циническими картинами в опьяневшей от поминок толпе. В особенности на городских кладбищах разгул зачастую служит концом благоговейного настроения, с которым поминальщики шли на могилы своих родителей. Явление грустное, а впечатление тяжёлое. Празднество это, со всеми его обрядами и безобразием, продолжает упорно держаться в нашем народе, несмотря на все меры против него со стороны духовной и гражданской власти. А это значит, что оно глубоко коренится в мысли и жизни народной, и что окончательная замена его истинно-христианским обычаем поминовения усопших возможна только тогда, когда народу будет объяснено, что это за празднество – его радуница? Каково его происхождение и каков его основной смысл?!

Происхождение народного праздника в честь умерших – радуницы лежит в глубокой древности нашего прошлого, в самых основах религиозных верований и понятий наших предков-язычников о жизни и смерти. Если когда, то именно в те времена последний акт человеческой жизни исполнен был таинственного, гадательного значения. Неумолимая смерть, постоянно унося всё новые и новые жертвы, для остававшихся в живых наших предков-язычников ничего не открывала о той безвестной, беспредельной стране, куда увлекала их предшественников и современников. А между тем, по врождённому человеческой природе чувству к жизни, самосохранению, они хотели знать, что сталось с умершими и что их самих ожидает там, за гробом?

Этот вопрос является одним из первых и самых существенных во всех религиях человеческого рода. Такое или другое разрешение этого вопроса, представление загробного бытия в тех или других формах, зависело сколько от условий местной жизни, столько же и по преимуществу от национального характера известного племени. Мысль о конечном уничтожении враждебна человеческой природе. Ни у одного народа, когда-либо существовавшего на земле, не было мысли, чтобы с этой краткой жизнью всё оканчивалось для человека. Надежда и твёрдая вера в загробную жизнь присущи всему человечеству; они же глубоко проникают всю схему верований и понятий наших предков-язычников. В какой же форме они представляли себе загробную жизнь умерших предков? Искони наши предки-язычники в смерти видели не окончательное разрушение бытия человека, а только лишь одну перемену его существования; они твёрдо верили, что душа по разлучении с телом жила не в ином мире, чуждом этому, а всегда оставалась вблизи людей и продолжала жить под землёй вместе со своим телом. Только души людей, чем-либо особенно выделявшихся из ряда других – как, например, волхвов, кудесников, самоубийц, героев славных подвигов – любимцев богов, только души таких людей иногда разлучались со своим телом и обитали в разных местах над землёю. Похоронные обряды ясно указывают, что предки наши, хороня тело в сырой земле, думали вместе с тем погребать нечто живое. Был обычай, сохранившийся кое-где и до настоящего времени: под конец похоронного обряда звать трижды душу умершего по имени, какое он носил при жизни, и желать ей благополучной, беспечальной жизни под землёю. С покойником хоронили вещи, в которых он будто бы нуждался и по смерти, как, например, оружие, посуду, деньги и пр., на могиле его закалывали лошадей, рабов и военнопленных в той мысли, что погребённые с покойником они будут продолжать служить ему и в могиле, как служили при жизни. На могилу умершего лили вино для утоления его жажды, ставили яства для его насыщения и при этом делались пригласительные к трапезе обращения к покойникам, что и до сих пор исполняется на праздник радуницы, как это мы выше видели. В Пензенской и Саратовской губерн. между простонародьем сохранился весьма знаменательный обычай; там родственники приносят покойнику на могилу яйца, масло, деньги, мясо, хлеб и пр. и при этом говорят: «вот тебе, Семён (имя покойника), на! Это принесла тебе Марья (имя хозяйки дома), береги у неё скотину и хлеб; когда я буду жать, корми цыплят и гляди за домом»²⁹⁶.

Из этого, так сказать, материального верования наших предков-язычников в загробную жизнь существенно вытекала необходимость погребения и поминовения умерших. Чтобы душа умершего навсегда водворилась в новом для неё подземном приюте, необходимо было прикрыть, погбрести тело, с которым она остаётся связанной, как и при земной жизни. У души, тело которой оставалось непогребённым, не было приюта; она делалась скиталицей, бесприютницей. Оставаясь в разлуке с телом непогребённым, тщетно душа стремится к тому покою, которого она жаждет после житейских треволнений и забот; ей предстоит век скитаться по земле призраком, нигде не останавливаясь и никогда не получая необходимых для себя приношений. Злосчастная, она делается злотворною; она не даёт покоя живым, посылает им болезни, отнимает спорину́ в домашних и полевых работах, женщинам особенно мешает прясть и ткать; она пугает всех страшными видениями. И всё это душа делала с тою целью, чтобы живые постарались наконец отыскать её тело, предали его земле, а с ним успокоили бы и её. Отсюда-то в нашем народе вера в привидения, в явления мертвецов, и отсюда же убеждение народное, что пролитая кровь человеческая никогда не пропадает, т. е. убийство человека всегда откроется. И не только наши предки, но и все народы древнего мира вполне были убеждены, что душа без надлежащих похорон бедствует, а от похорон становится счастливой. Значит погребальные обряды совершались у нас, как и везде, не для выражения печали, как некоторые думают, а собственно, для успокоения и блага усопшего. Мысль не иметь по смерти надлежащего погребения пугала нашего предка столько же, сколько теперь мы страшимся умереть без покаяния. Успокоение души от земных треволнений, по верованию наших предков, доставляло погребение. Мифические и сказочные рассказы о погребении колдуний, ведьм, страшных преступников и самоубийц показывают, что для полного погребения тела и успокоения его души недостаточно было одного предания его земле, но необходимо было совершить известные обряды, произнести над могилой известные заклинания; без этого мертвец не успокоится и будет продолжать безвременно посещать родных и наводить страх на всё село. Поэтому-то, чтобы избавиться от неприятных посещений мертвеца, народ наш и доселе употребляет по местам страшные, святотатственные меры – разрывает могилы и уродует труп покойника.

Погребённая вместе с телом душа, по мнению наших предков, при совершении над нею всех обрядов, продолжает жить под землёю, земное существование человека сделалось подземным и жизнь покойника не потеряла своих прежних потребностей и даже привычек. Покойник продолжал нуждаться в яствах и не оставлял даже своих любимых при жизни занятий; поэтому на живых лежала прямая и священная обязанность по временам удовлетворять этим потребностям покойников – делать им приношения. Обязанность эта являлась тем более необходимою, что умершие, по верованию наших предков, не покидали живых совершенно, не разрывали с ними связей окончательно; они только меняли одну форму жизни на другую – более духовную и делались способными по временам, оставив своё тело, незримо для живых, принимать большое участие в их быте, помогать им в их невзгодах, или же причинять им разные бедствия. Покойники, не получавшие могильных трапез, выходили из могил, и, как непогребённые, блуждали призраками в ночной темноте. Они наяву и во сне укоряли своих близких за их небрежность, насылали на их жилища и хозяйства разные несчастья, словом, не давали им покоя, пока не получали себе просимого, т. е. пока не совершалась над ними тризна. Верование это сохраняется отчасти в нашем народе и до настоящего времени, и теперь призрачные видения покойников наяву или во сне, по понятию народа, требуют поминок над покойником. Предложение яств и возлияние вина на могиле покойника возвращало ему покой и счастливую жизнь. Тогда и живой человек начинал жить в мире с мертвецом. Как забытый покойник становится лиходеем, так чествуемый делается благодетелем живых. Он любит и милует родных за приносимую ему пищу и неослабную память о нём. Чтобы выразить своё благоволение к признательным потомкам, покойник принимает живое участие в их делах, наблюдает за их хозяйством, даёт им спорину́ в работе, ниспосылает на их дом навеки нерушимое благословение²⁹⁷. Таким образом между живыми и мёртвыми являлась, по верованию наших предков-язычников, связь взаимных услуг – мёртвые нуждались в погребении и своевременном приношении им яств и пития, а живые – в их незримой помощи в житейских делах. Отсюда сам собою возник у нас культ почитания умерших предков. Мёртвых считали за священные и даже божественные существа, им давались почётные имена, например в Великороссии их звали, как и теперь зовут, родителями, хотя бы речь шла об умерших детях; в Белоруссии их называли дзедами²⁹⁸. Чехи под именем наших родителей и белорусских дзедов, до самого XIV в нашей эры, разумели домашних богов, а многие из них и теперь ещё верят, что дидку оберегают поля, стерегут скотину, помогают на охоте; за нарушение же с ними договора, то есть за не приношение им яства и пития, они гневаются и подымают в доме беспокойный шум. Домовой есть не что иное, как почитаемый умерший родоначальник семьи²⁹⁹. Подобно нашим предкам – славянам, и греки и римляне в своих семейных пенатах, ларах и подземных богах чтили умерших предков. В качестве домашних божеств души умерших участвовали во всех их жертвоприношениях, сожигавшихся на домашнем очаге, и ничего так древние не страшились, как бездетства, потому что с окончательным вымиранием семьи и рода погасал и очаг, а с этим вместе и души умерших предков лишались жертвоприношений, они оставались без пищи, они обрекались на мучение. Отсюда-то у всех древних народов, как и у нас, безбрачие и бездетность признавались великим грехом пред богами, страшным несчастьем и даже преступником пред целым родом, который через него обрекался на страдание и забвение. Отсюда же в последствии возник обычай усыновления, позволенный для бездетных-женатых, и восстановление потомства ближайшим родственником бездетно-умершего³⁰⁰. Таким образом почитание умерших есть один из самых древних религиозных культов в человеческом роде, он возник вместе с семьёй, и вместе с нею развивался, переходя из семейного в общественный и государственный культ. В нашем народе кроме семейных и частных поминок вскоре появились тризны – общественные празднества в честь умерших предков. В обрядах этих празднеств покойники не поминались только, как существа, живущие в другом мире, но чествовались как существа священные, которые продолжают ещё жить жизнью живых людей, способны принимать участие в их делах, помогать им или же вредить. В этом чествовании, по верованию наших предков-язычников, загробные существа особенно нуждались в известные времена года и по преимуществу при оживлении и обновлении природы, т. е. весной. Зимой они находятся в том же оцепенении и долгом сне, в каком и все творческие силы природы; только в Рождественские Святки, когда народившееся солнце (поворот его на лето) сулит весну, на короткое время отворяются врата жилища мёртвых и они спешат посетить жилища своих родных и при случае открыть неведомую их будущность, но затем они опять повергаются в прежнее своё состояние. С наступлением же весны загробные существа пробуждаются, вполне оживают для новой жизни. Они входят в близкие отношения с живыми и требуют от них необходимых для себя приношений. Вот поэтому-то радуница, торжественный праздник в честь покойников, и совершалась всегда в начале весны. Под влиянием христианской веры древняя радуница значительно изменилась; вместо прежних заклинаний и обрядовых песнопений теперь народ служит панихиды по умершим и читает христианские молитвы; самые языческие обряды – катание яиц на могиле, поливание её вином и пр. утратили свой древнеязыческий смысл. Но зато невоздержность и даже разгул, неизбежно бывшие при языческих тризнах, сохранились у нас до настоящего времени во многих местах.

Итак, народный праздник – радуница или проводы возник из древнеязыческого верования в жизнь покойников во гробе, под землёю. Христианская вера своим учением переродила этот грубый обычай поминовения мёртвых, сообщив ему таинственный и духовный смысл. Но приняв христианское учение о загробной жизни и поминовении усопших, мы далеко ещё не освободились от древней обрядности и разных поверий о душах умерших. Всё это указывает на необходимость подробного изучения происхождения и смысла этих обрядов и вместе – разумного усвоения христианского учения о жизни и смерти человека.

П. Поспелов

В наших духовных журналах, и особенно в «Руководстве для с. пастырей», много было говорено о различных народных суевериях, представляющих остатки древнеязыческих религиозных верований и понятий. Несмотря на это и теперь ещё нельзя сказать, чтобы эта область нашей народной жизни была вполне исчерпана. Время и обстоятельства, поставляющие нас в среде простого народа, то и дело открывают перед нами новые, ещё не затронутые журналистикой народные поверья. Так, например, недавнее холерное время, пережитое нами в среде простого народа, доставило нам возможность ознакомиться со множеством разнообразнейших суеверных понятий народа относительно холеры. Вместе с тем и по связи с тем, при том или ином случае, выплывали наружу и замечались нами народные поверья и о всех вообще эпидемических болезнях. И нельзя сказать, чтобы поверья этого рода были пустые, без всякого значения, удерживаемые народом только по силе давности; – нет, эти поверья имеют в жизни народа самое серьёзное значение. Ими, можно сказать, удваиваются естественные народные страдания от эпидемии, и удваиваются, во-первых, потому, что народные представления о холере сами по себе, по самому своему содержанию, развивают в народе панический страх и ужас, а во-вторых, потому, что под влиянием их в глазах народа теряют свою силу и значение рекомендуемые наукой предохранительные средства против заразы; и мы действительно замечали, что народ не только несочувственно, но даже недоверчиво относился к тем правилам и мерам предосторожности, какие внушались ему при появлении эпидемии, предпочитая им разные средства чисто суеверного характера. Говоря короче, эти поверья такого рода, что их нельзя проходить молчанием в интересах самого же народа.

Какие же именно поверья имеет народ относительно холеры и других повальных болезней? В ответ на этот вопрос было бы всего прямее и естественнее начать простое описание того, что мы подметили в среде простого народа. Но мы считаем необходимым сделать от этого прямого пути некоторое уклонение. По нашему мнению, ознакомление с народными суевериями тогда только имеет настоящую цену, когда соединяется с объяснением самого смысла и внутреннего значения суеверий. Понять же смысл и значение какого-нибудь суеверия мы можем только тогда, когда определим первоначальный его источник или основание, и за тем проследим – самый процесс, в котором оно, развиваясь из этого основания, приняло те или другие формы, те или другие отдельные черты и частные представления. В этом случае наша мысль почти всегда обращается к тем отдалённейшим временам истории, когда слагались и образовывались все вообще народные понятия и представления, и особенно представления религиозные, обломками которых остаются наши народные суеверия. В эту отдалённую историческую глубь устремляется наше внимание и теперь, при желании сказать разъяснительное слово о народных поверьях относительно повальных болезней.

В древнейшие времена истории народные понятия слагались, с одной стороны, под влиянием живого народного слова, с другой – под влиянием окружающей человека внешней природы. В силах же природы древнейшие наши предки видели нечто живое, и все проявления этих сил ими представлялись в различных олицетворениях. Появятся ли на небосклоне тёмные тучи, пронесутся ли опустошительные грозы, вихри и вьюги, – во всём этом наши предки видели действие демонов, или нечистых духов, – стихийных существ, то посылающих на поля и нивы безвременные ливни и град, то задерживающих животворную влагу дождя и карающих землю засухой, и как в том, так и в другом случае истребляющих жатву и лишающих человека насущной пищи. К разряду же стихийных демонов причислялись нашими предками и болезни, как порождение тех же естественных причин: сырости, томительного зноя и вредных испарений, разносимых буйными ветрами³⁰¹. В этом случае демоны болезней представлялись, обыкновенно, в тех образах, в каких народная фантазия удобнее могла олицетворить естественные явления природы, производящие болезни. Таким образом создан был целый цикл разнообразнейших образов нечистой силы, разнообразнейших демонических существ, нападающих на человека и причиняющих ему болезни. Все эти демоны болезней справедливо рассматривались нашими предками, как только пособники смерти; сама же смерть представлялась в отдельности от них. Но так было только в отношении к болезням, более или менее лёгким. Что же касается до разнообразнейших повальных болезней, от которых гибнут целые поколения людей и животных, то в этом случае, по представлению наших предков, демоном болезни являлась сама смерть, стоящая, по степени своего вредоносного влияния, выше всех стихийных демонов. Мифический образ смерти назывался по большей части морою. Что́ это за образ, что́ за олицетворение, – мы разъясним сейчас подробнее.

Выше мы заметили, что на создание демонических образов болезней влияли естественные явления природы, служащие источником болезней. В таком процессе поэтического творчества сложился и образ моры или моровой девы. Когда туманные испарения и гнетущая духота зноя отравляют воздух, – внезапно появляется зараза, и, направляя путь свой через населённые местности, похищает жертвы за жертвами. В этом естественном действии удобнее всего могла быть взята для олицетворения та черта, что зараза идёт вместе с испарениями, разносимыми ветром, совершая так. обр. свой путь, своё шествие. Так действительно и поступает творческая народная фантазия. В качестве богини смерти, и согласно с грамматическим родом присвоенных ей названий, зараза олицетворяется в образе мифической жены, идущей по свету со своею губительною силою. В большей части земель, заселённых славяно-литовским племенем, зараза представляется женщиною огромного роста, с распущенными волосами и в белой одежде; она разъезжает по свету в повозке, или заставляет какого-нибудь человека носить себя по городам и сёлам; держа в своей костлявой руке красный (кровавый) платок, она веет им на все четыре стороны, и вслед за взмахом её платка, всё вымирает. Такое губительное действие заразы прекрасно олицетворено в следующем рассказе. Был жаркий день. Русин сидел под деревом. Приблизилась к нему высокая женщина, закутанная в белое покрывало. «Слыхал ли ты про моровую язву? – сказала она; – это я сама. Возьми меня на плечи и обнеси по всей Руси; кругом тебя будут падать мёртвые, но ты останешься невредим». Затем она обвилась длинными исхудалыми руками вокруг шеи русина, и бедняк пошёл со своею страшною ношею. На пути лежало местечко, где раздавалась музыка, и весело, беззаботно пировал народ. Но чума повеяла своим платком, и веселье исчезло: стали рыть могилы, носить гробы, кладбища и улицы наполнялись трупами. Где ни проходил русин, всюду богатые города и деревни превращались в пустыни. Бледные, дрожащие от страха, жители разбегались из домов, и в мучительных страданиях умирали в лесах, полях и по дорогам.

В таком же процессе поэтического олицетворения естественных сил и явлений природы образовалось и другое, более сложное и более чудовищное, представление заразы. Для олицетворения здесь берётся явление опустошительной бури, веяние которой несёт губительную заразу. Во время бури всё, что ни встречается на пути, вихри ломают и увлекают в своём стремительном полёте. В то же время раздаются дикие звуки воющих ветров, понимаемые нашими предками за отголоски нечистой силы. Это грозное явление природы, губительное по своим последствиям, было олицетворено в фантастическом образе поезда моровой девы. Более свежие черты этого народного представления сохранились у нас в Юго-Западной России. В Подолии поезд заразы или моровой девы называют словом гомин, означающим громкий говор, неистовые звуки, шум, завывание бури. Рассказывают, что подолянин, потеряв во время заразы жену и детей, покинул свою хату и ушёл в лес; к вечеру он развёл огонь, помолился Богу и заснул. В самую полночь его разбудил страшный шум; издали неслись нестройные дикие звуки, слышались дудки и звон бубенчиков. Голоса приближались, и вскоре было видно, что по дороге приближается гомин. На высокой чёрной колеснице ехала чума, сопровождаемая толпою чудовищ, стаею сов и нетопырей. Свита её с каждым шагом всё более и более умножалась, потому что всё, что ни попадалось на пути, даже камни и деревья, превращались в чудовищные привидения и приставали к поезду. Когда гомин поравнялся с разведённым костром, чума затянула адскую песню. Подолянин хотел было с испугу ударить в ближайшее к нему привидение топором, но и топор вырвался из его рук, превратился в живое существо на козьих ногах, и понёсся вслед за демонским сборищем. Подолянин упал без чувств и очнулся только утром.

Основные черты этих двух представлений заразы повторяются и во множестве других народных преданий и поверий относительно эпидемических болезней. В различных местных преданиях мы можем замечать только различие в частных чертах одного и того же олицетворения. Так напр. в некоторых местах рассказывают, что моровая дева, объезжая города и сёла, останавливается пред каждым домом, машет платком и спрашивает: «что делаете?» Если ответят: «Бога хвалим, то она не касается никого из живущих и едет далее, произнося угрюмым голосом: «хвалите Его присно, и во веки веков». А если на вопрос моровой девы скажут: «спим», – то она изрекает страшный приговор: «спите же вечным сном». В других местностях верят, что моровая дева, обходя дома, просовывает руку в окно или дверь, и махает красным платком, навевая на хозяев и домочадцев смертельную заразу. При её появлении жители запираются в избах, не открывают ни окон, ни дверей, – и только совершенный недостаток припасов и голод заставляют их нарушать эту предосторожность. Уцелело в памяти народа и такое предание: храбрый казак отрубил руку ведьмы, которая действовала также губительно, как и моровая дева; в глухую полночь являлась она вся в белом, отворяла окно избы, просовывала руку с кропилом и начинала кропить в разные стороны, а к утру вымирала вся семья. Холеру на Руси представляют старухою со злобным, искажённым страданиями, лицом; в Малороссии уверяют, что она носит красные сапоги, может ходить по воде, беспрестанно вздыхает, и по ночам бегает по селу с возгласом: «була бида, буде лыхо». Где она остановится ночевать, в том доме не уцелеет ни одного человека. В некоторых деревнях думают, что холера является из-за моря, и что их три сестры, одетые в белые саваны; рассказывают, что однажды мужик, отправляясь на базар в город, подвёз с собою двух сестёр-холер; они сидели на возу, держа на коленях узелки с костями. Одна из них отправлялась морить людей в Харькове, а другая в Курск. Некоторые особенные черты встречаем мы в олицетворении собственно моровой язвы. По южнорусским рассказам, она вечно озлобленная чёрная жена, посылающая на людей и животных огненные ядовитые стрелы. Создавши её, Христос сказал: «иди мори род человеческий, а чтобы ты не страшилась никого, я даю тебе лук и стрелы». Приближаясь к городу или деревне, она точит свои стрелы, и кому случится на ту пору выйти в поле, в того и стреляет, а затем уже входит в самое село или город. Оттого первые заболевающие страшным недугом бывают приезжие или странники. О чуме рогатого скота русские поселяне рассказывают, что это безобразная старуха, у которой руки граблями; она называется коровья смерть, и сама редко заходит в сёла, а большею частью её завозят. Показывается она преимущественно осенью и ранней весной, когда скотина начинает страдать от недостатка корма и дурной погоды. В феврале месяце, по мнению крестьян, коровья смерть пробегает по сёлам, чахлая и заморённая. Нередко она принимает на себя образ чёрной собаки и, разгуливая между стадами, заражает скот.

Такие представления эпидемических болезней доселе сохраняются в преданиях и верованиях нашего простого народа. Мы остановились на более подробном выяснении их с тем намерением, чтобы сделать сколько-нибудь понятнее другие, стоящие с ними в связи и имеющие в них своё основание, народные поверья относительно заразы. Из этих поверий прежде всего обращают на себя внимание те, в которых народ выражает свои понятия о признаках появления заразы. Первым таким признаком, по мнению народа, служит вой или дикий лай собак. По народному поверью, собака одарена чрезвычайно тонким чутьём и острым зрением: она узнаёт присутствие нечистых духов, чует приближение чумы или смерти и кидается на них как верный страж домохозяина и его семьи. Поверье – замечательное для нас тем, что служит отголоском древнейших поэтических воззрений наших предков на явления природы. В тёмных облачных тучах наши предки созерцали вещих облачных жен – стихийных демонических существ; в быстром стремлении этих туч по небосклону они видели охоту бога громов и вихрей за вещими женами; раскаты грома и завывание ветра были поняты как лай небесных псов, которые сопутствуют богу громнину в дикой охоте и преследуют вещих облачных жен. Если мы вспомним при этом, что в образе моровой девы были олицетворены стихийные явления бури, то смысл приведённого народного поверья о значении собачьего лая будет для нас совершенно понятен. Когда же собаки перестают лаять, то это значит, что в селении владычествует уже нечистая сила смерти – зараза. То же самое значение придаётся народом и пению петухов. Живя в деревне во время последней эпидемии, мы однажды заметили, что крестьяне с ужасом и страхом передают друг другу известие, что в деревне перестали петь петухи. Что ж тут особенно страшного? Чего ж тут бояться? С изумлением спрашивал я. – А то, отвечали мне, что коли (если) перестали петь петухи, то, значит, зараза уже пришла к нам. Поверье, – представляющее также отголосок древнейших прародительских воззрений. В образе петуха наши предки олицетворяли небесную грозу, выводящую солнце из-за тёмных облаков. А так как солнце разгоняет мрак, т. е. нечистую силу, то крик петуха пред появлением солнца получал значение вести о победе над демоническими силами. По народному поверью, как скоро раздаётся петушиный крик, черти, ведьмы и вся вообще нечистая сила спешит разойтись по своим местам. Народная загадка говорит о петухе: «два раза родится, ни разу не крестится, а чёрт его боится». Но эта боязнь – не робкая и покорная. Нечистая сила враждует против петуха и старается отнять у него голос. Отсюда и поверье, что когда охрипнут петухи, то это служит признаком того, что нечистая сила смерти победоносно овладевает всем живущим.

1.

О продолжении издания Духовного журнала Православный Собеседник в 1872 году.

Православный Собеседник, издаваемый при Казанской духовной академии, по распоряжению Святейшего Синода, с 1855 года, и выходивший в первые три года (1855, 1856, 1857) повременно в четырёх книжках, а с 1858 года выходящий ежемесячно по двенадцати книжек в год, в следующем 1872 году будет издаваться по прежней программе, в том же строго-православном духе и в том же учёном направлении, как издавался доселе, с 1-го января, ежемесячно, книжками от 10 до 16 печатных листов в каждой.

Цена за полное годовое издание Православного Собеседника на 1872 год, со всеми приложениями к нему (всего от 170 до 200 печатных листов), остаётся прежняя: с доставкою на дом по г. Казани и с пересылкою во все места Империи – семь рублей серебром.

Подписка принимается в Казани в редакции Православного Собеседника при духовной академии.

Примеч. Отдельные книги Православного Собеседника могут быть приобретаемы желающими: 1855, 1856 и 1857 годов по 1 рублю, а всех прочих годов по 60 коп. – за каждую книжку, и с пересылкою.

* * *

Известия по Казанской епархии.

С 1867 года при «Православном Собеседнике» издаётся отдельное прибавление под заглавием «Известия по Казанской епархии», которые будут выходить и в 1872 году, два раза в месяц, номерами, по 2 печатных листа в каждом, убористого шрифта.

Цена «Известий» для мест и лиц других епархий и других ведомств: а) отдельно от «Православного Собеседника» четыре руб.; б) а для выписывающих и «Православный Собеседник» три руб. (всего за оба издания десять руб.) сер. – с пересылкою.

Подписка принимается также в редакции Православного Собеседника.

* * *

В той же редакции продаются по вновь пониженным ценам и с пересылкою:

А. Православный Собеседник в полном составе книжек (т. е. с приложениями): за 1855, 1856 и 1857 годы (по 4 книги в каждом) по 3 руб., за 1858, 1859, 1860, 1861, 1862, 1863, 1864, 1865 и 1866 годы (по 12 книг в каждом) по 4 руб., за 1868, 1869 и 1870 годы (по 12 книг в каждом) по 6 руб., а за 1871 год (12 книг) 7 руб. сер. Полных экземпляров за 1867 г. в продаже нет.

Б. Отдельно от приложений один Православный Собеседник: за 1855 г. один том, цена 75 коп.; за 1856 г. один том, цена 75 коп.; за 1857 г. один том, цена 1 руб.; за 1858, 1859, 1860, 1861, 1862, 1863, 1864, 1865, 1866, 1867, 1868, 1869 и 1870 годы, по три тома в каждом, по 2 руб. сер. за год.

В. Отдельно от Православного Собеседника одни приложения к нему:

1. Послания св. Игнатия Богоносца (со сведениями о нём и его посланиях). Один том. 1855. Цена 75 коп.

2. Деяния Вселенских Соборов. Пять томов 1859–1870. Цена за первый том 4 руб., за второй 2 руб. 50 коп., за третий 3 руб. 50 коп., за четвёртый 3 руб. 50 коп., за пятый 3 руб., за все пять томов 16 руб. 50 коп.

3. Благовестник, или толкование блаженного Феофилакта, архиепископа Болгарского, на Св. Евангелия – Матфея и Марка (с предисловием). Два тома. 1855–1857. Цена 3 руб. за оба тома. – То же, том третий, – на Евангелие Луки. 1869. Цена 2 руб. – То же, том четвёртый, – на Евангелие Иоанна 1870. Цена 2 руб. 50 коп. – За все четыре тома 7 руб. 50 коп.

4. Бл. Феофилакта, архиепископа Болгарского, толкование на Соборные послания святых апостолов. Один том. 1865. Цена 1 руб.

5. Бл. Феофилакта, архиепископа Болгарского, толкование на послание к Римлянам. Один том. 1866. Цена 1 руб. 25 коп.

6. Святого отца нашего Григория Двоеслова Собеседования о жизни италийских отцов и о бессмертии души (с предисловием). Один том. 1858. Цена 1 руб.

7. Сказания о мучениках христианских, чтимых православною кафолическою Церковью (с предисловием). Том 1-й. 1865–1866: Цена 1 руб. 75 коп. Том 2-й. 1867. Цена 75 коп. За оба тома 2 руб. 50 коп.

8. Сказания о святых христианских, чтимых православною кафолическою Церковью (с предисловием). Том 1-й. 1866–1869. Цена 1 р. 50 коп.

9. Послания Игнатия, митрополита Сибирского и Тобольского (с предварительными замечаниями). Один том. 1855. Цена 75 коп.

10. Просветитель или обличение ереси жидовствующих. Творение преподобного отца нашего Иосифа, игумена Волоцкого (с предисловием). Один том. 1855–1857. Цена 3 рубля.

11. Сочинения преподобного Максима Грека (с предисловием). Три тома. 1859–1862. Цена за первый том (с портретом преп. Максима) 2 руб. 50 коп.; за второй 1 руб. 50 коп., за третий 1 руб., за все три тома 5 руб.

12. Стоглав (с предисловием). Один том. 1862. Цена 2 рубля.

13. Сочинение инока Зиновия: Истины показание к вопросившим о новом учении (с предисловием). Один том. 1863–1864. Цена 2 руб. 50 коп.

14. Остен. Памятник русской духовной письменности XVII века (с предисловием и с портретом патриарха всероссийского Иоакима). Один том. 1865. Цена 75 коп.

15. Мечец духовный. Памятник русской духовной письменности XVII века. Сочинение Иоанникия и Софрония Лихудов (с предисловием). Один том. 1866–1867. Цена 1 р.

16. Сборник древностей Казанской епархии и других приснопамятных обстоятельств, архимандрита Платона Любарского. Один том. 1868. Цена 1 руб. 25 коп.

17. Житие преподобного отца нашего Трифона, Вятского чудотворца. Памятник русской духовной письменности XVII века. Один том. 1868. Цена 50 коп.

18. Житие преосвященного Илариона, митрополита Суздальского, бывшего Флорищевой пу́стыни первого строителя. Памятник начала XVIII века. Один том. 1868. Цена 50 коп.

19. Указатель статей, помещённых в «Православном Собеседнике» с 1855 по 1864 год. Цена 30 коп.

20. Портрет патриарха всероссийского Иоакима. Цена 20 коп.

* * *

Редакция Православного Собеседника просит желающих выписывать означенные в сем объявлении издания её – обращаться со своими требованиями прямо в эту редакцию, с приложением за них денег по вышеозначенным ценам, и прописывать свои адреса ясно и точно. В почтовых же местах подписка на её издания не принимается.

* * *

2.

О продолжении издания Народного журнала «Мирской вестник» в 1872 году.

Журнал «Мирской вестник» вступает ныне в десятый год своего существования, и в 1872 году будет издаваться по той же основной программе, как и в прежние годы.

Условия подписки на журнал «Мирской вестник».

Журнал «Мирской вестник» издаётся ежемесячно книжками от 96 до 112 страниц в каждой. В 12 книжках журнала помещено будет до 50 рисунков, исполненных лучшими художниками; при первой книжке приложен будет отлично исполненный большой портрет Государя Императора Александра II. Кроме того, подписавшиеся на журнал «Мирской Вестник» своевременно получат в продолжение 1872 года бесплатно: при 1-й книжке журнала православный месяцеслов на 1872 год с портретом Его Императорского Высочества Великого Князя Константина Николаевича и шесть хромолитографированных снимков с древних икон святых Угодников Божиих, особо чтимых каждым православным, а именно: при 1-й книжке: Образ Богородицы Утоли моя печали; – при 3-й книжке: Архистратиг Михаил; – при 5-й книжке: св. Апостол Иаков; – при 7-й книжке: Великомученица Ирина; – при 9-й книжке: Мученицы: Вера, Надежда, Любовь и мать их Софья; – при 11-й книжке: св. Иоанн Дамаскин. Объяснение значения означенных святых икон будет сделано согласно Четьи-Минеи.

Цена за годовое издание журнала «Мирской Вестник» с бесплатными приложениями остаётся прежняя, т. е. 2 рубля 90 к. сер., а за пересылку в пользу почт следует прилагать 50 к.

Плата за пересылку журнала увеличена на основании вновь утверждённых Министром Внутренних дел – «Временных Постановлений по почтовой части», объявленных в 169 № Правительственного Вестника. Размер платы за пересылку газет и журналов в 1872 году изменён, и низшая плата за пересылку изданий, выходящих один раз в месяц, назначена 50 к.

Согласно тому и цена годовому изданию журнала Мирской Вестник в 1872 г. с пересылкою назначается 3 р. 40 к.

Желающие получить квитанцию высылают в контору журнала, кроме подписных денег, одну 10-копеечную почтовую марку.

Желающие получить в 1872 году журнал «Мирской Вестник» посылают свои требования исключительно в главную контору Редакции сего журнала, находящуюся в С.-Петербурге, по Екатерининскому каналу близ Вознесенского моста в доме г. Франка № 89.

Желающие помещать свои статьи в журнале «Мирской Вестник» благоволят присылать оные в главную Контору сего журнала. Вознаграждение за статьи, признанные соответствующими цели журнала, Редакция предлагает сравнительно в таком же размере, как установлено в лучших наших периодических изданиях.

Статьи, признанные неудобными к печати, сохраняются в Конторе Редакции в продолжение одного года и могут быть возвращаемы авторам в Конторе Редакции, по их личному востребованию или через доверителей

Редактор, Генерал-Майор А. Гейрот.

IV

Не только сами папы, – продолжают настаивать римские учители, – считали себя верховными правителями Церкви, но и другие признавали за ними верховную власть над всеми церквами. Папу, утверждают они, признавали главою Церкви св. отцы Церкви и соборы – Поместные и даже Вселенские.

Вся древняя христианская Церковь до IX века, всем строем своей жизни, действиями и писаниями засвидетельствовала вообще, что тогда все епископы считались равными в своих святительских правах, и каждый независимо от других управлял своею епархиею. Тогда средоточие духовной власти над каждою частною церковью заключалось в её епископе, а средоточие нескольких многих частных церквей – в совокупности всех епископов этих церквей, или в Поместных соборах, которые узаконили сами св. апостолы. «Дважды в году да бывает собор епископов, и да рассуждают они друг с другом о догматах благочестия и разрешают случающиеся церковные прекословия», говорит 37 Апостольское правило. Средоточие же духовной власти над всею Вселенскою Церковью было во Вселенских Соборах, на которых решались окончательно все дела, касавшиеся всей Церкви. Выше власти Вселенских Соборов тогда никакая другая власть в делах веры не признавалась, и покоряться безусловно решениям и узаконениям сих Соборов почиталось непременным долгом для всех верующих, не только для пасомых, но и для всех без исключения пастырей.

В частности, в церковной истории есть много указаний, что не только на Востоке, но и на Западе, в самом даже Риме не признавали в первые века христианства за папою никакой верховной власти над всею Церковью и не считали его, как теперь, непогрешимым и никому неподсудным. Вот некоторые из этих указаний: во II веке св. Ириней Лионский, а в III веке Киприан Карфагенский и Фирмилиан Каппадокийский горячо и строго обличали пап Виктора и Стефана за покушение стать выше других епископов и присвоить себе власть над другими церквами. Во второй половине III века священномученик Ипполит, несмотря на то что он состоял в непосредственной зависимости от Римского епископа, ибо был епископом Римской пристани, – как бы его викарием, не стеснялся открыто и резко обличать папу Каллиста в ереси и безнравственной жизни. В конце IV века блаженный Иероним, один из самых уважаемых западных учителей писал: «если рассуждать об авторитете (церковном), то мир больше Рима. Где бы ни был епископ – в Риме, или на Дону, или в Евгубии, – это маленькое епископство в Италии недалеко от Рима, – он имеет то же достоинство, то же священство. Великолепие богатства и смирение нищеты не делают епископа ни высшим, ни низшим. Все они равно преемники апостолов». В VI веке папа Иоанн III, вопреки своему присваивавшему Римской церкви первенство предшественнику, постановил: никого не называть «верховным священником» и никому не именоваться «вселенским епископом». В том же столетии св. Григорий Великий, на которого мы уже ссылались, – в присвоении себе кем бы то ни было из епископов наименования вселенского, находил безрассудную гордость, оскорбление благодати и прав других епископов, угнетение церковной свободы, возмущение церковного мира и опасность для самой веры. «Если, – писал св. Григорий, – вселенским назовётся один патриарх, то у прочих отнимается имя патриарха... Никого и никогда не до́лжно называть вселенским, чтобы себя не лишать должного, когда другому усваивается не должное. И никто не должен принимать это название, ни соглашаться на него... и не восхищать себе места коварного обольстителя, ибо оно наносит обиду, ведёт к разрыву всей Церкви, соединено с презрением ко всем. Если называющийся вселенским впадёт в заблуждение, то уже не найдётся ни одного епископа, стоящего в правде: если один вселенский, то прочие не епископы; если одного епископа назвать вселенским, то при падении этого одного падёт вся Церковь. Я смело говорю: кто называет себя или желает, чтобы другие называли его вселенским святителем, тот превозношением своим предшествует антихристу, надменно поставляя себя выше прочих. Как тот сын погибельный хочет показаться богом над всеми людьми, так и этот, кто бы он ни был, желающий называться единственным святителем, возносится над прочими святителями». После приведённых нужно ли искать ещё иных свидетелей, чтобы видеть, что Вселенская Церковь и её учители никогда не признавали Римских епископов главою Церкви и не давали им никаких преимуществ власти пред прочими епископами?..

Говорят – Соборы Поместные и Вселенские признавали римского папу главою Церкви... Напротив, соборы своими деяниями ясно как день показали, что римские епископы не имели тогда никаких преимуществ власти в Церкви Христовой и никакого особенного значения во всём, что касается Соборов.

Соборы созывались не папами, а императорами греческими, папы не могли даже упросить их открыть хотя один Вселенский Собор на Западе, чего им очень хотелось; председательствовали на Вселенских Соборах не папы и не послы их, а кто-либо из старейших восточных патриархов, там присутствовавших; решение дел и определения зависели от всех епископов, бывших на Соборе, и от лица всех, а не от имени одного папы, объявлялись к исполнению. Вселенские Соборы судили и, когда находили виновными, осуждали и римских пап вместе и наравне с другими. Так на шестом Вселенском Соборе, вместе с некоторыми константинопольскими патриархами и другими виновниками и покровителями ереси монофелитской, был судим и осуждён как еретик и римский папа Гонорий. И определения соборные так же ясно, как деяния, подтверждают ту истину, что римские епископы не были, не могли и не должны быть верховными самодержавными правителями Церкви. Так Карфагенский собор тридцать девятым правилом постановил: «первого престола епископ да не нарицается главою священников, или чем-нибудь подобным сему, а только епископом первого престола». Первый Вселенский Собор (6-е правило) на основании древних обычаев даёт епископам александрийскому, антиохийскому и другим в своих округах такую же власть и старшинство, какие имел римский епископ над некоторыми – немногими западными церквами. Второй Вселенский Собор (правило 3-е) повелевает «константинопольскому епископу иметь старшинство чести по епископе римском». А отцы четвёртого Вселенского Собора «равное старшинство с престолом древнего Рима предоставили святейшему престолу нового Рима, то есть Византии, нашед то правильным, чтобы град, возвышенный пребыванием царя и синклита и пользующийся равным старшинством с древним царственным Римом, так же как и сей возвеличен был и в делах церковных, яко второй по нём» (прав. 28). Собор Трулльский, возобновляя постановления второго и четвёртого Вселенских Соборов, определил, чтобы «константинопольский престол пользовался равным старшинством с престолом древнего Рима, и так же, как сей возвеличиваем был в делах церковных, будучи вторым по нём. После константинопольского да считается престол великого града Александрии, потом антиохийский, а после сего иерусалимский» (прав. 36). Таким образом, если римский епископ имел первенство пред константинопольским, то единственно потому, что нельзя быть двум первыми, а отнюдь не потому, чтобы он имел какую-либо особенную власть и значение в Церкви, или высший сан. Константинопольский епископ был то же в Константинополе и в своём округе, что римский – в Риме и в своём округе. Церковь Константинопольская столько же зависела от церкви Римской, сколько римская от константинопольской. Тоже, на основании определений первого Вселенского и Трулльского Соборов, нужно разуметь и о других восточных патриархах, которые по власти своей и по значению в Церкви все равны между собою, и должны были отдавать патриархам римскому и константинопольскому только старейшинство места на Соборах».

Толик убо имуще облежащ нас облак свидетелей верных и истинных, мы не можем не быть убеждёнными в том, что римские первосвященники никогда не были, никогда не могли и никогда не должны быть главою Церкви, которая есть Тело возглавившего Собою всяческая, Господа нашего Иисуса Христа. В виду таких и толиких свидетелей утверждать противное, то есть усвоять папе верховную самодержавную власть над всею Церковью могут только те, которые слух свой от истины отвращают и к басням уклоняются, которые ослепили очи свои и окаменили сердце свое да не видят истины очами своими и не уразумеют сердцем и не возвратятся в недра единой, святой, соборной и апостольской Церкви, чтобы получить исцеление от своей слепоты и познать истину, которая ясна и очевидна всем её чадам.

П. М. Б.

Солнце и луна вообще изображались на Распятиях по ту и другую сторону главы Спасителя, первое – под видом человеческого лица, испускающего во все стороны лучи, а вторая – под видом полумесяца. Иногда же эти светила изображались в виде человеческих фигур до пояса, держащих в одной руке по горящему факелу, а другою, приложенною к щеке, выражающих чувства скорби. На крестах удобоносимых эти эмблемы обыкновенно изображались вверху вертикального ствола и сопровождались иногда надписанием их названий: SOL-LUNA. Обыкновенно думают, что солнце и луна изображались на древнехристианских Распятиях с целью напомнить об одновременном затмении их, последовавшем в час смерти Спасителя; но всего лучше допустить, что они имели другое значение, именно: они указывали на две природы в Иисусе Христе – солнце означало Его Божество, блистающее Своим собственным светом, а луна – человечество, которое подобно тому, как луна, будучи телом тёмным, светит заимствованным светом и подвержено различным фазам света и затемнений, в лице Иисуса Христа соединившись с Божеством, сделалось причастным и блеску славы Его, не освободившись, однако, от тех качеств, которые свойственны ему как природе ограниченной, конечной. Предложенное нами объяснение значения солнца и луны на крестных распятиях Спасителя берёт особенную силу ещё в том обстоятельстве, что эти светила никогда не изображались покровенными, напротив, в некоторых случаях, как например, на Распятии, находящемся на фреске кладбища св. Иулии, они представляются в полном блеске, от которого лучи распространяются прямо над крестом. Но то же объяснение значения означенных светил на Распятиях указывают и те памятники, на которых солнце и луна изображены под видом человеческим с горящими факелами в руках. Но что́ решительный характер придаёт нашему объяснению в данном случае, это тот факт, что Спаситель изображался в сопровождении солнца и луны не на одних только Распятиях, но и в сюжете воскрешения Лазаря, какова, например, живопись, украшающая катакомбу Миланскую (открытая в 1845 году). Наконец, присоединение к эмблемам солнца и луны апокалипсических букв А и ω на некоторых изображениях крестных распятий окончательно дополняет указанное нами значение солнца и луны в рассматриваемом нами сюжете.

Согласно с евангельским рассказом (Ин.19:25) в древних изображениях крестных распятий Спасителя всегда представлялись ещё образы Богоматери и св. Иоанна, которые изображались стоящими по обе стороны креста и посредством условного жеста древних, именно: посредством руки, приложенной к щеке, выражают величайшую душевную скорбь³⁰⁴. На крестах удобоносимых эти два лица, представленные во весь рост, или в бюст, всегда помещались по двум концам поперечной перекладины, с надписанием их имён с боку: М-Р, ΘV, Матерь Божия и HOANA, Иоанн. А на некоторых Распятиях встречаются даже целые слова, обращённые к ним с креста Спасителем именно: MVLSER EN… DISSIPULE ECCE, или, по-гречески, как например, на наперстном кресте Монзы: ΙΔΕ ΟΥC… ΙΔΟΥ ΜΗΤΗΡCΟΥ, се сын твой, се мати твоя (Ин.19:26–27)³⁰⁵!..

Далее, в древних изображениях крестных распятий. Спасителя представляются два воина, из которых один стоит с губкой, напоенной винным уксусом (оцетом), а другой с копьём. Есть даже одно Распятие, в котором представлено метание воинами жребия об одежде Спасителя (Ин.19:24). Кроме того, иногда на Распятиях на обратной стороне креста, изображались ещё эмблематические образы четырёх евангелистов; – затем иногда под ногами Спасителя изображался череп на костях, крест на крест положенных; но этот род Распятий относительно новейший, – в древнейших Распятиях на этом месте изображался агнец. Тут же, внизу креста на иных Распятиях, изображалась человеческая фигура в полулежачем положении: это – человечество, падшее в следствие первородного греха и восстановленное благодатью искупления, которая здесь представлена под образом единой Десницы. Или же: изображались два лица, одно лежит, а другое, жена, преклонивши одно колено схватывает руку, протянутую к ней Спасителем. Эти два лица – Адам и Ева, падшие некогда и теперь восстановленные. Иногда в древних Распятиях с одной стороны креста замечается ещё дверь, указывающая на дверь, ведущую в Царство Небесное, а с другой стороны – древо познания добра и зла: сближение, очевидно, намекающее на то, что как человек пал вследствие вкушения плода древа, так древом креста снова восстановлен³⁰⁶.

Наконец, ко всему сказанному об изображениях крестных распятий Спасителя мы должны прибавить ещё объяснение того, как в древности изображали Спасителя на кресте – живым, или умершим. Результат совокупного изучения всех памятников христианского искусства, относящихся к данному предмету, а равно и памятников письменных, показывает, что до XI века Спаситель на Распятиях изображался живым, а после того уже – умершим. Первый пример Распятия, на котором Спаситель изображён умершим, представляется манускриптом Лаврентьевской библиотеки города Флоренции, относящемся почти к 1059 году по Рождестве Христове. А до того времени Богочеловек Христос хотя изображался на кресте, пригвождённый гвоздями, но без всяких признаков страдания: Его голова держалась прямо, Его открытые глаза смотрели живыми и как бы представляли в этом случае эмблему Его Божественного бессмертия³⁰⁷.

Сюжет, изображающий воскресение Спасителя, редко встречается на древних памятниках христианского искусства, а когда встречается, то, большею частью, под образами мистическими, – в этом случае обыкновенная постановка этого сюжета такова: два воина стоят, опершись на свои щиты, а посреди их возвышается либо монограмма имени Христова, как это можно видеть на фрагменте Ватиканского саркофага, либо крест с короною над ним, а в короне вписана та же монограмма, – или, как например, на одной древней лампе, под короною изображена надпись Константиновского знамени: ΕΝ ΤΟΥΤωΝΙΚΑ. Гораздо прямее сюжет воскресения Христова изображён в Крипте св. Максимина: здесь мы видим самого Спасителя под аркою, образующею вход в Его гробницу, которая представлена в виде здания, – воскресший Христос в знак приветствия простёр правую руку к двум воинам, из которых один одною рукою оперся на щит, а в другой держит копье. Но ещё более полное изображение воскресения Спасителя находится на саркофаге св. Цельса в Милане. Здесь при входе в гробницу Спасителя, изображённую в виде здания, похожего на башню, стоят две жены, пришедшие по обычаю иудеев, помазать тело Спасителя. Одна из них, склонив голову, указывает рукою на плат, покрывавший главу Спасителя, и теперь лежащий отдельно на полу при входе в гробницу, что, однако, не совсем согласно с евангельским рассказом, который на место жен поставляет ап. Петра и ап. Иоанна (Ин.20:5–6). Другая жена поднимает глаза к небу и видит Ангела, сходящего с неба, чтобы возвестить о воскресении Господа. Позади гробницы стоит воскресший Спаситель и показывает Свою рану в боку маловерному Фоме, который приник к Божественной ране всем своим вниманием и осязает её. Вот рисунок с этого интересного памятника.

Немного иначе тот же сюжет представлен на одном ковчежце с мощами, который Григорий Великий подарил королеве Теоделинде для её детей. Спаситель здесь изображён на светоносном облаке, с сияющим телом, – Он показывает Себя Марии Магдалине, которая простёрлась у Его ног. Картину дополняют деревья и фонтан, напоминающие о месте происшествия. На другом памятнике того же рода, рисунок с которого представлен нами несколько выше (в описании изображений крестных распятий Спасителя), на гробнице Спасителя находится греческая надпись: Христос воскресе!, а на одной медали значение того же сюжета указывается даже одним словом ANACTACΥС³⁰⁸. Но, повторяем, что гораздо чаще воскресение Спасителя представлялось на памятниках древнехристианского искусства под мистическими символами либо Ионы, пробывшего три дня в утробе кита, либо Сампсона, уносящего на плечах своих ворота Газы и проч. и проч.

П. Озерецкий

Отпраздновавши встречу весны Красной Горкой и отдавшие долг покойным родителям, народ наш, как в старину, так и теперь принимается за хозяйственные занятия: засевает яровые поля, заказывает луга и выгоняет на свободный корм домашний скот, истомившийся за зиму в душных хлевах. Хлопоты обо всём этом составляют весьма серьёзную задачу для поселянина. Чтобы наступающая пора принесла счастье и успех во всём, начало каждого дела обставляют суеверною обрядностью, веря в её таинственное благотворное влияние на успех. Наши предки-язычники во всех этих занятиях, чтобы видеть в них успех, поручали себя покровительству божества – Ярила. В честь его они совершали религиозные обряды и празднества, которые, по настоящему времясчислению, приходились в апреле месяце. Так как в этом же месяце, и именно 23 апреля, Церковь христианская празднует день св. Георгия Победоносца, то народ наш, по принятии христианства, в силу прежде объяснённых нами историко-психологических причин, перенёс на этого святого свои понятия о языческом божестве – Яриле. Вследствие этого образ сего святого, в религиозных представлениях нашего народа, затемнён разными поверьями и суеверными обрядами. Русский народный Егорий Храбрый во многом не похож на церковно-христианского Георгия Победоносца. Чтобы дать себе отчётливое понятие о том, как сложился в нашем народе образ Егория Храброго, какие черты в нём христианские и какие примешаны из языческой старины, для этого ознакомимся сначала с языческим божеством и празднеством в честь его, а потом и с настоящим народным праздником в честь Егория Храброго.

Значение бога Ярила объясняется из самого его названия и сохранившихся о нём преданий и праздничных обрядов. Корень слова Ярило яр совмещает в себе понятия: весеннего света и теплоты, юной, возбуждённой силы, плотской страсти и плодородия. Это доказывает значение слов, происходящих от корня яр, и доселе употребляющихся в народной речи; напр. ярый воск – значит светлый, чистый (горит свеча воску ярого), ярые пчёлы – молодые, весеннего роения, яровой хлеб – весеннего посева, яроводье – быстротекущая вода весеннего разлива, яр – размоина от весеннего разлива вод, ярый и яростный – сердитый, вспыльчивый и страстный, разъярённый – страшно разгневанный, возбуждённый против чего-нибудь до последней степени и пр. Таким образом Ярило, по самому своему имени, был богом – покровителем весеннего оплодотворения сил природы и представителем весны. Религиозные обряды и празднества в честь этого божества дают ещё более ясное о нём понятие.

Воспоминание о Яриле с особенной живостью сохранилось в Белоруссии, где его представляли молодым и красивым мужчиной, разъезжающим на белом коне и в белой мантии; на голове у него венок из весенних полевых цветов, в левой руке горсть ржаных колосьев, а ноги босые. В честь его белорусы совершали празднество при начале весенних посевов, то есть в конце апреля. При этом обыкновенно сельские девицы собирались в хороводы и, выбрав из среды себя одну, отличавшуюся красотою, одевали её точно так, как представлялся народному воображению Ярило, и сажали её на белого коня. За нею шёл хоровод, и на каждом из участвующих в игрище был венок из свежих полевых цветов. В хорошую погоду эти обрядовые игрища совершались на чистом поле, на засеянных полях, и в присутствии стариков. В песнях прославлялись благодетельные деяния божества, как он ходит по свету, растит хлеб на нивах, даёт людям чадородие и бережёт скотину от диких зверей. Там, где ступает Ярило своими босыми ногами, вырастает густая рожь и колосистый овёс, а куда он обратит свои яркие взоры, – там цветут, колосятся и пестреют душистые травы и цветы³¹⁰. У некоторых соседних с нами славян, Ярило или Яровит был не только покровителем плодородия, но и богом войны, поэтому идол его представлялся сидящим на коне с бранным щитом в руках. Во время празднества в честь его, как бога плодородия, жрецы от его лица произносили следующие многозначительные слова: «Я бог твой, я тот, который одевает поля муравою и леса листьями; в моей власти плоды нив и деревьев, приплоды стад и всё, что служит на пользу человека. Всё это дарую я чтущим меня и отнимаю у тех, которые отвращаются от меня»³¹¹. Самые празднества в честь этого божества, как у соседних славян, так и у нас на всей Руси, отличались распущенностью и безобразием. Безмерное употребление вина, служившего на этом празднике символом оплодотворяющего весеннего дождя, бешеные пляски, бесстыдные песни и игры вполне напоминали древнегреческие вакханалии. Как там в весенний праздник Диониса или Вакха главная роль принадлежала неистовым вакханкам, так и у нас на празднике в честь Ярила совершение всех обрядов возлагалось на девиц. И эти бесстыдные празднества с обрядами и песнями долго, долго помнились и открыто совершались на Руси уже после повсеместного распространения в ней христианской веры. Пастыри и учители нашей Церкви, как показывают памятники древнеотеческой или церковной нашей литературы, с ревностью восставали против самого воспоминания о Яриле и бесстыдных празднеств в честь его. И только, благодаря этой пастырской ревности, Яриловы празднества стали у нас прекращаться. После всех это празднество закрылось в Воронеже, благодаря именно пастырской ревности святителя Тихона. В Воронеже празднество в честь Ярила совершалось в мае месяце. Обыкновенно, с раннего утра толпы народа сходились на городскую площадь, и прежде всего с общего согласия определяли, кому из присутствующих быть представителем Ярила; затем выбранного одевши в пёстрое разноцветное платье, убирали его лентами и цветами, навешивали на него колокольчики и бубенчики, на голову надевали ему раскрашенный бумажный колпак с петушьими перьями, а в руки давали ему колотушку. Шествие его возвещалось стуком и криком. После всевозможных игр, песен и полного разгула, сопровождавшие Ярилу делились на две половины, и начинался между ними кулачный бой. В 1765 году 30 мая, на площади, где происходило это народное гульбище, приехал святитель Тихон. «Я увидел, – говорит святитель в своём увещании к народу, – что множество мужей и жен, старых и малых детей из всего города собралось на то место. Между сим множеством народа я увидел иных почти бесчувственно-пьяными, между иными ссоры, а между иными драки; приметил и плясания жен пьяных с срамными песнями». Святитель остановился среди этой толпы и произнёс сильное обличение и вразумление народу; проповедь его вполне достигла цели, – народ разошёлся и празднество в честь Ярила с того времени навсегда было оставлено³¹². Однако память о Яриле и празднествах в честь его, несмотря на ревностную деятельность наших пастырей Церкви, не уничтожилась окончательно в нашем народе. Имя Ярилы до сих пор слышится в географических названиях разных урочищ и сёл³¹³, а самые древне-религиозные воззрения и верования уцелели в народном представлении Георгия Победоносца.

Самое имя святого великомученика Георгия прежде всего подало повод нашему народу к сближению или даже к смешению его с древнеязыческим божеством – Ярилом. Имя Георгий по-гречески γεωργός и γεώργιος (от γῆ земля и ἐργάζομαι делаю, тружусь, работаю), означающее земледельца, поселянина, в Великороссии издревле стало произноситься Юрий и Егорий, а в Малороссии – Юрко. Такое сближение породило в народном представлении мысль о святом Георгии, как об особенном покровителе земледелия и плодородия. Случайное же совпадение по времени христианского праздника с древнеязыческим празднеством ещё более содействовало развитию народных воззрений на Георгия Победоносца, схожих с древнеязыческим воззрением на божество, о котором идёт наша речь. Наконец, апокрифические сказания о св. Георгии Победоносце, перешедшие к нам из Греции, не только послужили у нас главною опорою и почвой для развития народного воззрения на него, но и указали в нём ещё новую черту – покровителя животных и особенно домашнего скота. По этим сказаниям св. Георгий представляется разъезжающим на сером коне и осматривающим поля и стада домашних животных. В одно из таких явлений св. Георгий наказал болезнью пастуха за то, что он, продав овцу бедной вдовы, обречённую Георгию на заклание, уверял её, будто бы овцу волк съел. Когда же пастух раскаялся, то св. Георгий снова явился ему и, обличив во лжи, исцелил его от болезни. В другой раз св. великомученик в Африке, именно в Ливийской стране, победил ужасного дракона и спас от него девицу, обречённую ему на жертву³¹⁴. В древнейших календарях разных народов с именем св. Георгия Победоносца соединялось множество обычаев и поверий о погоде и урожае³¹⁵. Под влиянием всех указанных обстоятельств, давших повод к сближению личности св. Георгия с языческим божеством, и создал наш народ свой образ Егория Храброго. Главные черты этого образа взяты из христианских легендарных сказаний о св. Георгии, а отделка принадлежит народной фантазии, для которой материалом в этом случае служили древние религиозные верования народа. Вот в коротких чертах народный образ Егория Храброго:

Породила Егория матушка – по колена ноги его в чистом серебре, а руки по локоть в красном золоте; голова у него вся жемчужная, во лбу солнце красное, в тылу месяц ясный, а по косицам звёзды перехожие. Возрастал Егорий Храбрый между трёх сестёр, в полном повиновении своей матушке – премудрой Софье, и от доброго дела не отходя, миру крещёному угождая. Когда стал он приходить в зрелый возраст и ум-разум спознавать, то начал он думу крепкую думать о земле светло-русской, и испросил он у своей матушки – премудрой Софьи благословение, чтобы идти в землю светло-русскую, утверждать в ней веры христианские. Но в эту самую пору Егорий Храбрый попал в руки страшного мучителя – царища Деоклитианища или Демьянища, который подвергал его различным мукам, и наконец посадил в глубокий земляной погреб, закрыв его железными досками и засыпав рудо-жёлтыми песками; и при этом Демьянище сказал: более не видать тебе Егорий свету белого, не зреть тебе солнца красного и не слыхать тебе ни звона колокольного, ни пения церковного. И сидел Егорий Храбрый в заточении ровно тридцать лет, но пришла пора и по Божьему изволению взошло и обогрело солнце красное, собралась туча гремучая и поднялся буйный ветер, который разнёс пески рудо-жёлтые, и разметал доски железные. Тогда вышел из заточения Егорий Храбрый и узрел свет Божий. Вышел он во чистое поле и крикнул он громким голосом: ой, ты гой еси, белый резвый конь! Беги ты ко мне ясным соколом. И поехал Егорий Храбрый в землю светло-русскую. Наезжает он на леса дремучие, расшатайтесь, говорит им святой Егорий, и разойдитесь по всей земле светло-русской! Наезжает он на моря глубокие, на реки широкие, и им велит он идти по всей земле светло-русской. Затем наезжает он на стадо воловье, на стадо звериное, на стадо серых волков-рыскучих, так что Егорию ни пройти, ни проехать. И даёт он им такой наказ: вы, звери, разойдитесь, разбредитесь по глухим степям, по тёмным лесам; ходите вы повременно и ешьте-пейте повеленное вам, от святого Егория благословения. Наконец наезжает Егорий Храбрый на змея лютого, огненного, который из ушей пышет пламенем, из глаз сыплет искрами, и хочет пожрать его; но Егорий рассекает его на мелкие части; наконец доезжает Егорий Храбрый и до белокаменных палат царя Демьянища, которому отсёк он злодейскую голову по его могучие плечи, и очутился Егорий в крови по белую грудь. Втыкает он своё копьё в мать-сыру землю, и просит он её, чтобы она расступилась на все на четыре стороны и пожрала кровь змеиную, жидовскую и басурманскую. – Все эти черты народного образа Егория Храброго, все эти подвиги его – не более, как фантастические изображения подвигов древнеязыческого божества, оплодотворителя весенней природы, который, по понятию наших предков-язычников, разъезжал по лугам, лесам и полям, весенним громом и молнией поражал змия – лютую зиму, и освобождал от неё плодородящую землю – деву. Самые муки Егория в погребе у Демьянища царя – это мучительная, бездейственная жизнь весеннего божества – Ярила во время зимы. Кровь змеиная и Демьянища царя – которую поглощает мать-сыра земля – это метафора весеннего дождя, который ниспосылался на землю богом – оплодотворителем весенней природы. В болгарском сказании о Егории Храбром, совершенно схожем с нашим, говорится, что Егорий отсёк змею три головы, – из ран которых протекли три реки: первая река пахарям, – тали пшеница, другая река пастухам – тали молоко свежее, третья река виноградарям – тали вино рьяное; т. е. пролившийся из туч дождь растит луга, нивы и леса, и тем самым даёт урожайную жатву, хороший сбор винограда и сочный корм коровам, от которых получается молоко³¹⁶. Конечно, народное сказание о Егории Храбром сложилось не вдруг, а в течении продолжительного времени, и потому в него должны были войти черты из исторической жизни нашего народа, вследствие чего многое из народного сказания о Егории Храбром может быть объяснено, как поэтическое указание на минувшие судьбы нашего народа; но народные обычаи, обряды и поверья, до сих пор соединяемые с днём праздника св. Георгия Победоносца, ясно указывают на мифический характер в народном образе Егория Храброго.

Святой Юрий, по народному поверью, отмыкает землю, низводит росу и даёт рост травам³¹⁷; следовательно он, по народному понятию, устанавливает весну, завершает то, что ожидал и встречал народ в предыдущих своих празднествах. В Малороссии говорят: Юрий по полю ходит, хлеб-жито родит³¹⁸. В некоторых местностях России на Юрьев день выбирают красивого парня и убирают его зеленью, кладут ему на голову большой круглый пирог, убранный цветами. С зажжённым факелом в руке он идёт в поле, а за ним следует целый хоровод сельской молодёжи и поёт обрядовые песни в честь Егория Храброго. Участвующие в хороводе трижды обходят вокруг засеянных полей; затем разводят большой кругообразный костёр, в середину которого кладут обрядовый пирог, а сами рассаживаются около костра. Изображавший Юрия берёт пирог и делит его поровну между всеми³¹⁹. Народное понятие о Егории Храбром, как о покровителе домашнего скота, так же со всею ясностью высказывается в народных обрядах и обычаях. В день св. Юрия поселяне наши в первый раз, после зимы, выгоняют скот в поле и обращаются к нему с такою мольбою: Егорий, ты наш, Храбрый! ты спаси нашу скотинку в поле и за полем, в лесу и за лесом, от волка хищного, от медведя лютого и от всякого зверя лукавого!³²⁰ При этом в некоторых местах России приготовляют общественный пирог в виде овна; главный пастух закалывает этот пирог, как жертву Юрию, и затем делит его на части между домохозяевами³²¹. У католиков, в Литве, настоятели костёлов заказывают к Юрьеву дню восковые фигуры лошадей, коров и овец и продают их при входе в костёл. Купивший это изображение обносит его несколько раз вокруг костёла и затем ксёндз полагает его на алтарь³²². У соседних нам славян, как напр. у болгар, до сих пор сохранились в день св. Юрия остатки языческого жертвоприношения, совершавшегося в честь Ярилы. Там на Юрия в каждом семействе колят барашка. Для этого выбирают из всего стада, или же нарочно покупают самого красивого барашка – белого с чёрными глазами; связывают ему ноги, на голову надевают ему венок из полевых цветов, глаза завязывают, а рот мажут мёдом. В таком виде кладут его на стол и к рогам его привязывают зажжённые восковые свечи. Затем хозяин кадит хату ладаном, читает тропарь св. Георгию и другие христианские молитвы; поднявши нож к верху над барашком, он говорит: «Свят. Гêрги! на ти егне» и потом закалывает барашка. Кровь этого жертвенного ягнёнка тщательно собирается в чашку, как лекарство от разных болезней, ею окропляют детей, делая крестное знамение на лбу, ладонях и подбородке ребёнка. Для съедения этого «егне» собираются все родные – домочадцы и холостая родня, приглашают священника для освящения «егне» прочтением над ним молитв и благословением его, за что дают священнику шкуру и переднюю лопатку жертвенного барашка. Оставшиеся же кости и мясо с большою осторожностью выносят на засеянные поля и зарывают в землю³²³. Смысл этого обряда, как и нашего с пирогом вместо ягнёнка, очевиден: в нём приносят умилостивительную жертву Егорию Храброму, как хранителю домашнего скота и покровителю плодородия. Для уничтожения в народе суеверных понятий о св. Георгии Победоносце, как о покровителе домашнего скота и виновнике плодородия, употребляется у нас обычай совершать 23 апреля общественные молебны, при колодцах и на полях, и обычай этот свято исполняется во многих местах России. Обыкновенно, в день св. Юрия, утром, до выгона в поле скота, общество приглашает церковный причт к колодцу для совершения молебна; при этом туда выносят иконы св. Георгия, Николая Чудотворца, Божией Матери и др. К этому же колодцу пригоняют и скотину, имеющую пастись в поле. По окончании молебна, священник читает над скотом молитвы и окропляет его освящённой водой. В старину при этом делали крест на лбу быка и барана, купленных на общественные деньги, под предводительством которых и отправляли затем скот в поле³²⁴. Служение молебнов в день святого Георгия, как у колодцев, так и на полях, составляет самое сильное противодействие древнеязыческим обрядам в этот день, и вместе с тем этот обычай представляет пастырю Церкви самый удобный случай объяснить народу значение церковного обычая в сопоставлении его с народными обрядами и понятиями о св. великомученике Георгии. Такое объяснение крайне необходимо, потому что народ и до сих пор позволяет себе действия, противные требованию христианской веры. В этот день, обыкновенно, после совершения общественных молебнов, священник и старики идут в село для окончания празднества в одном из общественных помещений; а сельская молодёжь уходит в поле или на луга и предаётся там обрядовым играм и пению песен в честь Егория Храброго, будучи твёрдо уверена, что это так же необходимо для умилостивления Егория, как и служение ему церковных молебнов. Мало того, народ подчас смотрит на самые церковные молебны, как на подтверждение своих суеверных понятий о Егории Храбром, который при молебнах представляется ему не как угодник Божий, ходатай за нас пред Богом, а как сам владыка, сильный покровитель скота и плодородия. Таким образом и суеверные обряды и церковные обычаи, значение которых остаётся необъяснённым для народа, более и более укрепляют в народе полуязыческий образ Егория Храброго. От этого-то у нас до сих пор 23 апреля повсюду совершаются всевозможные гулянья, игрища и разные обряды языческого характера. Предаваясь всему этому, народ наш думает, что он нисколько не грешит и не оскорбляет памяти святого Георгия Победоносца; напротив, во всём этом он видит умилостивление святого, которого покровительство для него особенно важно в хозяйственном быту. Все эти понятия в нашем народе несомненно изменятся, когда они в пастырском наставлении будут освещены светом христианского учения.

Благоговение к св. Георгию Победоносцу издавна распространилось во всём мире христианском, даже и у магометан. Имя его служило девизом, паролем и клятвою у древних французов при судебных поединках и на военном поле; лик его издавна изображался на фамильных и государственных гербах и на монетах у генуэзцев, англичан, немцев, итальянцев и пр. Сами турки питают глубокое уважение к св. Георгию. В России, с самых первых времён христианства, имя Георгия было самым любимым в княжеских семействах. На северо-востоке России особенное благоговение к сему святому распространил Юрий Долгорукий. В честь его имени он основывал города, строил храмы, лик его повелел изображать на хоругвях и монетах. Таким образом Юрий Долгорукий – строитель Москвы и основатель великого княжества на северо-востоке Руси распространял владения свои, а вместе с этим и веру христианскую под знаменем своего патрона – Георгия Победоносца. Эти-то успехи Юрия Долгорукого без сомнения и подали повод тому, что лик св. Георгия сделался государственным гербом в северо-восточных княжествах Руси, как утвердитель и защитник там христианства и поборник развития государственной жизни; тогда как в Южной Руси – Киевской – гербом был лик Михаила Архангела, как победителя злого духа в лице нашего язычества.

Таким образом имя св. великомученика Георгия Победоносца издавна получило у нас на Руси глубокое историческое значение. Под его знаменем созидалась у нас на севере государственная жизнь и распространялась христианская вера: орден с его именем до сих пор представляет один из самых важных государственных знаков отличий. Но рядом с этим в народных понятиях образ святого Георгия так же до сих пор потемнён и искажён остатками древнеязыческих верований; от этого и самый церковный праздник его служит для нашего народа днём игрищ и суеверных поверий и обрядов. Дело восстановления в понятиях народа истинного значения сего святого, как мученика христианской веры и ревностного ходатая пред Богом за всех трудящихся на пользу Церкви и отечества, лежит на обязанности пастырей Церкви.

После Юрьева дня вскоре наступает месяц май. Природа является тогда человеку во всей своей красе. Прекрасные дни мая и начала июня у наших предков-язычников всегда посвящались разным празднествам, сопровождавшимся жертвоприношениями и обрядовыми играми в честь богини весны – Лады или Живы. Для отправления всех этих празднеств они ходили в заветные рощи и дубравы. Не забылись в народе нашем празднества этого времени и по принятии им христианской веры. Главные дни, в которые он и до сих пор предаётся обрядовым игрищам в честь богини Лады, это – так называемый Семик и Троицын день, а в некоторых местах и Николин день. В эти-то дни по всей России совершаются два обряда: крещение кукушки и завивание венков. Тот и другой обряд представляют народный суеверный способ гадания о будущем. – Птицегадание или птицеволхвование входило в языческий культ у всех древних народов, а особенно у этрусков и римлян; у последних был особый класс жрецов-птицегадателей (авгуры). Верование в вещих птиц было весьма распространено и между нашими предками-язычниками, что видно из сохранившихся доселе в России обычаев и поверий, напоминающих о языческом птицегадании³²⁵. Из птиц, предвещающих своим голосом добро или зло, самою большею известностью и суеверным уважением как в древности, так и в настоящее время у народа пользуется кукушка. Звукоподражательное название этой птицы почти у всех индоевропейских народов одинаково: у новых греков – κοῦκος, у римлян – cuculus, у французов – coucou, у немцев – kuckuck, у турок – koukou и пр.; только у малороссов она известна под именем зозули. У всех народов, особенно во времена язычества, эта птица пользовалась значением таинственной и священной птицы, предвестницы будущего, а в России, кроме этого, она служила эмблемою глубокой печали по милым покойникам. В её образе представлялась у нас в старину душа непогребённого, а в христианскую эпоху – без крещения умершего человека. В народных малороссийских песнях кукушка прилетает горевать над трупами умерших. Никто, говорится в песни, не погрустит и не поплачет о погибшем на чужбине, только ворон прилетит, сядет на трупе, поклюёт и перестанет, да прилетит зозуля (кукушка) дай плакати стане; к умирающему в степи козаку прилетали кукушки, у головах его сидели, и як ридны сестры куковали»³²⁶. У сербов и литовцев есть предание о превращении в кукушку сестры, которая долго и неутешно оплакивала в лесу смерть своих братьев, павших на войне с монахами-рыцарями³²⁷. В Сербии на могильных крестах до сих пор изображают столько кукушек, сколько осталось родных сестёр, грустящих и плачущих по умершим³²⁸. На Руси до сих пор верят, что когда кукушка кукует, то из её глаз текут слёзы. К кукушке обращаются с вопросами не только о счастье и долголетии живых, но и о судьбе покойников, которые чрез неё призываются из загробной жизни для благодеяния живым; так в свадебной песни невеста-сирота посылает кукушку за своими умершими родными, чтобы они пришли с того света благословить её на новое житье³²⁹. С этим народным понятием о кукушке имеет теснейшую связь совершающийся у нас повсеместно, на Николин день или же на Семик, обряд крещения кукушки. Обрядом этим начинаются народные празднества среди лесов и полян; так как и символическая птица-кукушка – одна из самых ранних певчих весенних птиц появляется в наших лесах, и в таинственной тиши их она первая начинает радоваться, или же горевать вместе с душою суеверного поселянина. От этого-то искони ей был первый народно-религиозный привет.

Обряд крещения кукушки везде в России более или менее одинаков. В один из указанных праздников, а больше всего в Семицкую неделю, когда поминают усопших, женщины и девицы идут в лес, делают из разноцветных лоскутьев и лесных цветов чучело кукушки и сажают её на ветки дерева. Для этого отыскивают две близко стоящих плакучих берёзы, нагибают и связывают их ветви разноцветными лентами, платками и полотенцами в виде венка. Над венком кладут чучело кукушки или же траву, известную под именем кукушки, а по сторонам привешивают шейные кресты. В Тульской губ. крестик надевают на самое чучело и при этом поют: Кумушки, голубушки! кумитеся, любитеся, даритеся! Две девицы, желающие покумиться, должны обойти вокруг этих берёз – одна навстречу другой, потом трижды поцеловаться сквозь венок и сквозь венок же обменяться шейными крестами и непременно жёлтыми яйцами, кумовство это сопровождается пением обрядовых малосодержательных песен. В конце этого обряда разделяют кукушку между всеми покумившимися и всё заключается пиршеством, необходимой принадлежностью которого бывает яичница. В этом и состоит сущность древнего обряда крещения кукушек. Семицкая неделя, в которую по преимуществу совершается у нас обряд крещения кукушки, слывёт в нашем народе русальскою. В эту неделю, по народному поверью, в образе кукушек и русалок являются души младенцев, мертворождённых или умерших без крещения. В течении семи лет, до превращения своего в настоящих русалок, души эти в Семицкую и Троицкую неделю летают по воздуху и жалобно просят, чтобы их окрестили; и кто заслышит их жалобный, умоляющий голос, тот, по народному поверью, должен сказать: крещаю тебя, Иван да Марья, во имя Отца и Сына и Св. Духа. После этих слов они освобождаются от необходимости быть русалками или кукушками и возносятся прямо на небо, как души невинных и непорочных людей, сподобившихся принять крещение. В Воронежской губ. обряд крещения кукушки и завивания венков в Семик доселе называется встречей русалок, а развивание венков на Троицу или Петров день – проводами русалок³³⁰. Из сопоставления народного обряда «крещения кукушки» с поверьями народа о Семицкой неделе, как о времени особенного появления на земле некрещённых душ, испрашивающих себе крещения, и с понятиями его о самой кукушке, которая принималась за видимый образ этих несчастных душ и за символ глубокой печали об умерших, в обряде этом открывается двоякий смысл – полухристианский и полуязыческий. Крещение кукушки есть символический обряд крещения младенцев, умерших без этого Таинства, а потому осуждённых вечно блуждать по свету. По народному понятию, дети – существа чистые, невинные и безгрешные, но умирая без крещения, они не могут войти в Царство Небесное. Желая избавить их от незаслуженного мучения в образе кукушки или русалки, народ наш и создал обряд посмертного крещения их под именем крещения кукушки. Поэтому-то покумившиеся на этом обряде продолжают целый год называть себя кумами, как бы они действительно были восприемницами при христианской купели. На обычай крестить мёртвых указывает наш летописец Нестор под 1044 годом; именно два князя Ярополк и Олег вырыли кости своего отца язычника – Святослава, крестили их и положили в церкви Свят. Богородицы³³¹. Такое воззрение могло родиться только в христианскую эпоху, но оформиться, перейти в обряд крещения кукушек оно могло только под сильным влиянием языческих представлений, и народное семицкое кумовство есть остаток древнеязыческого служения Ладе или видоизменённая форма древненародного «побратимства».

П. Поспелов

Имеет свои особенности и народный взгляд на самые жертвы заболевания. Тот, кто прежде других заболевает эпидемической болезнью, рассматривается как пособник нечистой силы и проводник смерти; от него начинается зараза и быстро переходит на всё окрестное население. Тот же взгляд прилагается и к первой зачумлённой скотине. Вселяясь в человека или корову, демон смерти заставляет их носить себя по белому свету и через их посредство распространяет своё тлетворное дыхание между людьми и стадами. Поэтому первые жертвы заразы должны, по мнению народа, подлежать очистительной каре. По уцелевшим на Руси преданиям, в старину, при всякой повальной болезни и скотском падеже́, обрекали на смерть женщину, заподозренную в злом волшебстве. Женщину эту завязывали в мешок и сжигали или зарывали в землю, или топили в реке, с полным убеждением, что после этого мор должен немедленно прекратиться. Сожжение, потопление или зарытие заподозренной в колдовстве женщины, по народному мнению, исторгает из неё злого демона и удаляет его из здешнего мира в мир загробный. Кажется, по местам и теперь ещё народ думает, что подобные меры приносят действительную пользу. Недавно в Новгород-Северском уезде высказывалось поселянами мнение, что если бы первого заболевшего холерой похоронить заживо, то означенная болезнь тотчас бы остановила свои губительные действия. Все вещи и платье, употреблявшиеся больными, считаются нечистыми. После смерти больного их выносят на три дня (а иногда и на шесть недель) в курятник, чтобы петухи их опели, и таким образом очистили бы их от злого влияния смерти.

Ещё многочисленнее, разнообразнее и интереснее народные поверья о способах или мерах к предотвращению заразы и её искоренению или уничтожению. Приведём те из них, в которых наиболее сохранились следы древних мифических представлений. Во время настоящей эпидемии в известной мне местности, сделано было распоряжение, чтобы умирающих холерой провожали на кладбища без колокольного звона. Смысл этого распоряжения понятен, как нельзя более. Между тем в глазах крестьян это распоряжение не только не имело никакого доброго значения, а напротив, они увидели в нём нечто ужасающее, способствующее большему развитию эпидемии. В той деревне, где привелось нам жить во время холеры, мы подслушали такие рассуждения крестьян: как же может прекратиться холера, когда и звонить перестали? Звоном-то её и изгнать можно. Вместе с тем так рассуждавшие крестьяне просили священника распорядиться, чтобы при погребении холерных звонили как можно более. Очевидно, что колокольный звон признаётся крестьянами за целебное средство против эпидемии. В некоторых местностях соблюдается ещё следующий обычай: когда покажется в окрестностях села холера или другое какое поветрие, одна из девиц выходит в полночь, пробирается тайком к церкви и ударяет тревогу; жители в испуге выбегают из домов, а девица, между тем, скрывается никем незамеченная. Смысл такого поверья, кажется, таков: всякий вообще звон уподоблялся нашими предками раскатам грома; а так как гром признавался вообще разителем облачных жен – стихийных демонов, то отсюда возникло мнение, что все вообще нечистые духи боятся звона. Народная легенда рассказывает о том тревожном страхе, с каким увидели черти, что оставленный в адских вертепах Соломон вздумал построить там колокольню и уставить церковные звоны. А так как, далее, мы знаем, что повальные болезни представлялись нашими предками в образах нечистой силы, то весьма естественно возникло мнение и о необходимости звона против болезней. По мнению крестьян, нечистые духи и ведьмы, насылающие заразу, заслыша колокольный звон, улетают как можно дальше; если же звон застигнет их вблизи, то охватывает своими звуками, как волнами, и вертит в страшном вихре, словно лёгкую ладью, попавшую в стремительный водоворот.

Заслуживают внимания и народные поверья и суеверные обряды, возникшие из представления о целебной и очистительной силе огня. Противодействуя мраку и холоду, огонь прогоняет и демонов всяких бед и болезней, в которых наши предки видели порождение тёмной нечистой силы. С возжжением огня издревле соединялась мысль о возрождающейся жизни, а с его погашением – мысль о смерти. Особенно целебным считается пламя весенних гроз, в котором гибнет нечистая сила мертвящей зимы. Небесный огонь – молния – разгоняет облака, которые в древнейших представлениях уподоблялись небесным покровам (тканям), волосам, шерсти, пряже и т. п. Отсюда возникли обряды, в которых передаются огню эти символические предметы. Особенно важное значение приписывается здесь огню, добываемому трением из дерева, так как под тем же образом древнейший миф представлял возжжение богом-громовником небесного пламени грозы. Такой огонь называется на Руси древесным, лесным, новым, живым, лекарственным или царь-огнём. К пособию этого огня прибегают каждый раз, как только обнаружится сильная смертность между населением или скотский падёж. В первом случае крестьянская община приглашает священника совершить молебствие и обойти с иконами и хоругвями вокруг села. При этом добывают новый огонь трением одного дубового дерева о другое также дубовое; добытым огнём зажигают кадило и свечи пред иконами в церкви: думают, что такая жертва особенно приятна Богу. Из церкви огонь этот разносится по избам, где и сберегается, как вернейшее средство против мора. Если случится скотский падёж, то служат в поле общественный молебен с водосвятием, роют канаву и, наполнив её навозом, кожаными обрезками, шерстью и сухими костями, всё это зажигают живым огнём; потом перегоняют через канаву деревенское стадо и окропляют его святой водой. Иногда вместо канавы прорывают отверстие в ближайшем из окрестных пригорков; так что верхний пласт остаётся нетронутым, и сквозь эти ворота прогоняют стадо, окуривая его можжевельником, зажжённым от живого огня; в Смоленской губ. окуривают травами, с которыми стоят в церкви на Троицын день. При совершении этого обряда старый огонь везде гасится, и при топке печей и освещении изб другого огня никто не употребляет, кроме добытого трением. В некоторых местностях крестьяне, чтобы прекратить мор, разводят вокруг села курево, поджигая сложенные там и здесь кучи живым огнём; при этом крестьяне бросаются к кострам, и каждый домохозяин запасается огнём, чтобы возжечь его на своём очаге; взятые с собой горячие головни гасят в воде и кладут в ясли, из которых кормится домашняя скотина. Замечательно, что обряд возжигания живого огня относится к глубочайшей древности; он совершался у всех индоевропейских народов, не исключая ни кельтов, ни греко-римской отрасли. В мире христианском уже в IX веке воспрещалось возжигание этих «богопротивных огней».

Самый же интереснейший из суеверных обрядов, употребляемых против заразы, – это, бесспорно, обряд опахивания, замечательный как по своей сложной обстановке, так и по своему мифическому значению. Обряд этот можно считать самым живучим и распространённым в народе. Ещё недавно в одной из светских наших газет (Голосе) мы читали подробное описание этого обряда, как совершался он нынешним летом в одной из деревень Нижегородской губ. Обряд этот, без сомнения, известен и нашим читателям, так что подробное описание его для многих было бы излишним. Но так как мы имеем целью выяснить смысл и значение этого обряда, то необходимо должны коснуться и мельчайших его подробностей, тем более что все они заключают остатки древних мифических представлений. Опахивание состоит в проведении плугом или сохой черты или полосы вокруг деревни. Обряд этот совершается с общего согласия и по решению мирской сходки. В Волынской губ. плуг везут на паре волов, но во всех других местностях в таком важном деле не употребляют животных. Старуха-повещалка, большею частью вдова, выходит в полночь, в одной рубашке, на околицу и с диким воплем бьёт в сковороду; на её призыв со всех сторон собираются бабы и девки с ухватами, кочергами, косами, серпами, помельями и дубинками. Ворота во всех домах запираются, скот загоняется в хлевы, собак привязывают. Сбросив с себя рубаху, повещалка клянёт смерть; другие женщины привозят соху, надевают на эту голую бабу хомут, и запрягают её в соху; потом начинается троекратное опахивание вокруг села, причём сопровождающая толпа держит в руках зажжённые лучины или горящие пуки соломы. Шествие происходит в таком порядке: впереди несут иконы Богородицы, Власия – если бывает чума рогатого скота, Фрола и Лавра – если бывает падёж лошадей, так как эти святые почитаются патронами означенных животных; курят ладаном или целительными травами, и даже в некоторых местах поют церковные гимны. Затем едет старуха на помеле́ и с распущенными волосами; за нею двигается соха, а за сохою идёт девка с кузовом зернового хлеба, собранного со всех домов, и сеет по пролагаемой борозде. Иногда, вместо передней старухи, несколько баб и девок едут на помельях и лопатах вслед за сохою, и также в одних сорочках и с растрёпанными волосами. Следующая позади толпа пляшет, вертится, кривляется, размахивает по воздуху принесёнными орудиями, бьёт в тазы, чугуны, заслонки и косы, свистит и хлопает кнутами; останавливаясь пред каждым двором, бабы и девки стучат в ворота и бешено вопят: «бей, секи, руби коровью смерть или холеру! – сгинь, пропади, чёрная немочь! – запашу, заколю, загребу, засеку, замету». В Воронежской губ. женское население избирает из себя девять девиц, отличающихся незазорным поведением, трёх вдов, отличающихся толщиною, и одну беременную женщину; в полночь избранных девок впрягают в соху, ходом сохи управляют вдовы, а впереди идёт беременная баба с образом Божией Матери; сборище поёт: «выйди вон, выйди вон из села, из села! Мы идём, мы идём, девять девок, три вдовы, с ладаном, со свечами, с Божьей Матерью». В Курской губ. в соху впрягают бабу неродицу (неплодную), управлять сохою дают девке, решившейся не выходить замуж, а вдовы набирают песку, и рассеивают его по проведённой борозде. Посев песку совершается и в губерниях Воронежской и Орловской, причём поют: «вот диво, вот чудо! бабы песок рассевают; когда песок взойдет, тогда и смерть к нам зайдет». Если попадётся навстречу какое-нибудь животное, например, кошка или собака, то его немедленно убивают – в полном убеждении, что это смерть, поспешающая укрыться в виде оборотня. Во время опахивания мужчины не выходят из домов, боясь бешеной толпы баб, которая всякого встречного принимает за оборотня. Обводя село или деревню отовсюду замкнутой линией, верят, что за этот опаханный рубеж смерть уже не в силах перейти. Таков обряд опахивания! В существенных своих чертах он наследован от далёкой древности, где он имел значение весеннего праздника. У всех арийских племён этот обряд был торжественной встречей весны и имел значение изгнания зимы или смерти (понятия издревле – тождественные). По древнему воззрению, с началом весны бог-громовник одолевал демонических змей, т. е. зимние тучи, запрягал их в громовый плуг и бороздил облачное небо; вспахав небесные нивы, он побивал змей своей молниеносной палицей, или они сами, утомлённые трудной работой, опивались морской водой и лопались; т. е. тучи, переполнившись дождевой водой, проливали её с громом и треском на жаждущую землю. Такими небесными явлениями, т. е. громом, молнией или, вообще, грозой, начиналась всеживотворящая весна. Символическим знамением грозы был и праздник провожания зимы (смерти) и встречи весны, т. е. обряд опахивания. Вся обстановка этого обряда должна поэтому указывать на те мифические образы, какие созерцал человек в небе. Плуг или соха заменяют собой плуг бога-громовника, т. е. Перуна. Действующими лицами в обряде опахивания бывают бабы или девки, и притом или совершенно нагие или в одних белых сорочках и с распущенными волосами; именно в таком виде народное суеверие представляет ведьм, доящих весенние тучи и посылающих на землю дожди. Опахивающие поселянки совершают то же самое в своём околотке, что облачные жены и девы творят в своих небесных пространствах; их бешеные, иступлённые пляски – эмблема неустанного, прихотливого полёта туч; звон и стук – эмблема громовых раскатов, а поезд на помельях – бурно стремящийся вихорь. Зажжённые лучины или горящие пуки соломы выражают символически пламя весенней грозы, как светоч жизни. Икона Богородицы имеет значение потому, что в древнем народном воззрении Пресвятая Дева Мария отождествлялась с богинею громовницею или богинею весеннего плодородия. С небесной грозой тесно, нераздельно сочеталось понятие посева; по древнему представлению, бог-громовник заставляет облачных дев возить свой плуг и засевать землю; посев представлялся действием, как бы необходимо следующим за грозою; – отсюда объясняется бросание зёрен и при нашем обряде опахивания. В некоторых местах, как мы видели, посев зёрен заменён посыпанием песку. Настоящий смысл обряда сделался давно непонятным для народа; продолжая совершать его по преданию, для предохранения себя и своих стад от эпидемических болезней, народ связал с посевом более понятное ему заклятие: только тогда переступит смерть через опаханную черту, когда взойдёт посеянный песок! Подобные формулы, ставящие нечистую силу в зависимость от явлений положительно невозможных, очень обыкновенны в народных заговорах и клятвах. – Таково древнейшее значение обряда опахивания. В смысле проводов зимы (смерти) и встречи весны, в смысле праздника в честь богини весеннего плодородия, торжественный поезд с плугом и теперь совершается у многих народов, как напр. у германцев, – и только у нас он получил исключительное значение средства, прогоняющего заразу.

О множестве других народных поверий относительно повальных болезней, – поверий, более или менее мелких, мы говорить не считаем особенно нужным. Все они стоят в такой или иной связи с вышеприведённым, и имеют то же самое мифическое значение. При встрече с ними нужно только вдуматься в их существенные черты, – и тогда, при руководстве предложенных нами замечаний, легко можно будет сказать против них разъяснительное слово.

К. М-ов

По случаю имеющего совершиться 1 января 1872 года, столетия со дня рождения графа Михаила Михайловича Сперанского, Второе Отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии вменяет себе в обязанность почтить в этот день память знаменитого нашего государственного деятеля.

Вместе с тем чины Второго Отделения единодушно пожелали, чтобы почин в устройстве такого торжества принял на себя статс-секретарь барон Корф, по своему служебному и общественному положению старейший, в настоящее время, из бывших сотрудников покойного графа.

Барон Корф, приняв с искренней благодарностью такой знак приязни прежних своих сотоварищей, имел счастье входить обо всём том с всеподданнейшим докладом к Государю Императору; вследствие чего Его Императорское Величество, 9 ноября сего 1871 года, Высочайше повелеть изволил:

1) Совершить заупокойную литургию и панихиду в Александро-Невской Лавре 31 декабря (1871 г.), пригласив к сему Богослужению всех желающих помянуть покойного Графа Сперанского;

2) Открыть ныне же повсеместную подписку, начав её между чинами Второго Отделения, – с тем чтобы из процентов могущего образоваться капитала установить, сообразно с ежегодным их количеством, премию или медаль имени Графа М. М. Сперанского, для выдачи её за лучшее из вышедших, в известный период времени, юридических сочинений по отечественному законодательству. Присуждение такой награды предоставить юридическим факультетам всех наших Университетов, поочерёдно;

3) Типографии Второго Отделения изготовить и издать портрет Графа Сперанского, с обращением могущих поступить от продажи сего портрета денег также в состав упоминаемого во 2 пункте капитала;

и 4) Вычеканить от Правительства, в память покойного Графа, особую медаль, рисунок которой представить сперва на Высочайшее благоусмотрение.

О чём и доводится до всеобщего сведения, с приглашением почитателей памяти покойного Графа Михаила Михайловича принять участие в учреждении премии его имени, по мере средств и усмотрению каждого, какими бы то ни было, даже и самыми малыми, приношениями.

Пожертвования имеют быть вносимы в состоящий при Втором Отделении Собственной Его Императорского Величества Канцелярии Хозяйственный Комитет, который, по мере взноса денег, будет отсылать оные, для хранения, впредь до образования необходимого капитала в Кредитное Учреждение, и время от времени о количестве сих пожертвований публиковать в общее сведение. Комитет помещается в доме Второго Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, Литейной части 2-го участка, по Литейному проспекту, № 46; приношения принимаются от 1-го до 3-х часов по полудни, во все присутственные дни. В приёме приношений будут выдаваться особые квитанции.

1.

Об издании «Христианского чтения» В 1872 году.

«Христианское чтение» будет издаваться в 1872 году по утверждённой Святейшим Синодом программе и в прежних размерах. Пятидесятилетнее существование этого журнала, всегда служившего лучшим выражением современного уровня у нас духовного образования, достаточно свидетельствует о сочувствии, которым он пользовался и продолжает пользоваться со стороны просвещённейшей части нашего общества. Редакция надеется и в наступающем году оправдать заслуженное ею доверие, представив на страницах своего издания лучшие в настоящее время опыты исследования по разным отраслям богословских наук. Распоряжаясь весьма большим запасом разнородного учёно-богословских статей, она имеет, впрочем, в виду дать место в журнале тем из них, которые имеют ближайшее отношение к возникающим современным вопросам и потребностям нашего общества. Отвлечённые учёные исследования, при всём их научном достоинстве, не могут в массе читателей возбуждать такого интереса, как в слушателях академических аудиторий. Сознавая это, Редакция в последние годы с особенным удовольствием спешила сообщить читателям те сведения о ходе важнейших событий в среде православной Церкви на Востоке, равно как и движениях на Западе в пользу православия, которые сообщались ей известнейшими лицами нашего заграничного духовенства. Таков же взгляд её на эту сторону дела и впереди. Равным образом живое сочувствие развитию внутренней жизни нашей отечественной Церкви и в частности – потребностям епархиального духовенства побудило нас уже с прошедшего года открыть особый отдел в журнале под рубрикою «Современное обозрение». В наступающем году мы надеемся этот отдел по возможности расширить, как только позволит программа журнала, в особенности по окончании печатания учебника по каноническому праву покойного преосвященного Андрея Шагуны, которое уже очень близко, равно как некоторых других обширных по своему изложению богословских исследований. Вообще, не лишая журнал учёного характера, мы постараемся придать ему, сколько возможно, ещё более разнообразия, жизни и соответствия насущным запросам круга наших читателей, чем доселе это имелось в виду, и примем с благодарностью всякое заявление и содействие нам в этом смысле.

Подписная цена за годовое издание: в С.-Петербурге, без доставки на дом, 6 р., а с укупоркою, доставкою и пересылкою во все губернии 7 руб.

Книгопродавцам делается уступка по 30 коп с экземпляра; затем, существовавшая доселе привилегия в пользу комиссионеров с 1872 г. прекращается.

В редакции продаются:

1) «Христианское Чтение» за 1822, 1823, 1824, 1826, 1827, 1833, 1836, 1839, 1840, 1843, 1844, 1845, 1846 и 1847 годы. Цена за экземпляр каждого из этих годов, вместо прежней (5 р. без пересылки, с пересылкою 6 р.), назначается 3 р. без пересылки и 4 р. с пересылкою. Выписывающие журнал за все исчисленные годы (всего за 14 годов) одновременно, пользуются уступкою 50%, т. е. платят по 1 р. 50 к. за годовой экземпляр (12 книг), без пересылки, за которую нужно прилагать на 5 фунт. для каждого годового экземпляра.

2) «Христианское Чтение» за 1848, 1849, 1850, 1851, 1852, 1853, 1854, 1855, 1856, 1857, 1858, 1859, 1860, 1861, 1862, 1863, 1864, 1865, 1866, 1867, 1868 и 1870 годы. Цена за экземпляр каждого года 6 р. без пересылки и 7 р. с пересылкою.

3) Беседы иже во святых отца нашего Иоанна Златоустого, в русском переводе, напечатанные в «Христианском Чтении» за разные годы, можно получать и отдельными книгами, по следующим ценам:

Беседы на псалмы, два тома. Цена 3 р., с пересылкою 3 р. 25 к.

Беседы к антиохийскому народу. Цена 2 р., с пересылкою 2 р. 25 к.

Беседы на разные места Св. Писания, три тома. Цена за все 4 р. 50 к., с пересылкою 5 р. Каждый том отдельно по 1 р. 50 к., с пересылкою 1 р. 75 к.

Беседы и слова на разные случаи, два тома. Цена 2 р., с пересылкою 2 р. 50 к.

Беседы на Евангелие от Иоанна, два тома. Цена 2 р., с пересылкою 2 р. 50 к.

Беседы на первое послание св. апостола Павла к Коринфянам, два тома. Цена 1 р. 50 коп., с пересылкою 2 руб.

4) Письма св. Иоанна Златоуста к разным лицам. Цена 1 р., с пересылкою 1 р. 25 к.

5) Церковная история Евсевия Памфила. Цена 2 р., с пересылкою 2 р. 25 к.

6) Письма преп. Феодора Студита, два тома. Цена 2 р. 50 к., с пересылкой 3 р. Отдельно – 1-й том 1 р., с пересылкою 1 р. 25 к; 1-й том 1 р. 50 к., с пересылкою 1 р. 75 к.

8) Древние Формы Символа Веры православной церкви, или так называемые Апостольские Символы, соч. профессора И. В. Чельцова. Цена 1 р., с пересылкою 1 р. 25 коп.

9) Св. подвижницы восточной церкви, соч. преосв. Филарета, арх. Черниговского. Цена с пересылкою 1 р. 50 к.

10) Систематический указатель к «Христианскому Чтению» за 1821–1870 годы. Цена 75 к., с пересылкою 1 р.

Редакция просит гг. иногородних подписчиков адресовать свои требования прямо и исключительно – «в редакцию Христианского Чтения, при С.-Петербургской Духовной Академии», с точным обозначением губернии, уезда, города или почтовой конторы, в которую следует доставлять журнал, – звания, имени, отчества и фамилии подписчика.

Редактор Христианского Чтения, Профессор И. Чельцов.

* * *

2.

Об издании Православного Обозрения в 1872 году.

Ввиду знаменательных событий, потрясающих основы религиозной жизни на Западе, православному обществу и его литературным органам предлежит великое и неотложное дело, которое – казалось бы – самых равнодушных должно вызвать из обычного спокойствия и равнодушия к исповедуемой вере. Люди Запада, запутавшись во лжи и противоречиях римско-католичества и протестантства, ищут выхода к свету, жаждут истины. Православие есть истина. Но чтобы эта истина сияла полным светом для всего мира, привлекала к себе умы и сердца, для сего потребно не только теоретическое разъяснение истины православия, в отношении к которому ещё существует немало предубеждений и недоразумений, но и последовательное осуществление её в жизни. Нужно, чтобы само православие стало истиною в явлении, осязательною для ищущих её; нужно, чтобы религиозный быт и церковный строй в православном обществе были светлым выражением истинных начал православия, – чтобы до высоты и чистоты этих начал поднималась и развивалась в нём самая действительность – повсюду, начиная от приходской общины до высших сфер церковной жизни. К раскрытию и удовлетворению такой потребности, сознаваемой более или менее всеми, должны быть направлены все нравственные силы православного общества – духовных и мирян. Решению этой задачи, по мере возможности, будет неуклонно служить литературным словом Православное Обозрение, обсуждая современные богословские вопросы у нас и за границею, и обозревая переустройство нашего духовного быта, начатое предпринятыми реформами в приходском духовенстве, духовно-учебных заведениях, церковно-судебной области и др.

В 1872 году Православное Обозрение будет издаваться по прежней программе, ежемесячно, книжками от 12 до 15 печатных листов, под редакцией свящ. Г. П. Смирнова-Платонова, при постоянном участии в трудах редакции священников А. М. Иванцова-Платонова и П. А. Преображенского.

В состав журнала будут входить: 1) статьи научно-богословского, нравственно-назидательного и церковно-исторического содержания; 2) обозрения замечательных событий в Церкви Православной и западных христианских обществах; 3) очерки и исследования по практическим вопросам церковной жизни; 4) критика и библиография; 5) известия и заметки – о распоряжениях по духовному ведомству, о новых постановлениях и учреждениях, о миссиях, о духовно-учебных заведениях, об устройстве приходов, о быте духовенства, о новостях епархиальной жизни, о народном образовании, о новых книгах и т. п.; 6) в приложении, посвящённом изданию памятников христианской письменности в русском переводе, будет печататься перевод творения св. Ипполита: «О философских умозрениях», или «Обличение всех ересей».

Новые подписчики получат начало перевода творений св. Ипполита, напечатанного в 1871 году, – при непременном заявлении в своих требованиях, что они не подписывались на Православное обозрение в 1871 году.

Условия подписки:

Цена годового издания Православного обозрения на 1872 год остаётся прежняя – 6 руб. 50 коп., а с доставкою на дом и пересылкою в другие города 7 руб. сер.

Подписка принимается: в Москве, в редакции Православного обозрения, Остоженка, приход Нового Воскресения, дом свящ. Смирнова-Платонова, – и у всех известных книгопродавцев в Москве и Петербурге.

Иногородние благоволят адресоваться со своими требованиями прямо и исключительно: В редакцию Православного обозрения, в Москве.

С подпиской на 1872 год можно выписывать «Указатель к Православному обозрению 1860–1870 гг.», составленный известным библиографом П. А. Ефремовым; для подписчиков Православного обозрения цена «Указателя» 75 коп. за экземпляр, с пересылкою 1 р. с.

Редактор Православного обозрения с 1869 года священник Григорий Смирнов-Платонов.

Наставление 11

Иначе до́лжно наставлять простодушных и откровенных; а иначе – хитрых и лукавых. Одних можно похвалять за то, что они за правило себе ставят – никогда не лгать; но вместе с тем можно им советовать, чтобы и с истиною умели иногда помолчать. Ибо как ложь всегда вредна говорящим ложное; так и самая истина, не в пору возвещённая, может иногда вредить слышащим её. Посему и Господь, умеряя речь Свою пред учениками молчанием сказал им: еще много имам глаголати вам, но не можете носити ныне (Ин.16:12). Таким образом, простодушным и откровенным надобно предлагать и напоминать, чтобы они столько же были осторожны для пользы других в высказывании истины вовремя и кстати, сколько с пользою для себя и без вреда для других воздерживаются они от всякой лжи. Пусть же они к доброму качеству простоты своей присоединяют и необходимую доблесть благоразумия, так чтобы безопасность самой простоты обеспечивалась осторожностью мудрости. Сюда относятся слова апостола и учителя язы́ков: хощу же вас мудрых убо быти во благое, простых же в злое (Рим.16:19), то есть, чтобы вы были мудры на добро, а просты на зло, и в другом месте: братие, не дети бывайте умы; но злобою младенствуйте, умы же совершени бывайте (1Кор.14:20), то есть, на злое будьте младенцы, а по уму будьте совершеннолетни. И самая вечная Истина поучает избранных своих так: будите убо мудри яко змия, и цели яко голубие (Мф.10:16), то есть, в сердцах избранных простоте должна содействовать мудрость, свойственная змеям, а эта мудрость, в свою очередь, должна быть умеряема простотою, свойственною голубям; иначе – одна без другой они могут впадать в заблуждения и погрешности.

Напротив того, другим, т. е. хитрым и лукавым надобно уяснять и внушать, сколь тяжкие заботы и крушения подъемлют они, когда, боясь обличения своих коварств, изыскивают ложные и бессовестные оправдания, испытывая притом каждый раз беспокойные подозрения лицемерия своего. Между тем кто не знает, что для защиты нет ничего безопаснее прямоты и неукоризненности, равно как и говорить правду ничего нет легче? а защищать ложь каких стоит трудов! Труд устен их покрыет я (Пс.139:8), говорит Писание. Ибо этот труд, наполняющий теперь душу защищающего неправду, в своё время покроет его: теперь эта тяжесть тревожит душу пока заманчивым и привлекательным беспокойством; а будет время, когда она подавит её всею строгостью возмездия. И у пророка Иеремии говорится: научиша язык свой глаголати лжу, неправдоваша³³⁴, и не восхотеша обратитися (Иер.9:5). Здесь пророк как бы так говорит: те, которые без труда могли быть друзьями истины, трудятся для лжи и неправды, и, не желая жить в простоте сердца, сами измышляют себе путь к смерти. И часто случается, что такие люди, быв замечены в преступлении, но желая избежать обличения и обнаружения того, что скрывается у них в душе, прибегают к обману и лжи, и таким образом подобно туману закрывают истину от взора правосудия, препятствуя ему открыть правду в неправде. А пророк Исаия, под именем Иудеи, метко выражается о всякой душе согрешающей и во грехах своих изыскивающей оправдания: тамо возгнездится еж (Ис.34:15), говорит он. Здесь под именем ежа надобно разуметь душу лукавую и скрытную, обладающую хитростью при защищении себя. И действительно! Когда хочешь схватить ежа, то видишь и голову, и ноги, и всё тело его; но как скоро схватишь его, то он тотчас прячет ноги, скрывает голову и весь как бы превращается в шар, так что в руках оказывается, как бы не то, что видели глаза. Точно так же поступают и души лукавые: когда замечаешь в них преступления, то видишь, так сказать, и голову их, то есть начало преступления, и ноги т. е. какими путями оно совершается, и всё преступление кругом; но коль скоро станешь обличать их, то они не замедлят прикрыть и ноги свои т. е. все следы преступления, и голову свою, измышляя разные хитросплетения в оправдание себя, и запутывая ими всё дело до того, что не находишь возможности уловить в нём ни начала ни конца, так что в руках обличителя являются они на подобие замкнутого и закрытого в себе ежового шара, с острыми вокруг иглами, к коим и прикасаться не безопасно, чтобы самому себя не поранить. Таким образом гнездится ёж в хитрых и лукавых, у которых злоба и коварство, сосредоточиваясь в их душе, скрывается как бы во мраке.

Пусть же ещё выслушают и те и другие, что́ сверх того говорит о них Писание. Так о первых говорит Премудрый: иже ходит просто, ходит надеяся (Притч.10:9); а этот залог спокойствия душевного и безопасности нашей и составляет простота наших действий. И в другом месте: Дух Святый наказания отбежит льстива (Прем.1:5). И ещё: «с чистыми и непорочными сердцем беседа Его» (Притч.3:32³³⁵); беседовать же Творцу с творением своим – значит открывать ему свои божественные тайны через явление своего присутствия, и беседовать с чистыми и непорочными сердцем душами человеческими – значит озарять и просвещать их светом сверхъестественного откровения о путях божественного домостроительства своего, как способных к восприятию его, коих никакая тень лукавства не помрачает, тогда как всё несчастье лукавых и состоит в том, что они не способны к тому. Превратными и коварными действиями своими, обманывая других, они ещё тщеславятся этим, думая, что умом своим всех других превосходят, и, не помышляя о строгости мздовоздаяния, эти несчастные восхищаются причиняемыми ими обидами другим и не воображаемым ими несчастьем своим. Против сих-то последних пророк Софония гремит правосудием божественного наказания, какое ожидает их: близ день Господень великий, говорит пророк, близ и скор зело, глас дне Господня горек и жесток; силен день гнева день той, день скорби и нужды, день безгодия и изчезновения, день тмы и мрака, день облака и мглы, день трубы и вопля на грады твердыя и на углы высокия (Соф.1:14–16). Что́ же разуметь здесь под городами твердыми, если не хитрых и лукавых людей, которые, сколько ни обличай их, всегда ограждают себя обманчивым и лживым оправданием, как валом или стеною, чтобы отразить от себя стрелы истины? И что́ означают высокие углы, как не двоедушное коварство тех же самых людей (ибо в угле всегда соединяются две стены), которые, уклоняясь от прямоты и единичности истины, укрываются, некоторым образом, сами в себе по кривым и лживым путям двуличности, и, что ещё хуже, воображая себя в обольщении и мудрыми и опытными в настоящей жизни, превозносятся постыдными делами своими? И так, настанет день мщения и наказания Господня над этими городами твёрдыми и углами высокими; ибо гнев последнего суда ниспровергнет гордыню этих людей и разрушит их упорное коварство против истины. Тогда в день гнева падут эти грады твердые и обрушатся эти углы высокие – все лукавые и двоедушные, по приговору вечной правды, погибнут от лица Божия.

Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума...

(Тропарь праздника).

Так святая Церковь прославляет нынешний праздник в своей священной песни! С Рождеством Христовым, воспевает она, воссиял в мире свет разума, то есть люди с пришествием Иисуса Христа на землю стали разумными. Но разве до того времени, пока Христос не родился, у людей не было разума? Разум был – человек сотворён разумным; но с тех пор, как люди своими грехами прогневали Бога и удалили Его от себя, разум их стал такой тёмный, что они с трудом различали что на земле у них перед глазами, а что на небе, того и рассмотреть не могли, и не умели. Они не знали Бога Творца своего, и, вместо Бога, кланялись звёздам, деревьям, камням, даже зверям и скотам, думая, что всё это Бог. Не понимали они, зачем родились на свет и что с ними будет по смерти, и потому жили так, как будто им не нужно будет отвечать за здешнюю жизнь. Не могли они понять, как хорошо жить в любви и согласии между собою, и от этого постоянно бывали между ними ссоры и драки. Словом, до Рождества Христова, люди, хоть имели разум, были не лучше скотов бессмысленных. Горькая была тогда жизнь людей на земле! Сами они это чувствовали, и многие из них изо всех сил бились, чтобы и о Боге узнать что-нибудь лучшее и разъяснить себе, для чего они живут здесь на земле, и установить какой-нибудь порядок между собою, чтобы не было у них вражды, ссор и драк. Много ломали голову, много и книг исписали, много школ заводили, дни и ночи учились, спорили между собою; а всё толку никакого не выходило. Если посадить человека куда-нибудь в тёмное подземелье; то хотя глаза у него и есть, он не может видеть ничего: так и у них разум был; но с ним они ничего путного не могли придумать, они ничего не видали своим умом, будто сидели в каком тёмном месте. Совсем не то стало с людьми, когда родился Господь наш Иисус Христос! Он научил людей, как веровать в единого истинного Бога и как молиться Ему; Он возвестил людям, зачем они рождаются на свет и что с ними будет по смерти; Он объяснил им, как можно жить между собою в любви и согласии. Одним словом – разогнал эту тьму, которая со всех сторон облегала людей. С тех пор люди совсем переменились. Их разум так просветлел, что и малые дети, которых родители научили закону Божию, стали более понимать, чем сколько понимали в прежнее время мудрецы, которые день и ночь сидели за книгою. А что сказать о таких людях, которые и в школе узнают истину Христову и во всю жизнь потом изучают учение Христово! У таких людей ума палата! Есть что́ от них послушать, есть чему поучиться! Они и совет добрый всегда подадут, и в горе утешат, и на путь добрый наставят, и сами они могут, если захотят, жить так, как Бог велит; ибо знают законы Господни. О если бы все люди хорошо знали учение Христово и жили так, как научил Христос, тогда на земле был бы рай! Не из-за чего было бы им гневаться друг на друга; не из-за чего бы ссориться между собою. Все бы дружно служили Господу; все бы помогали друг другу, как родные братья, все бы приготовились, как следует, к христианской кончине и к доброму ответу на Страшном Суде Христовом. И как легко всем быть такими добрыми и умными, после того как воссиял на земле свет разума! У Христа нет разницы между богатым и бедным, между знатным и незнатным. Христос всем даёт Своё учение, всех зовёт к Себе просветиться светом разума. Однако же, сколько ещё между нами таких, которые сами себя называют людьми тёмными! И вправду они тёмный народ!.. Спроси его о Боге, о Христе; он тебе ничего не скажет, или скажет, чего и сам не понимает. А живут-то как между собою! Из-за какой-нибудь пустой вещи готовы тягаться несколько лет. Из-за какой-нибудь маловажной обиды готовы поссориться и подраться. А в каких делах проводят они время, когда нет работы, или когда бывает праздник! Стоит только добраться до водки, готовы хоть до смерти упиться. И не понимают, что это низко, что так жили люди только до Христа, которых слово Божие за это называет подобными скотам бессмысленным. Что же за причина, что и многие крещёные люди не просвещаются светом разума? Причина та, что они не занимаются учением Христовым, не стараются воспринять его в свою душу, чтобы всю жизнь свою располагать так, как научил Христос. С малолетства от родителей не научились закону Божию, а потом, хоть и ходят в церковь, но лениво, и мало слушают, что там читают и поют, да и то скоро забывают. Прочитали бы когда-нибудь хоть дома Св. Евангелие, или какую-нибудь душеспасительную книгу; но для этого нужно уметь грамоте. А тёмные люди – люди неграмотные… А ведь свет Христов насильно в душу не войдёт: точно так, как не войдёт свет солнца в комнату, если закрыть в ней все окна. Нужно усердно поучаться в слове Божием; нужно раскрыть свою душу и сердце, чтобы туда мог войти закон Христов.

Возлюбленные о Христе братия! Вспомните, что я сказал вам в начале: прежде, чем Христос родился, многие люди всею душою рвались к тому, чтобы узнать истину о Боге, о том, зачем живёт человек на земле и что будет с ним по смерти; выдумывали разные средства сделать человека добрым, чтобы он не был похож на зверей или скотов; и ничего не могли сделать, от того, что Бог далёк был от них и вокруг них была тьма. С рождества Христова Бог стал жить между людьми и открыл им свет истины, свет разума; но многие из людей сами закрывают глаза от этого света, не пускают его в свою душу и остаются людьми тёмными. Судите же теперь сами, кто более виноват: те ли, которые жили до Христа, или те, которые живут ныне? И с кого более взыщется за дурную жизнь на земле? Никакие обстоятельства не могут совершенно оправдать людей, которые, живя во свете Христовом, остались людьми тёмными. Пусть родители их ничему не научили, пусть не было у них человека, от которого можно бы было поучиться уму-разуму; но у них у всех всегда был и храм Божий, где проповедует слово Христово, был и есть пастырь Церкви, всегда готовый учить, кто желает учиться. Стало быть, главная-то причина темноты тёмных людей собственное их нерадение. Но прежней жизни уже воротить нельзя: она прошла, и более – не в наших руках. По крайней мере позаботимся о том, чтобы далее не оставаться в той же тьме и невежестве, в каком жили до сих пор. Кроме храма Божия и пастыря Церкви, теперь есть школы и есть много между нами людей, просвещённых светом Христовым, от которых можно поучиться; много людей грамотных, которые прочитают тебе и Евангелие, или какую-нибудь душеспасительную книгу: стоит только самому постараться – поискать света Христова. Господь наш Иисус Христос милостив; Он с любовью принимает и того, кто поздно приходит к Нему, и не замедлит открыть такому свет разума. Пусть же нынешний праздник Рождества Христова будет началом просвещения для людей тёмных; так как с рождением Спасителя некогда и для всего мира воссиял свет разума. Но кроме того есть возможность, если не воротить прежнее время, по крайней мере загладить вину прежней небрежности, за которую всё-таки нам придётся отвечать пред Богом. Пред нами молодое поколение: наши дети, которые только что вступают в жизнь. Об них-то следует особенно – позаботиться, чтобы у них не пропала даром жизнь, как пропала она у многих людей темных. Теперь уже по всем местам есть школы. Благопопечительное правительство со своей стороны употребляет все меры, чтобы сделать народ и грамотными и просвещённым. Но нужно, чтобы и народ, со своей стороны, послужил этому святому делу. Нужно, чтобы отцы приучали своих детей любить школу и искать в ней света. Нужно, чтобы они уделяли часть своего достатка на устройство школ народных. Пусть же люди, имевшие несчастье остаться неграмотными и тёмными, покажут теперь своё усердие в том и другом. Пусть заставляют своих детей дорогие годы юности проводить в школе, в обучении уму-разуму. Пусть не поскупятся уделять лепту от своего достатка на эти благотворные заведения, из которых исходит свет разума. Дети, наученные в школе грамотности и закону Божию, скоро поделятся светом Христовым со своими родителями и помогут им выйти из мрака неведения. А Христос никогда не забудет их усердия. Аминь.

Другой народный обряд, совершающийся в Семик и на Троицын день, это завивание венков. Обряд этот во многих местах начинается в Семик вместе с крещением кукушки и оканчивается на Троицу. На Семик, т. е. в седьмой четверг после Пасхи, в древности совершался у нас, по городам особенно, благочестивый обычай погребения и поминовения убогих на убогих домах или скудельницах³³⁷. Человеколюбивый обычай этот введён при распространении христианства в России именно для противодействия языческим обрядам; наша Церковь хотела противоположить языческому Семику христолюбивое погребение странников, чувственному веселью – мысль о смерти. Но народ наш, относясь с искренним усердием к новому обычаю, тут же, по привычке, впадал в старое-чувственное. После поминовения умерших, после слёз и истинно христианской скорби, он обращался к своим древнеязыческим обрядам, в которых он даже стал усматривать связь с христианским обычаем. Так как между погребёнными на Божедомке были и иностранцы-нехристи, то народ наш своим обрядом крещения кукушки, совершавшимся в этот день, думал исполнить над ними, как и над некрещёными детьми, посмертное христианское крещение. Обрядом же завивания венков он хотел выразить мысль о победе жизни над смертью и надежду на воскресение только что им погребённых и помянутых – убогих людей. Но эти воззрения могли родиться в нашем народе уже под влиянием христианских понятий, настоящий же смысл этих обрядов противоречит христианской вере; они составляют остаток языческого богослужения, совершавшегося в это время в честь богини Лады или Живы. Человеколюбивый обычай погребения на убогих домах давно у нас оставлен, а народные обряды – крещение кукушки и завивание венков во всей полноте и живости сохраняются в быту нашего народа до настоящего времени. Правда, основная, языческая мысль их забыта, и оба эти обряды обратились теперь в простое народное гулянье; но суеверные обычаи, предрассудки и таинственный смысл, соединяемый с ними, показывают, что формы этих обрядов до сих пор ещё имеют сильное антихристианское влияние на нравственность нашего народа; а потому, чтобы успешнее действовать против них, необходимо более или менее подробное знакомство с ними.

Обряд завивания венков с незапамятных времён известен во всей России. Назад тому несколько десятков лет обряд этот совершался не только по деревням, но и по городам и даже в столицах, как напр. в Москве. В конце 18-го века, в Семик, вся Москва представляла зрелище разгульного народного праздника. Почти в каждом дворе, в виде кущи, обставлялся берёзками стол с яичницей и драченой, везде раздавались семицкие песни, по улицам толпы народа, в венках из полевых цветов и берёзовых ветвей, носили берёзку, украшенную лентами и разноцветными лоскутьями³³⁸. Поселяне в Семик идут в ближайший лес, поют обрядовые песни, завивают венки, срубают молодое берёзовое дерево, одевают его в пёстрое женское платье и с торжеством приносят его в село. Дерево это, называющееся в нашем народе гостейкою, до Троицына дня оставляют в доме избранном с общего согласия. В пятницу и субботу пред Троицей навещают гостейку, и при этом повторяют семицкие обрядовые песни, а на самый Троицын день выносят её к реке и бросают в воду. В некоторых местах до последнего времени роль семицкой берёзки играет девица, избранная с общего согласия. Её обвязывают древесными ветвями и, на Троицын день под именем куста, водят по улицам и домам.³³⁹ В средних наших губерниях венки завивают, собственно, на Троицын день. Молодёжь, отправляясь в лес или рощу, поют: «благослови Троица, Богородица, нам в лес пойти венки завивать». В лесу, на избранной поляне, с берёзовыми венками на головах, водят хоровод и поют обрядовые песни; всё это гулянье заканчивается пирушкой на общественный счёт. В Воронежской губ. по некоторым деревням, до последнего времени, совершался на Троицу такой обряд: собравшись в лес, устраивали под берёзой или липой шалаш, убирали его венками, цветами и душистыми травами, а внутри его ставили на возвышенности деревянную или соломенную куклу, одетую в женское платье. К этому шалашу приносили яства и напитки, вокруг него водили хоровод с венками на головах, и на закате солнца шалаш этот разбирали, а куклу бросали в воду вместе с венками³⁴⁰. Бросание венков в воду и гадание по ним о предстоящей судьбе – счастье или несчастье, долгоденствии или скорой смерти составляет вообще окончательный акт семицкого и троицкого народного празднества.

Из сделанного нами краткого и самого общего очерка обряда завивания венков достаточно объясняется его настоящий смысл. Существенные принадлежности этого обряда, как и всего семицкого и троицкого празднества, именно: рощи, венки, символические берёзки, куклы и пр. указывают на языческий характер этого народного празднества. Леса, рощи или дубравы искони служили у нас священными местами, под покровом их совершались заветные таинственные обряды языческого богослужения. Между деревьями заветных рощ некоторые пользовались в народе особенным уважением, почитались за священные; к числу этих деревьев относятся: белая берёза и липа, которые постоянно упоминаются в семицких и троицких обрядовых песнях и играют главную роль в самых обрядах празднества. В одной семицкой песни, между прочим, говорится: «под липою стол стоит, а под белою берёзою хоровод красных девушек», что ясно указывает на какой-то древнеязыческий жертвенный обряд, совершавшийся в этот праздник, во время которого липа и берёза составляли существенную принадлежность празднества. Употребление на этом празднике венков из берёзовых ветвей также указывает на религиозное чествование берёзы и на языческий богослужебный обряд, совершавшийся в этот праздник. Во времена язычества, как у наших предков, так почти и у всех народов древнего мира, венки из полевых цветов и древесных ветвей составляли необходимую принадлежность весенних празднеств. Ими увенчивались на этих празднествах храмы, жертвы и жрецы, а в Греции и Риме все присутствовавшие на празднике надевали себе венки и непременно из ветвей тех деревьев, которые были посвящены чествуемым божествам. Венок у всех народов древнего мира имел символическое значение. Он почитался залогом бессмертия, знаменем союза живых и мёртвых. У греков поэтому многие боги изображаются в венках на голове, как напр. сон и смерть. У нас семицкий и троицкий венок издревле служат суеверным средством к гаданию о будущем. Как самое употребление венков, так и гадание ими на воде без сомнения представляют остаток религиозных верований наших предков-язычников, которые, по свидетельству летописцев, обожали реки и озёра, чтили деревья и дуплины, приносили им жертвы и делали гадания³⁴¹. На тот же языческий характер семицкого празднества с его обрядностью указывают: куклы, разукрашенная берёзка или заменяющая её девица; в них народ наш бессознательно изображает самых идолов того языческого божества, в честь которого наши предки-язычники совершали это празднество, именно в честь Лады или Живы – богини весны.

Таким образом современное нам семицкое празднество с его обрядами – крещением кукушки и завиванием венков представляет остаток грубых древнеязыческих верований и богослужения наших предков-язычников; в нём до последнего времени почти без всякой перемены сохранились те формы, в каких празднество это совершалось у нас в языческую старину. Введённые у нас, для противодействия древним народным обрядам, религиозно-христианские обычаи не только не уничтожили их, но даже подали повод к сближению с ними и искажению христианских понятий, как например, крещение мёртвых в обряде крещения кукушки.

Обрядом завивания венков заканчиваются весёлые народные празднества. С наступлением лета начинается страдная – рабочая пора. Солнце поворачивает на зиму; дни заметно начинают умаляться, а ночи прибывать. Этот поворот солнца на зиму сопровождается также народным празднеством, приуроченным ко дню Иоанна Крестителя. 24 июня. Празднество это уже не имеет того беззаботно-весёлого и всерадостного характера, как в предыдущих праздниках; в обрядах его проглядывает грусть о прошедшем благодатном времени и настойчивое желание оградить себя от разных бед в предстоящем будущем. Это – проводы благодатной весны и робкая, суеверная встреча лета, осени и зимы. От этого обряды на Иванов день запечатлены характером мистическим, гадательным. Самый общеупотребительный народный обряд Иванова дня, это – зажигание костров и прыганье чрез них. В некоторых местах в эти горящие костры бросают травы, приговаривая: «да сгорят с этим зельем и все мои беды». Народ верит, по крайней мере в некоторых местах России, что в ночь, под Иванов день, природа, как бы в последний раз, проявляет особенную творческую силу; почти мгновенно вырастают, расцветают и вянут некоторые растения; самые стихии природы – вода, огонь – получают в эту ночь особенную целебную силу, которой они могут наделить всякого, кто сумеет и удостоится овладеть ею. Отсюда-то в народе нашем до сих пор держатся разного рода поверья, предрассудки и гадания, приуроченные к этой ночи, как напр. искание кладов, травы невидимки, собирание разного рода целебных зелий, наблюдение за расцветанием папоротника и пр. Во всём этом ясно выражается суеверное, полуязыческое воззрение нашего народа на солнце, как на живое и всеоживляющее существо. На Руси Иванов праздник известен более под именем Купалы; прозвание это явилось в народной речи уже в христианскую эпоху, как это видно из летописных памятников, а заимствовано оно несомненно от имени христианского святого – Иоанна Крестителя, это, так сказать, вольный народный перевод слова – крестить³⁴².

После Иванова дня народ наш начинает следить за теми явлениями, которые ясно говорят ему о скорой смене лета осенью и зимою. К концу июня замолкают кукушка, соловей и другие весенние певчие птицы, а в августе и сентябре начинается отлёт птиц в тёплые края, в земной вирий (рай), из которого они возвратятся к нам вместе с победой божества – солнца над мраком и зимою, и распространением по земле царства жизни и света, т. е. с наступлением весны. В сентябре месяце поселяне наши или дети их совершают похоронный обряд над мухами, – этими предвестниками пробуждения жизни в природе после зимы. Чем идёт время дальше, тем всё заметнее наступают холода, трава увядает, деревья сбрасывают с себя приятную летнюю одежду, во всём видимо обнаруживается слабость, дряхлость, отсутствие жизненной энергии. Наконец является и сама зима – с вьюгами, метелями и с ледяными мостами через реки и озёра. Вместе с природою замолкают обрядовые песни и прекращаются празднества, напоминающие давно прошедшую жизнь.

Мы окончили свои статьи, в которых старались объяснить, как произошли настоящие наши народные праздники, и почему народ наш, принявший христианскую веру, не только не забыл их, но приурочил к имени и дням празднования христианских святых; а отсюда мы приходили к объяснению и того вопроса, что́ в наших церковно-народных праздниках христианского и что́ сохранилось в них от времён язычества. Насколько нам удалось решить эту многосложную задачу, представляем, по выражению современной журналистики, на суд читателей. Да мы и принялись за свои статьи не в каких-либо научных видах, а чисто с практическими целями. Бывшее, в последнее время, распоряжение церковной власти, вменявшее в обязанность сельского пастыря вести церковную летопись с пастырским дневником и заметками о правах и обычаях местных, навело нас на мысль представить в общих чертах происхождение, развитие и формы обнаружения народных религиозных верований. Мы при этом выразили надежду видеть в печати пастырские заметки как о самых обычаях известной местности, так и о тех практических мерах, какие были предпринимаемы для прекращения их в народе. Но до сих пор нам ничего подобного не пришлось встречать ни в духовных, ни в светских журналах, хотя наш журнал, как специальный литературный орган мысли и деятельности пастырей Церкви, всегда с сочувствием принимал и принимает на свои страницы как авторские труды, так и краткие заметки из пастырской практики. В силу самой задачи нашего журнала – не руководить в смысле педагога, а собеседовать с пастырями Церкви о их пастырских обязанностях и давать им серьёзное, приложимое к их быту, домашнее чтение – редакция его всегда заботилась сделать издание своё живым пастырским органом, отвечающим на современные вопросы из пастырской жизни. При такой живой и интимной связи журнала с жизнью и деятельностью наших пастырей Церкви, всякий труд и заявление из пастырской жизни имеет для него существенный интерес, как непосредственного пастырского органа. Не имея под руками частных опытов и указаний со стороны пастырей Церкви о том, в каких формах и с какою силою обнаруживаются в нашем народе остатки древних верований и суеверных понятий о природе, какие пастырские меры оказали более или менее благотворное влияние на религиозное сознание народа, мы по необходимости должны ограничиться общими соображениями о методе пастырских действий для развития в народе истинно-христианских понятий о природе и церковных праздниках.

Современная светская литература богата обличениями и всякими укорами пастырей Церкви за их якобы невнимание к нравственным нуждам своей паствы. В последних номерах газеты «Голос» помещена довольно длинная статейка об обрядах и суевериях у Черемис и Мордвы, и причина их заблуждений указывается в недостатке нравственного руководства и религиозного просвещения народа со стороны пастырей Церкви. Пастырь Церкви, конечно, ответствен пред Богом и пред обществом за нравственно-религиозное состояние своей паствы. Но действительно ли наши пастыри холодно и безучастно относятся к нравственным нуждам своей паствы – к её суевериям, полуязыческим обрядам, песням и играм!! Вековая деятельность наших пастырей Церкви даёт отрицательный ответ. От введения в Россию христианства и до последнего времени с церковной кафедры неумолкаемо раздаётся пастырское слово назидания и обличения разных недостатков паствы. Нет общей религиозно-христианской мысли, и не осталось ни одного народного обряда и предрассудка, которые не были бы темами учёных и самых популярных пастырских поучений; и при всём этом – предрассудки, суеверия и заблуждения до сих пор крепко держатся в народном сознании. По давности времени они только утратили грубый языческий смысл и обстановку, но формы их остаются почти те же, за немногими исключениями, и до сих пор они продолжают сильно влиять на народную нравственность. Причина этой живучести народных заблуждений лежит в самом складе жизни нашего народа и практической её обстановке. Поэтому, чтобы успешно вести борьбу с ними, одной церковной проповеди недостаточно. На пастыре Церкви, как лице ответственном за нравственно-религиозное состояние паствы, лежит двоякая обязанность – пасти и руководить свою паству. Эти обязанности далеко не исчерпываются совершением христианских Таинств, церковных обрядов и проповедью на случай. Народ наш по своей неразвитости не может понимать их смысла и значения без особенного внушения и объяснения. Он до сих пор ещё дитя веры и живых впечатлений. И как дитя, он всё, по его выражению, божественное живо принимает, но всё принятое им из божественного скоро забывает, и не вносит в свою жизнь. Проповедь церковную он принимает за одно с молитвами и песнями церковными; он видит в ней живой голос невидимой Истины, она его трогает до глубины души, вызывает вздохи и даже слёзы; но сфера её действия ограничивается одним храмом. Вне его он перестаёт думать до будущего воскресенья как о том, что совершалось в храме, так и о содержании самой проповеди, потому что вне храма он остаётся сам с собою; со своими нуждами и детскими воззрениями на мир Божий. Религиозное настроение и христианские мысли, слышанные им в храме, прошли только по поверхности его души; при отсутствии практического руководства в его жизни он вскоре всё забывает и жизнь его начинает опять идти прежним чередом. Вот здесь-то, в домашней жизни, в его занятиях, обрядовых играх, песнях и нужна ему пастырская просвещённая помощь, и не в форме нашей церковной проповеди, а в форме живой, семейной беседы. При этих-то отношениях пастыря к своей пастве и должна обнаружиться его деятельность как учителя – в преподавании пасомым христианских истин, в развитии пред ними истинных понятий на место ложных, суеверных воззрений, и как руководителя – в указании практической стороны сообщаемых им христианских понятий, их применимости к его семейной жизни и быту. Тогда и церковное богослужение и проповедь получат своё значение в сознании народа. И так круг пастырской деятельности, имеющей своею целью внести христианский свет в сознание народа, не в одном храме, а и в семье, в поле, в лесу и во всяком месте, где потребуют этого обстоятельства. Храм же Божий должен быть высшим, так сказать, последним местом, в котором должны завершаться и освещаться труды предшествовавшей деятельности пастыря.

Чтобы достигнуть предположенной цели, необходимы со стороны пастыря Церкви усиленные труды и широкие средства. Первые – в воле пастыря, а последние не всегда от него зависят. Ибо что такое наш сельский пастырь по своему современному материальному и общественному положению? Человек всегда во всём нуждающийся, от всех и каждого зависимый. Его пастырская деятельность, при настоящем положении, постоянно стесняется разными нуждами и заботами. Он не может вложить всей своей души в свои попечения о нравственно-религиозном воспитании своей паствы. Его время, внимание и силы отвлекаются заботами о насущном пропитании семьи, о воспитании детей и пр. Как же ему со всею ревностью, каждый час и на каждом месте пасти своё стадо!.. Конечно – это труд тяжёлый; но неизбежно необходимый; пасти стадо Божие – первая и священная обязанность пастырей. Лучшим средством, при настоящем положении священника, благовременно и неослабно пасти своё стадо от религиозно-нравственных заблуждений, может быть его энергическая и живая деятельность в народной школе. Грамотность, а за нею просвещение приготовят мягкую и плодоносную почву для сеяния слова Божия и истинно-христианских понятий о мире Божием. Нужна только неослабная любовь к этому делу и достаточный запас научно-исторических и церковно-богословских сведений. Чтобы говорить с народом и его детьми, развивать в них просвещённые христианские понятия и убеждения вместо семейно нажитых суеверий и заблуждений, нужно знать их быт, их прошлое. Для достижения этой цели необходимо образование церковных библиотек, тщательное восполнение своего самообразования домашним чтением и литературный обмен между пастырями своих дум, недоумений и замечаний; ибо один, по русской пословице, в поле не воин.

П. Поспелов

В ряду вопросов, занимающих внимание духовенства, не последнее место и по настоящее время занимает вопрос о достаточном и приличном обеспечении его быта и положения. И само духовенство в духовных и светских журналах и газетах и правительство в отдельных комиссиях разрабатывают вопрос о возможно-лучшем обеспечении духовенства. За невозможностью дать всем церковным причтам приличное денежное обеспечение, правительство теперь продолжает предпринимать различные меры, согласные с местностями и способные улучшить материальный быт духовенства. Странно, однако, что есть люди, которые готовы излить всю чашу своего негодования на тех, которые осмеливаются затрагивать этот вопрос, которые готовы, если не совершенно игнорировать вопрос об улучшении быта духовенства, то считать его одним из таких, над решением которых не следует ломать голову, так как положение духовенства и без того будто бы не только достаточно обеспечено, но даже может служить предметом зависти для других сословий.

Такого рода корреспонденцию, обращённую даже в передовую статью, мы прочитали в одном из недавних номеров «Современных Известий»³⁴³. Автор корреспонденции, пишущий из древнего княжества Северского, из угла между Черниговской и Киевской губерний, перебирая положения разных сословий, положение духовенства причисляет к одному из самых блаженнейших, не считая и землевладельцев. «Покой и блаженство, – говорит он, – выпали у нас по провинциям на долю только уголков церковного мира, не допускающего к себе на почтительное расстояние стороннего глаза». Какие же основания он представляет для изображения быта духовенства в столь счастливом положении?

Чтобы судить о быте и положении духовенства, нужно, говорит он, измерять его состояние не одним жалованьем, им получаемым, а принимать во внимание все доходы, им получаемые – от земли, от прихожан и т. под. «Как можно допускать бедность людей, владеющих 30 десятинами земли, и имеющих у себя в подчинении до 1000 душ, которые называются прихожанами не потому только, что приходят, а и потому, что доставляют доход обязательный и необязательный!.. Не считают они и получаемого натурой: хлеба, сена, яблок, холста, мёду, сала и наконец множества разных личных услуг: а всё это достаётся другим за деньги». Вот суть оснований, по которым автор корреспонденции судит о положении духовенства.

Исходный пункт его доказательств тот, что не одним жалованьем нужно измерять состояние духовенства. Корреспондент, по всей вероятности, не знает, что во многих губерниях духовенство ещё по настоящее время не получает никакого жалованья, и живёт на счёт одних доброхотных подаяний. К числу таких губерний, по всей вероятности, принадлежит и та, из которой помещена корреспонденция в 298 № «Современных Известий», на которую корреспондент Северского княжества пишет такой небезукоризненный ответ. Но автор корреспонденции Северского княжества, по-видимому, готов и не придавать особого значения жалованью; он намерен открыть такие источники доходов, при которых духовенство и без жалованья может вполне благоденствовать.

«Как, – пишет он, – можно допускать бедность людей, владеющих 30 десятинами земли, и имеющих у себя в подчинении до 1000 душ...». Скажем, что духовенство владеет не только 30-ю, а даже 33 десятинами (по узаконенному наделу церковных причтов); несмотря на это, и в этом количестве земли мы не находим достаточной гарантии для безбедного существования духовенства. Действительно, доход с земли во многих местностях может служить значительным пособием для поддержания духовенства. Но при обращении внимания на все доходные статьи, получаемые духовенством, серьёзно говоря, доход с земли только и может быть принимаем во внимание в некоторых местностях. Все остальные статьи доходов в таком виде, в каком описывает корреспондент, существуют только в его представлении. Но, чтобы получить возможный доход с земли, сколько усилий и пожертвований требуется со стороны духовенства! Чтобы достигнуть этой цели, духовенство не только вынуждено бывает часто жертвовать своим нравственным достоинством, но нередко становится в действительную крепостную зависимость от своих прихожан. О даровой работе здесь не может быть речи; при таком запросе на рабочие руки, какой существует в настоящее время, даровая работа немыслима. В особенности такая работа немыслима в том крае, из которого пишет корреспондент, где землевладельцы конкурируют с евреями-арендаторами, и где также духовенство нуждается в рабочих силах. При одинаковой плате за дни рабочие с землевладельцами и евреями-арендаторами духовенство ещё должно раболепствовать пред крестьянами, так как последние всегда могут предпочесть заработную плату у землевладельца и еврея-арендатора, который умеет разными путями подчинить себе крестьян. Дни так называемых «толок», о которых корреспондент упоминает в своей статье, если ещё не совершенно извелись, то в слабом виде продолжают существовать разве в самых отдалённых захолустьях. Таким образом, после напряжённых усилий, нередко само работая в поле, духовенство может получить желаемый доход с земли. И этот желаемый доход с 33 десятин, по счёту самого корреспондента (по 12 р. и 50 коп. чистого дохода с десятины), совершенно неприменимому к другим местностям, будет простираться до 442 р. и 50 коп. Этот-то доход должен быть распределён между тремя, а иногда и четырьмя семействами церковно-приходского причта. После этого, удивительно как велико обеспечение духовенства из доходов земли, и как верно заключение корреспондента: «как можно допустить бедность людей, владеющих 30 десятинами земли!!!».

Но к этому доходу с земли корреспондент присоединяет ещё доход от прихожан, которых он называет душами, находящимися в подчинении у духовенства. Таких душ, находящихся в подчинении у духовенства, корреспондент насчитывает до 1000, разумея под этим, по всей вероятности, церковный приход. Эти души, по его взгляду, «называются прихожанами не потому только, что приходят, а и потому, что доставляют доход обязательный и необязательный». Что корреспондент разумеет под этим обязательным и необязательным доходом, трудно понять. Он так далее комментирует этот обязательный и необязательный доход: «когда священники говорят, что получают, например, 400 р., то под этим разумеют одни обязательные доходы, и только деньги. Про необязательные они умалчивают, считая их личным заработком, хотя он представляет сумму, вдвое бо́льшую верной, обязательной». Не станем вдаваться в утончённые исследования его различия обязательного и необязательного дохода; скажем только, что они чересчур замысловаты. Будем разуметь под ними вообще доходы от прихожан и из прихода. Но прежде вывода общей цифры дохода от прихожан заметим, что приходы, состоящие из 1000 душ, составляют у нас пока ещё редкость, и там, где число прихожан достигает этой цифры, нередко полагается два священника, или по крайней мере назначается диакон. Таким образом общая цифра дохода из прихода, состоящего из 1000 душ, должна распределяться, по крайней мере, между тремя, четырьмя церковно-приходскими семействами. Но допустим, что приход, состоящий из 1000 душ, имеет одного настоятеля и псаломщика по новому положению, которое ещё только начинает осуществляться. Доход от 1000 прихожан средним числом может быть определён в 20 к. от каждого прихожанина; таким образом семейство прихожанина, состоящее из пяти душ, даст дохода один рубль, семейство, состоящее из десяти душ, даст дохода два рубля. Цифра весьма значительная для нашего крестьянина, и едва ли в какой местности она осуществляется. Нам, по крайней мере, положительно известно, что в Юго-Западных губерниях доход от прихожан, в числе 1000 душ, не превышает 50–70 рублей. Но положим, что такой приход в других губерниях доставит чистого дохода 200 рублей; по приложении к доходу с земли составится сумма в 642 рубля 50 коп. Переведём на деньги то, чего, по словам корреспондента, духовенство не считает: «хлеб, сено, яблоки, холст, мёд, сало» и проч... Но прежде перевода на деньги этих продуктов, заметим, что сборы хлеба, сена и проч. продуктов далеко не во всех местностях составляют обязательную статью доходов духовенства, что и в тех местностях, где эти сборы продолжают существовать, они совершаются не в таком виде, в каком описывает корреспондент. Сборов, например, сена нигде не бывает; сборов яблок, холста, мёда, сала также в собственном смысле не бывает, а бывают приносы из этих продуктов на молитвы, которыми духовенство пользуется, но такие приносы нужно отличать от сборов. В Юго-Западных же губерниях, где духовенство несколько лучше обеспечено жалованьем, сборы и хлеба и так называемые «льнованья» давным-давно вышли из употребления, и прихожане совершенно о них позабыли. Следовательно, сборы продолжают существовать только в тех местностях, где духовенство или вовсе ещё не обеспечено жалованьем, или сравнительно получает меньшее обеспечение. Но и в этих местностях доход из сборов, по переводе на деньги, в самых богатых приходах не превысит 100–150 р.³⁴⁴ По приложении этого прихода к прежнему получится сумма в 842 руб. 50 коп. Присоединив сюда ещё жалованье от казны в тех местностях, где оно получается, 150–200 руб., получим 1042 руб. 50 коп. Эта-то сумма и составит тот бюджет, в счёт которого должны содержаться церковно-приходские причты в тех местностях, где все эти статьи доходов совпадут; а как мало найдётся таких местностей? Мы, приближаясь уже к взгляду корреспондента, поставили такую высокую цифру бюджета; в действительности же она применится только к самым богатым и зажиточным приходам; но таких приходов у нас пока весьма мало. Но если и эта высокая цифра бюджета разделится между теперешними приходскими причтами, тремя, четырьмя семействами, то составит довольно скудное обеспечение; если же разделится между церковными причтами по Новому Положению, между настоятелем и псаломщиком, то и тогда не составит достаточного обеспечения при теперешних условиях жизни. Таким образом, беспристрастное рассмотрение бюджета обеспечения духовенства может приводить совершенно не к тем результатам, к каким пришёл корреспондент Северского княжества.

Составив фонды обеспечения духовенства на фальшивых подмостках, корреспондент переходит к проведению параллели между обеспечением духовенства и чиновников гражданского и военного ведомств, и говорит, что становые приставы и помощники исправников, капитаны и майоры армии должны плакаться на своё бедственное положение, сравнительно с блаженным состоянием церковно-приходских причтов. Так неверно судить корреспондент мог только на основании тех фальшивых представлений, какие он высказывает в своей корреспонденции, будто священники получают 1500 руб. за совершение проскомидии, 600 пудов хлеба из льнования и т. под. Если бы суждения корреспондента сколько-нибудь соответствовали действительности, то лучшие воспитанники семинарий не бежали бы целыми десятками из духовно-учебных заведений для поступления в гражданское ведомство; насмотревшись на благо и покой своих отцов, они не вырывались бы из родного гнёздышка, и епархиальные преосвященные не затруднялись бы в выборе достойных кандидатов для замещения священнослужительских мест. Действительность совершенно не соответствует взглядам корреспондента.

В довершение торжества и правости своих суждений корреспондент представляет пример, выхваченный, по-видимому, из самой жизни и способный подтвердить вполне его взгляд на дело. Пример этот состоит в том, что корреспондент знал одну вдову, муж которой, священник, писал в Петербург постоянно прошения о помощи. Когда к ней приехал брат и отдал в распоряжение вдовы все свои средства, до 1000 руб. ежегодно, то оказалось этих денег недостаточно для поддержания жизни семейства в скромнейшем против прежнего виде. Нельзя уже было содержать столько лошадей, скота, птицы, прислуги, сколько содержалось на бедные средства и т. под... Этот пример, приведённый для подтверждения верности взгляда корреспондента, меньше всего соответствует этой верности. Если бы корреспондент потрудился сравнить быт чиновника-горожанина, получающего от двух до трёх тысяч годового оклада и не имеющего ни приличного домика, не могущего держать ни одной порядочной лошади, ни множества скота, птиц и проч... с бытом крестьянина, имеющего и приличный домик, и несколько десятин земли, несколько пар лошадей, волов и проч., то по представленной параллели он должен прийти к такому заключению, что крестьянин, живущий трудовой копейкой и всё своё имущество сосредоточивающий в двух-трёх парах лошадей, волов, обрабатывающих ему поле, и прочих домашних принадлежностях, гораздо богаче чиновника-горожанина, получающего от двух до трёх тысяч годового оклада. А ведь положение духовенства в этом отношении совершенно сходно с положением крестьянина. Так-то подчас бывают неудачны примеры, взятые, по-видимому, из самой жизни.

Вообще по тону и характеру корреспонденции можно заключать, что корреспондент в то время, когда писал свою статью, был желчно настроен и не способен был спокойно обсудить дело. В одном месте он так говорит: «прихожане состоят в крепостной зависимости от своего духовенства, и какова эта зависимость, об этом пусть спросят провинциалов, деревенских жителей. Верно то, что если бы вышло разрешение свободно переходить от церкви к церкви, то многие священники лишились бы половины своих прихожан; и вот тогда-то бы, пожалуй, они узнали и бедность, и положение без привилегий, но в том-то и беда, что у нас некуда переходить». Не знаем, что корреспондент разумеет под переходом от церкви к церкви; если он под ним разумеет свободный переход от вероисповедания к вероисповеданию, то в этом случае у нас в России много местностей, представляющих возможность к таким переходам. И если бы у нас действительно было таково отношение прихожан к духовенству, каким представляет его корреспондент, то никакие строгие узаконения не удержали бы от таких переходов. Между тем, там, где весьма удобно делать такие переходы в другие вероисповедания, как например в Юго-Западных губерниях, мы не только не встречаем ни тайных, ни явных переходов, – видим, наоборот, противоположные явления – переходы от ксёндзов к православным священникам... Встречаются переходы и совращения в раскольничьи секты в Северных губерниях, но они происходят совершенно не по тем побуждениям, которые корреспондент выставляет на вид в своей статье. Если же корреспондент под свободным переходом от церкви к церкви разумеет переход из прихода в приход, то в этом случае у нас в последнее время даны довольно льготные узаконения, руководясь которыми прихожане свободно могут устроить церкви и приглашать в них любимых священников. Но в последнем случае корреспондент так пессимистически настроен, что даже не верит, чтобы возможно было куда-нибудь переходить. Иначе сказать: у нас всё духовенство таково, каким он представляет его в своём раздражённом состоянии. Корреспондент, по всей вероятности, мало знаком с бытом и положением духовенства и прихожан западных вероисповеданий, оттого так строго судит о своём духовенстве. Если бы он знал средства, какими располагает западное духовенство, если бы он знал отношение католических ксёндзов к своим прихожанам, то значительно понизил бы строгий тон своих суждений.

В заключение своей статьи о счастливом и блаженном состоянии духовенства корреспондент торжествует, что правительство не отменило базарных дней по праздникам, чего, по мнению корреспондента, сильно домогалось духовенство. По словам корреспондента, и воспрещением базаров всецело воспользовались бы священники, которые и ввели бы толоку (работу миром) у себя по праздникам. Это последнее заключение вполне характеризует то настроение, с которым корреспондент писал свою корреспонденцию. Он даже не знает и того, что не сельское духовенство впервые подняло вопрос о закрытии воскресных праздничных базаров.

Вопрос о материальном обеспечении духовенства действительно ещё нуждается в полном и обстоятельном выяснении; желательно было бы, чтобы литературные органы подвергли его всестороннему обсуждению, но не на основании таких корреспонденций, какова писана из Северского княжества.

С. С.

Среда. 185... – В этот день в нашей церкви читается акафист Успению Пресвятой Богородицы. Народа было много в церкви. Во время чтения акафиста большая часть присутствовавших в храме стоит на коленях и с умилением взирает на икону Успения Пресв. Богородицы, пред которой и читается акафист. Испытываешь некоторое особенно приятное чувство, когда видишь себя окружённым в богослужении, среди народа и слышишь, как вслед за твоим чтением шёпотом повторяются те же самые стихи акафиста. Голос мой дрожал от некоторого внутреннего волнения. Большая часть народа осталась слушать и литургию. Краткое моё поучение было о Кресте Господнем и о непобедимой силе крестного знамения. На последнюю мысль представил я несколько примеров из жизни святых, а затем перешёл к тому – как худо поступают те, которые без всякого благоговения, а нередко и неправильно полагают на себя крестное знамение. После обедни меня пригласила напиться чаю одна из прихожанок. Беседуя со мною, она, между прочим, просила меня объяснить, отчего в народе понедельник считается тяжёлым днём. Если угодно будет вам выслушать меня, сказал я, то я передам вам, как объясняют это народное верование. Известно вам, что после того, как крестился сам св. Владимир равноапостольный и крестил своих сыновей, он повелел крестить и весь народ свой. Трудно было народу, огрубевшему в языческих верованиях и обычаях, вдруг отстать от язычества и совершенно, душою и сердцем, обратиться к христианству. А потому учинён был строгий надзор за поведением новокрещёных, так что кто из них в воскресный день не бывал во храме Божием, во время общественного богослужения, тех отыскивали на следующий день (в понедельник) и подвергали церковному наказанию. Таким образом, этот день был несчастным для тех, кто уклонялся от строгого выполнения правил благочестия христианского. В народе осталась тёмная память об этом тяжёлом дне, и такая память перешла к нашим прадедам, дедам и отцам, дошла и до наших времён. – После чаю подали закуску; хозяйка предложила мне водку, я отказался, говоря, что водки не пью, и налил себе рюмку вина. Хозяйка заметила, как будто про себя, но так что я слышал её слова: «первый случай в моей жизни!». Первый случай оттого, отвечал я, смотря в лицо хозяйки, что вы мало обращаетесь в кругу духовенства, видите священника только в церкви, а семейная жизнь его вам вовсе неизвестна. Вы верите всяким сплетням и неблагоприятным отзывам некоторых неблагонамеренных людей, которые часто ложно выдают себя за очевидцев неблагоприличных поступков, какие будто бы сплошь да рядом совершаются в домашней жизни духовенства. Конечно, в семье не без урода, говорит пословица; но если станем сравнивать различные звания и состояния со званием и состоянием духовенства, то чуть ли не откажетесь вы от тех задушевных ложных убеждений, которые понятны и для меня, и для вас, касательно поведения духовенства, и которые родились, возросли и окрепли в вашей душе не вследствие опыта и наблюдения, а по одному слуху. – Хозяйка молча предложила мне тарелку с ветчиною, я отказался; предложила сыр, я отказался и от сыра; предложила ещё что-то из мясного; опять отказался. – Да чем же прикажете вас угощать; вы, батюшка, пренебрегаете нашим столом. – Ничуть нет, отвечал я. Если позволите, я съем кусочек хлеба; а больше ничего не стану есть, во-первых, потому, что, как и сказал я вам, ещё довольно рано для меня употребление пищи, а во-вторых, потому, что сегодня среда, а по средам и пятницам ни я, ни моё семейство скоромной пищи не употребляем. – Так что ж, что среда? Ведь вы же сами сказали, что у Бога все дни равны: понедельник ли то будет, или среда и т. д. – Равны-то, равны, но не в этом отношении. – Дело другое – Великий пост, продолжала она говорить; в Великий пост воспоминаются Страсти Господни; тогда уже и грешно было бы не поститься; да вот и Спасов пост тоже, что Великий пост. Признаюсь, мы только сии посты и постим. – Напрасно вы, называющиеся православными христианами, так попираете правила и постановления св. Церкви. Правила Церкви строго наказывают за нарушение поста. Вот одно из правил св. апостолов, которое читается, сколько могу привести по памяти, так: «если епископ, или пресвитер, или диакон, или иподиакон, или певец, или чтец, не постится во Св. Четыредесятницу пред Пасхою, или в среду или в пяток, кроме препятствия от немощи телесной (т. е. кроме болезни телесной), да будет извержен. Если же это мирянин, то да будет отлучён³⁴⁶. Посему-то и в уставе нашем церковном, который и есть наша подручная, руководительная книга, сказано: «что́ мы ядим в Св. Четыредесятницу, то должны есть в среду и пяток в течение всего года»; есть, впрочем, исключение для больных, и ради некоторых праздников разрешается пост³⁴⁷. А я, как видите, совершенно здоров, да и праздника ныне нет такого, ради которого пост мог бы отменён быть. – Вы большой ригорист, батюшка. – То есть вы хотите сказать, что строго выполняю я правила и постановления Церкви? Это правда. К этому, если позволите, добавлю, что хотелось бы мне, чтобы и другие, особливо мои прихожане, были одних мыслей со мною, и следовали бы моему примеру в этом деле. – Поблагодарив гостеприимную хозяйку за угощение, я отправился домой, рассуждая о случившемся: вот уже и задел я, думалось мне, одну из моих прихожанок. Пожалуй, и пойдёт кличка: батюшко-ригорист. Но не стать же поддакивать и потакать всякому встречному и поперечному, вопреки совести и убеждению христианскому; это недостойно христианина и было бы преступлением пастыря Церкви. Наше дело – учить на всяком месте и во всякое время, хотя бы учение наше было неприятно слушающим.

Четверг. 185... – В этот день совершалась память св. апостола Филиппа, единого от семи диаконов. В поучении своём изложил я жизнь св. Филиппа с некоторою подробностью, на что материалом послужило мне «Воскресное чтение». Впереди меня пред аналоем стоял старый, заслуженный воин, плечистый, дородный старик, которого начала уже преклонять к земле тягота лет. По окончании обедни, когда выходил я из церкви, меня остановил этот старик, нарочито, как видно, ожидавший моего выхода. – Покорно благодарим за проповедь, батюшка, произнёс он, принимая благословение. – А что же ты, старина, вынес назидательного для себя из этой проповеди? – Да что назидательного! Вот я век свой прожил, около 70 лет имею от роду, а и доселе не знал жития своего патрона. Известное дело – мы люди неграмотные, а просить людей грамотных, чтобы прочитали мне жизнь моего святого, не приходилось; потому что не знаешь, где найти такое житие сего святого, в какой книжке оно написано, да где и книжку эту достать. Теперь же, хоть на старости лет, пришлось-таки послушать и узнать житие моего святого. – Но, ведь, мало того, чтобы только знать жизнь того святого, имя которого мы носим, надобно и подражать житию его. – Вот этого уже я и не пойму, отец духовный: как мог бы я подражать в жизни своей житию св. Филиппа. Вы сказывали, что он был сначала диакон, а потом и епископ, и проповедал он слово Божие, как и другие апостолы. – А вот как можешь ему подражать, послушай: св. Филипп был семейный человек, имел четырёх дочерей, которые сподобились и дара пророческого. За что же сподобил их Господь Бог сего дара святого? За то, что они жили в чистоте и целомудрии, воспитаны были под надзором, конечно, отца своего, в правой вере и во всяком благочестии христианском. По всей вероятности, и у тебя есть семейство, есть дети. Воспитывай и ты своих детей в таком же духе веры и благочестия христианского. Это есть великая и священная обязанность каждого отца семейства. – Вот то-то и есть отец мой родной, что Господь не даровал нам детей. Живём-то мы со старухой в супружестве, почитай, около четырёх десятков лет, а детей Бог не посылает. По этой причине и придумали мы, с женой, в утешение на старости, взять сиротку, девочку лет 10-ти. Я же был ей и восприемным отцом: мы и держим её, как дочь и воспитываем. – Что же мешает тебе приложить, в этом случае, правила жизни св. Филиппа к твоей приёмной дочери? Воспитай свою приёмную дочь в истинной вере христианской и добрых благочестивых нравах, и будет и тебе и ей благо, и получишь похвалу от Бога. – Что-то и говорить, батюшка, приёмное дитя не то, что своё родное! – Ну, так ты слышал, что св. Филипп относил милостыню ко вдовам и сиротам; можешь и ты подражать сему! Слышал также, что св. Филипп насаждал и распространял веру Христову. И сему его действию можешь подражать. Где можно и нужно проси, убеждай, умоляй и примером жизни своей учи других жить по закону Христову и не нарушать Его заповедей. Твоё слово и особенно жизнь твоя, как старого и опытного человека, может иметь большой вес и значение во всех тех случаях, где заметишь ты уклонение от истинной веры и благочестия христианского. Господь да укрепит тебя во всяком деле благом, сказал я, прощаясь со стариком. Старик видимо был тронут искренними словами моими. Он не мог сказать мне ни слова и только низко поклонился, приняв благословение. А мне-то урок – нужно чаще в поучениях своих излагать жизнь и деяния святых.

Пятница. – Как легко, свободно, с некоторым умилением читается акафист Покрову Пресвятой Богородицы. Народа опять почти полна церковь. По всему видно, что и народ умиляется сердцем, слушая чтение сего акафиста. Право, хорош обычай этот – каждый день читать акафист пред началом литургии. И сам священник, читая его, настраивает свою душу к благоговейному священнодействию, потому что в душе надолго остаётся некоторая теплота и возвышенность христианского чувства, да и в народе поддерживается тоже чувство благоговения, содействующему христианскому благочестию. – В поучении своём к народу я продолжал беседу вчерашнего дня, потому что считал вчерашнюю беседу свою не совсем оконченной. Именно, не выяснено было вполне то́, как можно подражать в жизни тому святому, имя которого носит кто на себе. А потому, изложив вкоротке жизнь Прова, Тараха и Андроника (память которых случилась в этот день), и показал, что можно в жизни своей подражать жизни и сих святых. В заключение же напомнил своим слушателям, что те нехорошо поступают, которые чуждаются имён таких святых, каковы, например, Пров, Тарах, Андроник и пр., а просят, при наречении имени детям их, назвать их или Иваном, или Петром, Анною, Мариею и тому подобное. К концу обедни принесли дитя для наречения имени и крещения. Дитя оказалось болезненным, невременно-рождённым. Нужно было поспешить с крещением. Я обратился за советом к настоятелю, который ежедневно бывает в церкви, во время богослужения, хотя бы то и не его седмица была, спрашивая его: как он поступает в подобных случаях. Он указал мне на пример бывшего пред ним настоятеля сей церкви, говоря, что и он, в подобных случаях, так поступает. Вследствие сего, прочитана была мною молитва для наречения имени; затем – молитва: «благословен Бог, всем человеком хотяй спастися», и другая – «Владыко, Господи Боже наш, призови раба твоего ко святому Твоему просвещению» и проч. Тут же принесена была вода богоявленская, которою и окрестил я младенца через обливание, после пения аллилуия и троекратного крестообразного знамения воды сучцем с елеем. Затем уже прочитаны были все молитвы, положенные в требнике, относящиеся ко Крещению, а наконец – совершено над больным младенцем и Миропомазание, с произнесением молитв, относящих к сему Таинству. Первый опыт совершённого мною Таинства Крещения! По нужде совершил я крещение через обливание. Дело не трудным показалось мне. Но что-то будет, когда придётся совершать крещение над детьми здоровыми, через погружение! Как-то страшно становится при одном воспоминании, а на деле что-то будет! Впрочем, я не слыхал, да и примера, говорят, не было, чтобы дитя во время крещения через погружение захлебнулось водою и умерло. И в самом деле ведь Всемогущий Господь совершает Таинства³⁴⁸, а мы только служители Его; а Он допустит ли погибель невинному младенцу при совершении такого Таинства, которое служит дверью для вступления в Церковь Христову!

Суббота. – В субботу, между прочим, совершаются молитвы за умерших. Церковь имеет и основание сему обычаю. «По сотворении мира Господь Бог, почил от всех дел Своих, наименовав его субботою (покоем), и Спаситель мира, Господь Бог, совершив дело спасения в субботу, упокоився, почил в земле»³⁴⁹; а потому в субботний день и свят. Церковь вспоминает отшедших в вечный покой отцов и братий наших. Не без основания, посему, и присутствующие во храме осаждают и теснят меня, прося помолиться на проскомидии об умерших. Акафист читается Божией Матери, на том, конечно, основании, что, хотя и в прочие дни седмицы, молитвословия и песнопения полагаются в честь Божией Матери, но в Правильнике сказано, что в пятницу, на повечерии, акафист Божией Матери читается неотложно. Поучения не сказывал я в сей день, как потому, что крепко устал от долговременного чтения поминальниц, так и потому, что, после большого выхода, дано мне знать, что нужно напутствовать больного. – Обедня окончилась; я отправился к больному. Не забуду никогда этого поразительного случая в моей пастырской деятельности. Вошёл я в хижину, в которой сквозной ветер так и ходит; везде щели, окна разбиты и заткнуты какими-то тряпками, бедность в доме страшная. В углу к печке стоит убогая кровать, на которой лежит больной. Представьте себе скелет, только не очищенный от кожи; очи глубоко впалые, так что едва ли и можно видеть что-нибудь из этой глубокой впадины под глазами, руки – это кожа, да кости. – Как ты чувствуешь себя? – Да плохо, батюшка, смерть моя предо мною есть, потрудитесь исповедать меня и Тайнами Святыми приобщить, с трудом и слово по слову говорил мой больной. – По всему видно было, что больной страдал чахоткой и находился в последней борьбе жизни со смертью. По ремеслу он был портной. Убийственная жизнь занимающихся портняжеством! говорю, впрочем, о бедных, которые, не имея себе помощников, стараются своими трудами пропитать семейство. Немудрено нажить чахотку, находясь постоянно в полусогбенном положении, и мало имея отдыха и днём, и ночью. Молитвы «егда вскоре случится дати причастие больному» были прочитаны. Приступил я к исповеди. Как подробно, ясно, и определённо исповедал больной грехи свои: грехи юности, грехи вольные, грехи ведения и неведения. Счастливая болезнь, думалось мне, чахотка. Она не отнимает у больного ни памяти, ни рассудка. Но, зато, каковы страдания! Впрочем, в душе моей появилось и отрадное чувство от того, что я увидел, что люди и в болезненном состоянии могут так чистосердечно и искренно исповедывать свои согрешения. Бог да упокоит тебя со святыми, труженик добрый. Так думал я, выходя из хижины, после напутствования больного Святыми Дарами; потому что ясно видел, что моему больному не много часов остаётся быть между живыми. Мне предложили некоторую плату за труд. Но я отказался от такой платы и советовал жене, чтобы она поберегла жизнь тяжко больного мужа её. В семействе, кроме жены, есть ещё двое детей.

Прот. И. Г.

1.

Повторительное объявление.

Домашняя Беседа будет продолжаться и в 1872 году в том же духе и направлении, которые всегда были характеристическим отличием её от всех других периодических изданий.

Некоторые лица, известные высоким своим образованием и ревностностью к вере и общественному благу, коренящемуся в учении Церкви православной, изъявили желание принять деятельное участие в улучшении внутреннего содержания нашего журнала.

Согласно внешним обстоятельствам, подписная цена на Домашнюю Беседу, с будущего года, полагается в следующем размере:

Без пересылки и без доставки на дом пять р.

С доставкою на дом, в Петербурге, пять руб. 50 коп.

С пересылкою во все места империи шесть руб.

Подписка принимается преимущественно в Конторе Редакции, у Измайловского моста, в доме наследников Ждановых, а также и у всех петербургских книгопродавцев, которые за комиссию получают двадцать пять коп. от экземпляра.

В Конторе Редакции имеются экземпляры Домашней Беседы прежних годов и продаются по следующим ценам:

Выписывающие журнал за все означенные годы платят ровно двадцать пять рублей.

Для библиотек благочиннических и училищных духовного ведомства и с этой цены делается уступка пяти рублей.

В Конторе редакции состоят в продаже:

1. История Киевской Академии. Цена с пересылкою 1 р.

2. Письма с того света. Цена с пересылкою за пять экз. 1 р.

3. Басни Незамая. Цена ст. пересылкою 1 р.

4. Марфа Посадница. С портретом автора. Цена с пересылкою 1 р.

5. Записки Звонаря. С пересылкою за пять экз. 1 р.

* * *

2.

О подписке на 1872 год на «Вечернюю газету» политическую и литературную.

С 1 января 1872 г. «Вечерняя Газета» начнёт восьмой год своего существования и, не изменяя ни в чём своей прежней программы, будет издаваться по-прежнему ежедневно, не исключая дней, следующих за праздниками. Всех номеров выйдет 360.

В 1872 году «Вечерняя Газета» будет печататься новым шрифтом, которым печатается эта газета с октября месяца текущего 1871 года.

Каждый номер «Вечерней Газеты» будет посылаться во все города России в бандеролях, с печатным адресом каждого подписчика.

Подписная цена:

С доставкою в Санкт-Петербург и с пересылкою в губернии:

Подписная цена за границей с пересылкою:

Подписка принимается: в главной конторе редакции «Вечерней Газеты» в Санкт-Петербурге, по Литейному проспекту, в доме под № 42.

Рассрочка платежа подписных денег допускается: для служащих по третям через их казначеев; для неслужащих по соглашению с редакцией, для чего необходимо обращаться в главную контору «Вечерней Газеты».

Контора редакции покорнейше просит гг. иногородних подписчиков: 1) объявлять свои требования заблаговременно, чтобы не испытать позднего получения газеты, так как заготовление бандеролей и печатных адресов требует времени; 2) присылать адреса чётко написанные, с обозначением ближайшей к подписывающемуся почтовой конторы, в которой допускается раздача газет, губернии и уезда, где она находится, и места своего жительства и 3) если кто желает иметь вместе с газетой билет на её получение, заявлять об этом в своём требовании, прилагая почтовую марку на пересылку билета.

Вследствие заявления почтового департамента редакция доводит до сведения гг. подписчиков, что жалобы на получение №№ газеты до́лжно делать своевременно, т. е. не позже, как по получении следующего номера газеты.

Издатель и редактор К.В. Трубников