Руководство для сельских пастырей
1872. Т. 1. № 1–17

С новым годом, с новым счастьем поздравляю вас, возлюбленные мои!

Не первый год, слава Богу, вот уж другой десяток лет пошел, как я в этот день поздравляю вас, а вы меня с новым годом, с новым счастьем. Другой десяток лет пошел уже, как я слышу, что и вы все – и старые, и малые в этот же самый день поздравляете друг друга с новым годом и желаете друг другу нового счастья. Что ж? – Приносят ли и принесли ли нам новые годы, новое, какое счастье, чего мы все и старый, и малый так сильно желаем?

Да, други мои, недавние новые годы принесли нам такое неожиданное счастье, что о сю пору мы как будто еще не верим ему, такое большое счастье, что и до сей поры мы как будто еще не опомнились от него, такое новое счастье, что и о сю пору мы не научились и не умеем еще, как следует, пользоваться им.

Десять лет тому назад был год, который принес нам такое новое счастье, какого сотни лет желали и не получили, ожидали и умерли – не дождались, наши предки, наши деды и прадеды. Сотни годов прошли пред этим годом, и в эти сотни лет – год за годом миллионы дедов и прадедов наших влачили жизнь свою в рабстве и в неволе, не имея ни клочка собственности и нисколько свободы распоряжаться собою. И малые участки земли, на которых они коротали свой век, и скудные их хозяйства, и измученные их животы, и труд их, труд их малолетков, стариков и старух, – все это у них было не свое, а чужое, всем этим распоряжались не они, а другие. Нынче они жили здесь, а завтра целыми семьями, или врозь переселяли их в другие места, в другие, далекие края. Нынче у них были кое-какие пожитки, кое-какое хозяйство; а завтра эти пожитки и это хозяйство отбиралось у них под предлогом разных с их стороны неисправностей, в каких они сплошь и рядом без вины виноваты были. Нынче они, при особенной помощи Божьей и при непомерных трудах своих, кое-как устроились, кое-чем обзавелись, и думают – вот теперь, даст Бог, хотя, с горем пополам, да поживем; а завтра их продают в новое рабство, которое редко не бывало хуже старого. Нынче они… но зачем говорить об них, – о наших покойных дедах и прадедах, когда мы сами на себе испытали тяжесть такой же невольной, крепостной жизни? Зачем говорить о тяжкой неволе дедов и прадедов наших, когда мы сами, по наследству от них, десятки лет несли эту неволю на плечах своих и когда она опала с этих плеч еще так недавно, что от нее не расправились еще, как следует, наши плечи? Не деды только и прадеды наши знали; нет, все мы знаем, все мы живо помним и чувствуем эту злосчастную крепостную жизнь – эту барщину и панщину. Знают ее и наши старики и старухи; знают ее наши отцы и матери; знают ее мужья и жены, братья и сестры; знают ее наши молодые парни и девицы. Не помнить ее только вот – эти подростки наши, которые в те поры были еще в пеленках; но и их панщина и барщина в колыбелях их таскала, так же как и нас бывало, по своим полям и лугам, по своим лесам и заводам, и они, едва родившись на свет божий и будучи еще в те поры бессмысленными, натерпелись от нее и голоду и холоду, и зноя и стужи. «Видно так нам с тобой, мое дитятко, народу написано» – сквозь горькие слезы говорила мать на барщине, склонившись над колыбелью надорвавшегося от крику малютки своего и кормя его пустою своею грудью». «Видно так нам на роду написано» – с тяжелыми вздохами говорили мы сами себе, пришедши в возраст и тянучи тяжелые свои тягла, «видно так нам на роду написано быть в вечной неволе, в вечной крепости». Но настал благодатный в жизни нашей и в жизни всего нашего царства тысяча восемьсот шестьдесят первый год, наступил нареченный и незабвенный его день – девятнадцатое февраля – день восшествия на престол Благочестивейшего Государя нашего, и по воле нашего Царя-Освободителя крепкая наша крепость, в которой мы так были закреплены, рушилась. По воле нашего Царя-Освободителя десятки миллионов таких, как мы были, крепостников получили свободу, таких, как мы были, безземельных, наделены землею, таких, как мы были, во всем зависимых от воли других стали ни в чем от них независимы. По воле нашего Царя-Освободителя десятки миллионов нас стали свободными хозяевами всего того, что есть у нас. Свободны мы теперь и в земле, какая досталась нам по наделу: не велика она, да в роды родов наших она наша собственность. Свободны мы теперь и в труде: не стоит у ворот поздно вечером, не стучит в окно на заре с палкой барщина, когда у самих у нас свое есть дело спешное. Свободны мы теперь и в семье: не зовут во двор нашей дочери и не шлют сына нашего в дальнюю вотчину, когда нужны нам руки их для своих работ. Свободны мы теперь – не продадут и не купят нас, будто товар, будто какую вещь, как прежде бывало.

Видите ли, возлюбленные мои, какое невиданное и неслыханное счастье принес нам тысяча восемьсот шестьдесят первый год и его день – девятнадцатое февраля?! О! Да будет на веки благословен и в роды родов свято чтим на земле русской этот год и этот великий день. Да будет во веки благословен наш Царь-Освободитель с Его Царствующим Домом и да сияет слава престола Его и величие имени Его над всеми царствами и народами! Хвально и прославлено да будет имя Его в сердцах наших и в устах наших и наших потомков доколе здесь на земле будет биться сердце русское и говорить язык русский, а там – на небе в бесконечные веки! Пусть благословенны будут со своим потомством и бывшие владельцы наши за то, что они, имея право над нами и будучи в нем правы пред нами, по высокой доброте души своей, содействовали нашему освобождению от крепостной неволи! Да будет, повторим общим голосом, братья и сестры мои, на веки благословен этот год и этот день!

Семь лет тому назад был другой год, который принес нам другое новое счастье. Это – тысяча восемьсот шестьдесят четвертый год. В первый день этого года, именно первого, какое вот и ныне есть, января сказано Царское слово о земствах наших¹. По слову нашего Царя-Освободителя вся земля русская призвана общими силами заботиться о своем благосостоянии, о своем благоденствии, все сословия государства получили право общим умом судить и рядить, общим голосом избирать и решать – какие такие есть наилучшие меры, какие такие есть наилучшие способы устроить общее благосостояние, общественное благоденствие. И в этом общем земском совете дано право, дан голос и нам; и мы судим и рядим здесь об общих пользах и нуждах через наших гласных. Не думали, не гадали бесправные и безгласные покойные деды наши и прадеды, что такая счастливая доля выпадет нам – их внукам и правнукам. Не думали и не гадали они, что внуки их и правнуки, бесправные и безгласные по наследству от них холопы составят новое сословие в русском царстве – сословие свободных сельских обывателей² с таким же правом и с таким же голосом, с каким стоят теперь с нами в земстве прочие сословия, даже бывшие их и наши владельцы – сословие благородных. А между тем Бог послал нам, что мы теперь такие же свободные сыны отечества, такие же полноправные граждане, как и другие. Бог нам дал, что другие сословия с любовью приняли нас в великую семью отечества нашего, как братьев своих. И – как в хорошей семье обыкновенно бывает, что старшие братья, как более смышленее и более опытные, заботятся о младших, так и в этой большой нашей семье, в которую мы вступили, благородное и просвещенное наукою сословие в совете земском бо́льшие высказывает заботы о нуждах наших, чем о своих. Но что особенно поставится ему в честь и славу, так это то, что оно заботится о нашем образовании и нас темных хочет просветить наукою. Не счастье ли это? И видано ли было когда такое счастье на земле русской?!

Сохраним же, други мои, навсегда в памяти нашей и этот год, так как он к прежнему нашему счастью прибавил нам новое счастье. Наши дети, наши внуки и правнуки с радостью будут вспоминать этот год, когда пред глазами их во всей красе своей распустятся цветы, вырастут плоды русского земства – этого вековечного древа жизни земли русской, которое и теперь уже в начале своем так сильно пробивается из своего доброго семени, посеянного державною рукою нашего Царя-Освободителя.

Пять лет тому назад был еще год, который принес нам и всей земле русской счастье. Счастье это есть новые наши суды. Не безсудна была и прежде земля русская, но она судилась судом закрытым от всех. В тех судах, как в потемках, нелегко бывало отличить правого от виноватого; в них, где все было крыто, бывали проделки, уловки и проволоки, но не всегда правда. Не даром про прежний суд твердили нам: «С сильным не борись, с богатым не судись». Не даром покойные деды и прадеды наши толковали промеж собой: «Куда уж нам идти искать правды и защиты в суде, – правда и защита у Бога, да у Царя; но до Бога нам высоко, а до Царя далеко». На этом суде правда закрыта была для них и для нас и богатством, и умением, и знатностью, и многим другим, что в нем творилось. Люди простые боялись искать правды и защиты себе в этом темном суде, а кто решался на это, тот редко выходил оттуда правым, как бы прав ни был. Чаще всего судили нас своим домашним судом. Скор был этот суд над нами и коротка была за ним расправа с нами; но… но, други мои, это было такое дело, что лучше о нем не вспоминать и не говорить не только теперь – в день нового года, но и никогда. Будем лучше говорить о другом. Не для нас одних, для всех неясен и темен был старый суд: и заседали в нем не всегда и не все такие просвещенные судьи, которые умели бы и любили бы творить правду закона, заправляли в нем часто такие люди, которые всячески – чем только могли и как только умели – не правды добивались от него, но неправды. От того-то из этого суда редко, и притом не иначе, как только после больших усилий, после долгих проволочек, выходила правда закона, хотя правда эта там и была. Не таков теперешний наш новый суд. Он суд гласный: гласно – миром избираются в него судьи, а мир, для общей пользы, постарается всегда избрать сведущего и добросовестного; гласно – перед миром судят в нем судьи, и мир всегда сумеет оценить их способность и добросовестность. Новый суд есть суд правый и милостивый: не обвиняет он зря, но предоставляет подсудимому все способы гласного оправдания, гласной защиты; предоставляет совести и сердцу присяжных людей взвесить и оценить все обстоятельства и побуждения проступка, осмотреть всю жизнь подсудимого и, если он заслуживает, оправдать или смягчить его вину. Новый суд наш есть суд скорый: скор он и в производстве своем, скор и в исполнении своих приговоров; не дает и не даст он, как прежде бывало, целые десятки лет тянуться в нем делам, или же тягаться по тюрьмам тем, кого он судит и будет судить; ибо правого он тот час же освобождает, а виновному скоро воздает по заслугам его. Новый суд наш есть, наконец, суд равный для всех сословий в государстве; нет теперь у нас людей, какие в былое время и сами о себе думали и о каких другие знавали, что над ними и суда нет; нет и не будет и таких, какие, как бывало мы бесправные, боялись бы искать правды и защиты в суде. Над всеми теперь есть суд, который, осуждая одинаково преступления, в ком бы они ни были, – осуждая не на лица зря, а по правде, тем самым крепко охраняет нашу собственность, наше здоровье, нашу свободу, нашу жизнь. Не новое ли это и не великое ли это для нас счастье?!

Не забудем, други мои, и этого тысяча восемьсот шестьдесят шестого года и дня его шестого апреля³, который принес новое такое большое счастье в новых наших гласных судах. Дети наши и дети других сословий царства нашего, в которых гласный суд – больше, чем в нас – их отцах, заправленных на старом суде, воспитает и разовьет любовь к правде и к закону, не забудут того года, в какой державною рукою нашего Царя-Освободителя положено на земле русской начало гласного суда.

Много и другого, кроме того, о чем я сказал, сделано для нашего счастья в минувший десяток лет Помазанником Божиим, нашим Царем-Освободителем. Много, други мои, так много, что не по годам, а по дням, пришлось бы перечислять те великие дела, какие в это десятилетие сделаны для счастья нашего. Но я нашел возможным и для вас полезным в нынешний день – день нового года напомнить вам только о тех делах Царевых, какие прямо нас касаются и какие так велики, что и мы – люди темные – не можем не видеть всего величия их. Самые темные между нами, какие мало к чему внимательны, мало что вокруг себя замечают, и те не могут не видеть на себе того, что они теперь не крепостные, не бесправные и не бессудные, и те не могут не чувствовать нового, небывалого для нас счастья, какое доставили нам, недавние новые годы в нашей свободе, в наших земствах и в наших гласных судах.

Порадуемся же, други мои, о таком великом счастье нашем; о нем радуются за нас наши покойные деды и прадеды, которые так сильно веки целые желали этого счастья. Порадуемся чистою, духовною радостью, и всею душею нашею, всем сердцем нашим возблагодарим Господа Бога за то, что Он так устроил о нас. Порадуемся о нашем Царе-Освободителе, который дал нам такое великое счастье. От всей души и от всего сердца нашего помолимся Господу Богу, да умножит Он, на счастье нам, лета жизни, славу и честь Помазанника своего, нашего Царя-Освободителя, незабвенного нашего благодетеля. Аминь.

С.П. Котлярев

«С новым годом, с новым счастьем!». Вот обычное приветствие, которое сегодня мы слышим от наших ближних. Но правда ли, что новый год приносит нам новое счастье? Каждый год, в этот день, мы слышим одно и то же приветствие, однако кто из нас может сказать, что каждый прежний год приносил ему новое счастье? Не рассматривая всех прошедших лет нашей жизни, довольно остановить внимание на одном только что минувшем годе, чтобы убедиться, как мало оправдывается это приветствие на самом деле. Сколько вокруг себя видели мы людей, испытавших самые неожиданные несчастья: иной лишился имения, другой потерпел неудачу по службе, там осиротело семейство, в другом месте потеряли детей, хорошего друга, покровителя. Повсюду скорби и печали!... Да и нам самим разве мало пришлось испытать разных огорчений и тревог в минувшем году, особенно в то несчастное время, когда во всей силе действовала губительная болезнь? Где же счастье, с которым поздравляли нас ближние наши в своем праздничном приветствии на первый день минувшего года? ... После таких печальных опытов не успокаивает душу приветствие, которое сегодня мы слышим от всех. После таких опытов невольно овладевает душой беспокойство, когда смотрим на предстоящий новый год нашей жизни; невольно возникают в душе вопросы: что-то принесет нам новый год? Проживем ли его благополучно, или нас ожидают новые огорчения и скорби? Душа рвется приподнять завесу, скрывающую от нас тайну будущего, и у иных из нас пытливость эта доходит до крайности. Обращают внимание на разные приметы в первый день года, замечают сны, прибегают даже к самым суеверным гаданиям…

Но напрасное беспокойство! Напрасная пытливость – разгадать будущее, которое известно одному только Богу! В этом самом приветствии, которое мы слышим сегодня, хотя оно многими произносится только по принятому обычаю и мы сами мало верим ему, скрывается великая истина – разгадка предстоящей нашей будущности. Новый год действительно есть для нас новое счастье, чтобы в течение его ни случилось с нами. Новый год есть для нас новое счастье потому, что Господь продолжает еще нашу жизнь, дает еще время для нашей деятельности. Земная жизнь наша дорога для нас. Для чего мы родились на свет? Для чего мы живем здесь на земле? Конечно, не для того, чтобы собирать богатство, или пользоваться отличием и почетом пред другими, или наслаждаться всякими удовольствиями, какие только можно найти на земле. Как бы ни был велик наш достаток, какой бы ни окружал нас почет, как бы ни были обильны наши удовольствия; со всем этим рано или поздно мы должны будем расстаться. Стало быть, жизнь нам дана вовсе не для этого. Господь дал нам жизнь для того, чтобы мы успели сделаться людьми добрыми, такими, какими желает нас видеть Господь, чтобы исполнением Его святой воли мы прояснили в себе образ и подобие Божие. В этом наше истинное богатство, наша слава, наша радость. Этого душевного сокровища уже никто и ничто у нас отнять не может: ни злые люди, ни разные житейские невзгоды, ни самая смерть. Это сокровище мы понесем с собою и за пределы гроба, и там оно будет для нас вечным украшением, вечным счастьем. Но это неоцененное сокровище мы можем стяжать в течение только настоящей нашей земной жизни. Кто не успел собрать его здесь, тот уже никогда не найдет его по смерти. После смерти покаяния не бывает. Там, за пределом настоящей жизни уже некогда каяться, некогда угождать Богу добрыми делами. Там нужно давать отчет, как провели мы земную жизнь. Можно поэтому судить, как дорого для нас время настоящей жизни. Но дорожили ли мы временем минувших лет нашей жизни. Успели ли мы собрать это неоцененное сокровище? Едва ли кто из нас осмелится дать на это ответ утвердительный. А если мы до сих пор не сделали ничего для своего вечного счастья, то сколько счастливыми мы должны считать себя, что Господь еще продолжает нашу жизнь, вводит нас в новый год и тем дает нам возможность исправить ошибку минувшей жизни! Возможно ли после сего сомневаться, что новый год есть действительно новое для нас счастье? Если так станем смотреть на наступающий год, то нет надобности пытаться разгадать, что случится с нами в продолжение его. Нам дается время; а все прочее, что касается нашего счастья, в наших руках. Нам стоит только воспользоваться этим временем: покаяться в погрешностях прежней жизни и начать жить так, как Богу угодно. Если мы успеем угодить Богу, то уже не страшны нам будут никакие лишения, никакие невзгоды настоящей жизни. Во всех этих лишениях и невзгодах мы только увидим новое побуждение для себя – исправлять свою жизнь и стремиться к тому, для чего мы родились на свете. Не страшно будет нам, если среди наступающего года застигнет нас и смерть; потому что мы перейдем тогда за пределы гроба не с пустыми руками, а с дорогим сокровищем. Но если и в наступающем году жизнь наша по-прежнему будет проходить в житейской суете, без всякой мысли о том, чтобы сделаться нам добрыми и угодными Богу, то, хотя бы у нас было богатство, хотя бы мы пользовались почетом от людей, хотя бы во всех делах наших была удача, мы не можем признать себя счастливыми, потому что каждое мгновение мы можем вдруг всего этого лишиться и сделаться несчастнейшими на целую вечность.

Вместо всяких тревожных мыслей о наступающем годе, вместо суетных гаданий о неизвестных нам событиях этого года, примем с искренней радостью приветствие наших ближних с новым годом, как с новым для нас счастьем. Возблагодарим нашего Господа за Его новый великий дар и помолимся Ему, чтобы Он помог нам в наступающем году устроить свое прочное, постоянное счастье.

Новый год у древних народов начинался с различных времен и дней года, да и в настоящее время далеко не все сходятся во времени празднования дня нового года. Причины различия в начале нового года разнообразны. Не в одно время начинались годы от того, что не все одинаково смотрели на различные времена, которые в кругу года чем-либо замечательны, но которые без астрономических вычислений не имеют определенных, точных границ. В глазах одних важное значение имел в году поворот солнца с зимы на лето. С этим поворотом соединяли начало оживления природы и потому к этому времени приурочивали начало года. Другие относили начало нового года – или к весеннему равноденствию, когда в природе видимо для всякого начиналась новая жизнь; или же – к равноденствию осеннему, когда человек собирает плоды своих трудов и начинает наслаждаться обильными дарами лета. Иные наконец вели и ведут счет своих годов не по указанию солнца или луны и зависящих от того перемен во временах года, а по указанию событий народной жизни, и с события почему-либо важного и замечательного в этой жизни начинают свои летосчисления и свои новые годы. Так магометане, начинающие свое летосчисление со времени бегства Магомета из Мекки в Медину, начало своего нового года относят именно к тому времени, когда, по их преданиям, последовало это бегство. И в настоящее время, несмотря на чрезвычайные успехи астрономии и самое точное определение солнечного года, новый год не у всех начинается в одно время от того, что не все следуют указаниям астрономии и, при определении дня нового года, руководствуются разными календарями.

Вот краткое указание, когда разные народы начинали и начинают свой новый год.

Египтяне и халдеи, которые первые стали заниматься и занимались не без успеха астрономией, начинали свой новый год с осеннего равноденствия. Они принимали годы лунные и в продолжении девятнадцати лет, каковой период времени называется кругом луны, считали годы то в 353, 354, 355, то в 383, 384 и 385 дней. У евреев были и до сих пор считаются годы церковные и гражданские. Началом первых полагается месяц нисан, наш март, когда бывает весеннее равноденствие; начало последних считается, как и у египтян, с осеннего равноденствия в сентябре. Последним началом долгое время руководствовались греки в счете годов, а у нас в России оно и до сих пор остается началом церковного года. Древние китайцы считали свой год с первого, то есть весеннего новолуния. У турков и арабов год начинается с 16 июля. Персы, до царствования шаха Гершида, начинали свой год, подобно халдеям и египтянам в сентябре, а этот государь повелел считать начало года с весеннего равноденствия, когда солнце вступает в знак овна, чтобы увековечить в памяти народа въезд свой в Персеполь⁴. Год браминов начинается с апрельского новолуния. Год мексиканцев состоит из восемнадцати месяцев по двадцати дней каждый, и начинается в феврале, с первым появлением молодой травы и листьев на деревьях. Абиссинцы ведут свои годы с 26 августа, а американские индейцы – с первого новолуния весеннего равноденствия.

В западной Европе, до введения в ней повсюду римского календаря, новый год начинался не в одно время. Венециане, флорентинцы и пизанцы считали свои новые годы с весеннего равноденствия. Во Франции новый год начинался – при королях меровингской линии с первого марта; при королях из дома Карловингов – с праздника Рождества Христова; а при Капетах – с праздника Воскресения Христова.

Римский календарь, которым в настоящее время руководствуются все образованные народы в определении времен года и своих праздников, не раз подвергался изменениям. Ромул, основатель Рима в 753 году до Рождества Христова, первый сочинил римский календарь. Год его, разделенный на десять месяцев, состоял из 304 дней. Первым месяцем этого года был месяц начала весны, или весеннего равноденствия и, в честь Марса – бога войны, назывался мартом. Преемник Ромула, Нума Помпилий, в 715 г. до Рождества Христова назначил год в 355 дней, разделенных на 12 месяцев, и начало его отнес к зимнему солнцестоянию. Его год начинался с генваря месяца, который так назван в честь римского божества – Януса. Недостаток в этих годах многих дней сравнительно с солнечным годом и произвольные, позволенные жрецам прибавки дней в календарном году произвели такое смешение времени года, что, в последствии, осенние религиозные торжества праздновались в Риме весною, а весенние – зимою. Чтобы исправить такой беспорядок и привести времена года – весну, лето, осень и зиму в соответствующие им месяцы, Юлий Кесарь в 48 г. до Рождества Христова ввел новый календарь, приспособленный к солнечному году. При этом первый год по новому счислению пришлось посчитать в 455 дней, а последующие годы положено считать так: три года сряду, так называемые теперь простые в 365 дней каждый, а четвертый – високосный – в 366 дней. Но и юлианский год не вполне соответствует истинному солнечному, на одиннадцать минут и четырнадцать секунд. Такая, незначительная, по-видимому, разность к концу шестнадцатого века составила уже разность почти в 10 несчитанных дней, так что весеннее равноденствие в 1582 г. пришлось по календарю юлианскому на 11 марта. Папа Григорий XIII приказал в октябре месяце 1582 года выкинуть накопившиеся из минут в 12½ веков (с Первого вселенского собора) десять дней и на будущее время в каждые 400 лет присчитывать трое суток. Календарь юлианский, принятый первым вселенским собором для определения дня Пасхи употребляется у православных христиан, и счет по нему называется «старым стилем», а западная Европа приняла календарь григорианский, счет по которому называется «новым стилем». С XVI столетия им руководствуются в Италии, Испании и Франции. Голландские и немецкие протестанты новый стиль летосчисления ввели у себя с 1700 г., а англичане – с 1752 года.

В России в различные периоды ее исторической жизни новолетие праздновалось в разные времена года. Мы, русские считали мартовские годы еще во времена язычества и, по принятии христианства, продолжали такое летосчисление до времени княжения великого князя Василия Димитриевича, сына Димитрия Донского. При этом государе мы стали начинать и считать новые годы с сентября месяца. Воспоминания об этом сохранились у нас не только в церковном праздновании новолетия первого сентября, но и в празднествах, которые народ справляет до сих пор в «день Семена». Петр Великий, чтобы сделать нас европейцами во всем, повелел праздновать новый год, как в Европе, первого января, что мы с 1700 г. соблюдаем и до настоящих дней.

Мы начинаем новый год, как вся западная Европа, с первого генваря, и однакоже начало нашего года не совпадает с началом нового года в Европе. Там празднуют новый год, когда мы едва начинаем готовиться к празднику Рождества Христова. Причина такой разности состоит в том, что юлианское летосчисление в 400 лет просчитывает целые три дня. С начала нынешнего – девятнадцатого столетия наш старый стиль, то есть счисление юлианское отстало от григорианского, принятого в Европе, или от нового стиля, на двенадцать дней. В следующих – двадцатом и двадцать первом столетиях по юлианскому календарю, хотя будут праздновать новый год, как и теперь, первого января, но отстанут от празднования оного по календарю григорианскому на тринадцать дней.

П. Б.

Вопрос о церковно-народной проповеди, которому «Руководство для с. п.» посвящает особенное внимание, занимает в настоящее время и другие литературные органы, как духовные, так и светские. Одна из духовных газет недавно признала скудость проповеди в нашей Церкви и необходимость усиления ее в настоящее время⁵. Одновременно заговорили и в некоторых из светских газет о средствах к усилению церковно-народной проповеди и возвышению ее влияния в народе⁶. Нельзя сказать, действительно, чтобы церковное проповедничество у нас не побуждало желать ничего лучшего. Встречаются у нас хорошие проповедники, умеющие говорить народным языком и приспособляться к народным понятиям, как это не раз было замечаемо в «Руководстве»; немало существует и появляется новых проповеднических произведений: но вообще говоря, проповедничество еще не приняло у нас правильного и надлежащего развития. Излишне было бы доказывать, что только церковное проповедническое слово может служить лучшим возбудителем и просветителем народа, что только оно со стороны Церкви может руководить его к правильной и здоровой жизни. Церковное богослужение и церковная обрядность, отчасти заменяющая у нас недостаток живого слова, для правильного своего понимания сами нуждаются в живом слове. Как же поправить дело, как поставить нашу церковную проповедь в должное отношение к текучей народной жизни? «Очень просто, – скажут, – следует начать почаще произносить церковные проповеди, ввести в церковную практику церковно-народные поучения». Но ведь это отчасти делается уже и теперь; и в настоящее время некоторые городские и сельские храмы постоянно оглашаются проповедническим словом; многие из ревностных пастырей считают своим священным долгом каждую обедню освятить несколькими поучительными словами. Сила не в одном частом произношении церковных проповедей, и не в одном введении их в постоянную церковную практику. Чтобы церковная проповедь получила у нас надлежащую силу и значение, чтобы она могла влиять на народ, нужно не только сделать ее постоянною принадлежностью нашего богослужения, но и желать, чтобы при этом она владела живительною и возбудительною силою, чтобы способна была вливать в народное сознание жизненные духовные силы, могущие руководить народ среди обыденной жизни; а это дается нелегко. Чтобы сделать проповедь жизненной руководительной силой, чтобы доставить ей надлежащее влияние на народ, пастырь-проповедник не только должен владеть всею глубиною христианского ведения, истинным пониманием духа христианского вероучения, но и знать склад народной религиозной жизни, знать его прошедшее и настоящее. При таких только условиях проповедь может достигать своего назначения; она может быть действительным спасительным средством, – и врачующим народные недуги и вдыхающим в народное сознание жизненные духовные силы. В виду этого мы на этот раз обращаем внимание на общий склад нравственно-религиозной и общественной жизни нашего народа. Если проповедник не будет выпускать из внимания общий характер нравственно-религиозной жизни нашего народа, то проповедь его не будет чуждою влияния на слушателей.

Странно несколько сложилась нравственно-религиозная жизнь нашего народа. С первых времен принятия христианства он полюбил внешнюю его сторону, внешнее благолепие храмов, внешние принадлежности богослужения, и вообще всю внешнюю обстановку. Построение величественных храмов, их украшение, благолепное совершение в них богослужения, поглощали на первых порах все его внимание. Наши древние летописи с особенною любовью останавливаются на тех князьях, которые строили храмы, украшали их и вообще заботились о церковном благолепии. Они с особенным вниманием описывают то восторженное состояние, в которое древний русский народ приходил от созерцания красот храмов и благолепия богослужения. Эта привязанность русского народа к внешней религиозной стороне осталась всегдашнею его принадлежностью: он верен себе и по настоящее время. Он также и теперь спешит с отдаленных мест в достопамятные места святыни, чтобы вместе с поклонением ей насладить свой взор созерцанием благолепия храмов и слух пением. Но как в первое время эта привязанность к внешней религиозной стороне не закрывала собою внутреннего ее содержания; напротив, созерцание благолепия храмов и совершаемого в них богослужения восторгало души наших предков в горняя, будило в них высокие порывы благочестия, вызывало среди их великих подвижников и отшельников: так эта же привязанность к внешней религиозной стороне, в средние века нашей истории, была причиною самых печальных явлений в религиозной жизни нашего народа. Из-за привязанности к ней сколько возникло самых бесполезных споров, несогласий, недоумений, разделений! В известном выполнении церковного обряда, известном произнесении имени Спасителя, известном напеве и пении любимых церковных песней, народ наш готов был видеть выражение всей сущности христианского вероучения; напротив, в малейшем отступлении от установившегося обычая, хотя бы ошибочного и ложного, он готов был признать ересь, заблуждение и т. под. Та же привязанность нашего народа к внешней религиозной стороне, при высоких христианских добродетелях, нередко ею в нем возбуждаемых, скольких печальных и безобразных явлений бывает причиною и источником в религиозной жизни нашего народа и в настоящее время! В одном отступлении от известного церковного обряда, известного установившегося церковного обычая, народ наш и в настоящее время готов видеть нарушение религии, отступление от православия; между тем в то же самое время он готов потворствовать в своей среде самому грубому мошенничеству, самым безобразным нравственным поступкам. Из-за отступления от известного церковного обычая или обряда он готов нарушить единство церковного союза; на нарушение же самых священных нравственных духовных обязанностей он смотрит спокойно и холодно. Под Церковью он готов понимать общество людей, связанных одними только внешними церковными учреждениями и установлениями, а не внутренним, духовным союзом мира и любви, не внутренними духовными стремлениями и побуждениями. Религии он готов придать значение связи, объединяющей известное племя и нацию в одно общество одними только внешними установлениями и учреждениями.

Такого же рода внешний взгляд преобладает в нашем народе и на отправление общественных и государственных обязанностей, на него возлагаемых. Народ наш издавна привык так смотреть на исполнение общественных и государственных обязанностей. С первых моментов своего общественного развития он возлагал всю думу и заботу о себе на своих правителей. Во время земских соборов или дум, в которые земские люди собирались судить и рядить об общественных и государственных делах, на тот или другой земский вопрос они обыкновенно так отвечали: «в том как тебя, государя, Бог вразумит и твоя государева мысль и воля: то наши речи». По замечанию Юрия Крыжанича «В русском государстве необходима казенная дума... Ибо народ наш ленив и непромышлен, и сами себе не хотят сделать добра, если не будут принуждены какою-либо силою... Ибо здесь есть совершенное самовладство и повелением царским может учиниться по всей земле всякая поправа, где что будет полезно и потребно ввести в обычай». Когда во время реформ, совершенных Петром Великим в общественной и государственной жизни, потребовалось от народа нашего более внимательности, более серьезного отношения к отправлению возлагаемых на него обязанностей, то он или стал уклоняться от них под предлогом разрыва и разлада с государством, или старался быть только внешним образом внимательным к их выполнению. Эта-то внешняя формальность в отправлении общественных и государственных обязанностей стала присущей народному сознанию. Народ наш и теперь большей частью только внешним образом старается быть аккуратным в выполнении возлагаемых на него обязанностей и не считает еще выполнение общественных обязанностей священным и неприкосновенным, высшим всяких его личных выгод. Внешняя формальность и здесь занимает первое место.

Эти-то общие нравственно-религиозные и общественные недостатки пастырь-проповедник прежде всего должен иметь в виду, поучая и назидая наш народ, и желая сделать из своих поучений душеполезное и назидательное слово. Этими-то общими недостатками насквозь проникнуто общественное и религиозное сознание нашего народа и исцеление от них должно быть поставлено на первом плане. Руководясь этими общими взглядами на общественное и религиозное положение нашего народа, пастырь-проповедник может открыть множество других частных народных недостатков, тесно граничащих с этими общими и могущих доставить ему самый живой материал для народных поучений; но мы в своем сжатом очерке не имели в виду исчислить все, требующее особенного проповеднического внимания. Указывая на главные стороны дела, частное развитие их мы предоставляем самим пастырям-проповедникам.

Как сложились эти общие нравственно-религиозные и общественные недостатки в нашем народе, как он свыкся с ними, трудно последовательно и постепенно проследить. Во всяком случае едва ли можно считать верным, по отношению к религии, то положение, что на первых порах внешне-религиозная сторона потому возбуждала в нашем народе такие высоко-нравственные подвиги, какими богата наша первоначальная история, что народ наш был еще свеж и восприимчив к внешним впечатлениям, и что впоследствии времени также внешне-религиозная сторона не давала таких отрадных результатов потому, что свежесть чувств и внешних впечатлений у него притупилась⁷. Не спорим, что свежесть и живость чувства в первое время действительно могли иметь важное значение в религиозной жизни наших предков; но этим еще далеко нельзя объяснить всех нравственно-религиозных явлений. Не следует при этом опускать из виду и других деятелей, содействовавших развитию и успеху нравственно-религиозной жизни наших предков. Наряду с заботами о постройке храмов и их украшении наши летописи упоминают об устройстве училищ, заведении библиотек, списывании книг. Все это, по сказанию наших летописцев, стоявшие во главе нашего народа князья выполняли с такою же ревностью и усердием, с какими строили и украшали храмы. Вместе с князьями трудились иноки и подвижники монастырские, полагая в числе подвигов благочестия списывание книг, сшитие и складывание тетрадок и т. под.⁸ При помощи таких усилий и забот из среды нашего народа выходили люди книжные и грамотные, способные занимать с честью иерархические места и служить книжному делу при монастырях. Кроме того, о нас заботилась еще церковь константинопольская, присылая к нам образованных иерархов, способных руководить народ к высшему пониманию христианского вероучения. Все это, в связи с церковно-обрядовой религиозной стороной, влияло на развитие религиозно-нравственной жизни наших предков в той степени, в какой она проявлялась у них на первых порах. Если бы все эти условия согласно действовали и при дальнейшем развитии нашего народа, то он бы мог избежать тех печальных явлений, которые случались с ним из-за привязанности к внешней религиозной стороне в средние века его исторической жизни. Но в том-то и дело, что многие из этих условий в скором времени прекратили свое жизненное влияние. Со времени монгольского ига стесненные и подавленные князья не могли более покровительствовать народному образованию в том виде, в каком они покровительствовали прежде; вследствие этого прежде основанные училища пришли в упадок, книгохранилища уничтожились. Спустя еще несколько времени прекратился выход к нам образованных греческих иерархов. Предоставленный себе, народ учился дома, и прежнее школьное образование заменил домашним самоучительством. Домашним самоучкам он вверил свое дальнейшее руководство на пути усвоения и изучения христианского вероучения. Понятно, какие могли быть плоды такого руководства. Во главе с такими пастырями, которых описывает Геннадий, архиепископ Новгородский, управлявший Новгородской епархией в конце XV и начале XVI века⁹, к чему мог прийти наш народ? Он исключительно привязался к внешне-обрядовой религиозной стороне, и, под влиянием руководства домашних самоучек, в известной букве, известном обряде, известном произнесении имени Спасителя ставил всю суть христианского православия. Немногим лучше были и последующие века в религиозном развитии нашего народа. Димитрий Ростовский, современник Петра Великого, почти в таких же красках описывает современных ему священников, в каких описывал Геннадий, архиепископ Новгородский¹⁰. Под влиянием-то всех этих условий сложилась та мертвенно-действующая привязанность нашего народа к внешне-обрядовой религиозной стороне, которая и теперь тяготеет над ним во многих отношениях.

Едва ли не от тех же самых условий главным образом зависело и развитие внешнего формализма в нашем народе к отправлению общественных и государственных обязанностей и повинностей. Усиление этого формализма в особенности стало заметным со времени реформы Петра Великого. Не будучи сам в состоянии вникнуть в дух совершаемых реформ, не имея во главе образованных руководителей, способных уяснить ему значение их, народ наш или становился в враждебное отношение к ним, или старался быть только кажущимся их выполнителем. Такое фальшивое положение к отправлению государственных обязанностей, раз проникшее в среду нашего народа, сроднилось с ним, и по настоящее время составляет характеристику народных общественных действий.

В настоящее время эти два условия – необразованность народа и его руководителей, пастырей, главным образом тормозившие и замедлявшие правильное понимание внутренней стороны христианского вероучения и значения государственных и общественных повинностей, день ото дня устраняются и ограничиваются. Народ начинает учиться грамоте и получает довольно правильное первоначальное образование, пастырями его делаются люди, получающие полное семинарское образование; в настоящее время, следовательно, открывается самое широкое поле для ведения проповеднической деятельности в вышеозначенном тоне и духе, теперь самое благоприятное время вести народ к высшему духовному пониманию внутренней стороны христианского вероучения и к правильному взгляду на общественные и государственные повинности, сообразно с новыми условиями его быта и положения.

Ст. Сл-ский

1

Вышло второе, исправленное, по указаниям Духовно-Учебного Комитета, и дополненное издание книги: «Руководство к начальному обучению».

Книга эта принята в качестве учебного пособия для наставников церковно-приходских школ и учебного руководства по дидактике в духовных семинариях.

Содержание: 1) Предварительные понятия (о воспитании и обучении, о дидактике, как систематическом руководстве к обучению). 2) Общая дидактика: основные начала обучения, методы обучения и устройство народной школы. 3) Частная дидактика, или методика народной школы: наглядное учение, обучение чтению и письму, преподавание закона Божия, отечественного языка, арифметики, географии, русской истории, пения церковного и черчения. В приложении помещено «Положение о начальных народных училищах».

Цена книге 1 руб. с пересылкой. Выписывающие не менее 10 экземпляров пользуются уступкой 20%. С требованиями благоволят адресоваться: «в Киев, к законоучителю «Коллегии Павла Галагана» и 1 гимназии свящ. Илье Тихоновичу Экземплярскому».

2. Об издании Епархиальных ведомостей в 1872 году.

Владимирские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц, выпусками от 3 до 4 листов; цена с пересылкой 4 р. Адрес: в губ. г. Владимир, в редакцию Епархиальных Ведомостей.

Вологодские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц, выпусками от 2 до 3 и более печатных листов; цена 5 р. Адрес: в редакцию Вологодских Епархиальных Ведомостей, при духовной семинарии, в Вологде.

Воронежские епархиальные ведомости выходят дважды в месяц, выпусками от 4 до 4½ листов и более; цена 5 р. с перес. Адрес: в Воронеж, в контору редакции Воронежских Епарх. Ведомостей, при духовной семинарии.

Волынские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц; цена с перес. 4 р. 50 к., без перес. 3 р. 50 к. Адрес: в г. Кременец, в редакцию Волынских Епархиальных Ведомостей.

Вятские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц; цена 4 р., а с перес. 5 р. Адрес: в Вятку, в редакцию Епархиальных Ведомостей, при духовной семинарии.

Донские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц, по два листа; ц. 4 р. с пересылкой. Адрес: в Новочеркасск, в редакцию Епарх. Ведомостей, при духовной семинарии.

Иркутские епархиальные ведомости выходят еженедельно; цена в Иркутске 4 р., с перес. 5 р. Адрес: в Иркутск, в редакцию Епархиальных Ведомостей.

Калужские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц; цена без перес. 3 р., а с перес. 3 р. 70 к. Адрес: в редакцию Калужских Епарх. Ведомостей, к священнику Димитрию Рождественскому, в дом при Градо-калужской Никитской церкви, в Калугу.

Кишиневские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц; ц. 6 р. с перес. Адрес: в Кишиневе, в редакцию Епархиальных Ведомостей, при духовной семинарии.

Киевские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц, 1 и 16 чисел, выпусками от 1½ до 3 листов; цена 3 р. Иногородние адресуются: в редакцию Киевских Епархиальных Ведомостей, в Киеве.

Курские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц; цена с пересылкой 5 р. Адрес: В Белгород, в редакцию Епархиальных Ведомостей, при семинарии.

Литовские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц; цена 5 р. Адрес: в Вильну, в редакцию Епархиальных Ведомостей.

Минские епархиальные ведомости выходят еженедельно; цена 5 р. с перес. Адрес: в Минск, в редакцию Епархиальных Ведомостей.

Московские епархиальные ведомости выходят еженедельно, в объеме одного листа большого формата. Цена годовому изданию 3 р. 50 к., с доставкой 4 р. 50 к., с пересылкой 4 руб. Адрес: в контору Московских Епархиальных Ведомостей при Епархиальной библиотеке, в Высокопетровском монастыре, в Москве.

Нижегородские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц; цена с пересылкой 4 р. 50 к. Адрес: В Нижний Новгород, в редакцию Нижегородских Епархиальных Ведомостей, в квартире протоиерея Благовещенского Собора Иоанна Виноградова.

Орловские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц, номерами от 3-х до 4-х печатных листов; цена годовому изданию 4 р. 50 к. Адрес: в Орел, в редакцию Орловских Епархиальных Ведомостей, при духовной семинарии.

Пензенские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц, выпусками в 3 и более листа; цена в редакции 4 р. 50 к., с пересылкой 5 р. Адрес: в Пензу, в редакцию Епархиальных Ведомостей, при Пензенской консистории.

Пермские епархиальные ведомости выходят еженедельно по средам; ц. 4 р. без пересылки, а с перес. 5 р. Адрес: в Пермь, в редакцию Епарх. Ведомостей, при духовной семинарии.

Подольские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц, цена с перес. 4 р. 60 к., а без перес. 4 р. Адрес: В Каменец-Подольск в редакцию Подольских Епарх. Ведомостей, при духовной семинарии.

Полтавские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц; цена 5 р. с пересылкой. Адрес: в Полтаву, в редакцию Епархиальных ведомостей.

Рязанские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц; цена 4 р. 50 к., а с пересылкой 5 р. Адрес: в Рязань, в редакцию Епархиальных ведомостей, при духовной консистории.

Самарские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц, номерами от 2 до 3 листов; цена 4 р. Адрес: в Самару, редактору, прот. Димитрию Орлову, в квартиру семинарии.

Саратовские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц; цена 5 р. Адрес: в Саратов, в редакцию Епархиальных ведомостей, при Братстве святого Креста.

Смоленские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц; цена 3 р. 50 к. Адрес: в Смоленск, в редакцию Епархиальных ведомостей.

Тамбовские епархиальные ведомости выходят ежемесячно; цена 4 р. 50 к. с пересылкой. Адрес: в Тамбов, в редакцию Епархиальных ведомостей, при духовной семинарии.

Тульские епархиальные ведомости выходят дважды в месяц, выпусками до 4-х листов; цена без пересылки 4 р. 20 к., а с пересылкой 5 р. Адрес: в Тулу, в редакцию Тульских Епархиальных ведомостей, близ Троицкой церкви, в дом прот. А. Иванова.

Харьковские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц, выпусками от 4 до 4½ листов; ц. с пересылкой 5 р. Адрес: в Харьков, в редакцию Епар. Ведом., в доме Воскресенской церкви протоиерея Иоанна Чижевского. № 15.

Херсонские епархиальные ведомости выходят два раза в месяц; ц. 5 р. с пересылкой. Адрес: в Одессу, в редакцию Херсонских Епарх. Ведомостей.

Черниговские епархиальные известия выходят два раза в месяц; цена с пересылкой 4 р. 50 к. Адрес: в Чернигов, в редакцию Епархиальных Известий, при семинарии.

Ярославские епархиальные ведомости выходят еженедельно; ц. 4 р. с перес. Адрес: в Ярославль, в редакцию Епарх. Ведомостей, при духовной консистории.3.

3

«Опыт простых поучений к сельским прихожанам» продается в Каменской станице Области войска Донского у автора Священника Григория Соколова. Цена экземпляру без пересылки 40 к., а с пересылкой 50 к.

Не желая утомлять вас в день нового года и имея в виду, что на другой день нового года будет, как вот оно и есть, воскресенье, когда долг христианский обязывает всех нас приходить в этот храм святой на службу Божию, я во вчерашней беседе моей с вами сказал не все, что в мыслях своих предполагал сказать вам, возлюбленные мои, по случаю нового года. Я сказал вам вчера о том великом счастье, какое дал нам Бог в недавние новые годы в нашем освобождении от крепостной зависимости, в наших земских учреждениях и в наших гласных судах, – за что за все мы век свой должны благодарить Бога и век свой должны молиться за нашего Царя-Освободителя. Но затем я предполагал побеседовать с вами и о том: пользуемся ли мы и так ли пользуемся своим великим счастьем, чтобы о нас можно было сказать, что мы счастливы! Побеседуем же, братья мои, об этом теперь – в другой день нового года.

Можно, други мои, получить счастье, хотя бы-то и самое большое, и на самом деле не быть счастливым. Можно достигнуть счастья и не пользоваться им; а это не есть счастье. Можно иметь счастье в руках и худо пользоваться им; а это уже будет не счастье, но несчастье. Вот вам, для примера, два человека. Оба они получили одинаково достаточное наследство от отцов своих. Это ведь счастье. Но один из них рукой, как говорится, не дотронулся до своего наследства, нисколько не старался о нем, ничего к нему не прибавлял собственными своими трудами; наследство его все истощалось, да истощалось; он все беднел, да беднел, и наконец умер, а дети его пошли по миру. Другой – сразу обеими руками ухватился за наследство свое, стал жить богато и весело, тратил наследство свое зря и направо и налево и прожил его с друзьями и приятелями скорее, чем получил, а дальше всю жизнь свою влачил в презрении у всех и в крайней нищете, какую передал и детям своим. Счастливы ли были эти счастливицы? Нет; при своем счастье они были несчастны; первый потому что не пользовался своим счастьем, а второй потому что худо пользовался им. Вот вам другие два человека. Оба они одарены были от Бога хорошим умом и крепким здоровьем. Это тоже счастье и большое. Но один из них не упражнял своего ума и не употреблял своих сил и своего здоровья на труд, и потому прожил свой век в невежестве и в бедности. Другой употреблял свой ум на плутовство и мошенничество, а свои здоровья силы истратил в жизни распутной, и когда умер, худую оставил по себе славу. Счастливы ли были они? Нет; один не пользовался своим счастьем, другой худо пользовался им; от того оба были несчастны. Значит, можно получить и иметь в руках счастье, но на самом деле не быть счастливым. Все дело здесь в том, пользуется ли и так ли, как надо, пользуется своим счастьем тот, кому оно досталось.

Итак, братья мои, пользуемся ли мы и так ли пользуемся своим великим счастьем, какое нам дано, чтобы можно было сказать о нас, что мы действительно счастливы? Пусть ответят нам на это покойные наши деды и прадеды, о которых я вчера не раз вспоминал и которые достойны всегдашней памяти нашей уже за то одно, что при своей тяжкой неволе вскормили и вспоили нас. Посмотрите же на нас с того света кормильцы наши – наши страдальцы и мученики крепостной жизни, и скажите нам – пользуемся ли мы и – так ли, как надо, пользуемся тем великим счастьем, какого вы сотни лет желали и не получили, но какое досталось нам? Зажиточнее ли, богаче ли вы видите нас после того, как мы стали владеть собственною землею, вольным трудом и полною возможностью употреблять все силы свои на улучшение собственного своего состояния? Или такая же самая, а может быть и большая, бедность и нищета одолевает нас и теперь, как в былое крепостное время? Умнее ли вы находите нас после того, как нам дано в руки счастье распоряжаться самими собой и жить своим умом? Или такое же самое невежество такое же самое, а может быть и большее неразумие орудует нами и теперь, как и тогда? Больше ли добродетели – справедливости и честности видите вы в нас теперь, чем сколько этой святой добродетели было в нас прежде? Или мы нисколько не стали противу прежнего добродетельнее, а больше стали несправедливы и бесчестны?...

Как, ожидаете вы, братья мои, ответили бы нам на это наши покойники? Не иначе, как так: «Зачем вам спрашивать об этом у нас; спросите у своей совести, у своих глаз, у своих ушей. Что видят глаза ваши? Те же самые курные избы, что мы строили крепостными мозолями нашими; только они покосились уже и пообвалились; та же самая скудость в пище и одежде; такой же самый, даже большой недостаток в скоте – все то же общее убожество. Стоит на погосте тот же самый храм Божий, в котором мы молились и которому мы усердствовали; но он уже довольно обветшал, незаметно вашего усердия к нему и не видно, чтобы вы делали пожертвования на его украшение, на его благолепие. Не видно подле него той бедной избенки, какую мы звали школой и в какой у причетника учились читать пять-шесть крепостных мальчиков наших; да и во всем селе вашем не видим мы школы, где бы обучались все, как это водится у добрых людей, не крепостные уже, но свободные ваши дети. Везде ветхость и лохмотья; на всех лицах угрюмость, у всех не светлый и неприветливый взгляд. Красуются и шумно веселятся у вас – в селе и приселках – только кабаки: в наше время их было один на десять верст, а у вас их теперь чуть не десять на одну версту. Шумно веселятся кабаки ваши; за то громко плачут и рыдают жены и дети ваши, когда последние пожитки ваши, последняя движимость ваша с молотка идет в продажу за недоимки ваши. Не это ли все видят глаза ваши? А что слышат уши ваши? Слышат со всех сторон жалобы на грубость нравов ваших, на плутни и обманы, на нерадение и нечестность, на общую развращенность вашу. «Негде, – говорят, например, – нанять порядочных рабочих, нанимающиеся очень часто оставляют хозяйское дело для кабака, а иногда вовсе уходят с забранными вперед деньгами». «Но, – подумаете вы, – не то, может быть, скажет нам совесть наша?» Ошибетесь, родимые наши. Трезвая совесть скажет вам то же самое, что видят глаза ваши и что слышат уши ваши. Она скажет вам, что вы не любите труда, хотя он у вас теперь и свободный, что вы не стараетесь о разумной и добродетельной жизни, хотя имеете теперь к тому все способы. От того-то мы и не видим у вас того, что первее всего и сразу отличает лукавого раба от честного свободного гражданина, именно: не видим у вас достатков и довольства. Довольство приобретается и увеличивается не иначе, как неослабным трудом, благоразумным употреблением сил и средств, строгою бережливостью и вообще честною в страхе Божием жизнью. А есть ли у вас такой труд, такое благоразумие, такая бережливость? Похвалитесь ли вы честностью и жизнью в страхе Божием?»

«Правда, вы приискиваете разные оправдания себе и хотите всячески успокоить свою совесть. Напрасно. Ничто не оправдывает вас, ничем не оправдаетесь вы. Чем вы оправдываетесь?»

«Ты вот говоришь: «земли у нас мало, и та плохая». А у нас вовсе ее не было, и мы кормили же вас и себя. Если бы у нас была, хотя какая ни на есть собственная земля, мы бы нашли в ней достаток и довольство. На то есть труд – такая великая сила, которая при настойчивости и умении самую неблагодарную землю, самые пески, превращает в плодородные полосы. Труд же у вас теперь, не как у нас, свободный. У тебя-вот все неуправки, да неуправки. Откуда же они взялись, как не от лени, или, по меньшей мере, от неуменья распоряжаться временем. Мы же управлялись днем покончить свой урок на барщине и затем до темноты ночной не разгибались на своих нивах, чтобы прокормить себя и вас. У этого-вот нет рабочего скота, да и у всех у вас не густо что-то ни рабочего, ни молочного, ни всякого другого скота. Какое же может быть сельское хозяйство и какая может быть сельская жизнь без скота! Это будет жизнь горожан, которые совсем не тем занимаются, чем вы, или же жизнь бобылей, бездомовных и бродяг, а не честных и трудолюбивых сельских обывателей. «Негде, – говорите, – держать скота, нет выгонов и выпусков». «Нет у вас выгонов, нет выпусков? Поищите, расстарайтесь». У соседних больших землевладельцев есть лишние земли; купите, наймите для миру, платите от штуки за выпасы. Без рабочего скота невозможно сельское хозяйство, а без молочного жены ваши не прокормят детей ваших. Мы не покупали и не брали в наем для этого земель. Наша скотина вольно ходила по господским землям; но ведь и сама она, также как и мы, была господская; она даром с нами работала, даром служила владельцам земли, даром кормилась на их земле. Теперь, когда дело пошло на собственность и на платную работу, этого нельзя. Даром ведь ты не работаешь, как же можешь требовать даровых выпусков для своего скота? Свою собственность ты бережешь; не трогай же чужой, и закон совершенно справедливо поступает, если строго карает нарушителей чужой собственности. Вы – вот лениво идете на заработки, нерадиво работаете там и зачастую с пустыми руками возвращаетесь домой, а иногда и совсем не возвращаетесь по целым годам и ничего не высылаете в семью. «Плохие, – говорите, – теперь заработки, дешевая плата, а то болезнь и хвороба не дала будто бы заработать». А мы рады были, когда нас отпускали на заработки, платили за это господам нашим большие оброки, прилежно работали там, куда уходили и, что зарабатывали, приносили, или высылали все домой. И болезней не знали, какими вы отговариваетесь, а цена-то за работу была тогда много раз дешевле нынешней. Без заработков же самая лучшая крестьянская жизнь есть не жизнь, а только полжизни».

«Почти в общий голос говорите вы: «некогда учиться нашим детям, да и к чему?» «Деды наши, – тут вы непременно укажете на нас – без ученья прожили веки». Послушайте, родимые наши. Некогда было учиться нам и учить вас – детей и внуков наших, потому что как только мы с вами приходили в тот возраст, что пора учиться, то нас с вами с той поры заставляли делать детские, а подчас и не детские работы. Работы эти вы хорошо знаете. А когда мы имели льготы от господской работы, то наши отцы и матери заставляли нас, если не помогать им, так сидеть дома и стеречь его. Ненадежные, конечно; мы были караульные; но что же оставалось делать нашим отцам и матерям, когда все взрослые с раннего утра до позднего вечера выходили на работы, а убогие свои жилища должны были оставлять без живой в них души? Ваши дети свободны от всяких чужих работ и без ущерба для хозяйства, а между тем с великой пользой для себя могут быть освобождаемы для ученья от ваших собственных работ, какие одни только у вас теперь и остались. И если вы по причине этих своих работ не отдаете детей своих в науку, то тяжкий грех берете на свою душу и непоправимое зло делаете своим детям. Мы не учились, но нам жизнь наша не давала учиться; да она и не требовала от нас ученья, она требовала от нас работы, как вот вы требуете ее от своего рабочего скота. «Мы, – говорите вы, – без ученья прожили свой век»; но как прожили? – Стыдно сказать, а грех потаить – нас за людей не считали, да и сами-то мы не совались в люди с нашим грубым невежеством. И если бы не этот вот святой храм Божий, куда мы в скорбях своих и в горести своей находили время прибегать и где в слезной молитве к Богу смягчались сердца наши, мы бы совершенно одичали. Такова-то была жизнь наша, без ученья прожитая! Неужели вы хотите, чтобы такова же была жизнь ваших детей и всего будущего вашего поколения? Не думаем и не ожидаем, чтобы вы стремились на обиду собственных детей ваших, вашей плоти и крови. А не дать им ученья – это есть именно стремиться на обиду их. Новая жизнь, в какую вы вступили, с одной стороны дает вам полную возможность обучать детей ваших, а с другой потребует от них ученья, когда они придут в возраст. Наша жизнь прошла под опекой наших владельцев, мы не рассуждали, не судили и не рядили – как нам жить-прожить. А дети ваши, как вот и вы теперь, должны будут сами о себе промышлять, сами судить и рядить, как им лучше устроить свою жизнь. Но разве неуки могут хорошо судить о том, как лучше устроить жизнь? Вы сами понимаете и говорите, что умный и трезвый старшина или староста сумел бы возбудить в селе, или в волости труд, направить и развить этот труд, ободрить в нем крестьян своим словом и примером, завести, на счет общества, или волости, школы, больницы, богадельни и т. д., одним словом, он сумел бы озаботиться и распорядиться так, чтобы в селе или в волости была и жизнь христиански-добрая и довольство достаточное, и хотели бы иметь такого старосту и такого старшину. Но могут ли быть такие старосты и такие старшины не только у вас, но и у детей ваших, если они останутся, также как и вы, безграмотными? А если бы каким-либо чудом такие где-нибудь и когда-нибудь и оказались, то что поделают они с безграмотною мирскою сходкой, с безграмотным вашим миром?.. Стало быть, сама жизнь, в какую вы вступили, требует, чтобы вы учили детей своих в школах. И если вы этого не делаете, то дадите за детей ваших ответ пред Господом Богом».

«Вот все ваши оправдания – оправдания, которые не только не оправдывают вас, но напротив прямо обвиняют вас!»

«А чем оправдаетесь вы в других прегрешениях ваших, какие стали между вами заметнее с тех пор, как вы сделались свободными? Чем, например, оправдаетесь вы в том, что о вас говорят, что будто бы у вас, по освобождении от крепостной зависимости усилились нищета и пьянство? Ничем. Число кабаков ваших и действительная ваша нищета, в какую вы приходите, между прочим, и от кабаков, куда вы несете последнюю трудовую свою копейку, не даст вам и рта разинуть, чтобы оправдываться. Гнусный этот порок ваш заставляет и нас замолчать и только крайне о вас сожалеть. А между тем смотрите – пьянством своим вы даете повод говорить, что напрасно-де крестьянам дали свободу, они предались на свободе пьянству. Подумайте, родимые наши, не правду ли люди говорят?!…»

Итак, братия мои, значит мы не пользуемся, или худо пользуемся тем счастьем, какое нам Бог послал, если не только не подвигаемся вперед, но пятимся назад. Что ж после этого значит желать счастья? Что после этого даже давать счастье, если получивший его не старается быть счастливым? Не того хотел и хочет от нас тот, кто дал нам счастье, наш Царь-Освободитель. Не того ждали и ждут от нас все добрые люди отечества нашего. Все они ожидали и ожидают от нас улучшения в домашнем нашем быту, в нашей пище и одежде, усиления у нас рабочего скота, запасных мирских капиталов, увеличения размеров нанимаемой у помещиков земли, устройства школ на мирские сборы, одним словом, полного нашего во всем довольства. Они ожидали и ожидают у нас улучшения нравов, уважения к закону, договорам и к собственности, исправности во взносе платежей, трезвости и общего, усиленного стремления обучать детей грамоте. Словом сказать, они ожидали и ожидают от нас полной перемены так, чтобы на нас и около нас не осталось и следов крепостного состояния.

Что ж, други мои, неужели все эти нам благожелания, все эти добрые ожидания останутся пустыми? Не дай Бог. Если мы были плохи прежде, то постараемся быть лучшими вперед. Положим же начало нашему исправлению с этих дней нового года, в какие мы желаем друг другу нового счастья, и будем молиться всегда Господу Богу, как молились вчера, чтобы Он, благословляя начало нового года, благословил и начало нашего исправления. Аминь.

С. П. Котлярев

Почерпем убо воду с веселием, братие: благодать бо Духа, верно почерпающим, невидимо подавается от Христа Бога, и Спаса душ наших.

(Стихира на последовании освящения воды св. Богоявления)

И в прежние годы я замечал, и теперь вижу, что все вы в этот день спешите с особенным рвением в храм Божий, чтобы почерпнуть здесь святой богоявленской воды. Не могу не похвалить такого рвения: святая богоявленская вода есть великий дар для нас от Господа. Прислушайтесь внимательнее к молитвам церковным при освящении этой воды. В них Церковь просит Господа, чтобы Он Сам пришел и наитием Св. Своего Духа освятил эту воду и даровал ей благословение Иорданово; чтобы соделал ее источником нашего нетления, даром нашего освящения, разрешением от грехов наших, исцелением от недугов наших, губительною для демонов, неприступною сопротивным силам, исполненною крепости ангельской… И действительно Господь ниспосылает такую благодать этой воде, что все почерпающие и причащающиеся ее имеют ее к очищению душ и телес своих, к исцелению страстей, к освящению своих домов, и ко всякой пользе изрядной. Всегдашним и ясным знамением этого служит то, что святая богоявленская вода никогда не портится, сколько бы лет она ни стояла. Это засвидетельствовали святые отцы глубокой христианской древности. Про это и каждый из вас знает по своему собственному наблюдению. Как же не желать такого великого священного дара! Как не спешить в храм, чтобы получить дар, который всякому нужен в жизни на каждом шагу. Ибо мы живем на земле среди непрестанных опасностей и напастей видимых и невидимых. Итак, братия, скажу словами священной песни, которую воспевает ныне св. Церковь: «Почерпните воду сию с веселием: благодать бо Духа, верно почерпающим, невидимо подавается от Христа Бога и Спаса душ наших». Но эта же священная песнь, как слышите, внушает каждому, что великая чудодейственная благодать, которая соединяется со святой богоявленской водой, не подается каждому без разбора, а только верно почерпающим эту воду, т. е. таким, которые имеют живую веру в благость Спасителя нашего Иисуса Христа, сердечное благоговение к великому дару Божию, и стараются сделаться достойными получить этот великий дар. Установленный св. Церковью в нынешний день пост до вечера для того и назначен, чтобы мы могли с трезвенными мыслями и сердцем сокрушенным и смиренным явиться в храм Божий для получения этого благодатного дара. Только в таком случае Господь отверзает для нас свою щедрую руку... Но приготовились ли вы к достойному принятию этого дара Божия? Знаю, что вы нынешний день провели в посте. Этот священный устав Церкви вы, благодарение Богу, строго исполняете; но ведь пост, братия, не в том только состоит, чтобы не вкушать пищи до вечера. Приятный Богу пост состоит в том, чтобы с воздержанием от пищи и пития соединялось воздержание от всяких нечистых помыслов и чувств, сердечное сокрушение о грехах и благоговейное размышление о великих дарах Божиих. Действительно ли с такими чувствами вы пришли сюда для принятия святой богоявленской воды? Я спрашиваю вас об этом потому, что в прежнее время не раз замечал, что многие, почерпая святую воду, не только не показывали особенного благоговения к ней, но как будто и забывали, что они находятся в храме Божием. Едва освятится вода, как вокруг купели поднимается шум и толкотня. Друг перед другом стараетесь захватить святой воды, оттесняя один другого; взаимно наносите друг другу огорчения, которые иногда доходят и до ссор. Это уже не святое рвение, это – недобрый признак. Это показывает недостаток благоговения к святой воде и храму Божию, искренней любви друг к другу, усердного друг к другу доброжелательства. Это показывает, что сердце ваше нисколько не проникнуто смиренным покаянным чувством. Скажу еще более: это изобличает, что многие из вас ищут великого чудодейственного дара только для того, чтобы оградить себя от разных напастей, нисколько не думая очистить свое сердце и исправить свою жизнь; слепо надеются, что святая вода сама будет спасать без всякого с их стороны участия. Сохрани вас Бог от таких мыслей! При таких неверных мыслях, хотя бы вам пришлось и много почерпнуть святой воды, она не принесет вам пользы. Господь, щедрый в Своих дарах, не бросает бисера перед свиньями и не дает святыни псам, то есть не расточает Своих даров перед людьми недостойными. Сама по себе святая вода, взятая такими людьми, не потеряет своей силы, она и у них несколько лет простоит нетленною; но она не будет для них самих источником нетления, даром освящения, разрешением от грехов, исцелением от недугов, средством для отгнания всякой силы вражией. Мало того, вместо благодатного дара, она послужит для них осуждением.

Возлюбленные братия! Я сказал вам все это не для того, чтобы огорчить вас среди того духовного веселия, с которым Церковь призывает вас почерпнуть святую воду, а чтобы предостеречь вас от опасности потерять великий дар Божий и заслужить от Бога осуждение. Если кто чувствует, что не приготовился, как следует, к принятию святой воды, пусть поспешит исправить этот недостаток, чтобы быть верно почерпающим, как требует святая Церковь. Аминь.

В ряду различных средств и многообразных действий, которыми премудрость Божия приготовляла людей к принятию обетованного Искупителя рода нашего, было крещение Иоанново. Предопределенный быть Предтечей Господним, чтобы уготовить пути Ему, чтобы дать уразуметь народу спасение во оставление грехов их, по благотробному милосердию Бога нашего (Лк.1:76–78), великий Иоанн, по глаголу Божию, проповедал по всей окрестности Иорданской крещение покаяния во оставление грехов и крестил всех, чаявших пришествия Христова, которые приходили к нему для крещения. Бысть, – повествуют св. евангелисты, – глагол Божий ко Иоанну Захариину сыну в пустыни. И прииде во всю страну Иорданскую проповедуя крещение покаяния во оставление грехов. Тогда исхождаше к нему Иерусалим, и вся Иудея, и вся страна иорданская, и крещахуся во Иордане от него, исповедующе грехи своя (Лк.3:2–3; Мф.3:5–6).

Что такое крещение Иоанново, какое значение его в домостроительстве спасения рода человеческого, и как оно относится к благодатному царству Христову?

Крещение Иоанново совершалось, подобно христианскому крещению, водою и даже через погружение в воде; оно, как и христианское крещение, требовало покаяния – исповедания грехов и нравственной перемены. Но Иоанново крещение не было тем, чем есть благодатное христианское крещение: первое только служило прообразом последнего, только приготовляло к крещению христианскому. Так сам Иоанн понимал совершаемое им крещение. «Я, – говорит он всем помышлявшим в сердцах о Иоанне: «Не Христос ли он?» – я крещу вас водою, но грядет сильнейший меня, Которому я недостоин развязать ремень у сапога; Тот будет крестить вас Духом Святым и огнем» (Лк.3:16; Мк.1:8; Мф.3:11). «Как законоучитель Моисеев, – учит св. Кирилл Александрийский, – служил некоторым приготовлением к будущим благам и духовному богопочтению, заключая в себе сокровенную истину, так и крещение Иоанново, относительно к крещению Христову, содержит в себе приготовительную силу». Крещение Иоанново было крещение приготовительное, потому что оно, по словам св. Дамаскина, приводило крещаемых к покаянию, чтобы они уверовали во Христа.

Крещение Иоанново не было таинством, не соделалось таковым и после того, как сам Совершитель спасения нашего благоволил принять оное, хотя своим крещением во Иордане Он освятил естество вод для освящения ими всего рода человеческого. Св. Иоанн Златоуст крещение Иисуса Христа от Иоанна называет крещением иудейским. «Исполнив крещение иудейское, – говорит св. Златоуст, – Христос отверз двери и крещению Церкви новозаветной. Только сие крещение имеет благодать св. Духа, крещение же Иоанново не имело сего дара». Таинство крещения установлено начальником веры нашей после Его воскресения из мертвых, когда Он за принятие смерти был увенчан славою и честью, как говорит апостол, и когда ценою бесценной крови Своей Он стяжал право раздавать верующим дары святого Духа. До воскресения Иисуса Христа в верующих в Него не было Духа Святого, свидетельствует евангелист Иоанн, потому что Иисус еще не был прославлен (Ин.7:39). Только после воскресения своего, когда дана была Ему всякая власть на небесах и на земле, Божественный Учитель, посылая своих учеников проповедовать Евангелие царствия Божия во всем мире, торжественно дал им право совершать крещение во спасение верующих – во имя Отца и Сына и Святаго Духа. С этих пор святые апостолы, как только сами облеклись силою свыше, начали совершать таинство крещения, очищать и возрождать в нем верующих во Христа благодатью святого Духа. А то крещение, которое они совершали прежде сего, по замечанию святого Златоуста, ничем не было отлично от крещения Иоаннова, и не сообщало приемлющим оное благодати святого Духа; следовательно не было таинством. «Крестили ученики Иисусовы, – пишет Тертуллиан, – как служители, подобно Иоанну Предтече, и тем же Иоанновым крещением, а не другим. Ибо другого нет, кроме установленного впоследствии Христом, которое не могло тогда быть преподаваемо учениками; потому что не исполнилась еще слава Господа, не устроилась сила купели через страдание и воскресение».

Иоанн крестил во грядущего по Нем т. е. во Христа Иисуса (Деян.19:4), и крещением своим приготовлял и притом одних только сынов израилевых, как предсказал о нем Захария ангел, – к принятию Мессии и Его царства (Мф.3:1–2; Лк.1:16). Следовательно назначение крещения Иоаннова было временное и частное, ограничивавшееся одними иудеями. Посему совершение сего крещения должно было прекратиться, и действительно прекратилось, когда Иисус Христос установил таинство крещения во имя Отца, пославшего Спасителя миру, и Сына, пришедшего в мир, и Св. Духа, обильно изливающего свои благодатные дары на всех верующих – не только иудеев, но и язычников.

Иисус Христос установил таинство крещения водою и Духом, Иоанн же крестил только водою. «Я крестил вас в воде, – свидетельствовал Предтеча Господень, – а Грядущий за мною, сильнейший меня, у Которого я недостоин, наклонясь, развязать ремень сапог Его, Той крестит вы Духом святым». И Сам Божественный Установитель таинства крещения говорил, что Иоанн крестил водою, а ученики Его будут креститься Духом святым (Деян.1:5). Крестившиеся крещением Христовым получали дары Духа Святого, а крестившиеся крещением Иоанновым не только не принимали св. Духа, но некоторые из них даже не знали и не слыхали, есть ли Дух Святой (Деян.19:2). Иоанн крещением водою только предочищал к принятию Духа, говорит св. Иоанн Дамаскин. Если же Иоанн крестил только водою, то крещение его не могло возрождать в новую духовную жизнь, не могло вводить принявших оное в Царствие Небесное. Для сего, по учению самого Совершителя спасения нашего, должно родиться свыше, водою и Духом. Аще кто не родится водою и Духом, не может внити в царствие Божие, говорит Иисус Христос (Ин.3:5). Вот почему крестившиеся Иоанновым крещением, чтобы получить дары Духа Святого и соделаться сынами Божиими и сонаследниками Христовыми, должны были креститься еще крещением Христовым.

Крещение Иоанново было крещением покаяния для прощения грехов (Мк.1:4), а не самим прощением, т. е. оно не оправдывало от греха первородного и не очищало от грехов произвольных, содеянных до крещения. Это крещение покаяния было как бы предначатие имевшего последовать отпущения и освящения во Христе. Ибо, если Иоанн проповедовал крещение покаяния во оставление грехов; то разумелось будущее оставление, так как покаяние предшествует, а оставление последует, «и это-то значило приготовлять путь». Тогда, когда крестил Иоанн, не могло быть отпущения грехов, потому что «еще ни жертва не была принесена, ни Дух святой не сходил, ни грехи не были заглаждены, ни вражда не пресеклась, ни проклятие не уничтожилось». Слова евангелиста: «Иоанн проповедовал крещение покаяния для прощения грехов», значат, по мнению св. Златоуста, что Креститель Господень убеждал иудеев к сознанию грехов своих и к покаянию в них, не для наказания кающихся, но дабы они удобнее получили отпущение, имевшее быть после. Ибо, если бы они не осудили самих себя, то не стали бы искать и милости; а не ища милости, иудеи не удостоились бы и оставления грехов. И так, говорит вселенский учитель, крещение Иоанново пролагало путь к другому. Это другое есть крещение, установленное Самим Начальником нашей веры и Совершителем спасения нашего – Иисусом Христом. Христианское крещение, как таинство банею водною в глаголе, т. е. с произнесением слов: «крещается раб Божий во имя Отца и Сына и св. Духа», омывает от всякие скверны греховные приемлющих оное, освящает и оправдывает именем Господа нашего Иисуса Христа и Духом Бога нашего (1Кор.6:11); обновляет и возрождает, или воссозидает в новую духовную жизнь; спасает от вечных наказаний за грехи, и соделывает чадами Божиими и наследниками жизни вечной. Господь спас нас, учит Апостол, банею пакибытия и обновления Духа Святаго, его же излия на нас обильно Иисус Христом, Спасителем нашим, да оправдившеся благодатию Его, наследницы будем по упованию жизни вечныя» (Тит. 3:5–7).

Все сказанное на основании слова Божия и отеческого учения о крещении Иоанновом можно выразить в следующих немногих словах: Оно не таинство; оно существенно отличается от крещения, установленного Иисусом Христом, но имеет к нему близкое отношение. «То крещение, – говорит Василий Великий, – было крещение начинательное, а это совершительное; то удаление от греха, а это присвоение Богу». Оно было предуказанием на христианское таинство крещения, прообразом его и как бы предначатком. Крещение Иоанново имеет высокое значение в домостроительстве спасения нашего и было, хотя временным, но благотворным и спасительным установлением, потому что приводило к покаянию во грехах и покаянием приготовляло к принятию Того, Кто взял на Себя грехи всего рода человеческого и понес наказание за них. Крещение Христово есть дверь во святая святых, крещение Иоанново было дверью в преддверие святилища.

Б.

Наступление каждого нового года наводит на мыслящего человека много серьезных дум; и при наступлении сего 1872 года есть о чем подумать, особенно пастырю православной Церкви.

Время имеет свойство сколько разрушающее, столько же и возрождающее; от этого видимый мир, беспрерывно изменяясь в частностях, в целом пребывает неизменным. «Род преходит и род приходит, – говорит премудрый Соломон, – а земля во веки стоит (Еккл.1:4). Такому изменению подвержен и человек, как член видимого мира. Но в человеке существует начало иного лучшего мира – бессмертная душа, на которую время действует иначе. Между тем как все твари видимого мира, сменяясь путем разрушения и возрождения, не делаются от того ни лучшими, ни худшими, а всегда стоят на одинаковой степени совершенства, человек способен к бесконечному совершенствованию, и время для человека имеет именно то назначение, чтобы его постепенно совершенствовать.

Достигало ли время своего назначения в отношении к человечеству? История дает на этот вопрос утвердительный ответ.

Начало прогресса человеческого совпадает с началом жизни человека на земле. Первое время прогресс этот вращался лишь в сфере житейских интересов; но потом время от времени в человечестве возбуждались и интересы нравственные, состоявшие в стремлении к истине и к добру. И в этом периоде своего совершенствования человечество только раздвинуло сферу житейских интересов, идеализировав их и вместо действительного мира создав для себя мир фантастический. Составлялись различные миросозерцания, которые, более и более приближаясь к истине, все-таки в сущности были ложными; небо наполнялось разными богами, в которых выражались современные идеалы человека, все-таки далекие от идеала истинного, и сообразно с тем и другим определялись далеко несовершенные правила нравственности. Народ еврейский, в котором назначено было сохраниться истинному богопознанию, в общем не опереживал свой век, потому что всегда был наклонен к идолопоклонству, и, как говорит о нем Спаситель, всегда был народом жестокосердым (Мф.19:8).

Безостановочный прогресс все-таки довел человечество до веры в существование иного, невидимого и сверхчувственного мира и приготовил таким образом человечество к великому событию – к великой тайне благочестия. Бог явился во плоти (1Тим.3:16) под священнейшим именем Иисуса Христа и возвестил человечеству чистейшую истину и чистейшую нравственность. Идеалом человека он поставил самого Отца небесного (Мф.5:48), и нравственное совершенство человека поставил в богоподобной любви (1Ин.4:16). Христианство, очевидно, не остановило прогресса человечества, а напротив, поставило его на путь прямой и бесконечный. Человечеству назначено вечно стремиться к всесовершеннейшему и потому никогда недостижимому идеалу.

Христианство прочно утвердилось в мире по точному предсказанию Спасителя (Мф.16:18). Прогресс христианский¹² начался при языческом духе времени. Первоначально слабое числом, но сильное верою, христианство долго боролось с язычеством, которое со всеми орудиями и истребления и обольщения отстаивало свои ложные убеждения, и в этой борьбе победа осталась за христианством по превосходству его истины. Потом вместо язычества выступило на сцену мира ложное христианство, которому история отводит время ересей и времена господства пап. Дух этого времени уже не языческий, а антихристианский. Называющие себя христианами уклонились от правой веры и отделяли Церковь Христову от ее Главы. Но истинное христианство, опираясь на силу своего нравственного превосходства, неуклонно шло вперед, и христианский прогресс достиг времен настоящих.

Что же мы видим в наше новейшее время? Христианство получило вещественное и нравственное преобладание на всем земном шаре и во всем человеческом роде. Под влиянием христианства прежний фанатизм и прежнее изуверство уступили место полной веротерпимости, которая помогла нравственно сблизиться между собою всему человеческому роду. Под его влиянием смягчились человеческие нравы, пало человеческое рабство, уравнились сословия, обеспечена свобода, утвердилась справедливость, воцарилась любовь. Все законодательства ныне дышат учением Иисуса Христа, и дух настоящего времени веет истинным христианством. Войны, несоответствующие требованиям христианства, оправдываются ныне похвальной целью упрочить всегдашний мир на земле. Удовлетворяя по точному обещанию Спасителя, не только нравственным, но и житейским интересам человечества (Мф.6:33), христианство становится более и более привлекательным и быстро распространяется в человеческом роде. Дух христианства постепенно проникает даже к тем иноверным народам, которые упорно держатся своих вер. Магометанская, напр., Турция как бы невольно подчиняется христианскому прогрессу и уже деятельно приступает к уравнению прав всех разноверцев в своих пределах, к уничтожению рабства, затворничества женщин, к распространению образования и к другим нововведениям, которые запрещены кораном, но требуются христианством. Вот в общих чертах знамение настоящего времени.

Мы переживаем такое время, когда в христианстве следует торжество за торжеством. На наших глазах совершается величайшее событие – невозвратное падение папства, которое в течении тысячи лет было главным представителем и почти всесветным средоточием ложного христианства. Это падение обещает в будущем неисчислимые последствия в пользу христианского прогресса. Но самое торжественное значение настоящего времени мы видим в том, что в инославных вероисповеданиях христианских обнаруживается сочувствие к нашему греко-российскому православию и во всех благомыслящих христианах выказывается горячее стремление к уничтожению религиозной розни и к соединению всех вероисповеданий на началах православия. Стремление это есть явление в высшей степени отрадное; желательно, чтобы ему сочувствовали все русские люди, а в особенности все пастыри православной Церкви. Если в каком деле требуются соединенные усилия людей, так это именно в уничтожении вероисповедных разностей. Дело это само по себе чрезвычайно важно, да к тому же встречает и очень важные препятствия к своему осуществлению. Символ нашей православной веры, как непогрешимый не только с догматической, но и с исторической точки зрения, может быть признан всеми христианскими вероисповеданиями без особенных трудностей; но почти неодолимое препятствие к полному соглашению состоит в различии внешних форм христианства, к которым силой продолжительного времени привыкло каждое вероисповедание. Тут потребовались бы уступки и с нашей стороны. Уступки наши состояли бы не в том, чтобы изменить нам свои церковные обряды, а в том, чтобы различие обрядов не служило препятствием к духовному единению со всеми христианами, держащимися иных обрядов, но имеющими одинаковое с нами исповедание веры. Пастыри православной Церкви не останутся равнодушными зрителями религиозного возбуждения в различных христианских вероисповеданиях и постараются подготовить свои паствы к величайшему и беспримерному торжеству православия – к соединению всех христиан в одну православную Церковь. Судя по знамению настоящего времени, можно ожидать, что это великое предприятие непременно осуществится; конечно, не наше дело назначать этому событию сроки или времена, которые Отец небесный положил в своей власти (Деян.1:7).

Христианский прогресс в настоящее время оказывает свое действие и в нашем православном отечестве. События, совершившиеся и совершающиеся во имя прогресса в нашем отечестве, трудно перечислить все, и мы укажем лишь на те из них, которые особенно характеризуют переживаемый нами век. Так, в нашем отечестве, под влиянием христианства, в очень недавнее время, уничтожено крепостное состояние, которое лишало миллионы наших соотечественников гражданской свободы и не допускало их к деятельному участию в прогрессе христианства. Совместно с расширением гражданской свободы постепенно расширяются в нашем отечестве пределы свободы личных убеждений. Святая истина, к которой призываются все свободно, а не насильственно, становится от того более привлекательною. Преследование раскола было бы в настоящее время анахронизмом; и вот это преследование, постепенно смягчаемое и ограничиваемое, наконец, прекратилось. Правда, и в настоящее время преследуются вредные раскольнические секты, напр., скопчество, и вообще пропаганда раскола, но эти преследования продолжаются и должны продолжаться в видах социальных. Такое отношение к расколу – это событие нового времени – уже успело оказать свое действие в пользу христианского прогресса. Раскол явственно обнаружился в своем действительном количестве, но ослабел в своей силе. Фанатизм раскола, распаляемый прежними преследованиями, теперь остыл; держась по-прежнему старинных обрядов, раскол постепенно становится примирительнее, и узами духовного единства более и более прикрепляется к великой семье православия. И недавно учрежденное в нашем отечестве земство уже успело оказать немалую услугу христианскому прогрессу. Улучшая экономический быт русского народа, особенно крестьянства, это новое учреждение повсеместно заводит народные училища и тем возвышает уровень народного образования. В массу невежественного и суеверного нашего простонародья постепенно проникают здравые понятия, а вместе с ними рассеиваются и религиозные заблуждения. Самые учреждения православной Церкви в настоящее время не оставило без улучшения. Белое духовенство более и более обеспечивается в средствах жизни и в состав его имеют доступ лица всех сословий, благонадежные по образованию и поведению; монашествующее духовенство принимает иное положение, более соответствующее его назначению. В нашем отечестве все и во всем теперь улучшается, и каждый новый год ознаменовывается новыми многообещающими реформами. Очень желательно, чтобы пастыри нашей Церкви не отставали от своего века, а были бы, напротив, передовыми людьми на пути прогресса. При всеобщем расширении умственного и нравственного кругозора, есть над чем им потрудиться.

В нашем отечестве готовится и еще важное событие – закрытие цензурных учреждений для печати и свобода непечатного слова. Многие пастыри Церкви относятся в этой реформе с робостью, ожидая от нее наплыва на русский народ антихристианских и других вредных идей, которые могут, дескать, разрушить в нашем отечестве не только православие, но и самое христианство и даже порядок гражданский. Но кто верит в силу истины, тот никогда не побоится свободы печатного слова. При свободе печатного слова истина и ложь должны встретиться, так сказать, лицом к лицу, и тем явственнее должно обнаружиться превосходство истины. Лицемерное, вынужденное страхом признание истины не составляет для нее действительного торжества; действительное торжество истины возможно только тогда, когда признают ее не принудительно, а свободно. Запрещенная и секретная пропаганда вредных идей имеет обольстительное свойство запрещенного плода, и оставаясь без критики и полемики, несравненно опаснее для истины, нежели публичное их провозглашение; вообще всякая ложь приобретает наибольшую завлекательность, когда ее искусственно скрывают. С свободой печатного слова, лишающей ложь всех ее фальшивых прелестей, истина примет подобающее ей положение; борьба с истиной будет уже не подпольная и лукавая, а явная и открытая, – а в этом самом и заключается гарантия торжества истины.

Наше прогрессивное время имеет и свои пороки. В низших классах нашего народа развилось пьянство, а в высших – вольнодумство. Но пьянство нашего простонародья мы имеем основание считать пороком временным. Наш простой народ, это – дети, которые, по снятии с них тяжелой опеки, вдруг почуяли себя свободными, дали волю своим инстинктам и, за неимением лучших развлечений и увеселений, развлекаются и увеселяются вином. Прогрессивное время и опыт жизни отрезвит их. Уже и теперь распространяемое в нашем простонародье образование вступает в борьбу с народным пьянством и, ослабляя мало-помалу, с течением времени одолеет пьянство. Что же касается до вольнодумства, то оно у нас не имеет самостоятельности. Месторождение вольнодумства есть запад Европы, откуда оно заносится и к нам и перенимается у нас более по подражанию, чем по серьезному убеждению. На западе вольнодумство в некоторой степени извинительно, – мы можем смотреть на него, как на протест человеческого смысла и гуманного чувства против злоупотреблений религией. По милости тысячелетнего преобладания папства на западе христианство до того там искажено и обезображено, что стало вовсе неприглядным в глазах образованного света: вот где корень зла. Но с падением папства и с ним ложного христианства истинное христианство будет постепенно обнаруживать свою внутреннюю привлекательность и наконец привлечет к себе самые вольные умы. И в нашем отечестве не столько опасно вольнодумство, сколько опасны порождающие его религиозные и другие социальные злоупотребления. Есть впрочем вольнодумство, которое вытекает из другого источника, кроме указанного, – это вольнодумство, порождаемое успехами ума человеческого на поприще естественных наук.

Но из какого источника ни происходило бы вольнодумство и чем бы оно ни поддерживалось, во всяком случае оно есть очень важный порок, знаменующий именно настоящее время. При таком пороке лишается ли настоящее время своего превосходства перед временем прошедшим? И следует ли из-за него опасаться за христианский прогресс? – вот вопросы, разрешение которых очень важно для правильной оценки настоящего времени.

Вольнодумство, как порок, состоит не в свободном мышлении вообще, а в излишнем доверии разума человеческого к своим собственным силам и в непринятии им непостижимых истин Откровения верою. В этом смысле вольнодумство тождественно с неверием. И если неверие составляет нравственный недуг нового времени, то старое время страдало другим нравственным недугом – суеверием. Недуги эти по своим свойствам противоположны, но результат их один – нравственная смерть. В неверии настоящего времени еще замечаются некоторые признаки нравственной жизни: отрицая религию во имя естественных истин, оно в действительности подтверждает ее этими истинами; не допуская существования премудрого Бога, оно представляет во имя науки неотразимые доказательства премудрого устройства мира, словом, вместо религии откровенной, неверие создает себе религию естественную. Совсем не таково было суеверие старого времени: там все было Богом, кроме самого Бога; там всему верили, кроме истины; там все было признаваемо за христианское, в чем не было ничего действительно христианского; там все было повелено, кроме любви, добра и справедливости. Исповедников истины как откровенной, так и естественной суеверие одинаково вело на пылающие костры или другими способами истребляло. В виду таких истинно безотрадных проявлений суеверия старого времени нам очень не трудно примириться с ненормальным явлением настоящего времени – с неверием, которое не совершенно же безотрадно.

Неверующих считают врагами христианства; они, действительно, враги веры; но враждуя против истин Откровения потому, что они недоступны человеческому уму, неверующие суть друзья и труженики истин естественных. Они отрицают догматические истины христианства, но не отвергают христианской морали настолько, насколько подтверждает ее для них книга естественного откровения – изучаемая ими природа: поэтому они суть друзья мира, любви, добра и справедливости. С этой стороны неверие настоящего времени не только не останавливает, но в некоторой степени даже содействует христианскому прогрессу. Неверие таким образом бедственно лишь для себя, а не для других; оно не столько преступно, сколько несчастно. Владея все-таки истинами, хотя и исключительно естественными, нынешнее неверие более приближается к истинному христианству, нежели суеверие старого времени, которое было, так сказать, насквозь пропитано ложью и злодеяниями. И тогда как суеверие старого времени было элементом, преобладающим в человечестве и подавляющим всякое проявление истины, неверие нового времени едва заметно в массе христианских народов и есть явление исключительное. Останавливать распространение теперешнего неверия, все-таки пагубного, преследованиями и другими внешними мерами было бы бесполезно и недостойно настоящего мудрого и гуманного времени. Всякая ложь побеждается не иным чем, как истиной. И с неверием можно бороться успешно только в том случае, если, с одной стороны, истины естественные не будут злонамеренно искажаемы для противоречия истинам откровенным, а с другой стороны, если откровенные истины не будут по побуждениям слепого фанатизма извращаемы в ущерб истинам естественным, и, следовательно, если представители религии христианской будут иметь не только богословское, но и общее научное образование.

Коль-скоро христианство окончательно избавилось от внешнего гнета и получило в настоящее время внешнее и внутреннее нравственное преобладание на земле; то остановка и тем более поворот назад для него уже невозможны. Отсюда торжество христианства в настоящее время не есть последнее и окончательное, а служит вечным предвестником бесконечного ряда последующих торжеств. И если настоящее время столь благоприятствует успехам христианства, то из этого еще не следует, будто деятелям христианского прогресса – пастырям Церкви остается немного дела. Прогресс христианский в том именно и состоит, что увеличивает в человеке приемлемость бесчисленных и неистощимых сокровищ, заключающихся в христианской религии; он постепенно открывает нам истины, которых мы еще не знали, и выдвигает для нас новые обязанности, которых мы не замечали и не сознавали. Если прогресс христианский таков для христиан вообще, то тем более он таков для христианских пастырей. Отныне христианство нуждается в совершенствовании уже не внешних его форм и наружного благолепия, а в совершенствовании внутреннем – в развитии веры, надежды и любви. Пастырям, трудящимся в среде нашего простонародья, предстоит вести свои паствы от буквы писания к его смыслу и от церковных обрядов к их значению; а пастырям, действующим в среде высших классов нашего отечества, нужно вести своих пасомых от естественных истин к истинам откровенным. Тем и другим одинаково много дела; самая неутомимая пастырская деятельность не может удовлетворить всем требованиям настоящего времени; но для любви христианской всякий труд легок, всякая жертва приятна. За великое делание и награда велика – временное и вечное благосостояние человечества, а вместе с человечеством и наше собственное.

Священник Петр Красовский

Сельскому священнику приходится иногда выслушивать от простого народа такие просьбы и требования, исполнить или не исполнить которые он может по меньшей мере с сомнением. Вот что, например, пишет нам один молодой священник, поступивший на приход года-два тому назад: «Однажды приходит ко мне крестьянин и, объяснивший, что его жена мучится трудными родами, просит отворить царские врата в храме. Такая просьба в моей пастырской практике встретилась только в первый раз, и я мог отнестись к ней не иначе, как с недоумением. Первым моим делом было обратиться к церковным правилам, предложенным для руководства священнику в его пастырской практике. Но ни в одной из просмотренных мною церковных книг я не нашел никаких руководственных указаний на счет данного случая. Зная, однако, что обычай отворять святые врата при трудных родах соблюдается многими священниками, и притом гораздо меня старейшими, я решился удовлетворить желанию крестьянина. Тем не менее вопрос о правильности или неправильности моего поступка не переставал занимать меня. В особенности меня смущала мысль, что, может быть, я исполнил требование, имеющее в своем основании какое-нибудь суеверное представление». В заключение письма молодой, но внимательный к своему делу, священник просил нас разъяснить ему, насколько возможно, как смысл и значение указанного обычая, так и должное отношение к нему пастыря Церкви.

Видя из приведенного письма, а также зная и по непосредственному наблюдению, что обычай отворять святые врата при трудных родах существует не только в наших селах, но и в городах, и в большинстве случаев исполняется священниками без всякого затруднения, по первому требованию, – мы вместо частного ответа вопрошающему нас о смысле этого обычая, считаем не бесполезным высказать свои мысли об этом предмете в издании, специально посвященном разъяснению различных недоумений в пастырской практике. Прежде всего заметим, что наши сельские священники, при встрече с народными обычаями и обрядами, подобными вышеприведенному, обращаются обыкновенно или к большому требнику или к другим церковным книгам, разрешающим различные мелкие случаи пастырской практики. При всем, однако, внимании, они не находят здесь руководственных для себя указаний. Для уяснения случаев, подобных вышеуказанному, нужно обращаться не к этим источникам, а к изучению народного быта и миросозерцания. Спустившись в область народных верований, наследованных от далекой старины и коренящихся в древних мифических представлениях, мы в большей части случаев найдем там данные к отчетливому уяснению смысла и значения многих народных обычаев и обрядов¹³. В этой области по нашему мнению можно найти уяснение обычая отворять святые врата храма при трудных родах.

Указанный обычай, взятый единично, довольно непонятен. Но он будет для нас понятнее, если мы сопоставим его с другими обычаями, наблюдаемыми при том же случае. Таких обычаев исследователей народного быта замечено несколько. Так, например, во всем почти русском народе наблюдают, чтобы на родильнице не было ни одного узла, так что ей расплетают даже косу. В Черниговской губ. при трудных родах призывают отца и заставляют его развязать или ослабить пояс, отстегнуть воротник рубахи и т. п., и в то же время открывают у печи заслонку, отпирают сундуки и выдвигают все ящики. У литовцев трудные роды заставляют простолюдинов отворять дверь, отпирать окно и приподнимать с крыши несколько черепиц или драницу. В Курской губ. также отворяют дверь и заставляют родильницу переступить троекратно через порог избы. Несколько сходные обычаи наблюдаются и у других народов. В Германии наблюдают, чтобы родильница не складывала вместе рук, веря, что сложенные или сомкнутые руки мешают ей разродиться. В одной новогреческой сказке муж, покидая свою беременную жену, опоясывает ее поясом и говорит: «Ты не прежде родишь дитя, пока я не расстегну тебе пояса», – и она действительно будто бы не могла разрешиться до того часа, пока не нашла своего мужа и пока он не расстегнул ее пояса. Такими обрядами и верованиями окружает народ рождающую женщину. Не нужно никакого усилия, чтобы подвести под одну черту с этими обрядами и обычай отворять при родах царские врата храма. Напротив, нужна некоторая натяжка, чтобы исключить этот обычай из круга других, совместных с ним и подобных ему. Тем более нужна натяжка для того, чтобы видеть в этом обычае церковное происхождение и значение.

Вышеприведенными сближениями и сопоставлениями, однако, не уясняется еще надлежащим образом смысл и значение интересующего нас обычая. Для этого нужно точнее определить характер всех обрядов, имеющих место при трудных родах. Эта задача разрешается, как нам кажется, без особенных трудностей. Все обряды и обычаи, наблюдаемые при родах, хотя и захватывают в свое содержание разнообразные предметы, тем не менее не трудно заметить в них нечто общее. Эта общность их выражается в единстве главного представления или главной мысли, выражаемой под тем или иным символом. Освобождение от всего связующего, разрешение всего замкнутого – вот главная мысль, проникающая все обычаи, наблюдаемые при родах. А эта мысль или, лучше, самое слово, выражающее эту мысль, и имеет существенное значение в определении характера самих обрядов. Объясним подробнее мысль нашу.

Современные историко-филологические исследования неоспоримо доказали, что духовная сторона человека, мир его убеждений и верований, а отсюда и область обрядов и обычаев, в глубокой древности не были вполне свободным делом, а неизбежно подчинялись различным условиям, лежавшим между прочим и в звуках родного языка. По мнению наших предков, слово человеческое было наделено властительною, чародейною и творческою силою; и предки были правы, признавая за ним такое могущество, хотя и не понимали, в чем именно проявляется эта сила. Слово, конечно, не может заставить светить солнце или падать дождь; но если не внешнею природою, то внутренним миром человека овладело оно и там заявило свое чарующее влияние, создавая небывалые образы и отношения, и заставляя младенческие племена на них основывать свои нравственные и религиозные понятия и убеждения. Часто из одного названия, из одного метафорического выражения, как из зерна, возникает целый ряд примет, верований и обрядов, опутывающих жизнь человека тяжелыми путами. В отношении к занимающей нас группе обычаев и обрядов, таким, обладающим творческою силою, словом было слово вязать или связывать, со множеством других производных от него слов, выражающих тоже значение. Первоначально словом вязать означало вообще спутывание или замыкание чего-нибудь в смысле материальном; но потом, сообразно с общим ходом исторического развития языка, это слово, созданное первоначально для выражения понятий чисто материальных, мало-помалу одухотворяется в своем значении, то есть ему придается другой, более духовный, смысл. Завязывать получило значение: воспрепятствовать, не допустить. Завязыванье, или так называемые впоследствии наузы являются потом чем-то чудодейственным и образовывают целый круг верований в заговоры или колдовство. В отношении ко всему дурному наузы стали иметь значение благотворное, в отношении к доброму – зловредное: если мы хотим кому-нибудь зла, то должны обставить его всевозможными наузами и путами, а если, наоборот, хотим добра, то должны развязать вокруг него все, что представляется связанным или спутанным. В таком процессе образовались и обряды, наблюдаемые при родах. Желая родильнице добра, то есть разрешения, мы должны разрешить, что представляется нам замкнутым: завязан пояс – развязать его; заперта или, как говорят, замкнута дверь – отомкнуть ее. Все такие представления образовались у наших предков еще в дохристианскую эпоху, и потом, вместе с другими, наследованными от язычества, понятиями, перешли и в жизнь христиан. А так как храм и его принадлежности получили для христиан слишком важное священное значение, так как храм сделался источником всего доброго и благотворного, то естественно было подумать, что помощь страждущей родильнице будет всего действительнее со стороны храма, и отсюда, далее, также естественно было, под влиянием сложившихся представлений о связывании и разрешении, пожелать и просить, чтобы в момент разрешения женщины были отворены (т. е. разрешены) и св. врата храма.

Так, по нашему мнению, нужно смотреть на обычай отворять св. врата храма при трудных родах. Отсюда само собою определяются и пастырские отношения к этому обычаю. Удовлетворять требованиям, возникшим на почве темных преданий, исполнять обычаи, наследованные от языческой старины, и являющиеся только под покровом христианским, пастырю церкви не следует. Сельскому пастырю необходимо заботиться, чтобы подобные обычаи даже и совсем вывелись в среде поселян, так как они, т. е. эти обычаи, кроме суеверного своего значения, предосудительны еще и тем, что народ, гоняясь за исполнением их, теряет время для более действительной помощи страждущим женщинам.

Прибавить к этому более, кажется, нечего. Остается только пожелать, чтобы наши разъяснения принесли посильную помощь и послужили в руководство тем из наших пастырей, которым, быть может, еще придется встретиться с настоятельными просьбами суеверов отворить св. врата храма при трудных родах.

К. М-ов

1. От редакции журнала «Духовная беседа» с «Церковною летописью»

Журнал этот будет выходить и в следующем 1872 году по той же программе, под тою же редакцией и на тех же условиях, как и в 1871 году.

«Духовная Беседа», по-прежнему, будет выходить каждую субботу, в размере от двух до трех листов убористой печати, в виде двух журналов. В первом, или собственно «Духовной Беседе», будут появляться статьи по предмету священного Писания (обзор священных книг Ветхого и Нового Заветов будет кончен в следующем году), статьи, объясняющие догматы православной веры (надеемся кончить объяснение символа веры в катехизических беседах), статьи содержания исторического, археологического, литургического, апологетического, канонического, натрологического, пастырского и нравоучительного. В «Церковной Летописи», по-прежнему, будут печататься правительственные узаконения, распоряжения и объявления по духовному ведомству, известия о замечательных явлениях церковной жизни, как в нашем отечестве, так и за границею, сведения о вновь выходящих книгах, с критическим разбором некоторых, более замечательных, изданий, указание журнальных статей, обращающих на себя внимание своими положительными, или отрицательными качествами, мелкие заметки и объявления.

Цена годовому изданию «Духовной Беседы» на 1872 год та же, как и за текущий год, четыре рубля без пересылки и пять рублей с пересылкою и доставкою на дом в С.-Петербурге. Можно подписываться и на полгода, по два рубля без пересылки и по три рубля с пересылкою иногородним подписчикам за каждое полугодие. Иногородних читателей покорнейше просим заявлять свои требования без промедления, четко и обстоятельно писать свой адрес, а еще лучше – сообщать прежний, печатный, и благовременно уведомлять редакцию о недосланных номерах или комплектных экземплярах. Адрес редакции: В С.-Петербург, в редакцию «Духовной Беседы». Набережная Лиговки, дом № 118.

Принимается подписка и за 1871 год по пяти рублей с пересылкою. Полные экземпляры за прежние годы (1858–1870) можно получать в редакции по четыре рубля за каждый год с пересылкою. Сверх того, из редакции «Духовной Беседы» можно выписывать книги: 1) Письма к отступнику православия, соч. протоиерея И. Яхонтова, ц. 1 р. с пересылкою; 2) О праздниках православной церкви, соч. его же, ц. 50 к.; 3) Катехизические Беседы соч. его же, выпуски 2 и 3, ц. 1 р. за оба (первый выпуск разошелся весь); 4) Слова и приветствия митрополита Иосифа, ц. 50 к. с пересылкой; 5) Краткое Описание Святой Земли, ц. 25 к.; 6) Букет лилий ц. 25 к.; 7) О Православии Российской Церкви, ц. 25 к.; 8) Св. Вячеслав мученик и князь Чешский, ц. 10 к.; 9) Поучение, сказанное в день памяти св. Вячеслава, князя Чешского ц. 10 к.; 10) О мытарствах, ц. 15 к.

Редактор протоиерей Иоанн Яхонтов

2. Об изданиях Московского общества любителей духовного просвещения

1., Учено-литературный журнал: «Чтения в Московском Обществе любителей духовного просвещения» в 1872 году. Издается с 1863 года.

На страницах своего литературного органа любители духовного просвещения будут помещать: 1) статьи, содействующие ознакомлению со словом Божиим и правильному пониманию его содержания – именно статьи исагогические и статьи истолковательного содержания; 2) статьи по истории вселенской церкви на основании первоначальных источников; 3) статьи по истории отечественной церкви – статьи, знакомящие с более или менее выдающимися событиями в жизни церкви, с религиозно-нравственным состоянием наших предков, с отношениями церкви к обществу и общества к церкви, с состоянием духовного просвещения и проповеднического слова в минувших веках и проч.; 4) статьи, знакомящиеся с современным религиозно-нравственным состоянием народа и указывающие средства к его улучшению; и 5) изложение духовных движений в иноверных и иноисповедных обществах.

Сверх сего в журнале будут помещаться время от времени краткие отзывы о сочинениях духовного содержания, как иностранных, так и отечественных, преимущественно же о имеющих отношение к предметам, разработке которых посвящает себя журнал.

Что касается характера статей, то редакция позаботится о том, чтобы они, отличаясь серьезным научным характером, в то же время были доступны по возможности всем, интересующимся духовным просвещением.

2., Московские Епархиальные Ведомости в 1872 году. Издаются с 1869 года.

Программа для издания Московских Епархиальных Ведомостей остается та же, как и в прежние годы.

В официальной части помещаются постановления и распоряжения правительства по духовному ведомству; протоколы Московского комитета грамотности, протоколы Московского Общества любителей духовного просвещения и состоящих при нем отделов: распространения духовно-нравственных книг, иконоведения и т. д.

3., Воскресные беседы в 1872 году. Издаются с 1870 года.

Воскресные Беседы, первоначально за две недели вперед печатаемые в «Епархиальных Ведомостях» и из них в то же время переводимые в отдельные оттиски для своевременного получения их по почте во всех местностях нашего отечества, будут тем же порядком продолжаемы и в 1872 году.

Условия подписки на издания Общества любителей духовного просвещения в 1872 году.

Московские Епархиальные Ведомости будут издаваемы по прежней программе, еженедельно, и на прежних условиях, именно:

Годовая цена без доставки и пересылки 3 р. 50 к., с пересылкой иногородным¹⁴ – 4 р. 50 к., с доставкой в Москве – 4 р. 50 к. Полугодовая 2 р., с пересылкой 2 р. 50 к., с доставкой 2 р. 50 к.; за три месяца – 1 р., с пересылкой 1 р. 30 к., с доставкой 1 р. 25 к.; за месяц – 40 к., с пересылкой 50 к., с доставкой 50 к. Отдельные №№ по 10 к.

Чтения в Московском Обществе любителей духовного просвещения будут выходить ежемесячно, книжками от 7 до 10 печатных листов, в 8 долю листа. Годовая цена без доставки и пересылки 4 руб. 50 коп., с доставкой и пересылкой 5 р. 50 к.

Воскресные Беседы выходят еженедельно. Цена годового издания из 52 листов – 50 коп., с пересылкой 1 р. 10 коп. Рассылку по Москве редакция на себя не принимает. Можно получать и прежние беседы 1870 и 1871 года по 50 коп. за годовой экз. За пересылку прилагается по 20 коп. за экз., Воскресные Беседы 1869 года – вып. I и II, каждый по 10 коп. с пересылкой.

Подписка на все издания Общества принимается в Москве: в Епархиальной библиотеке – в Высокопетровском монастыре; в редакции «Московских Епархиальных Ведомостей» – на Донской, в приходе Ризположенской церкви, в квартире священника Рождественского и у всех известных книгопродавцев в Москве и С.-Петербурге.

Редакция покорнейше просит редакции ведомостей, газет и журналов как духовных, так и светских присылать в обмен свои издания, если то найдут для себя удобным, адресуя на имя секретаря Общества любителей духовного просвещения и редактора изданий Общества, священника Ризположенской, близ Донского монастыря, церкви Виктора Петровича Рождественского, а также напечатать в своем издании это объявление вполне или в извлечении.

За перемену адреса московского на московский, или иногороднего на иногородний взимается 10 коп., по желающие переменить московский адрес на иногородний, или обратно, приплачивают сумму, следующую по расчету за пересылку, а внесенная прежде за доставку, или пересылку, в расчет не принимается.

Объявления для напечатания в Епархиальных Ведомостях принимаются: о продаже книг духовного содержания, учебников, книг для народного чтения, предметов церковного употребления, о праздниках и торжествах церковных – вообще соответствующие характеру духовного издания. За напечатание объявлений взимается: за один раз 10 к. за строку или ее место; за два раза 18 к., за три раза 24 к.

Часть третья

Глава 14. Каким образом должно наставлять здоровых и как больных

Наставление 12

Иначе должно наставлять здоровых, иначе – больных. Здоровым надобно непрестанно напоминать, чтобы они пользовались телесным здоровьем с пользою и для души; иначе, если они станут употреблять во зло этот дар Божий, то сделаются недостойными и могут лишиться его. Мало того, чем щедрее будут расточать его на зло, тем большим и тягчайшим подвергнутся за то наказаниям и по телу, и по душе. Надобно постоянно подтверждать им, чтобы не пренебрегали благосостоянием здоровья, которым всегда должно пользоваться во благо. Так и в Писании сказано: «се ныне время благоприятно, се ныне день спасения» (2Кор.6:2). Не мешает им подавать совет и внушать, чтобы творили они безотлагательно добрые дела, Богу угодные, пока в силах и обстоятельства тому благоприятствуют; а не тогда принимались за это, когда трудно уже будет для них, а может быть и невозможно, хотя бы и хотели. По этому-то премудрость Божия оставляет в последствии тех, которых прежде призывала долго отвергавших призвание, и как бы с соболезнованием говорит: понеже звах, и не послушасте, и простирах словеса, и не внимасте, но отметасте моя советы, и моим обличениям не внимасте: ибо и аз вашей погибели посмеюся, порадуюся же, егда приидет вам пагуба (Притч.1:24–26). И далее: будет бо егда призовете мя, аз же не послушаю вас; взыщут мене злии, и не обрящут (Притч.1:28). Таким образом, когда здоровьем телесным пренебрегают для дел добрых; то ценность этого дара познается и чувствуется уже после потери его. И бесполезны уже тогда все заботы о нем, если в свое время не употребили его в пользу. Вот почему также Премудрость Божия продолжает говорить устами Саломона: да не предаси иным «чести и славы твоей» (honorem tuum)¹⁶, и твоего жития «врагу неприязненному» (crudeli adversario)¹⁷; да не насытятся инии твоея крепости, твои же труды в домы чуждыя внидут, и раскаешися напоследок твой, егда иструтся плоти тела твоего, и речеши: не послушах гласа наказующаго мя, и ко учащему мя не прилагах уха моего (Притч.5:9–13.). Кто же это чуждые нам, как не духи злобы, отчужденные от отечества небесного? В чем состоит наша честь и слава, как не в том, что, будучи созданы из персти земной, мы сотворены по образу и по подобию Творца нашего? И кто этот враг неприязненный, как не тот отпадший ангел, который через гордость свою и сам погубил себя на смертельные мучения, и, погубивши самого себя, погубил и род человеческий, привнесши и в него смерть? И так честь и славу свою предает иным и притом чуждым тот, кто, будучи сотворен по образу и по подобию Божию, служит не Богу, а похотям духов злобы; и все житие свое предает бесчеловечному врагу своему тот, кто по воле этого человекоубийцы исконного располагает жизнью своею. Как кстати следуют за сим дальнейшие слова: да не насытятся инии твоея крепости, твои же труды в домы чуждые внидут. Ибо каждый из тех, кто наделен от природы хорошим состоянием здоровья и здоровым смыслом, но не занимается упражнением в добрых делах, а погрязает в тине пороков, тот умножает горькими трудами своими не свой дом, но обиталища чуждых ему, то есть умножает дела нечистых духов своим невоздержным житием и своею гордостью, так что он, предавшись своему супостату, увеличивает собою число сынов погибельных. А под конец, как бы в заключение, говорится: и раскаешися напоследок твой, егда иструтся плоти тела твоего. Да большею частью так и бывает, что этот дар телесного здоровья изживается порочною жизнью; но когда оно неожиданно подрывается, когда плоть тела нашего, так сказать, истирается (истощается) от неизбежных при этом потрясений (molestiis) и телесных и душевных, когда уже душа силится выйти из этого состояния, тогда только пробуждается в ней как бы для установления надлежащего порядка жизни потребность вожделенного здоровья, находящегося уже в худом положении и в конец расстроенного. И тогда-то напоследок начинают люди скорбеть и раскаиваться, что не хотели служить Богу, – тогда, когда слабым служением своим не в состоянии уже вознаградить тех потерь, какие допустили они своим нерадением и своею беспечностью. Так и у Псалмопевца говорится: егда убиваше я, тогда взыскаху Его (Пс.77:34).

Напротив того больным и немощным надобно внушать мысль, что испытуемые ими наказания посылаются им для их же вразумления и служат им ручательством в том, что они – сыны Божии. Ибо если бы у Бога не было в предположении допустить к наследию Царствия Небесного только избранных, прошедших школу земного испытания и очистившихся в ней от всякой скверны, то Он не ведал бы их этим скорбным и тесным путем воспитания. Так Господь говорит через ангела к тайновидцу Иоанну: Аз, ихже аще люблю, обличаю и наказую (Откр.3:19). И в других местах пишется: сыне мой, не пренебрегай наказанием Господним, ниже ослабевай от него обличаемый: его же бо любит Господь, наказует; биет же всякого сына, его же приемлет (Притч.3:11–12; Евр.12:5–6). Так и Псалмопевец говорит: «многи скорби праведным, и от всех их избавит я Господь» (Пс.33:20). И блаженный Иов также в язве лютой восклицал: «аще нечестив буду, люте мне, аще же буду праведен, не могу возникнути» (в латинском тексте, читаемом у св. Григория, выражено: «non levabo caput – «не вознесу главы», т. е. не возгоржусь»), исполнен бо есмь бесчестия» (Иов.10:15). Нужно им разъяснить, что если они убеждены в том, что отечество их на небесах, то неизбежно должны они переносить в сей жизни, как пришельцы в ней, разные испытания и телесных болезней и душевных скорбей. И как при построении храма Соломона золото, серебро, медь, камень, дерево и всякий материал, – все приготовлялось вне, так что на самом месте сооружения его не слышно было звуков ни млата, ни топора, ни какого-либо орудия (3Цар.6:7): так и мы здесь, – на месте временного пришельствия приуготовляемся через многоразличные испытания, чтобы затем удостоиться там – в вечности войти в состав нерукотворенного храма Божия и церкви Бога жива, очистив себя в горниле сей жизни, как очищается металл огнем, в честь и славу во откровении Иисуса Христа (1Кор.3:9–17; 2Кор.6:16; 1Пет.1:3–7). Можно еще предложить им на размышление и то, что если мы для получения тленного и гибнущего наследства готовы бываем на самые трудные со стороны нашей пожертвования; то как важны, как благодетельны и спасительны должны быть для нас те свыше посылаемые нам испытания, через которые достигаем наследия вечного и нескончаемого, избавляясь навсегда и самых наказаний. Тоже и апостол Павел говорит: (аще) «плоти нашей отцы имехом наказатели, и срамляхомся; не много ли паче повинемся Отцу духов, и живи будем? Они бо в мало дней, якоже годе им бе, наказоваху нас; а Сей на пользу, да причастимся святыни Его. Всякое бо наказание в настоящее время не мнится радость быти, но печаль; последиже наученным тем (через него) воздаст плод мирен правды (праведности)» (Евр.12:9–11).

Итак, болящие и немощные да познают, сколь благотворны для спасения души телесные страдания, которые приводят ее в самосознание, и как часто цветущее состояние здоровья телесного устраняет самую мысль и напоминание о немощах душевных, так что душа, восхищаясь и гордясь прочностью и крепостью своей храмины, как бы не находит нужды и подумать о том, в каком она сама находится состоянии, тогда как страдания телесные пробуждают от усыпления душу. Это хорошо выражает собою Валаам (хотя он с покорностью исполнил слово Божие) в самом замедлении пути его. Валаам спешит достигнуть своего предположения, но его желание задерживается бессловесным животным. Ослица, на которой он ехал верхом, сперва совращавшаяся с пути, а потом вовсе остановившаяся, видит перед собою Ангела с мечом в руке, заграждавшего ей путь, которого Валаам не видит (Чис.22:21 и дал.). Так часто и немощная плоть наша, под тяжестью скорбей и страданий, не в состоянии будучи следовать внушениям духа, в этом испытании своем указывает ему на посещение Божие, которого душа, управляющая ею, и не прозревает, так что заботливость духа, стремящегося к преуспеяниям в сем мире, плоть как бы задерживает и останавливает на пути, доколе дух не ощутит присутствия этой невидимой силы, предваряющей его и как бы идущей ему навстречу. Об этом апостол Петр говорит: «Оставльше правый путь заблудиша, последовавше пути Валаама, иже… обличение име своего беззакония: подъяремник безгласен, человеческим гласом провещавше, возбрани пророка безумие» (2Пет.2:15–16). И действительно, безумие человека обличается бессловесным подъяремником, когда гордость ума его вразумляется удрученной плотью о том благе смирения, из пределов которого он не должен выходить. Но Валаам не воспользовался предложенными ему вразумлением, потому что он, продолжая путь для проклятия Израиля, изменил только язык свой, а в душе остался тем же, чем и был. Пусть они (болящие и немощные) размышляют, какой это дар – скорби телесные, которые и содеянные нами грехи омывают и от могущих быть допущенными обуздывают нас и воздерживают: проистекая от внешних страданий, они наводят и на потрясенную ими душу ту печаль, «печаль по Бозе», которая производит неизменное «покаяние во спасение» (2Кор.7:10). Так и у Премудрого сказано: «раны и сокрушения сретают злых (по тексту Григория «abstergunt mala – очищают непотребства»), язвы же в сокровищах чрева» (Притч.20:30); потому что болезни телесные и скорби душевные под ударами испытания и содеянные неправды заглаждают и от задумываемых предотвращают. Под названием же чрева или утробы обыкновенно разумеется душа, которая, подобно чреву воспринимающему и переваривающему пищу, через размышление вырабатывает свои думы. А что утроба называется духом, то это подтверждается следующими словами того же Премудрого: «свет Господень дыхание человеком, иже испытает тайная утробы» (Прем.20:27). В них как бы так говорится: когда светильник вдохновения Господня озаряет душу человека, тогда этот свет освещает и раскрывает ее пред нею же самою, показывая, что она до наития Духа Святого могла только питать в себе худые помышления и не умела здраво судить. Вот почему сказано: «раны и сокрушения сретают злых» (очищают непотребства наши), язвы же в сокровищах (внутри) чрева; потому что когда совне поражают нас несчастья, тогда мы с сокрушенным и смиренным сердцем приводим себе на память поступки наши, сознаем все содеянные нами прегрешения и таким образом через внешние страдания более и более печалимся и скорбим во глубине души о своих грехах, обращаясь на путь покаяния во спасение: при внешних страданиях телесных еще более очищают нас внутренние страдания душевные, потому что внутренняя скорбь и печаль, яже по Бозе исцеляет нас от всех недугов наших.

Пусть же эти страдальцы, для поддержания своего терпения, непрестанно размышляют о том, сколько страдал и все страдания свои терпеливо перенес Спаситель наш от тех, которые получили от Его творческих рук и бытие и жизнь; Который столько претерпел от них самых уничижительных поношений; Который, ежедневно исторгая из-под власти исконного врага души пленных, воспринимал от ругавшихся над Ним заушения; Который, омывая наши греховные нечистоты животворною водою спасения, не укрывал лица своего от оплеваний неверующих; Который, избавляя нас своим ходатайством и заступничеством от вечных наказаний, беспрекословно и с глубочайшим смирением переносил бичевания и мучения; Который, воздавая нам честь и хвалу среди хоров ангельских, не отвращался от наносимых Ему ударов ланитных; Который, спасая нас от мучительных истязаний за грехи наши, сам не отказался подклонить главу свою под терновый венец за грехи чужие; Который, напояя нас сладостью вечной жизни, воспринял, томимый жаждою, горечь желчную; Который, будучи равен по божеству Отцу своему, молился Ему за нас, и достопоклоняемый, среди насмешек и посмеяний, в последний раз обратившись к Богу Отцу с ходатайством за своих распинателей (Лк.23:34) в предсмертных муках на кресте, умолк и испустил дух; Который, предуготовляя жизнь вечную смертным, сам – источник всякой жизни, приобщился смерти. И так что же немилосердного и жестокосердного видят в страданиях, посылаемых Богом людям за их грехи – страданиях, в которых они, как в горниле, очищаются от своих недугов и душевных и телесных, когда Бог¹⁸ столько страдал и такие перенес мучения от людей за их же грехи для удовлетворения правде Божией и спасения их? Или кто не погрешит против здравого смысла, заявляя негодование и ропот на испытуемые нами страдания, когда и сам Спаситель наш не избежал их в сей жизни, не будучи причастен греху?

О приготовлении к исповеди

Едва мы окончили радостные для нас праздники Рождества Христова и Богоявления Господня, как уже святая Церковь спешит напомнить нам о покаянии. В нынешнем Евангелии, на литургии, читалась первая проповедь Иисуса Христа: «Покайтеся, приближися-бо Царствие Божие». В последующие воскресные дни, чем более мы будем приближаться ко времени Великого поста, тем все сильнее и сильнее будут эти напоминания. Не более, как через две недели, вы услышите в Евангелии на литургии повесть о Закхее, великом грешнике, который, собирая подати, много делал притеснений бедному народу, и который, при посещении Господа, так раскаялся, что обещал половину имения своего раздать нищим и всех обиженных вознаградить в четыре раза более. В следующее за тем воскресенье, или в неделю мытаря и фарисея, будет прочитана притча, где показано, как смиренно пред Богом каялся мытарь. Настанет еще воскресный день, и вы услышите во храме притчу о блудном сыне, который, промотав имение вдали от родительского дома, раскаялся в своем безпутстве и решился возвратиться к отцу, чтобы занять место в доме его, хоть в числе работников. А за неделю до поста св. Церковь напомнит нам в Евангелии о страшном суде. Но кроме этих евангельских напоминаний, еще за три недели до Великого поста Церковь начнет призывать к покаянию в своих священных песнях на утреннем богослужении. Мы услышим здесь трогательное пение: «Покаяния отверзи ми двери Жизнодавче…», «Множество содеянных мною лютых, помышляя окаянный, трепещу страшного дне суднаго…», «Помилуй мя Боже по велицей Твоей милости…». Мы услышим здесь в песни покаянный вопль плененных иудеев, которые в плену забыли о своем веселье, повесили свои органы на деревьях и, вспоминая о своей священной родине, горько плакали на реках Вавилонских.

Для чего все эти напоминания о покаянии? Для того, чтобы в будущий великий пост мы покаялись в своих грехах так, как нужно каяться православным христианам; чтобы мы заранее приготовились к этому великому делу. Но разве тогда мы не успеем приготовиться к исповеди? Ведь мы тогда не вдруг же приступим к ней, а конечно целую неделю будем говеть, т. е. более, чем в другие дни, будем поститься и каждый день станем ходить в церковь. За чем же теперь все эти приготовления, когда пост от нас еще далеко? За тем, что одной недели говения мало для того, чтобы приготовиться к исповеди. Исповедь – дело великое. Ведь она не в том только состоит, чтобы кое-как рассказать духовнику: в чем грешен и в чем не грешен, или кое-как ответить на то, о чем он будет спрашивать. Чтобы исповедь была истинно христианскою, угодною Богу, для этого нужно перебрать в уме все свои худые дела, в которых не покаялись, и не за один только год, от прошлогодней исповеди и донынешней, а за всю свою жизнь. А вы знаете, что трудно припомнить и то, что сделано за один год. Сколько же требуется труда и усилий, чтобы припомнить то, что сделано за целую жизнь! Стало быть, нужно подумать об этом заблаговременно, за несколько недель до поста. Ведь грехи не то, что добрые дела. Свои добрые дела мы всегда помним и их, пожалуй, хоть по пальцам сразу пересчитаем, а что мы сделали худого, то у нас скоро забывается; об этом мы не любим долго помнить. Да притом же сколько у нас таких грехов, которых мы и не замечаем, которые иногда кроются под нашими, по-видимому, праведными делами!... Иной, например, в среду или пятницу не коснется скоромного, никогда не напивается и водки через меру, подчас и милостыню подаст Христа ради, ни одной заутрени по праздникам не пропустит, раньше всех к обедне придет и думает о себе, что он уже чуть-чуть не святой, что ему и каяться вовсе не в чем; а если разобрать хорошенько жизнь, припомнить все свои дела, то и у этого мнимого праведника найдется целая куча грехов, – если не делом, то словом и мыслью. А пред Богом и слово дурное, и мысль дурная также противны, как и дело не доброе. А если всмотрится он получше в свою жизнь, то найдется и дело худое, которого вовсе прежде не замечал. Стало быть, нужно много времени для того только одного, чтобы привести себе на память все свои грехи. Судите поэтому, какое великое благо делает нам св. Церковь, призывая нас заблаговременно подумать об этом великом деле. Ведь сами мы этого сделать не догадались бы.

Но истинная христианская исповедь не в том только состоит, чтобы припомнить все наши грехи и пересказать их без всякой утайки священнику. Если мы будем без всякого сердечного чувства пересказывать священнику о том, что сделали худого, разве за один такой рассказ можно ожидать от Бога прощения грехов? Положим, у тебя безчестный сын, – чего никому не дай Бог! – он и деньги твои трудовые мотает, и имя твое своими худыми делами позорит, и каждый день тебе новую печаль приносит. Простишь ли ты его, если он тебе будет только рассказывать о своих дурных делах, а ничем не покажет, что он о них жалеет и в них раскаивается? Так точно и Отец Небесный, которого мы своими грехами оскорбляем, не простит нам этих грехов, если мы будем о них только рассказывать священнику, как бы ни был подробен наш рассказ. Нужно, чтобы мы, припомнив все свои грехи, сокрушались сердцем, сожалели о том, что оскорбили Бога. Только такая исповедь может называться покаянием или раскаянием. А для этого нужно много кое о чем подумать. Нужно привести себе на память, как много сделал нам добра Отец Небесный, и сколь неблагодарными оказываемся мы перед Ним по своим грехам. А частое повторение грехов и давняя привычка к ним так ослабили нашу совесть и так притупили наши чувства, что только долгим размышлением о всем этом можно возбудить в себе сердечное сокрушение о грехах. Правда, бывали случаи, что и у великих грешников вдруг пробуждалось самое сильное чувство раскаяния и в одну минуту привлекало к ним милосердие Божие. Разбойник, например, которого Церковь называет благоразумным, всю жизнь свою провел в злодействах; но, вися на кресте, в одну минуту так раскаялся, что Господь обещал ему рай. Но обратите внимание на то, в каком положении разбойник сей принес такое покаяние. Он висел пригвожденным ко кресту, терпел страшные мучения за свою жизнь. В таких случаях, когда постигает грешника страшное наказание или кара Божия, сердце его способно бывает чистосердечно раскаяться. Неужели же и нам нужно ждать, чтобы нас постигла кара Божия? Не лучше ли нам самим вдуматься в свое положение и расположить свое сердце к искреннему покаянию? Но еще способны ли мы сами размышлять о всем этом при своих житейских заботах и суетах? Нам и в этом нужна помощь. Какое же великое благо оказывает нам Церковь своими заблаговременными напоминаниями о покаянии! В этих напоминаниях она изображает нам всю гнусность наших грехов, которыми мы осквернили свою душу и делаем себя недостойными благости Отца небесного.

Но, братия возлюбленные, и сокрушения о грехах для истинно христианской исповеди еще недостаточно. Что будет пользы из того, если мы при исповеди будем сокрушаться о грехах и, пожалуй, плакать о них, а потом, по окончании говения, опять возвратимся к своей греховной нечистоте, в полной надежде, что когда наступит опять Великий пост, мы опять также покаемся во грехах и поплачем об них. Такая исповедь не очистит нас. Мы все-таки по-прежнему останемся виновными пред Отцом небесным. Стало быть, не можем надеяться, чтобы Он простил наши грехи. Исповедь тогда только может быть полезна для нас, когда мы твердо решаемся отстать от своих дурных привычек и исправить свою жизнь. А разве это можно сделать скоро? Можно, пожалуй, в минуту сердечного сокрушения о дурных делах своих дать обет или зарок пред Богом, что вперед таких дурных дел уже за нами не будет. Но кому неизвестно, что наши обеты или зароки скоро забываются! А дать обет или зарок пред Богом, да потом его не исполнять, это значит приложить новый грех к прежним грехам – обмануть Бога. Ясное дело, что об этом нужно наперед подумать и не только подумать, а попытать свои силы, проверить их, то есть прежде исповеди начать свое исправление; но для этого потребно немало времени. Великими грешниками мы сделались не вдруг, поэтому и отстать совсем от грехов невозможно вдруг. Нужно постепенно приготовлять свою душу к той перемене, на которую мы должны решиться при исповеди. Судите же сами, как благодетельны для нас напоминания церковные о покаянии, начинающиеся задолго до исповеди. Пред нами еще целых восемь недель; в эти восемь недель можно хорошо испробовать свои силы, достаточно приготовиться к перемене в нашей жизни, которая должна последовать после исповеди, так что наша решимость не грешить будет не делом только минутного чувства, а зрелым плодом продолжительного покаяния.

Можете видеть теперь, возлюбленные братия, что не напрасно святая Церковь задолго начинает приготовлять нас к исповеди. Она дает нам время и припомнить все грехи свои, и почувствовать всю их скверну и начать заблаговременно свое исправление. И не только дает время, но и помогает нам во всем этом. Не пропускайте же без внимания всех ее напоминаний, которые теперь будут каждую неделю, а с нынешнего же дня, когда в первый раз вы услышали в Евангелии проповедь Иисуса Христа «О покаянии», займитесь размышлением о предстоящей вам исповеди и надлежащим приготовлением к ней. Господь милосердный да поможет вам в этом деле Своею благодатью. Аминь.

Поставив такую задачу, мы не обещаем решить ее, а только заявляем желание, чтобы эта задача, получающая ныне современный интерес, в виду предстоящего преобразования русских монастырей, вызвала внимание ревностных и беспристрастных исследователей. Мы, с своей стороны, в настоящей статье хотим представить в коротких чертах только те исследования о монастырской жизни и те об ней отзывы, какие уже считаются решенными в русской истории¹⁹. Для большинства читателей «Руководства для сельских пастырей», думаем, это не будет безынтересно.

Начало монастырей в России восходит ко временам введения христианства при вел. кн. Владимире. В дальнейшей их истории усматривают два периода: один киевский, когда Киев был стольным градом великого князя русского и средоточием государственной жизни; другой московский, когда центр государственного тяготения перешел на северо-восток и Москва сделалась столицею всероссийского царства. Влияние места и времени отражается в монастырской деятельности того и другого периода. В первом преобладает созерцательный характер, а во втором – деятельный или земский; там на первый план выступает живость впечатлений, чувствительность, а здесь – твердость убеждений и сознание долга; для монастырей киевских важнее всего благолепие храма и наставление в вере, а для московских – приучение к труду и содействие государственному единству. Первые находились в благодатном влиянии, и не были еще закалены опытами молодого государства, жившего в семейной или патриархальной простоте. Но иная пора настала для московских монастырей, действовавших в стране суровой, часто среди непроходимых и диких лесов. Христианство тогда уже более укрепилось в людях, стоявших во главе церковного и гражданского правления; а вековые опыты разных неурядиц выработали в них глубокое сознание государственного строя в единстве общей территории и единоличной преддержащей власти. Мы не говорим, что первые монастыри нужны были для юного общества, а последние – для возмужалого; потому что те и другие равно возвышались над своим временем и оказали бессмертные заслуги на все время существования царства русского, явив сверх того небесных молитвенников и всегдашних защитников его в лице святых подвижников. Но думаем только на основании некоторых данных, что в тех и других монастырях отразились многие из современных свойств общества и страны.

Прежде нежели приступим к изложению фактической стороны жизни русских монастырей киевского и московского периода и к показанию их общих и частных заслуг, находим нужным предварительно войти в некоторые общие соображения.

Не только противники монашества, но и защитники монастырей иногда сливают в одно два разные понятия: монашество и монастырь, тогда как для точности суждений необходимо признать, что иное дело монашество, а иное – монастырь; последний относится к первому, как явление к идее, как выражение к мысли.

Отсюда следует, что беспокойства, возникающие в некоторых по поводу преобразования монастырей, по меньшей мере излишни. Никакие преобразования монастырей не могут иметь посягательства на монашество в его идеальной сущности. В чем состоит эта идея? Прежде всего – в стремлении к высшему совершенству христианского благочестия, с отречением от мирских даже позволенных благ: аще хощеши совершен быти, иди продаждь имение твое (Мф.19:21), в последовании не только заповедям, но и советам евангельского закона относительно девства: могий вместити да вместит (Мф.19:12). В таком виде монашество существовало и тогда, когда не было никаких монастырей до IV века христианства; будет оно существовать между православными христианами и в таком случае, если бы почему-либо не стало видимых монастырей.

Равным образом напрасны и все возгласы противников монашества, с усердием достойным лучшего приложения отыскивающих мрачные стороны в монастырской жизни. Какое из человеческих учреждений могло избегнуть каких либо частных уклонений от общей своей цели, – могло уклониться от всяких недостатков и нареканий? разве монашество узаконило эти стороны? не потому ли они и кажутся мрачными, что монашество противоположного свойства? В области наук и искусств бывали разные аномалии; но благородно ли было бы эту грязь бросать в лицо самой науки и искусства? Напротив, благородство требует поскорбеть, когда в известную пору профанируются важные предметы и по мере возможности позаботиться о пресечении подобной профанации.

Монашество по своему существу есть внутренняя тайна христианского подвижника, ведомая только Богу и духу самого подвижника. Но монастырь, как открытое учреждение, руководимое известными правилами, состоящее из людей с своими совершенствами и немощами, выражающее свою деятельность в таких или иных поступках, не только может, но и должен подлежать наблюдению и суду историка. Все нарекания на монастыри наши, известные в истории, происходили не только от немощей природы человеческой и от искушений, но и от временных условий, в каких находились монастыри. Нужно принимать все известные меры к поддержанию людей, колеблющихся или падающих на трудном пути подвижничества; нужно устранять от них все неблагоприятные условия. Не нужно только глумиться над такими слабостями или прибегать к таким странным извинениям, высказанным уже некоторыми защитниками монастырей: «разве с неба берутся монахи? разве они не из того же общества?» или: «русский человек не способен к аскетизму», как будто к этому способен кто-нибудь по природе, по своей народности; как будто аскетизм не есть такой подвиг, который удобоисполним не столько по способностям самого человека, сколько по силе Божией, в немощи совершающейся.

Бывали времена религиозного одушевления, когда из массы удобно выделялись личности, желавшие открыто подвизаться под сенью монастыря, в одежде монаха. Но в иную пору подобное одушевление проявляется иначе и производит, по прекрасному выражению нашего народа, «сокровенных рабов Божиих». Что ж? Можно ли говорить, что в известную пору время процветания монашеской жизни оканчивается? Ни в каком случае; это значило бы отчаиваться во всемогущем действии и в силе благодати Божией, или отказывать человеческой природе в возможности проявить себя с самой лучшей стороны. Молитеся Господину жатвы да изведет жателей (Мф.9:38), поддерживайте в обществе дух христианской ревности о благочестии; тогда будет больше и тайных и явных подвижников. Цветы требуют большого ухода и лучшей атмосферы; а монашество есть живой, с большим трудом возделываемый, цвет христианства.

В наставлениях древних русских защитников монашества всегда высказывался такой взгляд на монашество. «Не спасут человека черные ризы, когда он в себе злобу имеет и неправду делает», – сказано в одном старинном поучении. Внушая своим детям творить милостыню, плакать о согрешениях, ходить в церковь, принимать странников, Владимир Мономах заключает: «Ведь это не чернечество, не отшельничество», то есть первые дела благочестия легче подвига монашеского. «Человек! «Не оставил ли ты мир и родителей по плоти, – говорит некто одному из киевских монахов, – зачем ты назвался чернецом?» Ведь одно черное платье не избавит тебя от мук. Все сторонние говорят о тебе: «Счастливец! Возненавидел мир и славу его; уже не печется ни о чем земном, желая одного небесного». Но ты не по-монашески живешь; стыдно мне за тебя». «Что видим на Симонове? – писал Иоанн Грозный о московских монахах, – кроме сокровенных рабов Божиих, все только по одежде монахи, а все по-мирскому у них делается… Обители святых (иноков) распространялись, потому что благочестием монастыри стоят и неоскудны пребывают… Иноческое житие не игрушка». И действительно монашество требует от приемлющего его обязанности великих усилий: «Добрые бо дела, – говорится в чине монашеского пострижения, – трудом содеваются и болезнью (скорбным подвигом) скончаваются».

Великий сонм русских подвижников, достигших ангельской чистоты и бесстрастия благим и ревностным своим изволением и усилиями, при содействии Божием, самым числом своим дает нам утешение быть убежденными, что земля русская с первых дней своего крещения оказалась плодоносной для небесной житницы, что на ней могут расти семена слова Божия и произращать сторичные плоды христианских добродетелей, содействующих твердости ея стояния в ряду других христианских земель.

4

Представляется вопрос – каким образом ригористические взгляды и вообще гностическо-дуалистические воззрения могли возникнуть в нашей народной среде, выделяющей из себя такое множество богомолов? Ближайшим органом, через который распространились у нас с востока все означенные воззрения, послужила богомильская ересь. Мы не считаем нужным для цели своей говорить о ересях, непосредственно предшествовавших богомильству и бывших главным источником и прототипом его, каковы: мессалианство и павликианство. Заметим только, что мессалиане, жившие в V веке в Месопотамии, были, по свидетельству истории, изгнаны из Азии, уцелели во Фракии и впоследствии сообщили болгарским богомилам не только свое учение, но даже и собственное свое имя, только с переводом его значения с еврейского на славянский язык (по-еврейски – мессалиане, по-гречески – евхиты, по-славянски – богомолы и богомилы). Мессалиане были странники аскеты, ходившие огромными толпами с одного места на другое; отвергая всякий труд, как бесполезный и даже вредный для истинного христианина, в его неослабном стремлении к вечному душевному спасению, они признавали единственным способом богоугождения молитву и строжайшее девство, соединенное с отрицанием семейной жизни вообще. При этом, как само собой понятно, они уже не видели ничего особенно важного для спасения ни в посредничестве св. Церкви, ни в ее таинствах и богослужебных обрядах²¹. Богомилы называются иначе новыми евхитами IX века²². Что касается павликиан, непосредственно послуживших образованию богомильской ереси в Болгарии, то преследуя такие же реформаторские тенденции относительно господствующей Церкви, как и богомилы, они учили о необходимости крайнего аскетизма на основании некоторых односторонне понятых мест из посланий апостола Павла, считавшегося у них единственным авторитетом в понимании христианства²³.

Наши богомолы составляют непосредственное продолжение богомильской ереси. Кому неизвестны бывшие в старину церковно-исторические и народно-бытовые связи земли нашей с сербами и болгарами, которые выработали у себя, под влиянием гностицизма, названную богомильную ересь? Но особенно связь нашего евхитства, или богомольства, с болгарским богомильством доказывает чрезвычайным между ними сходством. Богомильная ересь не была мертвым пересадком или рабским воспроизведением господствовавших на востоке гностическо-дуалистических теорий; означенные теории в богомильстве сформированы по своему и еще кое-что к ним прибавлено, при видимом содействии славянского язычества. Так и в учении наших богомолов не только отразились общие гностические заблуждения касательно Церкви, но вместе с тем дали себя чувствовать и те видоизменения и прибавки, с которыми гностические заблуждения были воспроизведены в болгарском богомильстве.

Мы находим нужным остановиться на богомильстве и войти в некоторое рассмотрение этой ереси со стороны ее учения о Церкви. Параллель, которую проведем мы при этом между богомилами и нашими богомолами, может быть в некоторых отношениях даже поучительна для русской церкви.

Богомильство не имело мысли, подобно прочим отраслям гностических сект, исправлять самое христианство, указывать для него лучшее направление, как бы более благоприятное для дальнейшего развития его начал, направление, разумеется, совпадающее с собственными тенденциями той или другой секты. У богомилов, которые не имели у себя параклита в роде Манеса, мечтавшего подвинуть христианство вперед, не было сначала желания ни отступать от христианского положительного учения, ни прибавлять к нему что-нибудь новое. Богомилы считали христианство высшею и совершеннейшею религией; учение его признавали идеалом как в догматическом, так и в нравственном отношении; но они смотрели на христианскую жизнь с узкой точки сурового ригоризма, и потому естественно могли многого не одобрять в практике господствовавшей Церкви. А ложная мысль об искажении господствующей Церковью идеала христианства еще более утвердила богомилов на стороне крайнего ригоризма. Недовольство современной Церковью повело к отрицанию Церкви вообще, вследствие чего возникло желание реформировать христианство. Но в реформаторах обнаружилось положительное отсутствие христиански-просвещенного сознания; благодаря невежеству их и фанатическому озлоблению против церковных порядков, из рук их вышло христианство, вопреки их собственным стремлениям, в самом жалком и недостойном виде.

Подняв знамя за строгость нравственного учения, богомилы привлекали к себе последователей больше всего суровостью дисциплины; их проповеди о простоте апостольского устройства Церкви и чистоте образа жизни одушевляли последователей; в виду же неудовлетворительного, по-видимому, состояния господствующей Церкви такие проповеди должны были особенно сильно действовать на народ. В господствующей Церкви богомилы усматривали действие тех же начал, которые управляют миром, вследствие чего, называя Церковь мирскою и плотскою, они не только отвергали всякую роскошь в богослужебных принадлежностях, блеск внешних обрядов и церемониальную обстановку священнослужителей во время богослужения, но, отвернувшись от господствующей Церкви, составили свою церковь, которая, как не заслоняющая духа веры и нравственности христианской блестящими формами, и должна быть признана, по их убеждению истинной, духовной. На самом деле, однако, духовность мнимой церкви богомильской, как и мнимой церкви богомолов, состояла только в том, что она не имела обрядового богослужения, отрицала священный авторитет совершителей богослужения, или иерархию, и наконец, в видах предварительной подготовки последователей своих к освобождению духа, предписывала им строжайший аскетизм. Полемика богомилов против икон, против храмов, крестного знамения и вообще против внешнего богослужения была также прямым следствием мнимой духовности их церкви. Комната, говорили они, столько же пригодна для богослужения, как и церковь, почему они имели только молельни. Даже алтарь сам по себе есть только груда камней. А для чествования креста, этого орудия казни злодеев, очень странно было бы находить основание в том, что на кресте распялся, ради освобождения человека от проклятия, взявший пред Богом на себя «клятву законную» и потому отверженный Богом Иисус. Кто был для богомилов, судя по этим словам о кресте, сам Иисус, это мы увидим легко, когда будем говорить о христах и пророках у наших народных богомолов; а теперь кстати заметим, что сообразно с своим взглядом на Господа И. Христа, богомилы не могли иметь правильного взгляда и на Божию Матерь. К пресв. Деве Марии они не имели почти никакого уважения; она была, в их глазах, обыкновенною матерью Иисуса, кроме которого у ней якобы были и другие дети. В таинстве крещения они видели только крещение водой, а свое духовное крещение совершали посредством возложения на голову крещаемых Евангелия с произношением молитвы Господней: «Отче наш». Евхаристия понималась богомилами в смысле участия в общей молитве. Посты, воздержание от мяса, безбрачие и вообще подвиги умерщвления плоти занимали у богомилов самое важное место в ряду средств к достижению нравственного совершенства; стоило только удостоиться «ангельского чина», т. е. получить звание монаха, чтобы не иметь нужды ни в каком таинстве²⁴.

В целом ряду богомильских отрицаний заслуживает особенного нашего внимания недовольство богомилов преобладанием, как они думают, в господствующей Церкви обряда и формы над духом. И наши богомолы пренебрегают господствующей Церковью также не только по причине слабости нравственной жизни между православными, но и в виду того, что в православную Церковь, в ее богослужение и вообще в устройство церковного быта, внесено, будто бы, слишком много обрядов, форм и церемоний, подавивших самую сущность Церкви и по своему позднему происхождению сообщивших ей характер светской пышности, парадности и суетной мелочности. Протест против мнимо-обрядового характера нашей господствующей Церкви есть общий и самый главный, жизненный мотив в таком историческом явлении, каково русское евхитство или богомольство; все прочие возражения богомолов против Церкви, например, отрицание иерархии, таинств, благодати, могут опираться на то же мнимо-обрядовое устройство Церкви. И священник, слишком заботящийся о внешней стороне богослужения, и мирянин, не отделяющий в таинстве обрядовой стороны от существа дела, дают богомолам повод и к отрицанию силы таинств, и к пренебрежению авторитетом иерархии. Как болгарские богомилы, так вслед за ними и наши народные евхиты более были способны заподозревать православную Церковь в мнимой испорченности и отвергать казавшиеся им несостоятельными ее порядки, чем созидать новые начала для церковного устройства. Чем наполнить ту пустоту, которая образовалась у богомолов в сфере церковно-религиозной с отрицанием форм и положений господствующей Церкви? В деле теоретического обоснования своего учения богомилы видимо затруднялись; за все время их существования у них незаметно строго составленной системы, с определенными началами и формулами, с характером настолько устойчивым, чтобы то там, то здесь, по произволу какого-нибудь мечтательного последователя, не вторгались в богомильскую догматику новые представления и образы, колеблющие их доктрину в самых основаниях. Вместе с тем бывали случаи, что даже самым ревностным последователям богомильства и самым злостным врагам господствующей Церкви оказывались неизвестными точные понятия ереси о том или другом предмете догматики. Причина всего этого заключается в том, что, помимо сравнительной малозначимости положительного учения в богомильстве, злостным ненавистникам господствующей Церкви приходилось, при выработке нового учения, обращаться к единственному источнику, остававшемуся у них в распоряжении, – к древнему противохристианскому гностическому дуализму. Так, начав с простой реакции в пользу строгой простоты апостольской Церкви, богомилы пришли к доктринам и представлениям совершенно антихристианским.

По теоретическому учению богомилов болгарских сам сатана положил начало плотской половине рода человеческого, неизмеримо превосходящей теперь численностью своею половину духовного человечества: он стал входить в супружеские отношения с женщинами еще со времен прародительницы Евы, от которой произвел себе Каина. Какие выводы следуют из этого основного положения богомилов относительно понятий их о женщине, о семейной жизни, о браке, это мы частью видели уже, частью об этом еще будем говорить; а теперь скажем – зачем, по мнению богомилов, сатане это плотское, греховное человечество, так непомерно распложащееся посредством брака, в потомстве Каина, а по непосредственному действию дьявола – даже в пределах духовной церкви? Сатана богомильский – тот же гностический демиург, только богомилы уже не видят в нем первоначального злого начала, а считают сатану сыном Бижиим, который пал еще вначале, почему и потерял будто имя Сатанаила, как назывался до своего падения, а остался просто Сатана. Гордость, по которой этот сын верховного бога, сидевший некогда одесную его, пал, не позволяет ему благоприятствовать видам и намерениям отца своего; а эти виды и намерения относительно человечества состоят в том, чтобы получить достаточное число чистых душ для восполнения образовавшегося на небе, по случаю падения сатаны, огромного пробела. Вот откуда образовалось у богомилов, а вслед за тем и у наших богомолов – вместе с хлыстами – убеждение, что существенная цель человеческой жизни на земле – умереть, то есть умертвить себя посредством ригористических подвигов, чтобы потом воскреснуть в виде настоящих, действительных ангелов, и заняв в духовном мире место отпадших духов, тем самым досадить исконному врагу Божию Сатанаилу. Ангельские крылья, которые, как мы видели, обещаются богомолами людям благотворительным для их духовной церкви, получают свой смысл именно в этой богомильской легенде о дьяволе.

Хотя Богу Отцу были нужны души человеческие, но людей все-таки сотворил, по учению богомилов, не Бог, а сатана, которому принадлежит создание и всего материального мира: уже после, когда сатана совсем окончил творение человека, Бог одушевил его слабое создание и указал ему высшую цель на небе. Поэтому противодействовать человеку в достижении этой цели для сатаны было легко, и он начал с того, что произвел с Евой особое племя плотских людей, которые должны были истребить на земле духовное человечество…

Итак, вот какое имеют значение эти громкие эпитеты, приписываемые самим себе разными отраслями богомильской ереси: «Люди Божьи», «духовные христиане», «добрые люди», «чистые» и т. п. Наш русский богомол также очень любит величаться такими названиями, в противоположность православным христианам. На вопрос: кто ты? – он не назовет себя определенным, мирским и плотским именем, а скажет: «Я человек Божий!» Богомильская ересь в свое время сказалась как на западе, так и у нас. Русский человек мог освоиться с богомильским учением и направлением из разных источников. Влияние Болгарии на умственное и религиозное просвещение России не подлежит никакому сомнению: когда еще христианство только вносилось в нашу страну, оно доходило до нас из Греции через Болгарию, а не непосредственно, причем, очевидно, открывался в Русь свободный доступ и богомильскому направлению, свирепствовавшему в Болгарии как раз около этого времени. Также точно еще при самом Владимире приходили в Киев из Болгарии богомилы, в виде странствующих монахов и скопцев, отвергавшие все учреждения Церкви и самую иерархию. Затем пропаганда богомильской ереси давала себя по временам чувствовать и в прочих центрах общественной и религиозной жизни древней Руси. В Новгороде епископ Иоаким Корсунянин был встречен всеобщим негодованием граждан: возбужденные волхвом Богомилом, они затворились в городе и порешили умереть. Замечательно, что когда подобные волхвы решались проповедовать свое учение открыто, они воспроизводили догматику богомильской ереси почти с буквальной точностью. Так, в 1071 году, когда, по случаю голода, волхвы угрожали около Белоозера увлечь за собою чуть не весь народ, они, будучи пойманы княжеским боярином Яном, думали оправдаться в произведенном бунте изложением подробного учения о двух богах, небесном и подземельном, создании тела человеческого дьяволом, а души Богом. «Мы знаем, – говорили волхвы Яну, – как человек сотворен: Бог мывъся в мовницы и вспотивъся, отерся ветъхом (ветошью) и верже с небесе на землю; и распреся сотона с Богом, кому в нем (ветошке) сотворить человека? И сотвори дьявол человека, а Бог душу в него не вложи»²⁵. В XII веке являлся к нам богомил Дмитрий, которого митрополит Никита велел посадить под стражу. Еще более сильным средством для богомильской пропаганды служили книги и рукописи, проникавшие к нам в переводе на наш язык целыми массами из Болгарии и Сербии. Все эти произведения народной духовной словесности, в роде апокрифических житий, легенд, сказаний о мнимых чудесах и видениях, эти бесчисленные мифические верования и приметы, имеют самую тесную связь с богомильской ересью, как содержание тех отреченных книг, которые привозились к нам из Болгарии. В молитвеннике, принадлежавшем митрополиту Киприану, сербу по происхождению, пересчитаны запрещенные произведения словесности, причем многие из суеверий прямо названы творцами болгарских попов – Богомила и Иеремии, известных пропагандистов богомильской ереси. Вот почему мы находим в одной истории русской церкви такое место: «В религиозном просвещении народа (русского) обнаружилось преимущественно влияние Болгарии; оттуда явились к нам и первые учители и первые книги. Греческое влияние в деле образования шло к нам через Болгарию же… Влияние Болгарии не обошлось без вреда. Православие болгар много пострадало от примеси к нему остатков язычества и сильно распространенной тогда по всей Болгарии ереси павликиан – отрасли гностицизма. В X веке поп Богомил выработал из этой ереси особый болгарский (богомильский) толк, проповедывавший гностический дуализм, отвергавший иерархию и обряды и отличавшийся крайним аскетизмом. Богомильство усвоило себе множество христианских и еврейских апокрифов, или отреченных сказаний, всегда имевших большой успех в массе народа²⁶.

Вот почему, при чтении древних рукописей, взятых из народного обращения, постоянно доводится наталкиваться на такие места, где говорится с несомненною уверенностью: или о рождении женщиной, к которой летал змей-дьявол, воплощенных злых духов; или о сатане, который был сначала сатанаилом и потом уступил последнюю половину своего имени победившему его архангелу Михаилу, бывшему до возмущения дьявола только Михою; или о делении дьяволов на два пола, мужской и женский, которые постоянно плодятся, особенно при посредстве злых и развратных людей; или о споре сатаны с Богом при сотворении мира и о создании дьяволом тела человеческого. В эпических произведениях, легендах и сказках, особенно господствующих на юго-западе России, между малоруссами, бесы до сих пор овладевают молодыми и красивыми женщинами, как сатана Евою²⁷, хотя люди набожные при содействии икон или силою молитвы отчитывают их от демонов и потом женятся на них сами. «Люди Божии», «духовные христиане», «чистые» – читают и переписывают все эти болгарские богомильские басни и, тщеславясь безбрачною жизнью, думают бороться с самим сатаной.

Даже и тот, кто прислушивается к живым, устным преданиям, ходящим в массе народной, не может не убедиться в настроенности ума большинства наших крестьян на богомильский лад: богомильские представления составляют как бы самостоятельное произведение русской культуры, – так они срослись с самобытными понятиями и фантазиями народного ума. Видно по всему, что богомильская стихия внутренним образом входила в состав тех исторических влияний, при содействии которых совершалось первоначальное воспитание народа. Что народ творит по-видимому чисто самостоятельно, и то выходит у него более или менее в богомильском вкусе. В доказательство мы могли бы привести целый ряд легенд народного изделия. Но мы представим здесь, для краткости, только одно сказание в этом роде, сказание касающееся основного пункта богомильской догматики – сотворения мира и той роли, какую играл при этом «меньшой брат Божий» – сатана. Сказание это записано г. Якушкиным в с. Сабурове Малоархангельского уезда. Вот оно:

«Сотворение мира. Стал Господи мир творить, где народу жить. Распустил Он море-окиян; надо землю сеять. Прибежал лукавый чорт, да и говорит Господи: Ты, Господи, все творишь: весь мир сотворил, окиян-море напустил; дай мне хошь землю насеять. – Сей! сказал Господи. – Сеял, сеял лукавый, – никакого толку! – Опускайся ты, лукавый, сказал Господи, на самое дно моря, достань ты, лукавый, горсть земли. – Опустился лукавый на дно моря, захватил лукавый горсть земли; вынырнул, – глядь всю землю водой размыло. Опустился в другой, – тоже: в горсти нет земли. Опустился лукавый в третий раз, и по Божьему повелению оставалась за ногтем песчиночка. Бог взял ту песчиночку и насеял всю землю с травами, с лесами, со всякими для человека угодьями. – Будем с тобой, Господи, братьями родными, – сказал лукавый Господу: – ты будешь меньшой брат, а большой! – Господи усмехнулся. – Будем, Господи, братьями ровными. – Господи усмехнулся опять. – Ну, Господи, ты будешь старший брат, а меньшой! – Возьми, – говорит Господи, – возьми меня за ручку повыше локотка: пожми ты ручку ту из всей силы. – Лукавый взял Господи за ручку повыше локотка; жал ручку изо всех сил; устал от натуги, а Господи стоит да только усмехается. – Тут Господь только взял лукавого за ручку: лукавый так и присел. Господи наложил на лукавого крестное знамение, лукавый и убежал в преисподнюю. – Люди, да еще святые люди, нарицаются сыны Божии; а лукавый хотел к Господу в братья залезть!»²⁸.

Лет десять назад тому проявилось сильное рвение в русском простом народе к составлению обществ трезвости. В короткое время общества эти появились в южной и в северной частях России и стали возникать даже в далеких странах нашего отечества. Радовались от души этому явлению и пастыри наши и все вообще люди благомыслящие. И нельзя было не радоваться. Кто не сознает, что одно из величайших зол, которое унижает и губит наш простой народ, есть пьянство. Не говоря уже о множестве пороков, порождаемых пьянством, сколько терпит русский народ от этой пагубной страсти в экономическом отношении!... От обществ трезвости ожидали, – и они как будто бы обещали это – совершенного перерождения русского народа во всех отношениях. К сожалению, этого не случилось. Дело, за которое так горячо взялись у нас, надлежащим образом наперед не было обсуждено и соображено со всеми, окружающими его, обстоятельствами. В первый раз, как известно, общества трезвости возникли в странах католических, под руководством тамошнего духовенства, и освящены были главою католической церкви. И в нашем отечестве сначала они появились в Литве, среди народонаселения католического. Католическое духовенство всегда отличалось крайностью в мерах, неразборчивостью в средствах, когда нужно было достигнуть известной цели. Оно часто без нужды связывало совесть, запугивало клятвами, угрожало потерею вечного спасения. Так оно действовало и при учреждении обществ трезвости. Эти общества обставляемы были разными религиозными обрядами и главным образом торжественною клятвою, или присягою, при чем конечно клянущиеся, в случае нарушения клятвы, подвергали себя опасности вечного проклятия. Простой народ русский, не обсудив достоинства таких мер и руководствуясь исключительно чувством, явился слепым подражателем нового дела. Возникавшие по местам русские общества трезвости торжественно в храме давали обеты и зароки не пить водки и вызывали духовенство к тому, чтобы оно освящало эти обеты и зароки религиозными обрядами, чтобы давало им при сем для целования во храме св. Крест и Евангелие. Здание, воздвигнутое на шатком основании, на слепом подражании примеру, и примеру не совсем чистому, недолго существовало. Общества трезвости сначала колебались от внешних соблазнов и от слабохарактерности своих членов, а потом и совсем рушились. Этого и следовало ожидать. Простой русский народ, по своей неразвитости и неспособности анализировать внутреннее состояние своей души, учреждая общества трезвости, со всею ненавистью устремился не столько против пьянства, как страсти, лежащей в глубине его души, сколько против водки, считая ее одну, помимо собственной воли, причиною всех зол, и давал безусловные обеты и зароки не пить водки, нисколько не соображая тех случаев, в которых употребление ее, разумеется умеренное, вовсе непредосудительно, и даже необходимо. При чем, – нельзя не сознаться в этом, – под покровом, по-видимому, святой ревности, если не у всех, по крайней мере у многих, таилась мысль нечистая. Выведенные из терпения корыстолюбием – бывших и вскоре прекративших свое существование – откупщиков и недобросовестностью продажи спиртных напитков простые недальновидные люди желали этим делом подорвать их промысел, отмстить им за похищение так сказать трудовой копейки, и уже заранее радовались их убыткам. Вот причина, почему такое доброе предприятие, как общества трезвости, не удалось в таком виде, в каком оно появилось на почве простого русского народа. Губительная страсть после этих вспышек ревности, по-прежнему, стала господствовать над простонародьем, порождать бесчисленные пороки и разорять его в конец. А об обществах трезвости, о которых прежде так шумно везде говорили, и от которых ожидали перерождения русского народа, давно уже ничего не слышно. Они перестали существовать, не оставив по себе заметных следов в среде нашего простонародья. Но неужели же в самом деле эти общества несбыточное дело? И неужели мысль о них должна умереть на веки? Нет. Идея этих обществ – идея добрая и святая. Она коренится в идее церковно-религиозного строя, объемлющего и внутреннее и внешнее благоповедение христиан, и также живуча, как и последняя. Для чего существует в Церкви этот строй? Для чего Церковь ограждает святыми своими уставами своих членов относительно их благоповедения? Для того, чтобы члены эти друг друга назидали, друг друга исправляли и поддерживали на пути нравственного совершенствования. Церковь состоит из членов, стоящих на разных ступенях нравственного развития. В ней всегда есть члены слабые, колеблющиеся, готовые увлекаться всяким соблазном. Вот для этих-то не окрепших и не утвердившихся членов необходима постоянная и надежная поддержка, и наглядное назидание в примере, в слове и в мнении прочих членов Церкви, твердо идущих по пути христианской жизни и христианского благоповедения. Пример и мнение членов Церкви более совершенных неотразимо действует на слабых и колеблющихся. Так было в первенствующей христианской Церкви, в членах которой, поэтому, между прочим, мало было и нравственных пятен. Так оно есть и так должно быть и теперь. Те уставы Церкви касательно христианского благоповедения, какие глубоко проникли в общее сознание народа, твердо ограждены от нарушения их со стороны слабых и немощных членов Церкви примером и общим мнением членов более совершенных. Возьмем для примера церковный устав относительно постов. Как сильно в среде народа русского общественное мнение преследует тех, которые бы решились нарушить эти уставы, и как часто пример и это мнение удерживает самых легкомысленных в этом отношении людей от нарушения постов. Против пьянства устав церковный также строг, как и против нарушения постов. Как 69 правило Апостольское непостящихся в среду и пяток или во святую Четыредесятницу подвергает отлучению от Церкви: так точно 43 правило апостольское подвергает отлучению от Церкви тех христиан, которые предаются пьянству. Следовательно, как сильно теперь общество влияет на соблюдение постов, также сильно оно должно влиять и на распространение трезвости. И как силен его пример по отношению к нарушению постов, также силен он должен быть и по отношению к нарушению церковного правила касательно пьянства. Ясное дело, что идея общества трезвости не есть мечтательная выдумка, а прямо вытекает из канонических церковных правил. А если так, то она никогда не должна умереть. Напротив, она должна раскрыться во всей своей силе, чтобы Церковь действительно во всем своем внешнем образе жизни соответствовала уставам, начертанным самими апостолами. Иначе сказать: общество трезвости должно явиться не как особенное отдельное общество среди Церкви, а каждый православный приход, как отдельная семья великой православной Церкви, должен превратиться в общество трезвости. Если теперь ни один приход не похож на общество трезвости, то это есть несчастье – недостаток, который непременно должен быть исправлен, и исправление его должно совершиться не такими мерами, какие придумала католическая церковь, а мерами, прямо выходящими из духа и характера Церкви православной. По духу православной Церкви, исправление всякого нравственного недостатка в обществе должно главным образом основываться не на внешней принудительной силе, не на фанатическом уничтожении предметов, поддерживающих этот недостаток, а на раскрытии сознания, на внутреннем сердечном убеждении. Так точно и в этом случае: чтобы каждый приход обратился в общество трезвости, необходимо, чтобы члены его наперед уяснили себе понятие о пьянстве, как о злоупотреблении спиртными напитками, чтобы всею душею восчувствовали гнусность именно этого злоупотребления и несообразность его с достоинством христианина и человека. Как скоро, по крайней мере в большинстве членов прихода, разовьются такие светлые понятия, естественно установится сила общественного мнения, против которого идти людям зараженным нравственными недостатками бывает и стыдно и страшно. Только на основании этих убеждений общества могут создавать и воспитательные меры для своих слабых членов, и таким образом превращаться в общества трезвости. К развитию этих-то убеждений в последнее время устремила все свои силы власть духовная и власть светская. Не видно было в последнее время никаких особенных распоряжений со стороны духовной и светской власти относительно развития собственно так называемых обществ трезвости. Но это потому, что та и другая власть обратили свое внимание на более существенное, чем внешнее учреждение обществ трезвости, именно обратили свое внимание на развитие тех основ, из которых эти общества должны возникнуть своим естественным порядком, так что каждый приход сам собою превратится в общество трезвости. Высшая церковная власть вменила в обязанность пастырям приходов и с церковной кафедры и в домашних собеседованиях развивать сознание народа изложением ему христианского долга; а власть государственная старается поднять уровень умственного и нравственного развития народа повсеместным распространением грамотности и призванием народа к участию в обсуждении его общественных нужд и интересов. Конечно то и другое не может произвести вдруг совершенного перерождения в понятиях и нравах; но тем не менее это перерождение совершается. Мало-помалу созревают прочные начала, из которых в будущем должны развиться разумные и действительные меры к водворению трезвости в народных общинах. Можно надеяться, что это будущее недалеко. В некоторых местах уже и теперь совершается перерождение приходов в общества трезвости. Мы имеем недавнее известие о таком отрадном явлении в одной из южных губерний.

«Крестьяне Заславского уезда (Волынской губернии), села Вачева, на сельском сходе, обсуждая вопрос об упадке общественного благосостояния, пришли к убеждению, что причиной упадка материального благосостояния и нравственного развращения есть пьянство. Поэтому для искоренения столь пагубного во всех отношениях порока, они решились не пить водки в корчмах и даже не заходить туда без надобности. Употребление же горячих напитков на дому они ограничили семейными празднествами, каковы: крестины, именины и другие, но и в сих случаях употребление должно быть настолько умеренно, чтобы празднества эти имели всегда приличный характер и не переходили в шумные и неблагопристойные пиршества. Затем для воздержания слабохарактерных они установили штрафы в пользу сельской школы, а надзор за исполнением приговора поручили двум выборным из среды себя домохозяевам²⁹.

Само собою разумеется, выработанный устав на сходе упомянутой нами общины не представляет полного совершенства и не может служить законом для других приходских общин. Различные местные условия и обстоятельства могут быть причиной разности постановлений этого рода. И в самой этой общине настоящий устав не есть закон вечный, а есть только временная самовоспитательная мера, которая будет удерживать силу доколе, пока общественное мнение окрепнет и в состоянии будет само сдерживать развитие порока. Здесь важно собственно то, что этот устав естественным образом вышел из сознания народного, а не построен на каком-либо случайном увлечении или слепом подражании. Здесь нет ни зароков, ни клятв, нет враждебного отношения к тем предметам, какие могут увлечь человека в пагубную страсть, нет неблагонамеренных стремлений к подрыву промышленников. Одним словом, здесь нет увлечений и случайных опор, а здание построено на прочном основании.

Почти в одно время с этим известием мы прочитали в «Голосе»³⁰ другое подобное из северной полосы России. Упомянутая газета передает его в таком виде: «нам пишут из Вятской губернии, что в ноябре государственные крестьяне трех волостей, прихожане села Суны, собравшись в числе пятисот домохозяев по делам приходского попечительства, высказали желание, чтобы для уменьшения пьянства в народе и улучшения нравственности и хозяйства, вместо пятнадцати питейных заведений, иметь пока хоть одно во всем приходе, а потом даже и ни одного. Крестьяне постановили о том единогласно общественный приговор и просили приходское попечительство ходатайствовать пред высшим начальством об утверждении приговора. Приговор, засвидетельствованный в трех волостных правлениях, представлен г. председателем попечительства высшему начальству. Такое благое и разумное желание, продолжает упомянутая газета, едва ли, как слышно, сбудется, так как жители села Суны, не все, а лишь содержащие питейные заведения, не соглашаются на уменьшение кабаков, и публично заявляют, что они, вместо тринадцати кабанов, находящихся в селе, заведут еще более, даже до тридцати, потому что право открывать и закрывать питейные заведения предоставлено одному сельскому обществу, а не приходу и попечительству. Сверх того, сельские же жители, раздраженные уменьшением кабаков, от которых они получают различными способами наживу, подали местному архиерею жалобу на священников, как членов приходского попечительства, в которой просят переместить всех трех священников в другие села. По счастью, его преосвященство человек образованный и гуманный: он, вероятно, не обратит внимания на подобное заявление».

Не беремся в подробности обсуждать меру, придуманную упомянутыми прихожанами для уменьшения пьянства: для такого суждения нужно знать степень развития порока в этом приходе и быть знакомым со всеми местными обстоятельствами и условиями жизни обывателей. Но не можем не сказать, что и в этом предприятии нет никакого сходства с теми порывами неразумной ревности, которыми отличались прежние общества трезвости. Приговор состоялся на сходе по делам попечительства, при участии членов его, стало быть по надлежащем обсуждении дела; он отличается благоразумною постепенностью, определяя иметь до времени одно только питейное заведение, а потом уже совсем их уничтожить; приговор законным порядком представляют на утверждение высшего начальства, которое конечно обсудит его с полным беспристрастием и дальновидностью. Самое же важное в этом предприятии опять то, что оно вышло из сознания народного, а не из случайного увлечения или слепого подражания. Благое стремление пятисот домохозяев встретило себе и противодействие, но только со стороны содержателей питейных заведений и людей разными способами получающих от них наживу, стало быть только со стороны незначительного меньшинства, которого затронуты житейские интересы. Ясное дело, что сознание гнусности и вреда пьянства сильно овладело приходом, так что страстные любители спиртных напитков уже не смеют возвысить голос в защиту своих прибежищ. Нельзя не обратить внимания и на то, что оппозиция устремилась главным образом против священников и в слепом ожесточении не постыдилась просить владыку об удалении их. Таким заявлением она засвидетельствовала, что главными деятелями в развитии сознания прихожан были именно священники. Дай Бог, чтобы эти добрые пастыри неустрашимо продолжали свое благотворное влияние на развитие народа и возвысили его до той степени, на которой он мог бы нравственной силой задерживать развитие порока.

Мы спешим поделиться с пастырями Церкви этими отрадными известиями, в полной уверенности, что они послужат сильным поощрением их пастырской ревности в развитии народного сознания, которое рано или поздно везде породит такие отрадные явления.

Православные Христиане,

Милостивые благотворители!

Попущением Божиим постигло ужасающее несчастье Черниговской губернии, Нежинского уезда, село Плоское, в <…> году апреля 22, <…>³¹янный храм с колокольнею, частью имущества и расплавились колокола, всего на сумму 15000 руб. сереб. Такая ощутительная потеря не может быть вознаграждена собственными средствами прихожан, потому что, кроме возведения своих жилищ и храма Божия, на тех же прихожан возложено пополнение сгоревшего тогда же в запасном магазине зернового хлеба более 25000 пудов и хотя взнос того хлеба рассрочен Правительством на некоторое время, но сооружение храма предоставлено воле Божией, которая, испытуя жителей села Плоского, не лишает отрадной надежды увидеть новый храм на место сгоревшего, – так что, несмотря на все трудности, приступлено к сооружению каменного храма с 1864 г. во имя Св. верховных Апостолов Петра и Павла, но здание оного едва возведено до сих пор на половину и то вчерне, а далее средства прихожан совершенно стеснены.

Такие грустные обстоятельства поставляют в необходимость покорнейше просить подать руку помощи присылкой возможного пожертвования не стесняясь количеством, адресуя в город Нежин, Черниговской губернии, Плосковскому приходскому Попечительству.

Священник Трифон Стефановский

Поучения для простого народа. Сельского священника Петра Красовского. Москва, 1870 г. Цена 1 руб., с пересылкою 1 р. 25 коп. При требовании 10 экз. уступка 10%, а 25 экз. за пересылку не прилагается. Продается у автора, адрес которого: в г. Василь, Нижег.губ., в село Монастырский Ватрас.

«Мир Божий да водворяется в сердцах ваших…» (Кол.3:15).

Вот благожелание св. апостола Павла, которое сегодня слышали мы во храме Божием. Он желает, чтобы в сердцах наших обитал мир Божий, то есть такое душевное спокойствие, которое чувствуется, когда душа примирена с Богом и когда мы со своими ближними живем в любви и согласии. Что может быть лучше такого состояния? При нем никакая тревога, никакая опасность душу смутить не может. Когда мы уверены, что Бог не гневается на нас; тогда конечно твердо можем надеяться, что во всех бедах и опасностях Он покроет и защитит нас; и тогда не страшны будут для нас никакие житейские невзгоды. Когда мы уверены, что никто из окружающих нас людей не сердится на нас, а напротив все любят нас; то конечно не станем бояться, что кто-нибудь повредит нам словом или делом. А при таком спокойствии душевном, во всех делах наших будет успех. Ведь от чего иногда у нас дело не ладится? От того, что тоска в душе; совесть грызет за какие-нибудь дурные дела, которыми мы Бога оскорбили и кого-либо из людей обидели, и от того нет у нас с ними ладу. Ясное дело, что и сами себе мы ничего лучшего пожелать не можем, как того, чего желает нам святой апостол. Поэтому-то и святая Церковь, которая любит нас, как родная мать, часто желает нам мира. Сколько раз во время богослужения мы слышим возглас священника: мир всем!

Но кто из нас, братия, не знает, как трудно сохранить такой мир, такое всецелое душевное спокойствие. Воля наша так слаба, а разных искушений и соблазнов вокруг нас так много, что мы то и дело, что Бога оскорбляем и за то становимся достойными гнева Его, и с людьми не живем в согласии и мире. И рад бы кажется всею душою жить мирно со всеми, но сил не хватает. Иной скажет обидное слово, или пронесет худую славу, какой вовсе и не заслуживаешь. По неволе вскипит сердце. А сколько бывает обид от зависти людской, от гордости и корыстолюбия! Трудно удержаться, чтобы и самому не ответить кому-либо обидным словом или обидным делом. Иногда ни с того, ни с сего, глядишь, люди сердиты на тебя и подкапываются под тебя. И горько становится на душе, тяжелым камнем скорбь и досада ложится на сердце. Как же при этом сохранить душевное спокойствие, мир и тишину? Средство для этого всегда в наших руках. Припомните, что читалось в нынешнем апостоле. Тот же апостол Павел, который желает нам мира Божия, напоминает нам, как мы можем получить и сохранить этот мир. Он говорит, что это мы можем сделать – приемлюще друг друга, и прощающе себе, аще кто на кого имать поречение: якоже и Христос простил есть вам, тако и вы» (Кол.3:13). Вот, братие, средство преклонить гнев Божий на милость и иметь мир в душе! Бог, ради Иисуса Христа, пострадавшего за наши грехи, готов прощать нам наши слабости и наши грехи только в таком случае, когда мы сами прощаем людям их оскорбления и обиды. Спаситель сказал: «аще отпущаете человеком согрешения их, и Отец ваш небесный отпустит вам согрешения ваши; аще ли же не отпущаете человеком согрешения их, ни Отец ваш небесный отпустит вам согрешений ваших». Бог сам милосерд и любит только милосердных, а на людей жестоких, которые долго помнят зло и не хотят простить его, Он гневается. Стало быть, от нас самих зависит иметь мир с Богом; для сего прощай людям все согрешения их против тебя. Это же самое средство скорее всего помирит нас и с людьми, и сделает то, что они перестанут обижать нас, а напротив будут любить нас. От чего у нас ненависть друг к другу и ссоры между собой? Главным образом от нашей неуступчивости. А не гоняясь мы за обидным словом, сказанным кем-нибудь из наших ближних, не отвечай ему на это такими же обидными словами: несогласий между нами не было бы; а если бы и случались, то скоро бы исчезали. Враждующий с нами, когда поймет, что с нашей стороны нет такой же вражды к нему, сам рано или поздно раскается в своей ненависти к нам и примирится с нами.

Видите, бр., средство сохранить мир Божий есть средство простое, и притом такое, что за ним ходить далеко не нужно. Воспользуемся же этим средством, чтобы мир Божий навсегда водворился в сердцах наших. Аминь.

О воспитании

Ныне, возлюбленные братия, мы чтим память священномученика Климента, епископа Анкирского. Многими добродетелями просиял св. Климент, когда облечен был саном епископства. Многих неверующих он обратил ко Христу. Великое утешение подавал он своей пастве в тогдашние бедственные времена, когда христианам не было покоя от язычников, когда враги грабили их имения и их самих разными муками заставляли отрекаться от Христа. Много он и сам потерпел за Христа и показал всем верным пример твердости в вере. Он был, как вспоминается ныне в церковных песнях, и бием, и стружем, и распинаем за Христа; но ни огнь, ни меч, ни раны не могли поколебать твердости его души. Не долго пришлось св. Клименту подвизаться в священном сане архиерея Божия; он возведен был во епископа двадцати лет от роду, а принял венец мученический за Христа двадцати восьми лет. Но и в это непродолжительное время он успел оставить по себе незабвенную память в святой православной Церкви. Прошло более полутора тысячи лет после его блаженной кончины, а святая Церковь не перестает восхвалять его в своих священных песнях, которые мы слышали ныне во время утрени. Но не в эти только восемь лет, когда призван был пасти стадо Христово, св. Климент отличался высокими добродетелями. В это время только более просиял свет его добродетелей, как просиявает свет светильника, поставленного на высоком месте. Он показал великие добродетели еще в ранней молодости. Рано смерть похитила у него родителей; на двенадцатом году он остался круглым сиротой, без приюта и без куска хлеба. Но его доброе сердце, его набожность возбудили искреннее сострадание в одной женщине, которая и приняла его к себе Христа ради. В таком жалком положении, кажется, следовало бы ему думать только о самом себе: благо Бог послал кусок хлеба и теплый приют. Но он о себе совсем не думал. В то время на его родине был ужасный голод. Язычники, не имея чем и себя прокормить, бросали на улице своих детей, изнемогающих от голода. Отрок Климент собирал этих детей и приводил их в дом своей благодетельницы, прося для них помощи, и всей душой радовался, когда эта добрая женщина принимала их к себе. Нечем было ему самому помочь им, он и сам жил Христа ради; но он умел грамоте и знал закон Христов. Вот этим-то своим богатством он и спешил делиться с детьми бедными. Дом его благодетельницы превратился, по его старанию, в училище для бедных детей. Св. Климент сам учил их грамоте; сам наставлял их в законе Христовом и сделал то, что эти несчастные дети, брошенные своими родителями-неверующими язычниками, приведены были через крещение ко Христу.

Нельзя, братие, не подивиться таким высоким добродетелям в юном отроке! Но в то время, когда жил св. Климент, подобные ему добродетельные дети часто встречались у христиан, как показывает церковная история. Но как трудно встретить что-нибудь подобное в наши времена! У нас обыкновенно большей частью ранняя молодость проводится в таких делах, о которых потом и вспомнить бывает стыдно. Не редки у нас примеры, что дети причиняют своим родителям много горя и печали недостойными поступками. Нечего и говорить о том, чтобы они позаботились другим несчастным детям оказать какую-нибудь помощь, потрудиться в научении их грамоте и закону Божию. Больших трудов стоит родителям, чтобы их самих заставить учиться и чтобы удержать их от бесчестных поступков. Только и на уме у них, что игры да забавы. Таковы часто бывают дети у достаточных и почтенных родителей. А что сказать о бедных сиротах, которые, рано лишившись родителей, должны нести тяжкое иго бедности и оставаться без всякого надзора! Не даром у нас говорится о таких детях, которые рано лишились отца и матери, что они пропащие дети. Не охотно берут таких детей к себе на воспитание и благодетели; не потому, чтобы боялись издержек, а потому, что много от них бывает хлопот и досады. Отчего же, братия, трудно между нынешними детьми отыскать таких, которые хоть сколько-нибудь были бы похожи на прославляемого нами св. Климента? Неужели же теперь настали худшие времена, чем какие были тогда? Если сравнить тогдашние времена с нынешними временами, то нельзя не заметить, что тогда было во многом хуже, чем теперь. Тогда христиане жили среди язычников, которые не только теснили их со всех сторон и старались помешать им верно служить Господу; но и на каждом шагу соблазняли их дурными примерами, своим развратом и беспутством, своими преступными увеселениями и зрелищами. И зрелому человеку тогда трудно было противостоять этим соблазнам: как же трудно было соблюсти частоту души юным детям, особенно таким, которые в раннем возрасте оставались сиротами! А мы, слава Богу, живем между христианами… Не трудно, братие, понять причину, отчего в древние времена было немало таких молодых людей, как вспоминаемый ныне св. Климент, и отчего так редки бывают эти примеры в наше время. В жизнеописании св. Климента говорится: «Блаженная матерь его Евфросиния воспитывала его более благочестием, нежели млеком, и учила того святым книгам и добрым нравом, и на всякую наставляла добродетель»³². Вот как в то время воспитывали своих детей! С самых первых лет, как только начинали дети понимать, родители старались научить их закону Божию и насадить в сердце их благочестие. Детское сердце мягко, как воск. Оно скоро воспринимает смену добродетелей, и что посеяно в детстве, то уже не изглаждается во всю жизнь. Вот причина, почему у первых христиан выходили такие добрые и даже святые дети. Вот причина, почему их дети, и рано потеряв родителей, не делались детьми пропащими; а и в самом сиротстве своем становились примерами благочестия для других и привлекали к себе любовь и уважение от всех. Так ли, братие, воспитываются наши дети? Стараются ли матери питать их более благочестием, нежели млеком? Спешат ли научить их прежде всего закону Божию и сделать их с самых ранних лет истинными христианами? Не часто ли случается, что родители в самом первом возрасте детей стараются окружить их всякими забавами; а о том, чтобы утвердить в своих детях с малых лет закон Божий и посеять в их сердцах семена истинного христианского благочестия, об этом мало заботятся, или даже вовсе не заботятся. Вот причина, почему так редки бывают теперь дети добрые и благочестивые, и почему, напротив, очень часто случается, что они уже в самых ранних летах причиняют родителям огорчения и скорби своими нехорошими поступками. Вот причина, почему дети, рано оставшиеся сиротами, часто становятся теперь детьми пропащими.

Возлюбленные братия! Никто из нас, конечно, не пожелает детям своим худого; напротив, каждый из нас о том только и думает, чтобы они были счастливы. Постараемся же утвердить в памяти своей, что наставление детей в законе Божием с самых первых лет их жизни есть главный источник их истинного счастья и всех наших радостей о детях наших. Это духовное сокровище дороже всякого наследства. При нем, если бы и судил Господь нашим детям рано остаться сиротами и без всякого наследства, они не будут детьми пропащими. Аминь.

Отцом русского монашества справедливо считается основатель Киево-Печерского монастыря, преподобный Антоний, в мире Антипа. Живо ощущая в себе высокие внушения христианства, при поразительном тогда контрасте недавно сверженного вместе с Перуном русского язычества, Антипа решается своими глазами взглянуть на те дорогие места, откуда принесено к нам христианство; а для сего отправляется в Царьград и доходит до Афона, где с давних времен подвизаются великие отшельники. Святая жизнь их поражает и увлекает восприимчивую душу; Антипа постригается в монашество, под именем Антония. На чужбине однако же нелегко было жить и самоотверженному иноку; жаль ему стало родной страны. Эти невинные и чистые движения нежной души Господь благословил и внушил Афонскому игумену отпустить Антония на родину. «Иди опять на Русь, – сказал Антонию игумен, – и да будет на тебе благословение св. горы». Антоний соглашается и приходит в Киев. Пришедши в Киев, преп. Антоний избирает местом жительства своего пещеру, выкопанную Иларионом, первым из русских митрополитов, когда он был еще священником в недальнем от Киева княжеском селе Берестове. Уединившись здесь, Антоний однако ж недолго оставался один. Святость подвига, а в особенности высшее избрание Божие, привлекали многих христиан в уединенную пещеру Антония; одни приходили за благословением и назиданиями, а другие желали спасаться под его руководством. Первый из принятых на сожительство с Антонием был священник Никон; ему преподобный дозволял постригать в монашество всех тех, которые того желали и которых он считал способными к монашескому житию. А он не всех считал к сему способными и с особенным сочувствием относился к душевному и телесному состоянию людей, желавших посвятить себя монашеским подвигам. «Сын! – сказал он Феодосию, еще в молодых летах просившему пострижения в монашество, – трудно тебе будет жить в этой пещере; ты еще молод». Только убедившись в твердой решимости Феодосия и в особенных дарованиях, преп. Антоний согласился принять его в монашество. Когда число братии умножилось, Антоний вверил управление монастырем Варлааму, постриженному из знатных дружинников вел. кн. Изяслава, а сам, не желая развлекаться заботами хозяйственными и чтобы беспрепятственно предаваться богомыслию и молитве, заключился под старость в затвор. Но удалившись телом от юной своей обители, великий отец русского монашества, без сомнения, никогда не разлучался с нею своим духом.

По молитвам избранника Божия, св. Антония, основанная им обитель вскоре, еще при жизни его на земле является из-под спуда на свечнике; для ней уступается великим князем вся гора над пещерой; здесь строят новую церковь во имя Успения Божией Матери, ставят келлии и ограждают монастырскою стеною. Так устроился Киево-Печерский монастырь, «пошедший, – по замечанию нашего летописца, – от благословения святой горы» (Афонской).

По смерти первого игумена Варлаама в 1062 году, игуменство над Киево-Печерским монастырем вверяется преп. Феодосию. В этом звании и служении он вполне оправдал выбор св. Антония. Неутомимо заботился преп. Феодосий о благоустройстве своего монастыря, не без совещаний с его основателем, которого пережил только одним годом. (Он скончался в 1074 году 3 мая, а кончина Антония последовала 10 июля 1073 года).

Характеристические черты в душе и деятельности преп. Феодосия слишком разнообразны и почти неуловимы. Это светлая, живая и энергическая личность, это ревнитель духовного просвещения, любитель православного богослужения, участливый советник и друг всех ближних, чуждый фанатизма. Его любвеобильная, возвышенная душа охотно делилась своими сокровищами с ближними, ревновала об их спасении. Взгляните на него во время церковной проповеди: из глаз его текут слезы при обличениях, в речах его слышится больше трогательная мольба, нежели суровое внушение. Посмотрите на его обращение в княжеском доме, где он однажды застал скоморохов с песнями и пляской: севши поодаль от них, св. муж не укорял смутившегося князя Святослава, а только сквозь слезы спросил его: «Так ли будет на том свете?» Преподобного Феодосия любили не одни братия монастыря; его любили, как отца, князья и бояре. «Если бы отец мой встал из мертвых, – говаривал Феодосию Святослав, – я так не обрадовался бы ему, как твоему приходу». Из бояр особенно был предан Феодосию Шимон, по происхождению варяг, обращенный им в православие из латинства.

Пред своею кончиной преподобный Феодосий, назначив себе преемником Стефана, обещал братии молиться пред Богом за свой монастырь и быть непрестанно духом с братией. Вот почему сложилось верование, что умершим в стенах обители, конечно с верою и покаянием, действительно бывает помилование от Бога и облегчение загробной участи, по молитвам святых основателей ее.

Находясь в такой связи со своими основателями, Печерский монастырь с течением времени более и более выполнял заветные их мысли. Так через 15 лет была окончена строением и освящена в 1080 году великая, небеси подобная церковь Печерская, для созерцания красоты Господней в торжественном богослужении; списаны многие священные книги, для чего нарочито отправлялся в Царьград монах Ефрем; заведено стройное демественное (придворное) пение, для большого умиления стоящих в храме; появилась в лице Алипия своя иконопись, – в лице Иакова мниха и Нестора – своя письменность и летопись – начало русской истории. По примеру Феодосия, настоятели монастыря разъясняли братии сущность христианской православной веры, как единого и единственного откровения Божия, справедливо замечая, что Бог не может быть «двуверным». Не удивительно, если из Печерского монастыря брали не только игуменов для разных монастырей, но и епископов во многие епархии. Немало образовалось в обители Печерской ревностных проповедников Христовой веры для язычников. Таков был Никон, устроивший в Тмутаракани особый монастырь; таков был священномученик Кукша, ходивший с проповедью в 1215 году к вятичам, жившим на Оке, и обезглавленный там по наущению их жрецов. А сколько явилось здесь великих подвижников, представивших, так сказать, осязательные примеры аскетизма, торжества духа над плотию? Мы укажем только на Пимена Многоболезненного, Иоанна Многострадального, Моисея Угрина Целомудренного, – на Феофила Плачливого, наполнившего целый сосуд своими слезами, – на Марка Гробокопателя и на просфорников, всю жизнь проведших в этом послушании: Спиридона и Никодима, – на Никона Сухого и Пимена Постника, бывшего образцом воздержания и трудолюбия. Наконец, там был особый род подвижников, известных под именем затворников. Из них чтутся во святых: Лаврентий, Исаакий и Афанасий.

По такому числу святых подвижников, олицетворивших в себе все виды христианских добродетелей, можно судить, какова слава и каково значение сего монастыря. Но он, кроме того, послужил еще образцом для многих других монастырей русских, возникавших со второй половины 12 века, а именно: в Переяславле и Чернигове, где было по четыре монастыря, – в Галицком княжестве – три, – в Полоцке – четыре, – в Смоленске – пять, – в Ростовской земле – четыре: Боголюбов, Рождественский, Успенский и Ризположенский, – в Новгороде – три: Юрьев, Хутынский и Антониев, – на Волыни – один, в коем в последствии воспитывался юноша, бывший потом знаменитым в нашей истории митрополитом всероссийским с именем Петра.

Весьма много говорит в пользу учреждения одно то, когда оно в своих питомцах поселяет искреннюю к нему расположенность и ничем не искоренимое влечение; а такую притягательную силу действительно имел Киево-Печерский монастырь. Все его постриженники, куда бы ни удалились, каким бы почетом ни пользовались в иных местах, всегда питали к нему самую трогательную любовь и даже старались под старость возвращаться в его стены, чтобы там сложить свои кости. В письме к одному из печерских монахов Суздальский епископ Симон высказал то, что у всех постригшихся в сем монастыре было на душе: «из Печерского монастыря много поставлено епископов во всю русскую землю; прочитай старую летопись ростовскую; в ней найдешь, что их было больше тридцати, а если считать всех до меня грешного, то будет около пятидесяти. Рассуди же теперь, какова слава сего монастыря… Я бы с радостью оставил епископство и стал бы работать игумену Печерскому; но сам ты знаешь, что меня удерживает. Все знают, что у меня грешного Симона епископа соборная церковь, красота всему городу Владимиру, и другая Суздальская церковь, которую сам я построил. Сколько у них городов и сел? десятину собирают мне по всей той земле и всем этим владеет наша худость; но пред Богом скажу тебе: всю эту почесть и власть счел бы я за ничто, если бы мне только хворостиной пришлось торчать за воротами, или сором валяться в Печерском монастыре». Из сказанного, хотя сказано из малого не многое, не трудно вывести заключение о значении Киево-Печерского и других русских монастырей, устроенных по его образцу.

В отношении к самим себе, как особые учреждения или общины, эти монастыри были вполне целесообразны; умели они выбирать для себя людей и имели средства удовлетворять самым высоким порывам этих людей к христианскому благочестию. Не даром все питомцы сих благотворных учреждений до гробовой доски сохраняли самую сильную привязанность к ним. Воспитательное влияние этих монастырей так было сильно, что их питомцы крепко боролись и побеждали все прилоги вражьи и нападения со стороны людей мира сего. Так, Феодосий вынес сильную борьбу с семейным деспотизмом, Моисей Угрин, видевший кровавое братоубийство князя Бориса, при котором служил, выстрадал страшные истязания от распутной госпожи, посягавшей на его целомудрие и мн. др.

В отношении к современному обществу, – начинавшему только в лучших своих членах усвоять себе новопринятую веру христианскую, и в большинстве, в массе еще косневшему в прежнем язычестве с его животными инстинктами, – монастыри наши киевского периода явились живыми светочами христианской веры и сильными – проводниками в массу общественную новой жизни, по духу христианства. Мысль эта с силой, достойной искренней благодарности от всех почитателей родного монашества, излагается на одной странице «Истории России»: «Для упрочения христианства в новокрещенном народе, – сказано там, – мало было взять детей из домов родителей и отдать в научение книжное; нужно было, чтобы некоторые из нового поколения отторглись совершенно от общества, сильно пропитанного язычеством. Для утверждения христианства в такое время нужно было, чтобы оно распространялось не словом только, но самым делом, – нужно было, чтоб в некоторых избранных обнаружилось действие нового (христианского) учения и чтоб они пошли на проповедь его не с огнем и мечом, как Добрыня и Путята, но с величием подвига христианского. При господстве материальной силы, пред которой тогда все преклонялось, нужен был ряд подвижников, которые показали бы подвиги, превышавшие подвиги богатырей, показали бы господство духа над плотью, явили бы чудеса мужества другого рода, борьбу более изумительную и приобрели бы своими подвигами благоговение к себе и к тому учению, которое дает силы к таким подвигам³⁴. В самом деле, что было бы с религиозно-нравственным строем всего русского общества, если бы не явились тогда монастыри с таким могучим влиянием?... Но они явились и оказали свое влияние. А первоначальные влияния глубоко залегают в основу общенародной жизни и заправляют навсегда ее ходом. В этом заключается не временная только, но всегдашняя заслуга наших первых монастырей для нашего отечества; заслугу эту можно назвать по преимуществу исторической.

В последнее десятилетие быт нашего духовенства подвергся значительным видоизменениям и преобразованиям. Следовавшие одно за другим правительственные распоряжения призывали духовенство к новой самодеятельной жизни, заставляли его заниматься обсуждением своего положения, вникать в ход воспитания и образования своих детей, заявлять свой голос в совокупном обсуждении своих дел. Многие из этих реформ еще не пришли к концу, другие предвидятся в недалеком будущем; тем не менее движение, вызванное ими среди духовенства, стало весьма заметным и ощутительным. Духовенство стало заявлять свою деятельность в выборе достойных представителей своего служения, в оживленном обсуждении вопросов, касающихся воспитания и образования его детей, в изыскании средств к обеспечению своих сирот, в заботах о достойном прохождении и совершении своего пастырского служения. Но вот в то самое время, когда многие из этих реформ еще не успели проникнуть во все концы России, когда результаты их еще не успели достаточно обозначиться, стали раздаваться жалобы на то, что все эти реформы или весьма мало привносят оживления в быт духовенства, или же вовсе не исправляют его; что духовенство наше продолжает идти прежним привычным путем, также невнимательно относиться к прохождению своего высокого пастырского служения, как оно относилось и прежде. Неужели в самом деле наше духовенство так деморализовано и нравственно испорчено, что не способно ни к каким исправлениям, что все заботы правительства о нем напрасны, что единственное средство исцелить его от ран заключается в том, чтобы призвать на место его служения новых деятелей?

Не будем слишком строго относиться к современным литературным суждениям подобного рода о быте нашего духовенства и его отправлении пастырского служения; люди, говорящие и пишущие подобным образом, говорят и пишут не по какой-нибудь затаенной ненависти или предвзятости суждений, но имея в виду действительность; а эта действительность далеко непривлекательна. Желая исправить эту печальную действительность, они иногда в самых ярких красках представляют раны, требующие врачевания, для того, чтобы на исцеление их обратить внимание взора, самого непривычного к отличию больного и здорового положения. Такой искренностью и поддельностью суждений проникнуты в настоящее время многие литературные статьи, касающиеся быта и положения духовенства и его отношения к отправлению своих пастырских обязанностей. Тем не менее, вникнем в основания таких строгих и неумолимых суждений о духовенстве, посмотрим на соображения, по которым они высказываются.

В одной из статей, посвященных обзору того, «что сделано по вопросу о духовенстве»³⁵, читаем: «Чем должно быть духовенство в общественной среде? Тем, что требует от него сущность христианства, а не византийские кодексы (?). Сущность христианства – нравственное возрождение и усовершенствование человечества до той возможной полноты, какая только достигается на земле. В этом его жизненное, бесконечно плодотворное, спасающее значение. Отсюда и назначение служителей его – посевать, укоренять и развивать начала нравственности в данной среде и неутомимо бороться со всем, что может противодействовать им и растлевать их… Вот чем существенно должно быть духовенство в общественной среде, учителем и проводником тех самых начал, на которых одних прочно зиждутся основы общества, которыми одними надежно скрепляются все его связи; апостолом правды, любви и свободы, в которых одних вся жизненная сила общества: и не только апостолом, но и самоотверженным до крове – борцом за них. Все прочее, что собственно называется «священническим служением», имеет такое же отношение к этому существенному, как средство к цели; служение, нравственно не влияющее, есть уже нечто лишенное всякого смысла, всякого значения»... С таким пониманием и определением сущности и значения священнического служения едва ли кто станет спорить. Великий учитель и просветитель языков ап. Павел, имея в виду иудействующих христиан, желавших подчинить христиан из язычников рабскому игу ветхозаветного закона, писал к галатам: «мне же да не будет хвалитися только о кресте Господа нашего Иисуса Христа: имже мне мир распялся и аз миру. О Христе бо Иисусе ни обрезание что может, ни необрезание, но нова тварь» (Гал.6:14–15). Таким образом, все величие и значение христианского вероучения, по сказанию апостола языков, состояло в том, что оно своею целью имело возродить и воссоздать человека во Христе, поставить его в новые нравственно-духовные отношения к Богу через Иисуса Христа. В проповеди такого учения, через которое мир в глазах апостола стал не тем, чем он доселе для него был, и он перестал существовать для мира (мирских стремлений и побуждений), апостол Павел полагал всю славу и честь своего служения. Подобно ему, священнослужители должны поставлять величие своего пастырского служения в том учении, которое по своему характеру назначено духовно воссоздать мир человеческий, и мыслью о нравственном возрождении человека должны освящать каждый шаг, каждое действие своего священнического служения. Все внимание свое они должны сосредоточивать на нравственно-духовном возрождении человека, и то только в глазах их должно иметь свою цену и значение, что служит к достижению такой цели. Такого понимания священнического служения никто не станет заподозревать; оно вполне согласно с духом и характером евангельского и апостольского учения.

Но чтобы так проходить пастырское служение, говорит далее автор вышепомянутой статьи, нужны призвание и свобода действования, без которых немыслимо достижение самых высоких предположенных целей и намерений; а этих-то основных условий успешного выполнения пастырского служения недостает в современном духовенстве. Вследствие этого взор автора останавливается на будущем духовенстве. Глядя на это будущее духовенство, он естественно останавливается на тех реформах и изменениях, которые вводятся в быт духовенства, и от которых он вправе ожидать возрождения и воссоздания современного духовенства. Но пересматривая одну за другую современные реформы, касающиеся духовенства, автор не видит в них залога и задатка к отрадному будущему; одни из вводимых реформ не достигают своих целей, другие не только не исправляют духовенства, не возбуждают в нем стремления к высшим духовно-нравственным целям, но еще более закрепляют его в обычном положении, еще более содействуют нравственному омрачению и растлению. Самое благотворное распоряжение правительства, касающееся уничтожения сословности духовенства, не только не достигло своей цели, но еще более закрепило духовенство в его обособленности; преобразованные духовные училища не только не привлекли к себе сторонних сил, но перестали удовлетворять и своих, которые целыми десятками бегут в светские заведения. Предоставление права свободного обсуждения своих дел также не достигло своей цели; так называемые епархиальные съезды не пользуются ни малейшею автономией в своих суждениях и определениях; ими заправляет высший произвол. Словом, ни одна из мер, прилагаемых к духовенству, не достигает надлежащим образом своей цели. Следствия отсюда понятны. Духовенство продолжает человекоугодничать из-за десятков рублей, и постыдно собирать алтыны христославленьем…, а народ коснеет в религиозном невежестве и грубом разврате; среди же высших сословий более и более распространяется религиозный индифферентизм… «После этого, говорит автор, может ли быть вопросом необходимость покончить с таким великим благодетелем всей жизни нашего общества! А если необходимо покончить, то необходимы и деятели иного строя, иных стремлений; необходимы и иные условия их деятельности».

Таковы в сущности те основания, которые автор обзора: «что сделано по вопросу о духовенстве» мотивирует свои окончательные выводы и заключения; таковы в сущности воззрения и других литературных деятелей, касающихся этого вопроса. Мысль, положенная в основу этих суждений, как мы видели выше, заслуживает полного внимания и уважения. Истинные священнослужители Христовы действительно должны быть такими, какими представляет их автор обзора и какими хотят видеть их другие; но если они не стоят на такой высокой ступени, им предназначенной, если служение их не всегда соответствует той высокой цели, для которой они служат; то такое положение их неужели может служить достаточным основанием для пессимистического взгляда на все то, что в настоящее время делается среди духовенства для поднятия его на приличную высоту, и на самое духовенство, как на совершенно будто бы негодное и неспособное для выполнения великой цели своего служения? Наши священнослужители действительно еще недостаточно обращают надлежащим образом внимания своих пасомых на внутреннюю сторону христианства, в деле христианского вероучения они не ставят на первом плане исполнения высоконравственных христианских требований, не всегда в таком духе ведут воспитание народа, в каком бы хотелось видеть, – пока они главным образом занимаются выполнением внешней обрядовой стороны христианского вероучения, и этою внешнею стороною поддерживают в нашем народе свойственную ему религиозность. Но в таком (не будем скрывать – одностороннем) направлении нашего духовенства, оно ли одно безусловно виновато? Не общество ли само прежде всего заявляет требование на отправление в таком виде религиозной стороны? За ответом на этот вопрос нечего далеко ходить. В тех самых образчиках отношения нашего полуобразованного общества к отправлению нашим духовенством своего служения, которые представил автор обзора в своих статьях³⁶, высказывается все религиозное настроение нашего полуобразованного общества. Приглашение к совершению известного рода богослужебных треб, известное вознаграждение за эти требы – вот и все, чем выражает наше полуобразованное общество свое внимание к нашему духовенству. О высших нравственно-религиозных потребностях и обязанностях здесь не может быть и речи. И после этого удивительно ли то небрежное невнимание к нашим священнослужителям, которое замечается в нашем полуобразованном обществе? Удивительно было бы, если бы такой чисто внешний взгляд на представителей религии внушал к ним другое отношение. Так смотрит на представителей религии наше полуобразованное общество; что же после этого можно сказать о простом народе?!… Говорят, само духовенство виновато в такой постановке себя и религии в глазах своих пасомых. Не наше левитство (в исключительном смысле), как выражается автор обзора, и не «византийские кодексы» создали у нас религиозную жизнь в таком виде; ее создал весь первоначальный и доселе продолжающийся склад нашей нравственно-религиозной и умственной жизни, который конечно вырабатывался не под исключительным влиянием наших священнослужителей. Между нами и в настоящее время не много общественных деятелей, у которых сознательно развиты чувство чести, нравственного долга, должного уважения к себе и к ближнему и прочие нравственные обязанности. А при отсутствии этих основных нравственных элементов, сколько ни говорите о высоконравственных христианских обязанностях, ваша проповедь останется одним звуком, оглашающим пустое пространство воздуха. Для того, чтобы понимать внутреннюю сторону христианства, его высоконравственные начала, составляющие действительную основу человеческих обществ, нужна известная степень подготовки, известная степень развития и образования. Внутренняя сторона христианства, главным образом выдвинутая на первый план в западных христианских обществах протестантством, сознательно была усвоена ими только в эпоху возрождения наук, процветания классицизма, успехов естествознания; но и в это время сознательно она была усвоена лучшими передовыми людьми, остальная же масса народа слепо повиновалась влечению и требованиям времени. Таким образом, на наш взгляд, внешнее отправление христианского вероучения нашими священнослужителями тесно связано с умственно-нравственным состоянием нашего общества. Пусть выработается в нашем обществе запрос на уяснение внутренней стороны христианства, на изложение внутренних христианских обязанностей – пусть подготовится почва для сознательного усвоения этих нравственно-христианских начал, и тогда духовенство наше явится деятелем иного рода, тогда оно войдет в подобающую ему роль.

Говоря так, мы не хотим наших благовестников Христовых делать ни в чем неповинными; этим мы только указываем на другие умственно-нравственные недостатки нашего общества, которыми обусловливаются недостатки наших священнослужителей, и ответственности за которые во всей их широте духовенство наше не может принимать на себя, так как такие общественные недуги врачуются правильным и систематическим путем развития и образования в связи с истинным уяснением вероучения Христова. От исцеления этих общественных недугов, в врачевании которых наши священнослужители должны принять самое живое и энергическое участие, мы ждем исцеления недугов нашего духовенства. С постепенным правильным развитием и образованием нашего общества сами собою разрешатся те вопросы, тяготеющие над нашим духовенством, которые на бумаге разрешены, а в практике никак не поддаются разрешению; разумеем духовную сословность и т. под. Когда наше общество образуется и разовьется, тогда оно не затруднится иметь из среды себя достойных священнослужителей и совершителей таин Христовых и благовестников слова Божия.

В виду-то этого предстоящего будущего для нас не представляются так зловещими те реформы в быту духовенства, из которых одни, по словам автора статей: «что сделано, по вопросу о духовенстве», не приводят к желаемым целям, а другие еще более уродуют быть духовенства. Такова первоначальная судьба всех реформ не в одном духовном ведомстве, но и в других; в одних они встречают оппозицию, в других ненадлежащее применение; но такие исключительные и единичные случаи не уничтожают того общего движения, которое реформы вносят в жизнь, каковы бы они ни были. Предпринятые, для уничтожения недостатков, реформы, как одни внешние меры, не создают, конечно, сами по себе истинных духовных деятелей, но облегчают, пролагают путь к их появлению. Реформы, совершаемые в быту духовенства, приготовляют почву для возникновения у нас истинно-духовного священнослужения Христова. Одного мы только хотели бы, именно, чтобы наши пастыри внимательнее относились к реформам, совершаемым в их быту, и чтобы глубже вникали в дух и требования времени, так как час нравственно-духовного пробуждения нашего общества уже не далек, и может действительно застать их неготовыми к прохождению своего священнослужения в таком духе, в каком потребует новое возродившееся общество.

С. С.

Если так глубоко проникла в народную массу богомильская ересь и так давно появилась у нас, то богомолов наших очевидно никак нельзя считать явлением позднейшего происхождения, как думают некоторые, смешивая их с шелапутами, фарисеями и скопцами. В старину мы были очень невнимательны к религиозным разномыслиям своего народа; даже и теперь едва ли можем похвалиться особенною ревностью к изучению его церковно-религиозной жизни. Вот причина, почему чуть не все ереси производятся у нас из времен позднейших и трактуют как явления случайные, не имеющие внутренней связи ни между собой, ни с ходом истории. Другая причина, отчего мы так долго не замечали в народе дуалистическо-богомильского направления, заключалась в официальной невозможности говорить гласно о народных ересях и сектах, – в обязательной тайне, под покровом которой так удобно было развиваться всевозможным темным учениям. Давно ли в публике нашей стали распространяться сколько-нибудь определенные понятия, хоть бы например, о «людях божьих», а между тем «означенная ересь, – как совершенно справедливо говорит г. Мельников, – есть самое древнее русское религиозное разномыслие, занесенное на русскую почву еще при св. Владимире, одновременно с православием, происходящее от болгарских богомилов, как эти происходят от азиатских манихеев и т. д. до гностиков»³⁸. Но как люди божьи, или хлысты, оставались незамеченной в жизни русской до XVII века, так точно, среди всеобщего невежества, могли до этого самого времени не обратить на себя внимания и последователи богомилов – наши богомолы. Кстати заметить, что хлыстовщина – самая обширная и весьма распространенная секта в нашем народе; никак нельзя допустить, чтобы последователи ее на всех концах русской земли назывались только двумя приведенными названиями; самое название хлыстовщины дано ереси только православными простолюдинами, а вовсе не самими последователями ее; и опыт говорит, что хлыстовщина, правда видоизменяясь несколько в своем учении по местностям, скрывается под разными, крайне многочисленными и далеко еще не приведенными в известность, названиями. Хотим сказать, что секта богомолов, которая, вдобавок, очень походит на хлыстовщину, неотделима от последней, – и что та и другая под общим каким-либо названием существовала издавна в народе, – тем более, что и по происхождению своему хлысты очень близки к народным нашим евхитам. Так люди, специально занимающиеся изучением народных ересей, указывают начало богомольства русского в том же болгарском богомильстве, откуда произошли и хлысты, или люди божии. По делению религиозных разномыслий русского народа, сделанному г. Мельниковым, после поповщины и беспоповщины, со всевозможными толками, затем, после молоканских ересей и крайне мистических учений, к четвертому разряду сект отнесены ереси богомильские, а в числе последних помещены между прочим как хлыстовщина с духовными скопцами и искателями Христа (плотские скопцы произошли уже от духовных, по убеждению в невозможности девства без действительного оскопления), так и наши богомолы с русскими фарисеями и монтанами³⁹. Ниже мы увидим, что в учении о Христе Спасителе, о даре пророческом и под. действительно обнаруживается между богомилами-хлыстами и нашими народными евхитами поразительное сходство.

Впрочем, по мнению ученых исследователей, богомильство, распространяясь из Болгарии, даже и не могло встретить на русской земле другого приема, кроме самого благоприятного. Почва для того у нас была уже подготовлена самым язычеством. Русские славяне были такими же язычниками, как и болгары; наша племенная связь с болгарами отразилась и на характере языческой религии того и другого народа. Потому славянское язычество, которое, по мнению историков, благоприятствовало распространению и утверждению богомильства в Болгарии, оказалось богомильству сочувственным и на русской земле. Как мы замечали выше, богомильство с положительной стороны своего вероучения есть продукт гностическо-дуалистических систем, а эти системы, как смесь восточной языческой философии с искаженными иудейско-христианскими преданиями, не могли быть вполне чуждыми миросозерцанию русского славянина, жившего также некогда на востоке. Как бы то, впрочем, ни было, только естественная религия русского язычника совпадала во многих отношениях с учением болгарских богомилов, и, значит, нечего удивляться, если богомильские понятия так прочно укоренились в религиозных представлениях простого народа. Начнем с того, что русский человек вынес из языческих времен дуалистический взгляд на мир, взгляд, по которому мир служил вместилищем и представителем двух духовных сил, доброй и злой. Были ли обе эти силы самостоятельны и взаимно независимы в славянской мифологии? Этим вопросом историки особенно интересовались в виду непомерного распространения богомильства у всех славянских народов. Богомильство, как мы знаем, также держалось принципа дуалистического, но это был далеко не абсолютный дуализм, который бы приписывал злому началу такую же безусловную самобытность, как и доброму. Потому, если бы оказалось, по исследованию историков, что в основе языческих верований славян лежит дуализм абсолютный, какой господствовал в древних религиях востока и в системах первоначального гностицизма, то язычество славянское очевидно нельзя было бы особенно сближать и роднить с богомильством.

Славянская мифология далеко не была закончена в своем развитии ко времени распространения между славяннами христианства; с распространением же христианства верования славян перестали выясняться в своем внутреннем характере, и понятия о божествах уже вовсе не могли получить потребной полноты и раздельности. При всем том история имела возможность положительно убедиться, что у славян не было строго последовательного дуализма в религии, что они, а вслед за ними и русские, вполне сходились в понимании как доброго, так и злого божества, с вышепоказанным учением богомильской ереси. Из наблюдения природы, которая всегда служит главным источником естественной религии, славяне пришли к заключению, что божество доброе, олицетворяющее благодетельные явления природы, в существе дела родственно и имеет одинаковое происхождение с божеством злым, представляющим враждебные силы природы. И это понятно. Благодетельные явления сводились у славян к одному главному началу, свету, или теплу; эта творческая сила олицетворялась в образе Световида, Крока, Белбога. Но уже с первого раза видно, что это – божества несамостоятельные и несамобытные: рядом с ними имеет место область явлений, не зависящих от них, явлений мрака, холода и смерти, которые олицетворялись в божествах противоположных, в истуканах Карачуна, Чернобога, Чорта. Значит, и доброе и злое божество, как несамобытные и ограничивающие друг друга, должны иметь для себя одного верховного бога. Доброе божество олицетворяло свет, тепло; а что такое – свет, как не отрицание мрака? что такое – тепло, как не ослабление силы холода? Надо представить силу, которая бы держала в своей власти и холод и тепло, и свет и мрак; это должна быть одна и та же сила, только в крайних формах своего проявления. И очевидно, такой высшей силой представлялось славянину одухотворенное годовое движение солнца, или, проще, неба; стремление осмыслить общее атмосферическое явление с годовым солнцеоборотом – вот что дало жизнь славянскому верховному богу. От движения солнца, или, вернее, от обращения земли вокруг солнца, бывает в природе, смотря по времени года, и тепло и холод, и жизнь и смерть. Вместе с тем божество тепла и божество холода оказываются действительно только двумя сторонам одного и того же предмета, – это олицетворения двух противоположных условий, в какие поставляется жизнь природы, в зависимости от положения солнца в данную пору года. Так, помимо второстепенных божеств, славяне должны были прийти к мысли о боге высочайшем, абсолютном, от которого бы зависело в известной степени не только доброе, но и злое божество. По отношению к нему, как доброе, так и злое божество были понятиями соподчиненными; он был их источником: в нем находили они примирение, а он находил в них разностороннее выражение себя самого. Словом, в этом верховном боге славян доброе и злое божество роднились между собой, представлялись пред ним как бы родными детьми.

И вот здесь-то заключается тот основной пункт естественной религии славян, на котором она особенно соприкасалась с богомильством. Здесь есть именно и верховный бог, по-богомильски – «отец небесный», есть и низшее злое божество, происшедшее от верховного бога, – этот богомильский сатана, падший сын Божий, есть, наконец, и доброе, но также не вполне самостоятельное божество, совершенно отвечающее богомильскому второму сыну Божию, который был послан «отцом» на землю совершить искупление духовных христиан, или «людей Божиих», от власти сатанинского человечества. Как бы для большего соответствия с богомильским учением о двух сынах Божиих, славянские божества света и мрака получили от верховного Бога не только свое бытие, но и свои имена; верховное божество называется у славян Сварогом, почему и оба сына его, божества света и мрака, известны были у славян под именем Сварожичей. Неудивительно, что позднее, когда стало распространяться в славянских землях христианство, славянским народам показалось как будто знакомым евангельское учение о дьяволе; точно так же и в нашем народе ни один пункт христианской догматики не пользуется такой популярностью, как учение о дьяволе или сатане. И кто же может не видеть, что чудовищные представления народа о дьяволе заимствованы не из Евангелия, а из какого-то другого источника? В народных понятиях о дьяволе просвечивает прежде всего образ славянского злого Сварожича, Чернобога, Чорта. По некоторому сходству в понятии народа между христианским понятием о дьяволе и мифическим значением славянского Чернобога, славяне, с распространением христианства, облекли свою доморощенную идею Чернобога в образ дьявола, с перенесением самого имени дьявола на языческое божество мрака и зла. Простой народ, впрочем, безразлично называет до сих пор славянского бога то именем дьявола, то мифическим прозвищем Чернобога, или, проще, Чернаго, Чорта. Так явилось у славянских народов смешанное понятие о дьяволе, с одной стороны – как о мифическом Чернобоге, – божестве довольно сильном, хотя и низшем, и потому всегда вредном, а с другой – как о сатанаиле, т. е. падшем сыне Божием и непримиримом враге человеческого спасения, – в смысле богомильском. И это было уже серьезным шагом славян к действительному богомильству. У славян было чрезвычайно распространено чествование божественного авторитета Чернобога, как сына верховного божества, и потому им стоило только встретиться с понятием о дьяволе в том искаженном виде, как об нем думали старые еретики крайне дуалистического направления, чтобы путем обобщения с этим понятием личных свойств Чернобога, начать мыслить о нем не как о падшем ангеле Божием, а как о «меньшем сыне Бога», и вслед затем чествовать, под тем или другим именем, уже и Чернобога и сатану вместе. Вообще, как заметил об этом предмете и экзарх Иоанн, «поганое (языческое) словенство» очень близко сходилось с «скверным манихейством»; это были союзные, сильные своею взаимностью, враги христианства. Аналогию между языческим славянством и богомильством можно усматривать даже и в учении того и другого о верховном божестве неба; между тем как славянское божество Белбога и его отношение к Чернобогу противопоставляются в богомильстве «старейшему сыну Божию» с его противодействием сатане во время совершения искупления.

Во всем том, что мы относим в богомолах наших к влиянию богомильства, можно также усматривать и черты, оставшиеся после славянского язычества. Они, конечно, не чествуют языческого Чернобога, как некогда наши предки, зато очень живо помнят и боятся его; все свои подвиги, направленные к умерщвлению «нечистой плоти и подавлению бесовских страстей», они предпринимают не столько для соединения с Богом, сколько в видах того, чтобы досадить дьяволу и «посрамить его». Дьявол у них на первом плане; имя «нечистого» и «лукавого» шепчут уста богомола постоянно, даже во время молитвы. «Дьявол силен», – говорит русская пословица; на языке богомолов это значит: «дьявол всесилен». И если теперь только ради смеха рассказываются анекдоты в роде того, как богомольная старушка, ставя к иконе свечку, рассматривала, где тут написан был сатана, чтобы и его уплотнить маленьким огарком, то в старину, без сомнения, чествовал русский человек нечистого как действительное божество. Вот одно историческое свидетельство о почитании славянами Чернобога и Световида. Один летописец XII века говорит: «Est autem Slavorum mirabilis error; nam in conviviis et compotationibus suis pateram circumferunt, in quam conferunt, non dicam consecrationis, sed execrationis verba, sub nomine deorum, boni scilicet et mali, omnem prosperam fortunam a bono deo, adversam a malo dirigi profitentes; ideo etiam malum deum sua lingua Diabol sive Zcernebog, id est nigrum deum, appellant. Unter multiformia autem numina Slavorum prepollet Zvantevith»⁴⁰.

Наконец, в богомильской ереси усматривают очень много такого, что роднит ее с вероучением даже наших финских племен. И вот где должно искать объяснения тому общеизвестному факту, что людей с богомильским направлением бывает особенно легко находить между мордвою, чувашами и др. Богомолами с самым резким, исключительным колоритом, также изобилуют приходы, состоящие из новопросвещенных христианством мордвы и чуваш. Между волхвами, которые приписывали сотворение человека сатане и о которых мы говорили выше, многие принадлежали к финскому племени. «Финские кудесники и волхвы, – говорит г. Мельников, – поразительно сходны, с одной стороны, с современными мордовскими возатями, окруженными тремя парандиатами, тремя туросторами, тремя янбедами и тремя кашангородами (итого 12), а с другой стороны – с христами и пророками разных эпох – богомильскими, хлыстовскими, скопческими… Везде учитель, находящийся в непосредственном соотношении с божеством, и почти всегда при нем 12 апостолов, как и у истинного Христа. И у силезского лжехриста 1507 года, по летописи Густынской, и у Ивана Тимофеевича, лже-христа, упоминаемого в «розыске» Димитрия Ростовского, и у Лупкина, и у Радаева, и у мордовского бога Кузьки, сосланного в 1808 г., и пр. и пр. всегда 12 учеников или апостолов».

Умершим нужны от нас не похвалы, а усердная молитва. Но для нас, живых, воспоминание похвальных дел умерших может быть полезно и назидательно. С этою целью, и вместе – чтобы исполнить особенный сыновний долг к усопшей вдове-священнице, я изображу кратко ее жизнь пред вами, братия мои и сестры во Христе, – усердные к памяти ее.

Молодые лета умершая о Господе провела не под заботливым охранением своего родителя, но в сиротстве; потому что в раннем еще возрасте она лишилась своего отца, бывшего сельским священником. Сиротство ее было тем труднее, что она осталась после отца не одна, но с сестрами и братом. По сиротству и бедности своей она и не научилась грамоте, что было истинной потерей для нее в последующей жизни, в том отношении, что, при любви к молитве, она не могла знать многих церковных молитв, при расположении к строго-христианской жизни не умела сама читать житий святых. Беспомощное сиротство научило ее с ранних лет прибегать к Богу, и в Нем, милосердном Отце сирых и Промыслителе всех, полагать более всего свои надежды.

И упование на помощь Божию не посрамило ее. Она, лишь только достигла совершеннолетия, сделалась женой священника в городе, впоследствии носившего и звание «благочинного». Что же, – не вполне ли вознаградилось ее минувшее бедное сиротство довольством и покоем в супружеской жизни? Нет, далеко нет! Ограниченные средства к содержанию мужа ее не дозволяли ей пользоваться по хозяйству и воспитанию детей сторонней помощью, и – она почти дотоле обходилась без прислуги, доколе не дождалась некоторого вспомоществования себе от старших детей женского пола. Прискорбно было ей особенно то, что ей, как многодетной матери, редко случалось сходить в церковь.

Но ее ожидало в жизни величайшее посещение Божие: после 20 с немногим лет супружества вдруг она овдовела и осталась с 10 детьми, из которых, как говорится, ни один еще и не был пристроен! – Священник-муж ее, как едва-едва не все священники, не мог приобресть достояния; потому огромное его семейство оставлено им было без всякого обеспечения. Но честь и благодарность бывшим прихожанам покойного, любившим своего духовного отца, и много помогавшим ему, когда он был еще жив, в содержании обучавшихся в семинарии его детей! Они не оставили осиротевшего семейства. Некоторые из состоятельных граждан, соединенною силою, не только приняли на себя погребение умершего, но и обеспечили содержание сирот на первые месяцы; а один бездетный пожелал усыновить себе последнее его дитя, которое воспринимал от купели.

Представьте же себе положение вдовы, оставшейся со столькими детьми и не имевшей у себя никаких запасов, кроме небольшого домика! Это несчастье постигло ее пред самым праздником Пасхи. Каково же было ей встретить светлый праздник, который все православные встречают с радостью! Да, много было пролито слез, много было и открытого плача, на который тотчас сходились утешать плачущих соседи и знакомые!

Но вдовица не упала под бременем тяжелого креста, возложенного на нее. С этого-то времени она вполне предалась молитве, впрочем, не столько церковной, сколько домашней; потому что ее задерживали теперь дома не одни дети, остававшиеся с нею, но и скромное занятие: печение просфор, которое она приняла на себя, находя в этом хоть малое пособие к пропитанию своему. Надежда на Бога, предавшая Богу участь свою и детей, не постыдила верующую и любящую Господа. Дети ее женского пола вскоре были выданы в замужество. А сыновья мало-помалу, окончивши свое учебное воспитание средствами церковной благотворительности, все получили места служения, так что ей не с кем было далее жить в своем доме и оставалось только посещать то одного, то другого из детей, находившихся на дальнем расстоянии между собой, и пользоваться везде радушными и почтительными приемами. Она удостоилась радости видеть в сане священническом четверых из сыновей своих и одного из внуков. Число же всех внуков ее возросло при ее жизни до 35 человек.

Приблизилась вдова к возрасту старческому. Ревность ее о благоугождении Богу, о приближении себя к Нему в духе веры и любви, проявившаяся в ней особенно с дней вдовства, более и более усиливалась. Прежде всего она показала эту ревность в усиленной молитве, как уже заметил я. Относительно молитвы ее приемлю смелость сказать тоже, – что сказал Григорий Богослов о своей матери, св. Нонне, которая также была женою священника: «Укрылось ли от нее какое время и место молитвы? О сем у нее ежедневно была самая первая мысль»⁴¹. И умершая расположена была молиться в каждое время и в каждом месте. Так, напр., она молилась за печением просфор, когда была просфорницей: пока просфоры доходили до того, чтобы поставить их в печь, в промежуток этого времени она становилась на молитву. Молилась она, кроме утреннего времени, в полдень и особенно ночью. Я, старший из малолетних детей ее, остававшихся при ней после смерти ее мужа, – помню, каждый раз засыпал под покровом ее молитв. Молитвенные слова, которые она шептала в темноте (ни свеч, ни лампадки не было, потому что не доставало на то средств), так сказать, убаюкивали меня на сон. Нельзя было никому из домашних переждать ее ночную молитву: так она подолгу молилась. Но, с другой стороны, и никто в доме не мог предварить пробуждением от своего сна ее молитвенное предстояние Богу. Для молитвы она спешила в церковь: освободившись от домашнего воспитания детей и покончив все с собственным хозяйством, она не опускала ни одной обедни, если только церковь была не на дальнем расстоянии от дома у того из детей ее, где она проживала в известную пору. Возвратившись из церкви, она творила прежде всего краткую молитву в доме, и притом – в каждой из комнат. Случалось ли ей иметь ночлег где-либо в дороге? И тут она отыскивала себе уголок для молитвы.

К молитвенному своему подвигу богобоязненная вдовица присоединила строгий пост. Особенное пощение она начала года через три со дней своего вдовства тем, что перестала совсем употреблять мясную пищу и не употребляла ее более 25 лет, до самой кончины своей. Затем она стала поститься по понедельникам каждую неделю и некоторые целые недели в году, например, когда был праздник Воздвижение Креста Господня. В каком строжайшем говении она проводила особенно те дни, когда готовилась исповедаться и приобщаться святых Таин! На первой и последней неделях Великого поста, в первые дни, она питалась только сухим хлебом с водой, и то под вечер, а с последних дней (более с вечерней поры четверга) и ничего не ела до самого приобщения. Утомленная в жизни трудами, печалями и подвигами духовными, она, однако, терпеливо выносила свой пост. Только в последнее время, от преклонности лет⁴² и по причине частых болезней, стали изменять ей силы для строгого поста, который она любила до того, что как бы забывала о своей плоти.

Из других христианских качеств ее нельзя не вспомнить об особенном ее трудолюбии, об особенной услужливости ее, или готовности помочь каждому, чем могла, и о сострадании к несчастным и бедным, которое она выражала то сожалением, то слезами, то милостыней по своим средствам; например, на последние свои копейки купит холста и собственными руками приготовит рубашки для содержащихся в тюрьме.

Итак, не поучительна ли жизнь сей умершей рабы Божией, Марии, и не заслуживает ли эта жизнь нашей памяти, особенно же со стороны детей ее, внуков и родственников, и нашей усердной молитвы о вечном ее упокоении? Помолимся же теперь, и после будем молиться, да Господь Бог помилует преставившуюся рабу свою на своем суде, да успокоит душу ее со всеми святыми, и да сотворит ей у себя вечную память, по своему милосердию! Аминь.

Протоиерей Евгений Попов

Пермь

Так называется высшее духовно-учебное заведение в нашем княжестве, в нашей родной Сербии. Заведение это находится в столице княжества – Белграде, при митрополичьей кафедре и занимает обширное двухэтажное здание, стоящее рядом с соборной церковью, неподалеку от митрополитанского дома. История основания и последующих за тем преобразований этого высшего духовно-учебного заведения нашего не обширна, по недавности существования его – с 1836 года. Но она, надеемся, не безынтересна будет для единоверных и единоплеменных нам пастырей русской православной Церкви, как по единоплеменности и единоверию нашему, так и в особенности потому, что на жизнь и благоустройство этого дорогого сердцу нашему заведения имела самое большое и самое благотворное влияние русская православная богословская наука. Предлагаем любви вашей, о Христе братия наши, краткий очерк истории нашего высшего духовно-учебного заведения, которое мы у себя именуем «Белградское православное Богословие». Пока нынешнее княжество Сербия находилось под игом своих завоевателей турков, в ней не было никаких учебных заведений. Сами сербы об них и помыслить не могли; а турки, у которых и у самих не было никакого образования, не заботились о просвещении покоренных ими христианских народов, да и не желали видеть у них просвещения. В эти тяжкие времена у сербского народа местами, в которых сербская молодежь могла обучаться грамоте и чтению книг, были монастыри. Монастыри во время турецкого ига были в Сербии единственными местами народного обучения, как духовного, так и светского. В эти уединенные места, куда не всегда проникало алчное насилие, с радостью шли сербские юноши, чтобы там, в мирных кельях монастырских научиться читать и писать и ознакомиться с церковными службами и обрядами. Из этих монастырских школ народ сербский получал своих священников и духовников, которые хотя и слабое имели познание в догматах веры, но все-таки благотворно влияли на народ. Они поддерживали сербов в святой православной вере в тяжелые и безотрадные для них времена; они же наконец воодушевили угнетенный народ к борьбе с поработителями. Такое монастырское образование продолжалось в Сербии до времени освобождения ее от чужеземного ига. Когда исполнилась мера страданий и терпения народа сербского, Господь обратил милостивый взор свой на этот несчастный народ. Георгий Черный, а спустя немного времени, Милош, – впоследствии князь сербский – с помощью Божиею при дружном восстании воодушевившегося народа сербского вступили в борьбу со свирепыми притеснителями и, в короткое время, изгнав из земли сербской нечестивых турков, доставили ей автономию, или самостоятельность в управлении. Лишь только сербы приобрели эту самостоятельность, как тотчас же озаботились народным образованием. В самое короткое время городские и сельские общины не только открыли до сорока первоначальных школ, но и завели гимназии и лицей. В это же время явилась у них и специальная школа богословская, благодаря усердным стараниям тогдашнего митрополита сербского Петра. Затем князь Милош, на съезде духовенства, бывшем в Крагуеваце в 1836 году, издал закон, чтобы было постоянное «Богословское училище» в Белграде при митрополите и чтобы только из этого училища молодые люди поставляемы были во священники и народные учители. И вот уже более четверти столетия народ сербский получает священников и учителей народных исключительно из этого богословского училища. Как ни мало протекло времени от основания этого училища, но оно успело уже пройти несколько степеней своего развития, постоянно стремясь к бо́льшему и бо́льшему совершенству. Три периода, как три степени развития, можно обозначить в минувшей жизни богословского сербского училища, именно: первый период от времени основания его в 1836 г. до 1854 г., второй с 1854 г. по 1863 г., а третий с 1863 г. до наших дней.

В год своего открытия сербское «Богословское училище» имело один только класс, к которому в следующие затем три года прибавляли каждый год по одному классу, так что в 1839 году училище имело уже три класса: два собственно богословских и один предуготовительный. В 1844 году нашли нужным открыть еще четвертый класс, и таким образом в нем стало два класса богословских и два приготовительных. Преподаваемые в этом училище предметы были следующие: догматика, церковная история, соединенная с литургикой, пастырское и нравственное богословие, объяснение Евангелия, методика, славянская грамматика, всеобщая история, география, арифметика, церковный устав и церковное пение. Наставников в училище было четыре: два в старшем курсе и два в младшем. Первоначально духовное образование в этом училище было вполне заимствованное от иностранцев, по той причине, что при открытии школ у сербов совсем не было своих ученых людей и по необходимости приходилось приглашать таких людей из-за границы. На первых порах князь Милош обратился к австрийским сербам, у которых в то время уже было просвещение. У этих-то сербов взяты были наставники как для всех прочих школ княжества, так и для специального богословского училища. Первые наставники из австрийских сербов встретили в школах княжества большие затруднения в неподготовленности своих учеников. Для того, чтобы обучение шло успешно, недостаточно одного знания и усердия учителей, но требуется восприимчивость и подготовка учеников. Между тем умственное развитие учеников, приходивших в богословскую школу, в первые годы было крайне ограниченно. Они являлись в это заведение без всякой подготовки, без всякого воспитания, не только школьного, но домашнего. Достаточно было изучить в каком-нибудь монастыре, или у какого-нибудь священника часослов, псалтырь, отчасти церковное пение и устав, и уже можно было поступать в богословскую школу. Такое ограниченное развитие, и такая недостаточная подготовка, при всем желании и усердии наставников, не могли обещать в учениках больших успехов; и таких успехов в богословском училище на первых порах действительно и не было. При всем том священники, получавшие образование в этом училище, по своим богословским познаниям и понятиям стояли несравненно выше тех, которые учились в монастырях. Этим училище обязано было просвещенной ревности и настойчивым трудам своих наставников, из коих некоторые оставили по себе добрую память как в заведении, так и в бывших воспитанниках этого заведения. Таковы особенно были епископ Гавриил, немало потрудившийся над составлением учебников, и архимандрит Савва.

По времени, с развитием в княжестве других учебных заведений, в особенности гимназий, и богословская школа получила возможность дальнейшего развития и усовершенствования. Уже в 1845 году духовная власть сделала распоряжение не принимать в богословскую школу учеников с такой подготовкой, с какой они принимаемы были вначале существования школы; от поступающих теперь потребовали, чтобы они прошли не меньше трех классов гимназических, а поступающие из Белградской епархии должны были пройти даже четыре класса прежде, чем захотели бы поступить в богословское училище. Впрочем, в этом деле духовная власть вынуждаема была часто сообразоваться с положением и потребностями епархий сербских; и были случаи, что из некоторых епархий принимали учеников, которые учились только в двух классах гимназии, а из других не иначе, как таких, которые прошли три класса гимназических. Это зависело от усмотрения высшей духовной власти, в руках которой находилось в ту пору управление богословским училищем. Но и поступавшие из низших гимназических классов в богословское училище ученики были для училища все не лучше прежних, поступавших из монастырей. Легче стало и наставникам передавать свои познания молодым людям, которые имели уже школьную подготовку; установились совсем другие отношения между наставниками и воспитанниками. Отношения эти получили характер гуманный, собственный духовно-воспитательному заведению. Все это естественным образом благотворно влияло и на успех образования. Таким образом дело духовного образования в Сербии стало подвигаться вперед.

С 1854 года «Богословское училище» оживилось новым духом и в скором времени переродилось во всех отношениях. Это перерождение в продолжение 9 лет с 1854 по 1863 г. совершалось под влиянием наставников, получивших образование в России. Еще в 1846 году покойный сербский митрополит Петр заметил, что просвещение, которое приносимо было в Сербию из Австрии, не соответствует духу и характеру сербского народа и не возбуждает к себе народной симпатии. По этой причине он стал посылать на казенный счет способнейших из воспитанников своей богословской школы в Киев и в Москву, в тамошние духовно-учебные заведения с тем, чтобы эти воспитанники, получив там духовное образование, по возвращении в отечество, могли быть наставниками в своей родной богословской школе. Доброе предприятие архипастыря увенчалось полным успехом. Посланные им в Россию молодые люди, по возвращении в свое отечество немедленно заняли должности наставников в сербском богословском училище. А как они в России получали образование не в средних только ее духовно-учебных заведениях, но и в высших, таковых же, и преимущественно в Киевской духовной Академии, где преподавание православных богословских наук было всегда в цветущем состоянии; то они в состоянии были преподавать и у себя богословские науки в более обширном виде, и в более чистом православном направлении, чем в каком они преподавались там прежде. Самые приемы в преподавании, заимствованные ими в России, и образ отношения наставников к воспитанникам поставили их в благоприятное положение, которое весьма много способствовало обновлению богословской сербской школы.

И действительно, знание и труды, если не всех, то многих наставников этой школы, получивших образование в России, вскоре произвели в ней перемену к лучшему. Особенно ощутительной перемена эта сделалась с той поры, как на наставническую кафедру в школе вступил в сан иеромонаха теперешний митрополит сербский Михаил, первый из сербских воспитанников Киевской духовной Академии⁴⁴. Много в Сербии есть людей, которые живо помнят его ясное и разумное преподавание, проникнутое глубоким христианским чувством, его внимание, ласковость и любовь к питомцам. Правда, недолго пришлось ему потрудиться в этом заведении: он скоро поставлен был епископом на Шабацкую кафедру; но и в короткое время своего наставничества он успел оставить в заведении и в воспитанниках оного незабвенную о себе память. Затем наставниками в Богословском Белградском училище из молодых людей, окончивших курс высшего духовного образования в России, были: Сретькович, Василевич, Никанор. Все они с достойным похвалы усердием и с надлежащим знанием дела трудились на пользу отечественной богословской науки и славянского православия, и светлый сербский ум, стесняемый до тех пор механическим обучением, свободно стал раскрывать свои силы, и с горячею любовью принимать и понимать православную науку, которая теперь освободилась от всякой, даже малейшей, примеси неправославия, так несвойственного духу народа сербского. Наставники, вышедшие из школ русских, не только подняли умственный и нравственный уровень Белградского духовно-учебного заведения, но многие из них оставили в нем по себе всегдашнюю память изданием учебников, приспособленных к его потребностям, излагая эти учебники на родном живом языке и стараясь, как можно более, применять их к степени развития своих питомцев. В этом деле особенно потрудились: теперешний архипастырь сербский, митрополит Михаил, как и в то время, когда был преподавателем в богословском училище, так и еще более когда был епископом Шабацким, занимаясь переводом и составлением книг, необходимых для богословской сербской школы; а затем по его следам шли и наставники: Сретькович, Василевич и Никанор. С течением времени число лиц, получивших духовное образование в России, в сербском духовно-учебном заведении все более и более умножалось, а вместе с тем и духовное образование, под их влиянием, все более и более возвышалось. Результатом такого возвышения духовной образованности в княжестве был новый устав, которым сербская богословская школа в этот период времени преобразована была по образцу русских семинарий и получила название «Белградской православной семинарии». С 1863 года начинается новый период в истории сербского богословского училища. Преобразованное в этом году опять по новому уставу, утвержденному сербским правительством, с переименованием из «Белградской православной семинарии» в «Белградское православное Богословие», оно перестало быть исключительно церковным учреждением, руководимым только по личному усмотрению высшей духовной власти без всяких определенных законов, и поставлено наряду с другими высшими учебными заведениями страны. Теперь в этом «Белградском православном Богословии» не только расширены программы прежних предметов, но введено преподавание предметов новых, о которых прежде в нем не было и помину, и знание которых признано полезным для священника, каковы, например, диететика и физика. Высокопреосвященный Михаил, митрополит Сербский, хорошо знакомый с уставами духовно-учебных заведений в России, со времени вступления своего на митрополичью кафедру, обратил все свое внимание и направил все свои заботы на внутреннее состояние духовно-учебного заведения своей родной страны. По его ревностному настоянию богословская наука окончательно поставлена в такое положение, чтобы она не только усваивалась мыслью, но и осуществлялась в жизни учащихся. Его влияние на это высшее духовно-учебное заведение, как верховного пастыря сербской церкви, неизменно продолжается и до сих пор. И сербы твердо надеются, что под его покровительством и руководством в скором времени богословское образование достигнет у них высшей степени своего развития. История этого духовно-учебного заведения на своих страницах сохранит неизгладимую память о благодетельном влиянии верховного архипастыря страны на учебное и нравственное развитие отечественных богословов. Ревностно заботился и заботится наш архипастырь не только об усовершенствовании образования, но и о том, чтобы молодые люди из сербов не только княжеских, но и других, в возможно большем числе получали богословское образование. В недавнее время архипастырь наш исходатайствовал, как у своего правительства, так и у единоплеменного и единоверного нам правительства русского, достаточные средства для воспитания в «Белградском православном Богословии» и уроженцев тех сербских областей, которые еще остаются под властью турков, с благою целью дать и этим странам образованных священников и народных учителей. Еще с самого основания в княжестве богословского Белградского училища в нем получали образование молодые люди южно-славянских стран Боснии, Герцеговины, Старой Сербии и Болгарии, но число их было весьма незначительно. Со времени же преобразования этого училища в «Белградское православное Богословие» число учеников в нем из упомянутых стран стало равняться половине местных воспитанников. Благотворные последствия таких трудов и забот митрополита Сербского Михаила во всей силе своей раскроются, конечно, тогда, когда наступит давно-желаемый и ожидаемый нами час объединения всех сербов.

Августа 6. Преображение Господне

Изложена история Преображения Господня на горе Фаворе, а также указана цель, для которой Господь показал божественную славу избранным ученикам своим, да егда Его узрят распинаема, страдание уразумеют вольное, причем указано и на то обстоятельство, что Господь преобразился вскоре после того, как предсказал ученикам своим о будущем своем страдании и смерти.

– От чего, батюшка, произошли горы? – спросил один.

– Горы? А кто сотворил землю?

– Бог.

– И горы Бог сотворил. Горы ведь не есть какая-либо отдельная часть земли; это та же земля, только возвышенная над уровнем других местностей. Напр. на дереве выросли лимоны; на лимонах есть бугорки. Если лимоны выросли на дереве, то конечно и бугорки вместе с лимонами от дерева заимствовали соки для своего роста. Так же и горы. Земля сотворена Богом, и горы Богом. Вы слыхали конечно, что поют и читают в начале воскресной заутрени: «основаяй землю на тверди ея; на горах станут воды, посреде гор пройдут воды; дивна дела Твоя, Господи, вся премудростию сотворил еси, слава Тебе Господи, сотворившему вся!» Заметьте: «вся», т. е. Господь сотворил все, решительно все, что существует. И все, что есть сотворил премудро. Возьмите в пример хотя горы, о которых у нас теперь речь. Если бы не было гор, не было возвышенностей на земле, то не было бы и покатости; а если бы не было покатости, то не было бы ни ручьев, ни рек; ручьи и реки текут потому, что есть покатость на земле. Без гор и возвышенностей вода бы стояла; тогда были бы только моря, да озера; и эти моря покрывали бы чуть не всю землю: потому что воды на земле чрезвычайно много, так что и теперь, когда много гор и возвышенностей, вода покрывает гораздо больше половины земной поверхности. Когда не было бы суши, людям негде было бы жить, а если бы была только суша, то людям нечего было бы пить; потому что в морях вода соленая, негодная для питья, а в озерах стоячая, не освежаемая притоком от родников, тоже вредная для употребления. Кроме того горы защищают страны от северных холодных и от южных знойных, сухих ветров. На вершинах самых высоких гор, даже и в жарких странах, летом лежит снег и образуются ледники. Знойный и сухой ветер южных стран, касаясь снега и ледников на высоких горах, охлаждается, и воздух от таяния снега и ледников делается более влажным. Ученые люди толкуют, что горы произошли от бывших переворотов на земле, от землетрясений. Перевороты эти и землетрясения происходили от внутренних сил, находящихся внутри земли. При этих землетрясениях земля в некоторых местах поднялась, а в других опустилась. Действительно, землетрясения и поныне бывают по местам, и бывают большею частью в тех местностях, где есть горы, и вблизи морей. Вот недавно было землетрясение в Иркутске; при этом некоторые местности осели и покрылись водой из соседнего озера Байкала. Есть горы и огнедышащие, которые по временам и поныне выбрасывают из земли песок, камни и пламя. Пусть так; пусть горы произошли от переворотов, произведенных внутренними силами земли, от землетрясений. А кто сотворил землю, дал ей те или другие силы? Бог. Кто данными земле силами производит землетрясения? Бог. И в слове Божием сказано: «творяй ю трястися, прикасаяся горам – и дымятся», т. е. Бог творит то, что земля трясется, от Его же мановения и огнедышащие горы извергают из себя дым и пламя. Стало быть, горы получили бытие не без Бога, а от Бога же, т. е. от сил, данных земле Богом, им же сохраняемых и поддерживаемых. Напр. какая-нибудь вещь сделана машиной, если не сполна, то частью, или машиной отделана. Машиной напр. печатают книги; но машину построил человек, машиной во время работы управлял человек; самую вещь подвергал действию машины человек. Одна машина без человека не могла бы сделать или отделать какую-либо вещь. Ну как вы скажете – кто художник сделанной вещи? Конечно, человек, а не машина. Так же надобно рассуждать и о сотворении гор. Пусть они произошли от внутренних сил земли; но все же творец их есть Бог, Который сотворил землю и дал ей такие силы, которые произвели горы.

– По чему тебе, Ульянович, любопытно было знать о происхождении гор? Ведь ты, кажется, об этом спросил?

– Я спрашивал. Толкуют, видишь ли, о горах-то вот что. В ту пору, как еще не было земли, не было свету, а было только море, а над морем небесный свод, когда дьявол был еще названным братом Христу⁴⁶, Бог велел дьяволу нырнуть в море и достать со дна песку, чтобы сотворить из него землю. Вот дьявол нырнул, достал песку для Бога, но захватил частицу и для себя, а чтобы Бог не заметил его хитрости, он положил песок в рот. Вот Бог и сотворил землю из этого песку, что добыл дьявол со дна моря. А дьявол все держит песок во рту у себя; щека у него оттопырилась, раздулась; думает, что и не заметят. Христос и спрашивает дьявола: что у тебя в роту? – Дьявол молчит; рот не прост, говорить нельзя. – Ну-ко, говорит, плюнь. Он плюнул: плевки его с песком разлетелись и попадали на землю, – вот и вышли горы от этих плевков-то.

– Басня эта не только противоречит слову Божию, но и богохульна. Царь Давид в одном псалме, изображая премудрое устройство мира, говорит вот что: восходят горы и нисходят поля в место, еже основал еси им (Пс.103:8), то есть по воле Бога, сотворившего все, горы поднимают свои вершины к небу, а поля занимают низменные места. В другом псалме тот же царь Давид говорит: Бог наш на небеси и на земли, вся елика восхоте сотвори (Пс.113:11). Вся сотвори – все сотворил, стало быть и горы. Этот стих, чай, помните; поется он на великих вечернях. Или подобное же сказано в другом псалме: вся, елика восхоте Господь, сотвори на небеси и на земли, в морях и во всех безднах, возводя облаки от последних земли, молнии в дождь сотвори (Пс.134:6–7). Слышите ли? вся сотвори Господь, яже на земли, а горы-то ведь на земле или даже составляют неотъемлемую часть земли. А еще говорится в псалтыре: яко Бог велий Господь и Царь велий по всей земли. Яко в руце Его вси концы земли и высоты гор того суть. Яко того есть море, и той сотвори е, и сушу руце Его создаст (Пс.94:3–5). Заметьте, что здесь сказано: высоты гор Того суть, т. е. высоты гор в власти Божией, как Его творение; сушу руце Его создаст, а ведь горы относятся к суше; стало быть и их сотворил Бог. В слове Божием так много мест, в которых говорится, что Бог сотворил все, а если все, то стало быть и горы, что такие места и перечислить трудно. В басне, которую ты сказал, что ни слово, то и нелепость и противоречие Св. Писанию и здравому смыслу. В ней говорится, что Бог велел дьяволу нырнуть в море и достать песку, чтобы из него сотворить землю, когда еще земли не было. А песок-то разве не земля? Разве он не принадлежит земле? Песок на дне моря был, а земли не было! Какая бессмыслица и нелепица! Потом в басне этой говорится, что когда еще не было свету, Бог хотел сотворить землю, а тогда море и песок на дне моря существовали уж отдельно. Но Бог сотворил свет в первый день мира, а воду от земли отделил после того уже в третий день миросоздания, как говорится в книге Бытия у пророка Моисея. Следовательно, если море и песок существовали, то был и свет. Но было время, когда был свет, именно в первый день, но не было еще суши и морей. Вот значит и еще противоречие слову Божию. Потом, пустословится в этой басне, что когда не было света, был уже над морем небесный свод или твердь. Но твердь, как открыл Бог пророку Моисею, сотворена во второй день, когда свет уже был. Свет сотворен прежде, а потом твердь, или видимое небо, то есть небесный свод. Опять значит противоречие слову Божию. А какое богохульство в этой басне! Бог велел дьяволу достать со дна моря песку, чтобы сотворить землю. Если бы и в самом деле Богу нужен был песок для сотворения суши, то ужели всемогущий Бог не мог сам этого сделать, а обратился к помощи дьявола? Богу помогает дьявол! В символе веры говорится: «имже, – то есть, Сыном Божиим, – вся быша», и по учению слова Божия, Бог все сотворил Сыном своим, как предвечною премудростью своею и Словом своим, а тут говорится, что Бог сотворил мир при помощи диавола. Какое противоречие слову Божию и какое богохульство-то! Еще говорится в басне: диавол нырнул в море, достал песку, а часть песку скрыл в рот, так что у него щека оттопырилась. Да ведь диавол дух. Как же можно, чтобы он нырнул в море? Как у духа были и рот и щека? Еще: диавол скрыл в рот песок, чтобы Бог не заметил, а после Бог, увидев оттопырившиеся щеки у диавола, спрашивал: что у тебя в роту? И диавол-то представляется в этой басне каким-то глуповатым и простоватым: будто он не знает, что Бог всеведущ и что от Бога ничего не скроешь; думал: Бог не узнает, что у него в роту. И Бог представляется не всеведущим; спрашивает: «Что у тебя во рту?» Как будто не знает этого и знать не может. Опять богохульная мысль, будто бы Бог не всеведущ. Видите, какая нелепая, богохульная эта басня. Не верьте же ей и ничему другому ей подобному; верьте, что все в мире, значит, и горы сотворены Богом.

– А из чего, батюшка, Бог сотворит Адама? – спросил один.

– Из земли.

– А говорят, что из разных частей.

– А я слыхал, что собака караулила тело Адама, – заметил другой.

– Опять сказки!

– А сколько времени, батюшка, Адам жил в раю? – спросил третий.

– Обо всем этом спросите когда-нибудь после; теперь некогда, пора к обедне. Я в следующее воскресенье принесу Библию, а вы мне напомните свои вопросы.

Прихожанин. – Вы, батюшка, когда-то мне читали по печатному о псаломщиках, и я тогда же хотел вас расспросить, что это за псаломщики будут у нас. Ведь я сам, вы знаете, из духовного звания и учась в духовных училищах и меня до сих пор занимает все, что происходит в духовенстве. Но тогда вы, не помню почему, ничего не сказали о псаломщиках; объясните теперь, что это за псаломщики и будут ли они когда кто-нибудь? Или это одно только предположение и предположение, может быть, несбыточное?

Священник. – О псаломщиках дело уже решено; об этом есть уже и распоряжение высшего правительства. В силу этого распоряжения окончивший курс семинарии неиначе может быть рукоположен во священника, как в тридцать лет; до тридцати же лет он должен исполнять должность псаломщика, или проще должность дьячка. И такие псаломщики уже есть почти во всех епархиях.

П. – Окончивший курс семинарии до тридцати лет должен служить дьячком, или, как-бишь его, псаломщиком?... Двенадцать лет учиться, а потом поступить на эту низкую, всеми презираемую дьячковскую должность… Вот это так! Вот какая участь этих несчастных окончивших курс семинарии ожидает! А я хотел и своего Митю пустить по духовному; хотелось иметь сына священника – молитвенником о нас грешных стариках пред престолом Божиим. Теперь ни за что не отдам его в духовное училище. Боже сохрани, чтобы мой сын двенадцать лет учился, а потом поступил в дьячки, да пьянствовал и бедствовал, как напр. наш дьячок…Этого я, пока жив, не допущу.

С. – Не горячитесь так, любезный мой В. Н. Вы можете, вы вправе отдать своего сына в какое вам угодно училище, – в этом никто не может вам препятствовать. Но не в этом дело; – дело в том, что вы судите неправильно. Справедливо говорит пословица: «Не место человека красит, а человек место». От того наши воззрения на должности или на места изменяются вместе с переменой лиц, занимавших эти должности. Наши причетники, занимавшие до сих пор должности псаломщиков, были люди малоученые и малограмотные. Они исполняли свои обязанности неосмысленно, чисто-механически; они не всегда вели трезвую жизнь. К таким людям, конечно, не могли питать уважения. А от презрения к дьячкам дошли до презрения к их должности, или к занимаемому ими месту. Совершенно не то псаломщик – окончивший курс семинарии, человек воспитанный, достаточно сведущий в науках и в добром поведении испытанный. Он не уронит себя в общественном мнении; он не пойдет, подобно теперешним дьячкам, в корчму пьянствовать и заводить драки и ссоры; он не явится, при исполнении церковных треб, в пьяном виде; ему не позволят сего сделать его образование, его совесть, даже его приобретенные в семинарии привычки. В церкви, при исполнении своей обязанности такой псаломщик будет, что называется, на своем месте. Вы входите в церковь, и ваше религиозное чувство поддерживается и еще более согревается и возвышается благоговейным и отчетливым чтением и пением на клиросе, так как читающий и поющий понимает где и что читает и поет. Помните, как живший у меня учителем полтора месяца ученик семинарии часто на клиросе заменял нашего дьячка. Любо было послушать, как он пел и читал. Сам он понимал что делал и слушавшие его уразумевали, что он пел и читал, и умилялись душою. Тогда никому не приходило в голову, что обязанность читать и петь в церкви на клиросе – обязанность унизительная. Да я, впрочем, не понимаю, из чего вы заключаете, что должность псаломщика низкая должность? Псаломщик, как кандидат священства, служит помощником священника, особенно в учительстве народа. Вот будь в нашем селе псаломщик; он, сегодня за болезнью моею, произнес бы в церкви приличное празднику поучение; по выходе из церкви, отправился бы в школу и занялся с учениками; вследствие чего и не случалось бы этих опущений, которые допускаешь иногда против своего желания. И я не сомневаюсь, что в учительстве народа псаломщик, как человек довольно сведущий в богословских познаниях, с свежими силами, энергией и знакомый с испытанными уже методами преподавания, опередил бы меня, старика, отживающего свой век. Вот я недавно читал в журнале «Руководство для сельск. пастырей», какие хорошие беседы ведут псаломщики там, где они уже есть, с прихожанами, изъясняя им непонятные для них выражения общеупотребительной книги-псалтири. А вот в письме ко мне один из моих родственников-священник описывает, какой успех оказывают псаломщики в учительстве народа». «Вы, – пишет он, – просили меня написать что-нибудь о псаломщиках. Псаломщики приносят великую пользу церкви и прихожанам. Они свою обязанность выполняют весьма рачительно; стараются заводить хор певчих; сами читают и приучают мальчиков читать внятно, отчетливо в церкви на клиросе. Имея больше досужего времени, чем священник, и находясь ближе к прихожанам, они ведут с ними не бесполезные беседы, часто предостерегают их от различных опасностей, искореняют в них суеверия, предрассудки, пороки и разрешают их недоумения. А вследствие этого они приобретают уважение и любовь у прихожан!». Видите, как псаломщики сами возвысились и возвысили в глазах народа эту, по вашему выражению, презренную дьячковскую должность.

П. – Я согласен с вами, батюшка, что псаломщики полезны для священников, а еще более – для прихожан. Но скажите, как жить псаломщику при таких скудных средствах, при каких живут сельские дьячки? Наш, напр., дьячок то и дело жалуется, что при его скудных средствах с года на год тяжелее становится жить; что этого скудного содержания для него, обремененного семейством, едва хватает для того, чтобы не умереть с голоду.

С. – Да, любезнейший В. Н., мы часто жалуемся на тяготы жизни, все увеличивающиеся до того, что «хоть совсем не живи», как говорят. Отчего же мы не вдумаемся, откуда идут они? Ведь если бы мы хоть раз в жизни додумались до сущности дела, то убедились бы, что, если не все давящие нас тяготы, так большая часть их идет от нас самих. Наш дьячок бедствует, нищенствует, а от чего? – Он половину, если не больше, своего содержания оставляет в корчме… Псаломщик, как я уже сказал, этого не сделает. А потому для него, холостого и бессемейного и настоящего дьячковского содержания хватит на необходимые потребности, которых в деревне не много. А если он захочет потрудиться, то к причетническому содержанию может еще присоединить и жалованье, положенное учителю сельской школы; жалованье же учителю, с передачею сельских школ в ведение министерства народного просвещения, к чему уже и приступили, будет, как говорят, очень приличное, так что при одном даже учительском жалованье можно будет жить безбедно. Да в редких селах и священники, имея детей, не нуждаются в домашнем учителе, а в ином селе, как например в нашем, и помещик с большим удовольствием готов принять к себе псаломщика, как человека образованного, домашним учителем с довольно хорошим вознаграждением. Тепершний домашний учитель у нашего помещика, уволенный из семинарии, получает рублей тридцать в месяц. Наконец, где есть волостное управление, псаломщик может исполнять должность волостного писаря. Н. Н. взял к себе из сельской школы грамотного мальчика и с помощью его занимает должность волостного писаря при двух волостях. Да что и говорить! Псаломщик, если только захочет, может найти много источников к увеличению своего содержания и может жить безбедно. С его стороны только потребуется труд, а времени у него хватит. Да скажите, где кончивший курс в семинарии может найти лучшую должность? Поступит он в чиновники? – Если не имеет протекции, то на первых порах, при усидчивом труде и тяжелой механической работе, будет получать рублей двести в год, не более, которых в городе, при теперешней дороговизне, едва хватит уплатить за квартиру, да за стол. – Пожалуй, начальство, видя его усердное занятие, будет увеличивать содержание; но это увеличивание будет идти медленно. А очень хорошего содержания он достигнет тогда, когда выбьется из сил и не в состоянии будет продолжать службу; а может быть даже успеет отправиться в страну, откуда никто не возвращается прежде, чем услышит об увеличении своего содержания, оставив осиротевшее свое семейство без всякого обеспечения, на произвол судьбы.

П. – Я вполне с этим согласен, имея пример в родном брате своем; но мне, батюшка, кажется, что до тридцати лет срок слишком продолжительный.

С. – Такой срок определен не без основания. Каноническими правилами требуется для каждой церковной должности известный возраст; для рукоположения во священника нужно иметь не менее тридцати лет⁴⁷; а до тридцати лет готовящийся к принятию священства должен проходить низшие степени церковного служения. А потому в древней христианской Церкви отцы Церкви начинали пастырское служение с низших церковных степеней. Да и Сам Великий Пастырь пастырей, Господь наш Иисус Христос, принесший себя в жертву за весь род человеческий, установивший и освятивший таинство священства, не раньше этого срока вступил на открытое служение роду человеческому… По новому закону священство дается не вдруг и не тотчас по окончании курса семинарии, а по истечении некоторого времени для того, чтобы готовящийся к принятию священства имел возможность вникнуть в самого себя, понять себя, свое призвание, свою цель и назначение – мог бы присмотреться к жизни священника и, все измерив и взвесив, сообразить: может ли он принять священство и нести его обязанности бодро, мужественно, не изнемогая и не озираясь вспять. Мудрость житейская говорит: размеряй расстояние прежде, чем сделаешь окончательный шаг. Если такая предусмотрительность необходима при избрании какого-бы то ни было рода мирской службы, то тем более она необходима при принятии священства, этого высокого служения, этой многотрудной должности. Для принимающего священство недостаточно одной предусмотрительности, а необходима еще практическая подготовка, «нужно, – по словам св. Григория Богослова, – прежде самому очиститься, а потом уже очищать; умудриться, потом умудрять; приблизиться к Богу, потом приводить к Нему других»⁴⁸. И если теперь будут принимать священство, которого, по словам Апостола, кто желаешь, добра дела желает (1Тим.3:1), после испытания себя и приготовившись к сему высокому и трудному служению; то можно надеяться, что не будет у нас таких священников, которые, по словам Григория Богослова, «будучи ничем не лучше прочих (если еще не хуже) с неумытыми, так сказать, руками, с нечистыми душами берутся за святейшее дело, и прежде нежели сделались достойными приступить к священству, врываются во святилище, теснятся и толкаются вокруг святой трапезы, как бы почитая этот сан не образцом добродетели, а средством к пропитанию, не служением, подлежащим ответственности, но начальством не дающим отчета⁴⁹. А потому, Бог даст, не будет между священниками таких, которые дерзают пренебрегать тем, чего прежде желали и доискивались, то есть таких, которые слагают с себя сей священный сан. Я знаю одного священника, который сложил с себя свой сан. Он примером своим яснее всех доказательств убеждает, как опасно принимать священнический сан без испытания себя, без должного к нему приготовления за порогом семинарии. Судя по многим данным, бывший священник, о котором я говорю, принял сан священства не по призванию, а из подражания другим: «мои, дескать, товарищи, поступают священниками, почему же и мне не последовать их примеру? Ведь я также, как и они, окончил курс семинарии». Он тотчас же по окончании курса семинарии без всяких практических подготовлений, размышлений и представлений о будущем взялся за священство. А когда принял священство, тогда увидел, что эта обязанность не легка; при благоприятных обстоятельствах жизни он, может быть, и безукоризненно нес бы ее; посреди мирских хлопот, забот и скорбей он не устоял. Его постигли некоторые бедствия, а к довершению всего умерла у него жена; последнее обстоятельство его сразило. Оставшись вдовцом в молодых летах – двадцати с небольшим лет, он и начал в нравственном отношении прихрамывать, а потом совсем хромать на оба колена… Предался страстям и перестал быть образом для пасомых словом, житием, любовью, духом, верой, чистотою (1Тим.4:10). Это подметили его прихожане, а потому потеряли к нему всякое уважение и любовь. Он принужден был перейти на другой приход, а с этого на третий; и начал он бегать с прихода на приход, пока не наткнулся на несчастную мысль снять с себя сан. А если бы он пред принятием священнического сана хорошенько поразмыслил о важности и трудности пастырского служения, сообразил, что ему, как будущему врачу душевных недугов своих пасомых, необходимо самому быть душевно здоровым (Тит.1:7), мужественным, готовым бороться со всякого рода препятствиями, встречающимися на пути при исполнении пастырской обязанности, что если от всякого верующего требуется самоотвержение (Мф.16:24), то тем более оно потребуется от пастыря Церкви; то, может быть, следуя пословице: «как не дуж, не берись за гуж», он бы и не дерзнул принимать высокий сан священства. Он мог бы избрать другой род службы и не опозорил бы себя, не унизил бы в глазах людских священнического сана, не причинил бы скорбь своим собратьям по сану. Мы – священники не можем без скорби и глубокого сожаления видеть, что между нами есть подобного рода служители прав. Церкви. Они действительно служат позором, пятном для своих по сану собратьев, служащих алтарю Господню. Мир, знаете, не всегда справедлив в своем суждении о священстве, он часто против здравой логики от частного заключает к общему. Видя одного нехорошего священника, он безжалостно чернит все духовенство, он не рассуждает в этом случае, что семья не без урода, что этот нехороший священник, может быть, и есть в семье урод. А потому некоторые на священников смотрят нехорошими глазами и относятся к ним как бы с презрением, смотрят на духовенство, как на какую-то касту, в которой все и все нехорошо. Вот где скрывается величайшее зло – подрыв священнического авторитета в глазах многих! Поэтому нельзя не быть признательным и благодарным тем, которые ищут и указывают действительные средства, прямо ведущие к добрым целям. Установление псаломщиков в нашей Церкви есть одно из этих средств. Я уверен, что через несколько лет все – и духовные, и миряне увидят и убедятся в благотворности этой меры для прихожан, для самого духовенства, для всей прав. Церкви.

Л. Б.

Домашний быт южно-русских крестьян, обставленный различными суеверными обычаями, обрядами, поверьями и приметами, представляет применение общих мифических воззрений языческой древности к жизни каждой отдельной семьи, рода и племени. В светилах небесных, в громе и молнии и в различных явлениях природы древний человек видел особые божества, то грозные и карающие, то благодетельные для человека. Так, например, стихия света олицетворена была в образе Световита; в явлениях грозы языческие предки наши усматривали действие громовержца – Перуна, разъезжающего по небу на огненной колеснице и преследующего своим мечом-молнией облачных нимф; растительность и скотоводство имели своего бога Волоса, который был также покровителем музыки и поэзии, свойственных пастушескому быту, и прочее. А что древний человек видел на небе и в окружающей его природе, то самое переносил на свой дом и таким образом общим мифическим представлениям давал частный характер и приурочивал их к своему жилищу. Главною причиною этого обособления общих мифических представлений и применения их к домашнему быту служило сходство явлений и понятий: небесному огню солнца и молнии соответствовал огонь домашнего очага; горящие на небе звезды уподоблялись зажженным свечам; облака, принимающие разнообразные формы животных, сравнивались с овечьей шерстью, и проч. Вследствие такого сближения небесные божества языческие снизошли на землю и сделались домашними богами. Таким образом небесный Световит или Перун, приуроченный к домашнему быту, явился в образе дедушки домового; облачные жены и девы, заправлявшие дождями, превратились в волкоблаков и ведьм, выдаивающих будто бы молоко у коров, и т. д.

Первоначально эти божества и демонические существа, низведенные с неба на землю, надо полагать, существовали в каждом отдельном жилье. Каждый дедушка был благодетельным божеством только в тесном кругу: за порог родного жилья не переходила ни его попечительная деятельность, ни богопочитание, оказываемое ему. Существование совершенно особых богов в каждом отдельном жилье подтверждается одной чешской свадебной песней, в которой молодая просит, чтобы остановили музыку, не давали ей больше играть перед ее прежним домом, так как она в эту минуту «разлучается с милым владыкой богом». Переходя в чужой дом, в чужую родню, девушка вместе с тем переходит, как видно, и под сень чуждых, ей еще незнакомых богов⁵⁰. Но с течением времени каждая семья разрасталась: из одной семьи выделялось несколько семейств, которые однако долгое время оставались крепко, сплоченными в один род и потому имели общие бежества, покровительствующие целому роду. На этой ступени развития рода должен был совершиться переход от поклонения домашним богам от отдельных семейств к культу общественному.

В настоящий раз мы намерены рассмотреть только культ домашнего очага, занимающий в развитии мифологии середину между общими мифическими представлениями и общественным культом языческих наших предков. Остатки этого культа доселе сохраняются в различных поверьях, обычаях и обрядах, какими сопровождаются главные акты домашней жизни крестьян, как-то: постройка дома и новоселья, родины, крестины, похороны и свадьба. При изложении этих актов крестьянской жизни мы будем руководиться преимущественно сведениями, какие собраны нами в Волынской и Киевской губерниях, дополняя эти сведения печатными источниками.

1. Постройка дома и новоселье

На Волынском Полесье крестьянин никогда не употребляет для постройки избы лежачего или бурей опрокинутого дерева, а всегда берет для этого срубленные деревья; потому что в бурях и ураганах действуют, по его представлению, сверхъестественные силы⁵¹. Перед начатием постройки жилищ крестьяне Киевской губернии насыпают на предположенном для постройки месте, на ночь, небольшие кучки ржи в четырех местах. Если на следующий день кучки окажутся целыми, то это служит у них признаком того, то избранное место – благополучное, и на нем можно заложить дом; если же кучки ржи тронуты, то на этом месте не строят дома, но ищут таким же образом другого места. Вследствие этого жилища крестьян большею частью строятся не по плану и в беспорядке⁵².

Приступая к постройке дома, крестьянин на первых же порах задумывается о том, какие бы предпринять меры к предотвращению беды от дурного глаза, от всяких чар колдовства, словом, от нечистой силы. В виду этого, закладка дома у крестьян сопровождается особыми обрядами. Положив основание из сосновых брусьев, в средине назначенного для дома пространства ставят стол, покрытый скатертью, а на него кладут хлеб и соль и ставят водку. Перед тем, как садиться за стол, хозяин и рабочие испрашивают благословение Божие, затем после завтрака, приступают к постройке стен. При начале закладки, каждый из соседей опасается попасться не только на встречу, но даже и на глаза рабочим. Сам даже хозяин и хозяйка с детьми прячутся от них до тех пор, пока не начнут действовать топором, опасаясь, чтобы первый удар не был задуман на первую встречную голову. При устройстве печей, крестьянин всячески старается задобрить мастера; а не то он напустит в печь таких чар, что жильцы постоянно будут угорать.

В том убеждении, что нечистая сила, пользуясь новой хатой, хочет поселиться в ней для своего жительства, народ освящает свое новое жилье и изыскивает разные средства, чтобы оградить себя от этой напасти. Есть, – говорят, – недобрые люди, кои знаются с нечистой силой и живут с нею в дружбе. Чтобы оградить себя от нее, для этого обыкновенно просверливают четыре дыры, на всех четырех стенах новой хаты. Их должен просверливать не хозяин новой хаты, а кто-нибудь из соседей. В подтверждение этого требования рассказывают, о разных несчастных случаях, бывших с теми, кои сами делали дыры в стенах. Приготовив затем на четырех кусочках бумаги четыре «евангелиста» (на бумажках изображаются не евангелисты, но кресты с разными орудиями страданий Спасителя и с разнообразными надписями), вкладывают их в те дырки и заколачивают осиновыми колышками. Нечистая сила, после этого, не будет иметь возможности вредить хозяевам, но так как она все-таки будет жить в «обистье» (усадьбе) и главным образом будет находиться под основою хаты, то прибавляют, – при переносе хаты и даже коморы не следует сдвигать подвалин и беспокоить живущего там; в противном случае он может наказать сдвинувшего болезнью и даже смертью⁵³.

Когда дом обеспечен будет от нечистой силы, тогда он становится священным местом и имеет своих домашних пенатов. Священный огонь очага считается провидением известного дома и не имеет ничего общего с огнем соседней семьи. В те дни, когда выезжают унаваживать и пахать землю, крестьяне ни за что не дают из своего дома огня. Они убеждены, что у того, кто ссудит чужого человека огнем, хлеб не уродится, и наоборот, у того, кто выпросит себе огня, урожай будет хороший⁵⁴. Да и во всякое другое время крестьяне неохотно дают огонь, опасаясь неурожая и скотского падежа. Вероятно, по этому же крестьяне опасаются давать нищему хлеб через порог и здороваться с кем-либо.

Символическим образом домашнего огня считается аист: красный цвет его ног напоминает огонь. Поэтому крестьяне питают особенное уважение к аисту. Об этой птице рассказывают, что она когда-то была человеком, который получил от Господа повеление хранить в мешке змей и жаб и не пускать их по земле; но он плохо стерег этих гадов и случайно выпустил их на землю. Тогда Господь прогневался на этого человека, превратил его в аиста и обрек его на вечный труд истреблять гадов на земле; при этом он обещал, что тот человек, который бы обидел аиста, наказан будет пожаром. Вследствие этого гнездо аиста, свиваемое на доме какого-либо хозяина, служит залогом его счастья и благополучия. Народ верит, что если обидеть аиста, то он достанет горящую головню и бросит на дом своего оскорбителя⁵⁵.

В силу закона, по которому все стихийные боги облеклись в человеческие формы, – огонь, хранимый на домашнем очаге, олицетворен был в образе домового. Домовики являются иногда в виде змея и высасывают у коров молоко. Случается, что когда детям дают молоко, то и домовые едят вместе с ними. Если убить змея, сосавшего корову, то корова эта немедленно издохнет. Но чаще всего домовые представляются в образе старика. Они живут в сараях и не делают никакого вреда хозяину, если только не дразнить их; в противном случае они разорят хозяина. Рассказывают, что у одного мужика после отца осталось хорошее хозяйство: 15 лошадей, 8 коров и 20 овец. Однажды мужик зашел в конюшню и заметил, что у каждой лошади грива взбита была в колтун. На следующую ночь он пошел в конюшню подстерегать, услышал шелест и увидел старика с рогами, который ездил на лошадях, – то был домовой. Это поверье о езде домового на хозяйских лошадях замечательно в том отношении, что показывает родство нашего домового с древним Световитом. По известиям Гельмольда и Саксона Грамматика, при арконском храме содержался в большой холе и почете белый конь, посвященный Световиту, и возле истукана этого бога висели седло и удила. Ездить на Световитовом коне было строго воспрещено; вырвать хоть один волосок из его хвоста или гривы признавалось за великое несчастье; только жрец мог выводить и кормить его. Народ верил, что Световит садился ночью на своего коня, выезжал против врагов славянского племени и поражал их полчища… Сходно с этим, домовой, по русскому поверью, разъезжает по ночам на хозяйских лошадях. Для него нарочно держат иногда козла в хлевах⁵⁶. Впоследствии времени, под влиянием христианства, домовой низведен был в область нечистых духов. В униатских требниках и даже в православном Могилинском требнике были особые возследования: «Сопротив чародеяниям, обаяниям человеков и скотов, домов же и месть, оплазняемых от злых мечтов и над домом или местом очародеянным»⁵⁷. Но и в качестве злых духов домовые удержали отчасти свой характер домашних пенатов. Рассказывают, что один богатый крестьянин, заметив проказы домового, пригласил священника освятить дом; но через месяц после этого пропал у мужика весь скот.

С культом домашнего очага связывалось поклонение душам усопших предков. Отсюда объясняется, почему души усопших предков сливались для потомков со священною стихией домашнего огня, почему домовой, представитель очага, принимался за праотца-основателя рода и чествовался именем деда. Умирая, предки не покидали потомков, а нередко оставались под родовой крышей и считались покровителями домашнего хозяйства. Чур, это одно из древнейших названий, какое давалось домовому пенату, то есть пылающему на очаге огню, охранителю родового достояния. А слово чур, в другой форме щур, пращур, указывает на предка-основателя рода⁵⁸.

Но как добрые предки покровительствуют хозяйству, так недобрые нарушают спокойствие дома и проказничают. О том и другом существует много рассказов в простом народе на юге России.

Глава 15. Каким образом должно наставлять тех, которые удерживаются от злых дел по страху наказаний; как напротив тех, которые ожесточены во зле до того, что на них и наказания не действуют

Наставление 13

Иначе должно наставлять удерживающихся от злых дел по страху наказаний; а иначе – ожесточенных во зле, на которых и наказания не действуют. Тем, которые руководятся одним страхом наказаний, полезно и необходимо разъяснять, что ни благам временным не следует придавать большого значения, потому что этими благами, как сами они видят, наслаждаются и нечестивые, ни бедствий настоящих не должно страшиться, как бы испытаний невыносимых, потому что эти бедствия, как не безызвестно им самим, составляют здесь – на земле, по преимуществу, удел людей добродетельных. И если они поистине желают избавиться от бедствий и наказаний, то пусть страшатся вечных мучений, но не пребывают навсегда в этом страхе, а изгоняют его любовью, возрастая и утверждаясь в ней силой благодати. Ибо и Писание так говорит: совершенна любы вон изгоняет страх (1Ин.4:18); и в другом месте: не приясте духа работы в боязнь, но приясте духа сыноположения, о Немже вопием: Авва Отче (Рим.8:15); и еще: идеже Дух Господень, ту свобода (2Кор.3:17). Посему, кто воздерживается от злых дел только страхом, у того нет свободы; ибо если бы он не боялся наказания, то без сомнения творил бы зло. Итак, связанный рабским страхом, не ведает благодатной свободы. Мы должны любить и творить добро потому, что оно добро, а не по страху наказания. Кто же руководится страхом, тот хочет только удалить от себя предмет страха, чтобы ему тем беспрепятственнее и дерзновеннее предаваться влечению постыдных страстей своих. Ясно, как свет Божий, что он не прав пред Богом и грешит пред Ним в душе своей.

Как же далее должно поучать тех, которые закоснели во зле и не исправляются даже страхом наказания? Их настоит надобность обличать тем сильнее, чем больше их ожесточение; но обличать так, чтобы изображение жалкого их состояния внушало им страх и в то же время наставление подавало им надежду. Итак, лучше всего представить им грозные суды Божии, чтобы они при виде страшных наказаний и нескончаемых мучений, их ожидающих, опомнились и размыслили о своем состоянии. Пусть выслушают со вниманием, не на них ли исполняются слова Премудрого: «аще биеши безумнаго посреди сонмища, срамляя его, не отъимеши безумия его» (Притч.27:22)? Не на них ли Пророк жалуется Господу: «бил еси их, и не поболеша, сокрушил еси их, и не восхотеша прияти наказания; ожесточиша лица своя паче камене, и не хотеша обратитися» (Иер.5:3)? Не потому ли и Господь говорит через Пророка: «и люди не обратишася, дóндеже язвени быша, и Господа не взыскаша» (Ис.9:13)? Не к ним ли можно отнести и следующие пророческие слова: «врачевахом Вавилона, и не исцеле» (Иер.51:9)? Вавилон врачевали и старались исцелить его, но он не вразумлялся; ожесточенный во зле, он слышит слова обличения, переносит удары вразумления и обуздания, но не перестает идти по своим путям гибельным и не обращается на путь спасения. Пусть послушают они, как укоряет Господь народ израильский, отведенный в плен, но не оставивший неправд своих: «се, быша Мне дом Израилев смешани вси с медию и железом, и со оловом чистым и со свинцем, среде пещи сребро смешено суть» (in scoriam– как изгарь) (Иез.22:18). Как бы так говорит Господь: «я хотел очистить их (израильтян) огнем посылаемых на них бедствий, и ожидал, что они сделаются сребром и златом; но в печи испытаний они стали медью, оловом, железом, свинцем: ибо и среди бедствий они не обратились к добродетели и не отстали от своих пороков, но еще более и в несчастье предались им, с которыми так сказать сроднились!» Медь, при ударе в нее, издает звук громче сравнительно с другими металлами; посему и тот, кто, будучи поражен бедствиями, начинает роптать, становится в печи испытания медью. Олово, искусственно отделанное, представляется на вид подобным серебру; посему и тот, кто и в несчастии не оставляет своего притворства и лукавства, является в горниле оловом. Железом вооружается злоумышляющий на жизнь ближнего; посему не оставляющий своей злобы и во время испытания своего превращается в железо. Свинец отличается особенно тяжестью; посему и обремененный тяжестью грехов до того, что и печь испытания не может очистить и освободить его от земных пожеланий и влечений, уподобляется свинцу. «Много, много поднято было забот и трудов ради него (Иерусалима); но и огонь не очистил его от ржавчины»⁶⁰ (Иез.24:12). И нам ниспосылается в различных видах испытаний очистительный огонь, чтобы уврачевать и исцелить нас от ржавчины греховных недугов; но и этот спасительный огонь не уничтожает в нас той ржавчины, которая проникла все существо наше, когда и под ударами бедствий мы упорствуем и не хотим расстаться со своею порочною жизнью и по телу и по душе. Так, верны слова Пророка: «вси непослушни ходящии строптиво: медь и железо, вси растлени суть. Оскуде мех от огня, истле олово: всуе ковачь сребро кует, лукавства бо их не истаяша. Сребро отриновено нарцыте их, яко Господь отверже их». (Иер.6:28–30).

Впрочем ненадобно упускать из виду и того, что иногда строгость обличения и страх наказания можно и полезно растворять любовью и кротостью, с несомненною надеждою на помилование под условием искреннего раскаяния и покаяния; ибо нередко те, на которых не действуют строгие меры, поддаются в исправлении кроткому увещанию, – подобно тому, как многих больных, не получающих облегчения от сильных лекарств, часто исцеляет умеренная теплота воды, и на многие раны, неизлечимые никакими хирургическими сечениями, благодетельно действуют припарки елея. И твердость алмаза не поддается острию железа, а между тем размягчается мало-помалу кровью козлею⁶¹.

1

Почти 900 лет прошло с того времени, как Россия приняла св. православную веру и просветитель ея равноапостольный князь Владимир, уничтожив в Киеве идолов, устроил там храмы Божии. С тех пор Киев стал матерью русских городов, первым рассадником христианства в России, и доныне привлекает множество богомольцев, со всех концов нашей земли притекающих на поклонение множеству св. угодников, там подвизавшихся.

Счастливы мы, бр., что живем не в темное время, когда бедные предки наши, не зная истинного Бога, служили идолам, и в жертву им закалали сыновей и дочерей своих. Мы, с самого дня рождения, отрекаемся от диавола и всех дел его и всякого служения ему, принимаем веру во Христа и обещаем ему верность нашу до гроба. Тем более не простительно нам, тем более мы безответно виновны пред Христом-Богом, если, забывая свои обеты, мы не только не заботимся, по возможности, узнать хотя самые необходимые предметы веры, но даже не оставляем верований языческих; на словах отрекшись от диавола и дел его, – самым делом исполняем угодные диаволу обряды идолопоклоннические. Говорю о ворожбе и гаданиях.

Знаю, что между вами есть немало людей благоразумных, которые ворожбу считают грехом и глупостью; но к сожалению немало найдется и таких, которые, называясь христианами, верят в гадания, прибегают к ворожбе в иных случаях.

Еще в Ветхом Завете Господь так заповедал израильтянам: «Не ворожите и не гадайте. Не ходите к волшебникам, не оскверняйтесь от них. Не учись делать мерзостей языческих: не должен быть у тебя проводящий сына или дочь через огонь, прорицатель, ворожея, чародей, обаятель, призывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых: ибо мерзок пред Господом Богом всяк делающий сие» (Лев.19:26–31; 18:9–13). В Новом Завете, св. Церковь Христова положила подвергать строгому духовному наказанию как самых гадателей и ворожей, так и тех, кто обращается к ним. Вот несколько церковных правил по этому предмету: «Волхвующие и последующие языческим обычаям, или вводящие в домы свои кого-либо для волшебства или ради очищения, также гадающие у цыганок – пять лет должны нести епитимию, без приобщении Св. Таин»⁶². «Предающиеся волшебникам, чтобы узнать от них, что восхотят им открыти, да подлежат правилу шестилетней епитимии, без приобщения Св. Таин. Тому же подвергати и тех, которые, соединяя обман с безумием, гадают о счастии и судьбе»⁶³. По правилам св. Василия Великого, «чародей, прорицатель, льющий воск и олово, на двадцать лет отлучают от св. Причастия»⁶⁴. «Гадающие ячменем или бобом, приводящие волхва к больному, также те, которые носят на себе охранительные травы, или навязывают на детей своих, либо на скот, урока ради, шесть лет да не причастятся». «Приводящие для ворожбы медведей или других зверей; те, которые веруют в счастливые и несчастные дни, которые лечатся заговорами и нашептыванием, пьют наговоренную воду – шесть лет не допускаются к св. Причастию»⁶⁵. «Если же кто и после этого не перестает от таких пагубных языческих вымыслов, определяем, – говорят правила св. соборов, – совсем извергать таковых из Церкви»⁶⁶. Это значит – не считать таких и христианами. Значит грех – ворожить и гадать есть тяжкий грех, когда св. Церковь назначает шестилетнее покаяние с запрещением св. Причастия тем, которые сими грехами оскорбляют Бога.

Разберем некоторые, более употребительные у наших суеверов, способы гадания, вникнем в намерения гадателей, – тогда ясно будет видно, почему этот грех так тяжек и велик.

Одни гадают по легкомыслию и шалости. Они не считают за вину позабавиться гаданьем и провести за ним праздное время. Но законно ли проводить время за таким занятием, которое строго осуждено законом Божиим, как дело нечестивое? И что за бессмыслие – разгонять скуку занятием, в котором не может быть ни пользы, ни удовольствия?

Другие гадают из желания – или узнать будущее, отыскать украденное, и вообще – открыть то, чего нельзя открыть обыкновенным образом. Но дозволительно ли само желание узнать то, что Господь сокрыл от нас для нашей же пользы? Положим, что ты узнал бы, например, за неделю, что получишь какое-нибудь счастье. Хорошо ли бы это было для тебя? – Не хорошо; потому что ты не знал бы как и прожить это время; всю неделю томился бы ожиданием; каждая минута казалась бы тебе часом. Положим еще, что ты узнал бы, что в нынешнем году с тобою случится несчастье: хорошо ли бы это было для тебя? – Не хорошо: сердце твое изныло бы прежде времени, упал бы ты духом, пришел бы, может быть, в отчаяние. Не без причины же, не без пользы для нас Господь сокрыл от нас будущее. Не зная того, что случится с нами, мы живем спокойно, с упованием на Бога, с молитвою – да будет над нами воля Его. Так желание узнать будущее не полезно для нас, преступно перед Богом и противно воле Его.

Но грех становится тем более тяжек, чем хуже средства, которыми суеверы думают доискаться желаемого. Кого они спрашивают о будущем? Могут ли что-нибудь открыть: зеркало, воск, олово и другие бездушные предметы? Слушанье под замками, под окнами, на перекрестках – что все это как не явное безумие? Как прилично приложить к таким людям слова Псалтири: «человек, поставленный от Бога в честь, потерял разум, сравнился с бессмысленными скотами и стал подобен им» (Пс.49:21).

Этот грех крайне тяжек особенно тем, что гадатели и ворожеи, при своих действиях имеют в виду диавола и рассчитывают на его помощь. Это видно из того, что при гаданьях не дозволяется употреблять крестного знамения и иметь на себе креста. Так, суеверная девица, желающая узнать судьбу свою, ложится спать нарочно не помолясь Богу, не перекрестившись; нарочно снимает с шеи крест, конечно для того, чтобы открыть к себе свободный путь бесовской силе, которая бы открыла ей что нужно. Лечь в постель, не помолясь, несколько времени ходить без креста с умыслом, – не значит ли это явно, намеренно отречься от охраняющей нас силы Божией; не значит ли – прямо, добровольно отдаться силе вражией? Если не словом, то все равно делом и мыслию говорит эта девица: «дьявол, я на эту ночь отдаюсь в твою волю: прошу тебя, приди и открой мне: выйду ли я нынче замуж? Ты, конечно, боишься креста и молитвы? – Не бойся, я сделаю тебе угодное: сниму я крест и молиться не буду». Не явное ли это отречение от Бога и Его покровительства, отречение притом добровольное, не вынужденное! Не прямое ли это служение сатане, не прямое ли предание себя во власть злейшего врага нашего?

Как ты осмелишься после этого оградиться поруганным тобою крестом Христовым? Как осмелишься призывать имя Божие, посрамленное тобою? Как ты можешь надеяться на милость и помощь Божию, после того, как отвергла ее и искала милости и помощи бесовской? Страшно и подумать, что сталось бы с тобою, если бы оставленный тобою Господь, сам совершенно оставил тебя и отдал во власть тому, чье имя призывала ты! Поймите же христиане, как велик и тяжел грех ворожбы и гадания, и почему св. Церковь так строго осуждает его!

Назову еще несколько подобных суеверных обрядов, замеченных между вами.

Так иные призывают вожака-татарина с медведем на двор, ради счастья в скоте. Потребует татарин воды, пошепчет над нею и отдает хозяину с наказом: «покропи де скотину». Зачем же, жалкий ты христианин, зачем берешь ты на дом и обносишь на двор святые иконы? Зачем кропишь и двор, и скот святой водой? Что после этого значит для тебя святая богоявленская вода, в которую погружается животворящий крест и на которую нисходит благодать Божия? Татарин дал тебе воду, по твоему мнению, полезнее воды богоявленской... Что же ты за христианин? Татарина ты считаешь за басурмана, и однако же берешь от него воду для освящения дома своего; татарина ты называешь неверным, и однако же слушаешься его более, чем своего пастыря. Не должны ли мы во всем поступать так, чтобы и неверные хвалили веру нашу? А какое же понятие могут иметь о ней татары, видя, как христиане пренебрегают и бесчестят веру свою? Подлинно, как говорит слово Божие, такие люди бесчестят Бога, ибо ради их хулится имя Божие у язычников (Рим.2:23–24).

Достойно и праведно святая церковь определила подвергать строгому покаянию таких людей, а если не исправятся, то вовсе изгонять их из ограды Христовой Церкви, как непотребных.

Оставьте, христиане, вовсе оставьте богомерзкий обычай гадать и ворожить. В несчастьях, в неизвестности прибегайте к молитве, к утешениям веры Христовой. Чем важнее дело, чем сильнее горе, тем крепче молитесь Богу и пресв. Богородице-Заступнице и скорбящих Радости. И Господь не оставит без утешения своих рабов, просящих Его помощи и заступления. Просите, говорит Он, и дано будет вам; ищите и найдете, стучите, и отворят вам. Аминь.

Священник Николай Постников

Село Мостище Галичского уезда

Как для частного лица, так и для целого общества много значит, если в тяжкие, критические минуты несчастья в нем найдется избыток силы, которая предохранит его от малодушия, не допустит до отчаяния; такие личности, такие общества, как бы ни погнулись они под тяжелым гнетом испытания, нельзя считать павшими или потерянными.

Тяжек был для нашего отечества удар монгольского нашествия, общую панику навел на всю Россию погром Батыев; но к счастью в ней нашелся избыток силы, предохранившей ее от падения и разложения. Избыток этот заключается в наследственной вере и изначальной прибежности к Богу, – в этих живых плодах христианства, успевшего за два с половиною века проникнуть в жизнь народа русского. Лучшие люди того времени, вместе с пастырями Церкви, приняли к сердцу ту истину христианской веры, что «Господь по своим неисповеданным судьбам смиряет и высит, мертвит и живит»; а потому внушали всем православным христианам: «хранить святые завещания Господа с твердым упованием, что Он услышит молитву, облегчит нашу землю от иноверного ига и явит милость свою на все страны русской земли».

Столь сильные внушения, происходившие от христианской, родной религии, возбуждали и поддерживали религиозное одушевление в обществе. И вот те, которые особенно им проникались, оставляют родной дом, отца и мать и посвящают себя самым строгим подвигам монашества, находя в них высшее для себя утешение, ближайшее удовлетворение живому чувству благочестия и лучшее, по тогдашнему положению государства, средство послужить родной стране, потрясенной извне и не твердо сложившейся еще внутри.

Но кроме этого побуждения к монашеству, явившегося внутри России, так сказать, вследствие стороннего сотрясения, было и другое, также вызванное обстоятельствами времени, исходившее из внутреннего строя государства. Оно заключалось в следующем: после разрушения Киева, средоточие гражданской жизни, в лице Иоанна Калиты и церковной, в лице митрополита Петра, завязывается в Москве. Сюда отливают с юга все лучшие силы. Здесь возникают самые благоприятные условия для устроения монастырей, особенно после устроения и прославления обители преп. Сергия. Развившийся пред этим дух монашества только и ждал этих условий; а потому едва успеют устроить где-либо монастырь, братия уже готова, – она стекается отсюда, не только из простых, но и княжеских и боярских семейств. Обитель преп. Сергия получает значение Киево-Печерского монастыря; она служит образцом и дает руководителей для многих монастырей в Москве и по всему северо-востоку России⁶⁸, как прежде монастырь Киево-Печерский.

Кроме строгого подвижничества, в деятельности монастырей московского периода, который мы продолжаем до отобрания монастырских имуществ и до издания штатов для монастырей, – преследовались еще некоторые частные задачи, практического земского свойства, каких не заметно было в киевском периоде. Все это мы увидим в истории этих монастырей и примем в соображение при оценке их заслуг и значения.

Преподобный Сергий, в миру Варфоломей, был сын ростовского боярина, переселившегося в Радонеж. По смерти родителей он удалился в пустынное место в 10 верстах от Радонежа; собравшиеся к нему ученики заставили его принять сан священника. С благословения митрополита Алексия и благоволением вел. кн. Димитрия Иоанновича обитель преп. Сергия обстроилась, обогатилась и завела общежительный порядок; так что никому из монахов не дозволялось иметь собственности, а все вклады и пожертвования считались общим достоянием монастыря.

Митрополит Алексий высоко ценил нравственные качества преп. Сергия и желал сделать его своим преемником; но он отказался от такой чести. Великий князь Димитрий также сблизился с великим и смиренным пустынником, приглашал его к себе для советов и сам нередко посещал его. Пред своим походом против Мамая князь принял благословение преп. Сергия, который при этом отрядил из своей обители двух иноков: Пересвета и Ослябу. Примирение суздальских князей между собою и рязанского князя с московским было следствием посольства и мудрых увещаний преп. Сергия, который и по смерти своей (в 1391 году) не перестал быть молитвенником за русскую землю, вместе с Петром, Алексием, Ионою и другими святителями московскими.

Еще при жизни св. Сергия явилось несколько монастырей: Киржачский и Голутвин, основанные им самим – Симонов в Москве, построенный св. Феодором, племянником св. Сергия – Дубенский, поставленный Димитрием Донским в память Куликовой битвы. Первыми игуменами в этих монастырях были ученики св. Сергия. Для Чудова и Андроникова монастырей, основанных митр. Алексием, даны игумены из Сергиевой обители.

По смерти пр. Сергия и прославления его обители является много монастырей новых во всех краях Великороссии, а в особенности на северо-востоке. Так учениками св. Сергия: Авраамием основан Галичский монастырь, существующий доныне в Галичском уезде Костромской епархии, – Никитой устроен сперва в Боровском княжестве (Калужской епархии) Высоцкий монастырь, где подвизался Пафнутий Боровский, перешедший в собственный монастырь, который доныне сохранился, а потом – в Костроме Богоявленский монастырь, где и скончался препод. Никита⁶⁹, – Кириллом создан Кирилло-Белозерский, бывший самым влиятельным монастырем в прежние времена, сохраняющийся доныне.

Немного спустя произошли новые монастыри, новые рассадники благочестия: в Нижнем Новгороде Печерский – от препод. Дионисия, – в Суздале Спасо-Ефимиев – от св. Ефимия, на реке Унже Макариевский – от препод. Макария, в пределах Вологодских: на реке Нурме – от преп. Сергия, на реке Глушице – от преп. Дионисия Глушицкого, в лесах Вологодских от преп. Павла Обнорского и препод. Димитрия Прилуцкого. Недалеко от Каргополя на горе Челме в конце 13 века поселился преп. Кирилл и в течение 52 лет просветил христианством окрестных жителей финского племени. В 1329 году преподобный Сергий и Герман воздвигли на каменной массе Валаамский монастырь, который имел большое влияние на обращение к христианству полудиких корелов. Один из иноков сего монастыря, преподобный Арсений крестил финских язычников, приносивших коней в жертву идолу, и основал Коневский монастырь. Вскоре пустынники проникли до Белого моря и положили основание знаменитой Соловецкой обители – это были: преподобный Савватий, Зосима и Герман. Соловецкая обитель, имевшая огромное влияние на христианское просвещение и гражданственность всего северного края России, до настоящего времени привлекает многочисленных богомольцев, особенно из Вологодской и Вятской губерний. На Онежском озере в конце 14 века явился монастырь преподобного Лазаря Мурманского; стараниями сего святого мужа и его учеников были крещены дикие лопари, жившие по обеим сторонам реки Онеги.

В конце 16 века некоторые из Соловецких постриженников проникли в Лапландию, до Нордкапа, к самым «ребрам северным» таковы: преподобный Феодорит и преподобный Трифон Печенгский, сын одного новгородского священника.

В период времени с половины 14 до конца 15 века совершилось просвещение светом христианской веры жителей малой Перми зырян, по старанию святого Стефана Пермского, постриженника Ростовского монастыря и жителей великой Перми вогулов, при епископе Ионе в 1462 году.

Вятская страна, не имевшая до 1658 года своего епископа, испросила себе в 1580 году разрешение устроить первый монастырь в г. Вятке (Хлынове), с поручением его преподобному Трифону; челобитная подана была царю Иоанну Грозному от всех пяти городов: Хлынова, Котельнича, Орлова, Слободского и Шестакова, за скрепою священников, судей, земских старост и целовальников. Это общенародное ходатайство обширной страны об учреждении монастыря свидетельствует о высоком значении в то время монастырей, служивших высшими рассадниками духовного просвещения и христианского благочестия, откуда все – и стар и млад могли почерпать нравственную силу и назидание.

Кроме просветительной и нравственно воспитательной деятельности многие из монастырей, поименованных выше, оказали для России много услуг земских и правительственных.

В дикой, необитаемой стране, среди дремучих лесов поселяется благочестивый отшельник; своею молитвою, а иногда чудесами, он отгоняет суеверный страх к тому месту, привлекает к себе несколько учеников, с которыми расчищает лес, заводит пашню и строит церковь с кельями для братии. Мало-помалу около монастыря, под его руководством и пособиями, является новая колония, не только в виде малых сел, но и больших городов. Так колонизовались: Устюг около Гледенского монастыря, Ветлуга около Варнавинского, Кашин около Колязинского. Весьма много населения привлекала на монастырские земли благотворительность монастырей, которые снабжали крестьянина всем нужным. Нуждался ли он в семенах для посева, или в земледельческих орудиях, терял ли домашний скот, за всем этим он мог обращаться к монастырю. А во время голода монастыри из своих житниц доставляли хлеб для целых сотней; при Кирилловском монастыре в голодные годы кормилось до 600 человек, при Волоколамском до 700. Кроме того игумены сих монастырей побуждали соседних князей, чтобы они «попеклись о православном христианстве» доставлением хлеба и установлением определенной цены на хлеб. При всех монастырях устроились странноприимницы и богадельни для призрения странных и больных. Все это служило не только благодетельным примером, но и само по себе составляло капитальное благодеяние для земства. Недаром правительство поощряло заселение монастырями пустынных мест и давало большие льготы для таких поселенцев; тут приобретались огромные пространства без всяких издержек, тут происходило завоевание и присоединение новых колоний без воинских походов, самым мирным образом.

Не менее важная услуга оказана монастырям московского периода правительству тем, что они весьма много содействовали возвышению Москвы и утверждению в России единодержавия. Препод. Сергий и его святые ученики, по благодатному своему прозрению будущих судеб России, весьма ревностно и весьма успешно действовали в пользу единовластия⁷⁰, утверждая «общий в вере и государстве разум», по выражению позднейшего святителя – патр. Иоакима.

Просветительная деятельность монастырей, миссионерские труды ревностных иноков: Арсения Коневского, Кирилла Челмогорского, Лазаря Мурманского, Стефана Пермского, Феодорита Лапландского, Трифона Печенгского, особенно же Валаамских и Соловецких иноков составляли предмет удивления для современных писателей. Любознательного посла римского императора – Гербертейна ничто так не поразило в Москве, как миссионерство русских монахов, действовавших на отдаленном севере, без всяких пособий со стороны общества, среди неисчислимых противодействий. Теперь, когда плоды таковой деятельности вполне выказались, когда русское общество начинает само ценить миссионерские подвиги, нужно воздать нашим прежним миссионерам общенародную благодарность и признательность; это были в собственном смысле передовые люди, прославившие навсегда православную нашу Церковь, выказав так блистательно ее жизненные начала.

Но если мы от этих чрезвычайных действий обратимся к постоянной и общей деятельности каждого монастыря, внутри его стен, среди «богорадного» его жития; то увидим строгое подвижничество, состоявшее в продолжительных службах церковных, в списывании и чтении священных и душеполезных книг, в телесных работах, в домашней молитве, в непрестанном наблюдении над своими помыслами, при посредстве духовных старцев, в тщательном насаждении евангельского благочестия посредством слезного покаяния, молитвенного обращения к Господу Иисусу Христу и благоговейного приобщения св. Христовых Таин.

Строгостью уставов особенно отличались, кроме обители Сергиевой: Кирилловская, Пафнутиева, Волоколамская, Сорская и др. Об одной из Псковских обителей сохранилось замечание очевидца, именно об игумене и братии Ефросинова монастыря: «это железный с железными». Преподобному Иосифу Волоколамскому, жаждавшему строгой жизни, весьма понравилось в Боровском монастыре то, что во время прихода его игумен с братиею занимались работами: обтесывали и носили бревна, а потом без всякого отдыха отправились в церковь на вечернюю службу.

Являлись иногда из среды братии безчинники, нарушавшие устав, были иногда нарушителями устава и настоятели, особенно призванные из других монастырей; но в этом случае всегда вызывалось и наказание и обличение. О старце Досифее передает преп. Иосиф Волоколамский, что он так говорил своему настоятелю, изменяющему правила устава: «хоть убей меня, а я не перестану напоминать об уставе». Происходили иногда неурядицы в монастырях и вызывались нарекания на монастырскую жизнь от того, что монастыри владели вотчинными имуществами, и через то втягивались в мирские дела. Немалое зло вносилось в монастырскую жизнь, когда в нем поселялись некоторые «бояре и великие люди», принимавшие монашество не по призванию. Характеристично и едко осмеяны царем Иоанном Грозным все затеи этих «мирских монахов», в его послании в Кириллов монастырь.

Спор о монастырских вотчинах, решенный теперь правительством, для нас имеет исторический интерес в том, что характеризует воззрения самых энергических защитников русского монашества, именно: Нила Сорского и Иосифа Волоколамского. Оба они были строгие аскеты и честные мыслители; но взгляды их на вотчинные имущества монастырей были диаметрально противоположны.

Нил Сорский происходил из рода бояр Майковых, был постриженником Кирилло-Белозерского монастыря, известного своим строгим уставом. Он долго путешествовал по востоку для изучения тамошней монашеской жизни. Возвратившись на родину, он основал на реке Соре скит с таким уставом: братии питаться трудами своих рук, милостыню принимать только в крайней нужде, вотчин и дорогих вещей не принимать ни в каком случае; потому что монашество, по его понятию, требует полного отречения от мира и всяких житейских занятий, даже церковных должностей. В своих сочинениях Нил, являясь строгим аскетом, глубоко знающим внутреннюю жизнь, касается не внешней дисциплины, но самой сущности аскетизма, сокровенных движений внутреннего человека.

Иосиф Волоколамский, ученик Пафнутия Боровского, в 1479 году основал свою Волоколамскую обитель. В течение долговременного управления монастырем он составил свой строгий общежительный устав, подобно Нилу Сорскому; но вопреки ему придавал большое значение всем формальностям и, что особенно замечательно, признавал не только полезным, но даже необходимым для монастыря вотчинное владение. Взгляд Иосифа Волоколамского происходил от того, что он смотрел на монастырь с широкой, можно сказать, государственной точки зрения. Он не видел тогда на деле и не представлял в возможности никаких учреждений вне монастырей для высшего образования, для приготовления людей на высшие церковные должности, особенно на епископские, на которые нельзя возводить никого, кроме монашествующих. И по заведенному порядку и по действительной пользе, монастырь представлялся Иосифу единым и незаменимым рассадником церковных властей; а потому он считал необходимым привлечь к монастырю самых лучших и даровитых людей и доставить ему все материальные средства для их обеспечения, для приобретения им просветительных пособий. Не зная иного исхода, не представляя других мер к удовлетворению этой важной потребности, препод. Иосиф не мог без серьезных опасений устранить от монастырей вотчинное владение: «Без вотчин, – говорит он, – не будет у монастырей честных старцев, а не будет честных старцев, кого брать на епископию и митрополию? Ино и вере будет поколебание».

Такое опасение преп. Иосифа было конечно преувеличенным; но не можем не усматривать из него, какую важную обязанность несли на себе русские монастыри, приготовлявшие «честных старцев на епископию и митрополию».

Попытаемся теперь свести вместе изложенные нами сведения о монастырях московского периода.

Нельзя было не заметить, что в монастырях этого периода главная задача монашества выясняется и осуществляется с большею определенностью и большею строгостью, а кроме того совмещает с собою некоторые задачи временные, например: колонизацию, миссионерство, приготовление людей для церковного чина; все это свидетельствует о большей возмужалости общества, о подъеме общественной жизни, о возникновении новых вопросов. И нужно отдать честь нашим монастырям за то, что они не только не отставали от своего времени, но всегда шли впереди его; на все существенные запросы его давали ответы; для всех его нужд высылали своих «честных» деятелей.

Каждый монастырь, как религиозно-воспитательный институт, за исключением каких-либо частных отступлений, или «бесчинств», ведь свое дело чинно. Он находился в состоянии действовать возбудительно не только на крепких силами, но и на простых, или «рядовую братию»; в тех и других поддерживал, как говорилось тогда, «искру Божию». Даже явно испорченные натуры, от которых отступалось общество, находили себе врачевство под благодатным кровом обители, в советах опытных пустынников, как видно из примера последнего князя смоленского Юрия⁷¹).

В отношении к современному обществу, пред которым высоко стоял тогда авторитет монастырей, они с одной стороны служили противодействием нравственным недугам, происходившим не только от испорченности человеческой природы вообще, но и от дурных влияний монгольского владычества над Россией. Историк не решится отвечать на вопрос, что было бы с нашим обществом в XIII и XIV веках без Церкви и монастыря, но имеет право на основании действительности назвать их великими охранителями общественной нравственности. «В то время, – замечает г. Соловьев, – имущества граждан прятались в церквах и монастырях; сокровища нравственные также имели нужду в безопасных убежищах – пустынях, монастырях, теремах»⁷².

С другой стороны монастырь по своему нравственному строю, по развитию своих членов, «имел для лучших людей неотразимую привлекательность, – говорим сильным языком нашего историка, – как лучшее, избранное общество, занимавшееся высшими вопросами жизни: сюда люди более живые, более развитые, более способные обращать внимание на жизненные предметы, шли за разрешением своих недоумений, за умной беседой вообще; здесь они могли всегда узнать, что-нибудь для них важное. Потому что здесь собирались книги, здесь сосредоточивалось тогдашнее просвещение, здесь складывалось духовное, умственное оружие, необходимость которого в важных борьбах и тогда хорошо понимали»⁷³.

С изданием штатов для монастырей, по отобрании от них вотчинных владений, по отделении от них научно-просветительной деятельности, перенесенной в семинарии и академии, после замены книгописания книгопечатанием, монастыри русские мало-помалу начали сходить со своего видного, общественного положения. Но для обстоятельного отзыва об этом периоде, продолжающемся до нашего времени, не достает еще многих данных. Необходимо поспешить изданием подробных «описаний» всех штатных монастырей, с указанием их прежнего влияния на окружающее общество и того участия, какое они, по своим средствам, могут в настоящее время принять в земских интересах соседних жителей, особенно же по части народного образования и общественной благотворительности. Такое участие может не только вывести наши монастыри из настоящей изолированности, или разобщенности с обществом, но и привлечь к нам внимание общества и живые его силы.

Архимандрит Иосиф

Лихвинский Добрый монастырь

7

Влияние славянского язычества, о котором мы упомянули в конце предыдущей главы, отразилось на учении богомолов не только относительно Церкви христианской, а и по другим предметам. Так означенное язычество, особенно пользуясь союзничеством богомильской ереси, положило неизгладимую печать на понятия богомолов и о св. таинствах, и о лице самого И. Христа.

Один богомол, в 1865 году попавший под суд, так беседовал о таинствах с следователями своими.

Следователи: Какой ты веры?

Богомол. Истинной!

Следователи. В чем ты полагаешь свою «истинную» веру?

Богомол. На исповеди и у св. Причастия бываю я во вся дни и часы, – но не в греко-российской Церкви, мирской и тленной, а в духовной и нерукотворенной, то есть дома, у себя в келье, – в душе своей. Вот где храм живого Бога – в груди!..

Далее по его словам выходило, что священники вовсе не священные лица; это такие же люди, как и все, и в них совершенно нет нужды. Вся духовность священного сана переродилась в чувственные знаки; благодать церковная окаменела и обратилась в золото, серебро, драгоценные камни. У них же, как у христиан настоящих, имеются богопросвещенные наставники, подобно тому, как было в Церкви первобытной, апостольской, когда верующие были – овы апостолы, овы пророки, овы пастыри и учители. И теперь будто бы в обществе богомолов дается, по словам подсудимого, Духом Святым – овому пророчество, иному дар языков, иному сказание языков.

Для богомолов настоящих не существует, таким образом, ни иерархии, ни таинств; все обязательства христианина пред верой заключаются, по их понятию, в духовной исповеди и в духовном причащении, которые состоят в молитве, чтении Писания и в подвижничестве. Ради этих духовных упражнений келья богомола приобретает значение высшее, чем православный храм; молитва и изучение слова Божия, помимо всяких внешних символических знаков, низводят на богомола Духа Святого и даже воображают в нем Христа.

Если же есть у кого из богомолов особенное желание исповедаться, то, по их учению, это можно делать перед мирянином, даже пред матушкой сырой землей; пусть хотя былинка одна узнает ваши грехи – все равно, говорят они, пользы от того не меньше будет для вашей души. А если стыдно, продолжают они, покаяться одному, то можно другому. Здесь особенно близко подходят богомолы с одной стороны к славянскому язычеству, обоготворявшему «матерь-сыру землю», а с другой – к богомильским ересям позднейших формаций. Так, например, западные вальденсы, признавая исповедь, исповедывались, однако, друг у друга и отвергали священническое право разрешения грехов, потому что на отпущение грехов они смотрели как на дело совершающееся только между Богом и совестью. И вообще вальденсы, подобно богомолам, поставляли действительность таинств в зависимость от достоинства совершающих их священников, почему впоследствии они уже отказались от всей иерархии⁷⁵. До полного отрицания таинства покаяния богомолы доходят также постепенно; люди молодые и новые в их обществе сначала в этом отношении отличаются от православных только тем, что не ходят на исповедь к своему приходскому священнику, а предпочитают открывать свою совесть перед чужими духовными отцами, жизнь которых, как неизвестных им, менее смущает их совесть отсутствием строго-аскетического направления; большею же частью они каются перед монахами, живущими в ближайших монастырях. Только с течением времени, когда богомолы убедятся в своей праведности, для них делается уже ненужным в деле спасения никакое посредство.

Что касается таинства Причащения, то богомолы не видят никакого значения в том, что подолгу или вовсе не причащаются Тела и Крови Христа Спасителя. Мы знаем богомолов, которые не приписывают решительно никакой силы таинству Евхаристии, и отзываясь о нем без всякого уважения настаивают, что вместо хлеба и вина следует употреблять воду, освященную в их келье ими самими. Какое поразительное сходство с учением вышепоказанных богомилов! Как мы видели, у последних крещение и евхаристия совершались в духе, состояли в приобщении общей молитвы, в принятии слова Писания, которое, будто бы, есть Тело и Кровь Христова; но у них также употреблялась иногда для этого и настоящая вода, потому что сам Христос был только живою водою и небесным хлебом (Ин.7:38–39, 6:35). Кстати заметить еще, что по вере в своих учителей, как в облагодатствованных людей Божиих, богомолы, вместо таинства причащения, сосут иногда язык учителя своего или целуются с ним, а также лобызают его руки, ноги, колена; все это делается ими в видах приобщения Духа Святого и усвоения слова Божия.

Особенно замечательно учение богомолов о браке. При разговорах с ними о брачной жизни, они не обнаруживают решительного отвращения от семейного быта; а если и предпочитают безбрачие, то потому больше, что в безбрачии, как они выражаются, удобнее спастись. Но в существе дела богомолы гнушаются брачными узами, и хотя иногда, для отклонения от себя подозрений или по разным внешним обстоятельствам, вступают в брак, но при этом, подражая, как они говорят, Алексею Человеку Божию, стих о котором распевают с таким усердием, супружеских отношений стараются избегать. Бракоборные стремления они мотивируют различно.

Во-первых, семейство, как известно, составляет одну из самых крепких нитей, которыми привязывается человек к миру и жизни. И богомолам кажется, с их крайне ригористической точки зрения, что семейство есть именно те узы, которыми опутывает нас материальный мир, чтобы подавить все высшие, идеальные стремления и сделать рабами сатаны. Значит, брачный союз вреден для спасения прежде всего просто, как основа семейной жизни, как повод для человека серьезно отнестись к обыкновенным занятиям и интересам жизни. Припомним здесь о тех монахах богомильского направления, которые считали несообразным со званием христианина ни обыкновенный труд, ни гражданскую службу, и потому постоянно двигались с места на место огромными беспорядочными массами. Отрицая семейную жизнь в самом принципе, богомолы неизбежно приходят к тому же результату на практике: ходить из края в край, вздыхать о небесном отечестве и жить на чужой счет. У женатых, говорят богомолы, как у людей заботящихся только о делах мирских и суетных, вовсе не достает времени на молитву, на чтение акафистов, канонов, на путешествие к св. местам и на благочестивое размышление о Боге. Учение апостола Павла о девстве и супружестве очевидно имело такое же влияние на наших богомолов, какое произвело в свое время на павликиан и богомилов. Отрицая брак, богомолы ссылаются на отзыв о женатых людях, сделанный апостолом Павлом; женатые, говорят они, даже и по апостольскому выражению, заботятся только об угождении жене, в противоположность холостым, заботящимся только об угождении Богу. Потому, заключают богомолы, не только жениться и выходить замуж не следует, но необходимо даже бросать жен и мужей в интересах спасения. И этот бракоборный взгляд служит самым лучшим объяснением того, почему, когда женатый или замужняя, увлекаемые примером холостяков богомолов, выражают желание пристать к общине, богомолы злобно смеются над такими попытками, решительно требуя от женатых, чтобы они вышли из семейной жизни и вообще прекратили прежние отношения – мужчина к своей жене и семье, как муж и хозяин, а женщина к своему мужу и дому, как жена и хозяйка. Наставники богомолов часто приобретают в этом отношении влияние даже на отцов и матерей: они убеждают последних оставить взрослых сыновей и дочерей своих вне супружеской жизни, внушая в тоже время и молодым людям проводить жизнь безбрачную, потому что «девственная жизнь лучше семейной». Богомолы убеждены, что, пользуясь свободой от семейных обязанностей, они чрезвычайно легко приближаются к Богу; но чем больше в слепом самообольщении они мечтают о своей близости к Богу, тем искреннее презирают в нравственном отношении тех, кто по условиям семейной жизни более или менее заинтересован в делах общественных и государственных, кто дорожит временем; любит материальный или умственный труд, и вообще кто трезво, дельно относится к запросам и потребностям жизни; в глазах богомолов, это – люди погибшие безвозвратно.

Сами священники наши, по теории богомолов, чрезвычайно много теряют от того, что, как людям женатым, им нельзя освободить себя вполне от забот и хлопот по хозяйству, по дому, по воспитанию детей, а вместе с тем и от некоторого участия в делах и интересах земства, общества и т. д. Есть много причин, почему богомолы и богомолки неуважительно отзываются о приходских священниках, не хотят обращаться к ним ни за каким советом, не слушают их наставлений относительно религиозных и нравственных обязанностей, почему, вслед затем, они не питают никакого уважения и к самой Церкви, даже в православных стараются подорвать это уважение, отдавая предпочтение пред храмом Божиим кельям своим; о некоторых из этих причин мы уже говорили выше. Но едва ли при этом можно считать маловажным и то обстоятельство, что священники – наши люди семейные. «Как священники, – восклицают богомолы в фанатической ревности о ригоризме, – как священники могут понимать жизнь духовную и учить нас спасенному пути, когда они живут в мире и по образу жизни своей ничем не отличаются от обыкновенных мирян!» Скажите богомолу или богомолке, чтобы они не руководствовались учением своих отцов-наставников, а обращались бы за наставлениями к своим священникам, и вы непременно услышите от них эту речь о мирском направлении священников, о их привязанности, по семейным обстоятельствам, ко всему земному, – речь длинную и пожалуй даже с разнообразными вариациями, но тем не менее метко бьющую в цель: доказать, что, благодаря семейной жизни и положению в мире, наши священники живут в суете, дозволяют себе всевозможные пороки и слабости, одним словом, не могут быть религиозно-нравственными руководителями.

Но с другой стороны, как скоро, по учению богомолов, при брачной жизни препятствует спасению собственно семейная обстановка, – все эти условия и обязательства, предъявляемые женатому человеку во имя его семейного и общественного положения; то отрицая брачную жизнь, богомолы вместе с тем не имели особенной нужды, в виду спасения, упорно настаивать, чтобы и вне брака мужчины удалялись общества женщин, а женщины – общества мужчин. Поэтому отношения между мужчинами и женщинами, самые интимные в общине богомолов, как между братьями и сестрами. Они очень хорошо знают, к чему может вести и ведет эта близость отношений между мужчинами и женщинами; но если они оставляют дело в этом положении, то, очевидно, в их учении должно предположить существование такого рода комбинаций, в силу которых плотские связи между лицами, не состоящими в брак, могут не составлять особенно важного греха. Действительно, некоторые из богомолов рассуждают, что плотское сожитие мужчины с женщиной, безотносительно к семейной жизни и вне ее, не составляет большого греха. В плотском сожитии предполагаются или сердечные, то есть нравственные мотивы, или только физиологические, плотские. Если здесь имеет место одна плоть, то для души тут нет никакой опасности пристраститься к миру и упустить из виду заботу о вечном спасении. Богомолы, предполагается, настолько сроднились с мыслью о душе, о Боге, о царстве небесном, что заботливость о спасении присуща им всегда, во всех положениях. Душа их, при свободе от брачных уз, от семейных и общественных отношений, может легко возноситься горе и заниматься богомыслием; а если когда яд плотской страсти приразится и к самой душе, то богомолу ничего не стоит, путем сокрушения о грехе, замаливать свои моментальные измены требованиям чистоты и целомудрия. Подвиг девства труден, и падающие богомолы считают себя заслуживающими снисхождения, как люди отвергшие семейную жизнь и в душе стоящие за принцип безженства… А когда преступные связи между мужчинами и женщинами имеют свое основание в душе, то богомолы объясняют такое сожитие очень возвышенным и благовидным образом: это – согласование чувств в мужчине и женщине, зависящее уже от сверхъестественных причин, то есть от действия Св. Духа.

Невольно приходит при этом на мысль древний обычай еретичествовавших аскетов – брать к себе на жительство молодых девственниц, для совокупного упражнения в целомудрии, обычай, о котором мы упоминали выше. Еще полнее напоминают в этом пункте богомолы наши «братьев и сестер свободного духа», еретиков западных, также происшедших от богомилов; по отношению к браку эти еретики делились на два лагеря: одни требовали строгого воздержания и рекомендовали умерщвление плоти, а другие, напротив, учили, что плоть, как плоть, нисколько не может вредить свободному духу, и внешний человек всегда может предаваться ей, если только внутренний пребывает в единении с Богом⁷⁶. В особенном единении с Богом находятся у богомолов их учители, или наставники. В этом и заключается объяснение того явления, что в общине богомолов учителям-то особенно и позволяется очевидный разврат! Вот почему они держат при себе по нескольку вдовых женщин, а также бросивших семью замужних жен и девиц! При свободе от забот и треволнений семейной жизни, им, как они думают и говорят, и в обществе женщин не стоит ничего держаться на высоте бесстрастия, тем более, что половые влечения свои они производят не от плоти, не от похоти плотския, не от похоти мужеския, но от Бога…

Нельзя, впрочем, сказать, чтобы некоторые из богомолов не восставали против легкости отношений между полами. Окруженные толпою женщин учители – люди привилегированные, а прочие допускающие разврат кажутся большею частью новичками, не успевшими еще спуститься до основных принципов богомильского учения секты. Во всяком случае, многие из наставников богомолов приводят, помимо неудобств семейной обстановки, другое основание на то, почему женатым и замужним «нельзя спастись». Это основание лежит именно в крайне дуалистическом богомильском взгляде на брак: сюда входят представления о плоти, как творении сатаны, представления об отправлениях телесной жизни, как такой области, где хозяйничает тот же сатана, наконец – смутные идеи о плотском человечестве, об искушении сатаной Евы, сделавшейся родоначальницей плотского человечества…Богомолы убеждены, что плоть человека есть орудие дьявола, который пользуется естественными влечениями ее и направляет их к осуществлению своих замыслов, враждебных намерениям Творца. Потому у них иногда положительно и притом в самой строгой форме запрещаются половые увлечения; за нарушение телесной чистоты они подвергают виновного епитимии по номоканону. Здесь, очевидно, они сходятся вполне со злыми скопцами, выродившимися из их же среды. Скопческий бог Кондратий Селиванов писал некогда своим ученикам: «Вечное блаженство истинный Бог наш Искупитель обещал любящим Его и соблюдающим чистоту и девство. Не заглядывайтесь, братья, на сестер, а сестры на братьев, и не имейте праздных разговоров и смехов…храните девство и чистоту. Весьма нужно и необходимо должно всякому, позвавшемуся на путь истинный и желающему душу спасти, оставить все слабости и телесные сладости не иметь, а хранить чистоту и девство, и не озираться вспять, как Лотова жена, которая плотью обращается на слабость и занимается лепостью... У Бога тот и пророк, кто от всех слабостей и пагубной лепости себя сберег; тот и учитель, кто сам себя чистоте научил и душу свою истинному Отцу вручил... Великих угодников и столпников женская лепота свела в муку вечную. Ибо оная как магнит камень… О любезные мои детушки! Отставьте плотяное утешение, честь и славу земную, так получите небесную и вечную, а плоти ваши будут нетленными. И нищий – да Бога сыщет, а и вельможа – да в делах неугожих: у меня тот и генерал, который дела Божия не замарал; тот и архиерей, который в жизни своей не захирел; тот и патриарх, который будет в жизни разумом здрав и благ…».

По логике учителей богомолов, отвращение от «телесной сладости» не обязывает мужчин избегать женщин; напротив, и мужчины и женщины в общине богомолов намеренно стараются сходиться друг с дружкой, – сходиться близко, до взаимного сердечного сочувствия, до страстных объятий и поцелуев. В кельях богомолок постоянно находятся, как мы видели, духовные братцы их, и некоторые из них приходят к мнимым девственницам именно вследствие отвращения от плотских страстей, чтобы иметь случай побороться с последними, или поупражнить себя в целомудрии. В чем состоит это упражнение в целомудрии у богомолов? Как свидетельствуют некоторые священники в донесениях к епархиальному начальству, «богомолки обыкновенно спят с странноприходящими мужчинами, или духовными братцами, на общих постелях… стараясь из всех сил бороться с плотскою страстью… Они намеренно усиливают пожар, но чтобы только гореть и гореть, а совсем не сгорать».

На такой борьбе с плотью богомолы сходятся уже не со скопцами, а с хлыстами. Известно, что почитая женитьбу за великий грех и детей рожденных в браке называя грешками, хлысты, как и богомолы, думают подтверждать свои языческо-гностические воззрения текстами свящ. Писания и словами церковных песней. Хлысты говорят о вступившем в брак: такой-то удавился или окрутился (духовно). Иуда, по сказанию Евангелия, после предания Христа, шед удавился; по народному понятию, он удавился на осине. И хлысты объясняют все это в самом обыкновенном смысле, – именно, что Иуда женился на Оксинье. Когда же, несмотря на принцип безбрачия, завязываются в хлыстовщине между мужчинами и женщинами такие отношения, которые соответствуют «посрамлению дьявола», то и хлысты, согласно с богомолами странниками, начинают доказывать от Писания пользу и необходимость соблазнов для души и в частности пользу искушений со стороны плотских страстей. Только надо уметь при этом, по словам их, побеждать плоть. Хождение св. людей и самого И. Христа по водам яко по суху означает, по их мнению, в свящ. писании не иное что, как добровольное предание себя в жертву соблазнов и искушениям мира; не надо удалять от себя соблазнительных предметов, но надо только не соблазняться; быть искушаемым и не впасть в искушение – вот призвание и задача всякого божьего человека. Божий человек – это купина, виденная Моисеем-пророком; Божий человек должен гореть, и ему это спасительно; но ему нельзя и не следует сгорать... Вот почему, между прочим, богомолы наши терпеть не могут скопцов, хотя последние из них же выходят. «Не трудно, – говорят они вместе с хлыстами, – бороться с умерщвленным врагом; а ты поборись с живым». «Да и мученики, – продолжают они, – были бросаемы в котлы с кипящим веществом и оставались невредимыми; это значит они кипели в своем теле, посрамляя дьявола, помышляя о грехах и оставаясь от них чистыми»…

Такое горение, но несгорание, по учению богомолов, есть любовь духовная, не управляющаяся чувственными мотивами, любовь Христова, которая приготовляет посрамление дьяволу. Сущность дела в том, что посредством означенной близости отношений между мужчинами и женщинами, в тех и других возбуждается или, как обыкновенно выражаются сами богомолы, распаляется плоть со страстями и похотями, «а плоть, со страстьми и похотями, есть избранный сосуд дьявола, послушнейшее орудие его злой воли. Следовательно, кто сознательно старается возбудить в себе плотские влечения и между тем находит в себе силу воздержаться от действительного или намеренного удовлетворения половых инстинктов, тот, по понятиям богомолов, досаждает дьяволу, смеется над его могуществом, посрамляет силу его, воюющую во удех телесных». Говорят, что богомолы очень любят «посрамлять дьявола», не разбирая для этого ни родства, ни кумовства. Но, как и следует ожидать, искусственно возбужденная страсть гораздо чаще побеждает богомолов, чем им самим удается побеждать ее. Известно всем, что девы богомолки почти без исключения родят детей, только «одне из них, – по словам знающих дело, – затрачивают плоды беззаконного своего сожития с богомолами странниками во время путешествий ко святым местам, другие вытравляют у себя детей прежде рождения» и т. д.

На этом дело не останавливается. Отвергнув брак, богомолы не могли, в видах последовательности, узаконить разврата, к которому неминуемо ведет желание «посрамлять дьявола». В брачной жизни половые влечения казались богомолам опасными для спасения, как потому, что семейному человеку некогда молиться о грехах своих, так еще более потому, что в виду церковного благословения, получаемого на брачное сожитие, всеми вступающими в церковный брак, наживается будто бы привычка удовлетворять плотскую похоть, как законную потребность, спокойно и без всякого чувства раскаяния. Но что же богомолам сделать с развратом вне брачной жизни? На этом пункте выделяются из среды богомолов наши скопцы, убедившиеся по собственному опыту в невозможности для них действительного девства при здоровом телесном организме, и потому с фанатическою решимостью отдающие себя действию острого ножа. Другая половина богомолов поступила еще замысловатее. Богомолам учителям хорошо известно, что в их секте обыкновенно грешить с девицами, а если с замужними, то с такими, которые бросили семейства свои и от мужей отказались. И вот учителя богомолов в некоторых местах порешили, что в вопросе о греховности брачных удовольствий девицу или оставившую мужа не следует смешивать с замужней женщиной, разница между тою и другою громадная. Отсюда уже для богомолов оставался один шаг к следующему нелепому положению: будто бы плотскую связь грешно иметь только с женщинами замужними, принадлежащими другим мужчинам, а отнюдь не со свободными или чистыми девицами. Таким образом, преступная связь с посторонней женщиной у богомолов низводится на степень поступков безразличных в нравственном отношении, и на этом настаивают некоторые из учителей тем усерднее, что, говорят они, и к И. Христу были в близких отношениях св. мироносицы девы. За И. Христом, как известно из Евангелия, постоянно ходили девы мироносицы; и Иисус Христос не гнушался бывать у них в домах, принимать от них угощения и ласки. К этому еще богомолы, как ревнители апостольской Церкви, прибавляют, что если бы И. Христос и не признавал «утробу девицы вполне чистою», когда благоволил родиться от Девицы, то все же Он «не возгнушался девического чрева», по словам церковной песни; а вселившись в деву, Он тем самым должен был окончательно очистить природу девственниц. Вывод из сего очевиден: своим рождением от Девы И. Христос дал ясно разуметь, что и нам не следует гнушаться дев или отказавшихся от мужей женщин. Но этого мало. Следуя манере грубых людей проводить мысль беспощадно до самых нелепых результатов, богомолы договорились до того, что стали доказывать не безгрешность только плотских связей с девицами, но и святость этих связей, потребность их для спасения! В оправдание своих нелепых умствований они приводят следующие слова из одной церковной песни: «утробу Девичу освятивший Рождеством Твоим»... Впрочем, оставшиеся в среде богомолов, верными начальному ригоризму секты, говорят о развратниках, что «они учат плотскому соединению и дела плоти совершают беззаконно, хотя прямо этого не говорят».

Повторяем: к узаконению разврата пришли богомолы только по тому случаю, что должны были убедиться в неестественности безбрачия. Ригористический принцип безженства привел богомолов, как и следовало ожидать, к совершенно противоположным результатам, по пословице: «крайности сходятся»; освящая разврат с девицами, они только искали себе выхода из своего тяжелого положения, после того как допустили начало греховности плоти, отвергли, как лишнюю обузу и суету, семейную жизнь и признали скверным брачное ложе, благословленное Церковью и самим Богом. Но несмотря на все это, факт остается фактом; возвести в догму возмутительный разврат, утвердить принцип разврата на развалинах семейной жизни, оправдывать разврат актом рождения Сына Божия от прес. Девы и примером жизни I. Христа – это такая ужасная смесь ересей и противообщественных стремлений, о которой нельзя говорить без содрогания.

Изменение некоторых строгих правительственных распоряжений, касавшихся раскольников, открытие единоверческих церквей и последовавшее затем обращение влиятельных представителей раскола, Павла Прусского и других, не остались без благотворных результатов. Начавшееся движение в среде раскольников и обнаружившееся желание сближения с православной Церковью не останавливаются, но расширяются и принимают большие и большие размеры.

В одном из последних номеров «Современных Известий» минувшего года (348 №) читаем: «2 декабря, на общем собрании из старообрядцев и православных, состоявшемся в библиотеке коммерции советника Алексея Ивановича Хлудова, составлены были правила для предпринимаемого разглагольствия. В основу этих правил положен порядок, наблюдаемый во всех ученых обществах. Прежде всего разглагольствие предположено вести в духе любви и мира, с одною общею целью – выяснить истину православия и достоинство истинной Церкви. Председателем собрания избран (обратившийся из раскола) достопочтенный о. игумен Павел, а товарищем ему один из представителей старообрядства. Председатель открывает заседание, наблюдает очередь в постановке вопросов, порядок в произнесении суждений и т. под. Вопросы, предварительно собрания, за несколько дней, заявляются старообрядцами избранному председателю. От старообрядцев же будет зависеть и назначить день для разглагольствия… Весь процесс разглагольствия положено записать стенографически и также предать через печать гласному обсуждению»…

Таким образом является желание объединиться и сблизиться с православной Церковью помощью гласного, разумного и сознательного убеждения. Не знаем, чем увенчаются эти желания и каких результатов достигнут; но нельзя не порадоваться такому заявлению желания со стороны старообрядцев. В то время как на западе старокатолики ищут оправдания своему протесту против современного католичества в учении православной Церкви, внутри нашего отечества, среди раскольников является такое же сродное желание сблизиться с учением нашей православной Церкви. Такое совпадение стремлений двух отдаленных сил к одной и той же цели не может не радовать чувства истинного сына православной Церкви; но в то же время не может не наводить на размышление о многом. Именно: владеем ли мы достаточными средствами к удовлетворению обнаружившихся стремлений, сознаем ли надлежащим образом цену и значение того сокровища, которым владеем? Мы называем свою Церковь православную, но многие ли из нас знают, в чем состоит православие нашей Церкви и инославие других вероисповеданий? Много ли мы сделали для уяснения сущности и духа нашего православия и оценки достоинства других вероисповеданий?

Недавнее религиозное движение старокатоликов в Германии послужило поводом, как передают газеты, к основанию в Петербурге «общества духовного просвещения», которое, говорят, имеет целью постепенно подготовлять и способствовать практическому разрешению вопроса о соединении восточной и западной церквей. Таким образом, только в настоящее время сознаны нужда и потребность в устройстве такого общества; между тем как некоторые из западных христиан назад тому полтораста лет подымали вопрос о взаимном единении и сближении религиозных вероисповеданий. Только в недавнее время страницы наших духовных изданий стали украшаться статьями, посвященными изучению религиозного состояния на западе. Правда, в отношении к расколу мы стоим несколько в более выгодном положении; наша литература в последнее время обогатилась несколькими капитальными исследованиями по этому предмету; но и этот домашний религиозный вопрос, сравнительно говоря, не получил надлежащей популярности. Кроме лиц, посвящающих себя специальному изучению состояния этого вопроса, остальная часть общества равнодушно относится к нему. Между тем для успешного ведения этого дела нужно искреннее совокупное участие всех общественных сил. Так-то много еще нам нужно трудиться в деле религиозного изучения и воспитания, пока мы в состоянии будем дать одним разумный ответ о силе и достоинстве нашего учения, а другим представить истину нашего учения в его неподдельном и надлежащем виде.

Желание со стороны старообрядцев решить дело религиозных споров помощью публичных обсуждений и разглагольствий есть желание естественное в настоящее время. Все доселе бывшие попытки религиозного сближения и примирения остались неудачными; путь разумного и сознательного убеждения в истине представляется более всего соответствующим достижению этой цели. Но и этот путь только тогда может привести к хорошим последствиям, когда, следуя по нему, не станут обращать большого внимания на мелочи, не будут спорить из-за буквы. Иначе и при этом пути исполнится изречение великого учителя языков ап. Павла: «буква убивает» (2Кор.3:6). Разделения из-за внешних формальностей, коль скоро они упорно преследуются, не приводят к доброму согласию. Желание путем публичного слова достигнуть религиозного согласия не впервые заявляется: еще при первоначальном распространении раскола допускались публичные прения между православными и расколо-учителями, и известные «Поморские ответы» были следствием этих публичных прений. Но преобладание внешне-формальных споров не привело к благим последствиям. Поморские ответы закрепили раскольников в их верованиях. Только духовно-разумное понимание религии Христовой, согласное с духом и учением древней вселенской Церкви, может приводить к доброму и взаимному согласию и примирению. Дух, говорит великий учитель языков, животворит (2Кор.3:6). Духовно-божественное свойство религии христианской, выразившееся в духе и учении древней вселенской Церкви, может как возрождать, так и воссоединять чад Церкви Христовой. К пониманию-то и разумению этого духа учение Христова мы должны руководить и направлять членов Церкви и от правильного и истинного уразумения его ждать врачевания и исцеления наших духовно-нравственных недугов и видеть в нем залог истинного церковного единения.

C. C.

2

Суеверием называется то, когда человек, по недостатку веры в силу Божию, верит тайной силе каких-нибудь предметов, надеется на них, или боится их. Такая вера называется суетною, т. е. пустою, напрасною; люди с такой верой – суеверами.

В жизни человека суеверного нельзя найти такой стороны, с которою бы не было у него связано какое-нибудь поверье, какая-нибудь примета: жизнь семейная, хозяйство, покупка и продажа, здоровье и болезнь, рождение и смерть, труд и покой, сон и бодрствование, все обстоятельства и случаи, большие и малые, важные и неважные – все это обставлено предрассудками и суевериями, которые кругом опутывают такого человека. Он верит в хорошие и дурные сны, в счастливые и несчастные дни и встречи; все у него не даром, не спроста, а к добру или к худу. Ворон на крыше дома, птица, залетевшая в избу, пьяные курицы, вой собаки, не совсем закрытые глаза умершего и несчетное множество разных других примет, предвещают, по его мнению, счастье или горе. Верит он в колдунов, которые могут ходить на голове, знаются с нечистою силой, могут испортить человека, наслать на него лихую болезнь, посадить беса в человека. Верит он в оборотней, которые, по злобе колдунов, из людей оборотились в волков; верит в обменах, т. е. будто бы нечистая сила иногда уносит младенца из люльки, а вместо его подменивает своим; верит он в нечистые места, где будто бы водятся злые духи, и где поэтому опасно ходить ночью; верит в заклятые клады, которые можно-де достать, исполнив разные трудные условия; верит в домовых, которые иногда давят сонного человека, а на дворе ухаживают за любимою скотиной, а не любимую бьют и мучат; верит в лесных, которые аукают в лесу, кричат по ночам разными голосами, хлопают в ладоши; верит в водяных, которые особенно любят водиться в омуте и могут утопить неосторожного. Верит в заговоры от кровотечения, от лихорадки, от зубной боли; верит в чудотворную силу трав и цветов, кореньев и каменьев, в приворот и отворот. Не без приметы вешает он на кол череп лошадиной головы, дырявый камень в курятнике, тряпье вокруг родника; врезывает старую подкову в порог избы своей, пьет по зарям наговоренную воду, трет больное место землей с могилы. Опутанный предрассудками и суеверием, человек, по таким приметам, ожидает несчастья воображаемого, пугается страшилищ небывалых, обременяет и без того трудную жизнь свою страхами и заботами напрасными. Идя ночью лесом, он слышит крик ночной птицы, и дрожа от страха, перепуганный до полусмерти прибегает домой, воображая, что слышал голос лесного. При купаньи, опустись на дно, он попадает ногою на камень поросший мохом, и чуть жив выскакивает на берег, воображая, что ступил на косматую голову водяного. Покупая лошадь, корову, он находит, что скотина и хороша и выгодна, да не смеет взять ее, потому что шерсть, говорит, не по двору, что его домовой не любит этого цвета и изведет скотину. Ему надо бы прорубить в стене окно или дверь, да боится, чтобы от этого в тот год кто-нибудь не умер в доме.

Если бы все подобные поверья служили помехою человеку только в его домашнем, хозяйственном быту, то и тогда следовало бы заботиться об уничтожении их; но главная беда та, что они, – все эти поверья, противны христианскому учению, ослабляют веру в промысл Божий, затемняют и извращают истинные понятия о Боге, и потому, как весьма вредные для спасения, не могут быть терпимы в христианине.

Откуда взялись такие поверья?

Вам известно, что предки наши были идолопоклонниками. Не имея понятия о едином истинном Боге, Творце и Правителе мира, они почитали за Бога предметы видимые: так они почитали гром и молнию, почитали солнце и огонь. Был у них бог веселья, бог скота и разные другие боги. Богам своим они приносили жертвы, даже человеческие, думая, что это особенно приятно богам их. Жертвы богам приносили они на высоких местах, на камнях, в лесах и рощах, и при воде. Предки наши верили, что покойники ходят по земле в образе домовых, русалок, кикимор и т. п. Почитая за богов простые видимые предметы, идолопоклонники полагали, что от них можно узнать судьбу свою, надобно только умилостивить их жертвами, а потом и примечать, что боги откроют: хорошие или дурные приметы покажут им. Для ворожбы и гадания у них были особые люди, которые, по их мнению, имели тайные сношения с богами, которым, думали они, ведомо все, почему и называли их ведунами и ведьмами, волхвами и кудесниками. Эти люди, по мнению язычников, были так ведущи, заговоры и заклятия их так сильны, что сами боги не могли не слушаться их⁷⁸.

Вот откуда, из тьмы языческой, ведут свое начало те поверья и заговоры, гадания и ворожба, которым и до сих пор не перестает еще верить простой человек! Девятьсот, без малого, лет прошло с тех пор, как русский народ исповедует православную веру Христову, и все еще не может начисто расстаться с языческими баснями! Пора, христиане, оставить эти старые сказки, пора научиться веровать так, как учит слово Божие.

Слово Божие учит, что будущее известно одному только Господу Богу. Если Он найдет нужным и полезным открыть нам что-нибудь будущее, то Сам знает, когда и как это сделать. Слово Божие учит нас, что один Господь Бог есть Вседержитель и Правитель мира, Которому повинуется и небо, и земля, и преисподняя. Все, что только есть в мире – малое и великое – все живет, растет и умирает по Его воле. Без Его воли и попущения ничто не может случиться с нами, не может упасть даже волос с нашей головы. Если же так, то может ли быть, чтобы злой дух мог, по своему произволу, или по воле волшебника вселяться в человека, напускать на человека несчастья и болезни, а также давать здоровье и счастье? Если бы диавол мог иметь такую силу, как думают люди суеверные, то кто бы в мире остался цел и невредим при его злобе? Но к нашему успокоению диаволы, также как и всякая тварь, находятся в полной власти Бога Вседержителя: без Его воли и попущения они не могут снять ни одного волоса с нашей головы; не смеют не только показаться человеку в каком-нибудь виде, но даже и приблизиться к нему; а Бог никогда не допустит диавола сделать какой-нибудь вред человеку, если сам человек не подает к тому повода. Конечно, если человек, потерявший страх Божий, сам призывает к себе силу бесовскую, как это бывает иногда при ворожбе и гаданиях, то что мудреного, если Бог допустит диаволу показать на деле, каково человеку искать содружества с ним. Нераскаянность, закоснение в грехах также удаляют от человека благодать и помощь Божию: в таком случае Бог допускает диаволу действовать в душе, а иногда и в теле человека. Но и здесь причиной этого несчастья – сам человек, допустивший диаволу власть над собою своим ожесточением во зле и грехе.

Не менее неразумно и богопротивно думать, будто какое-нибудь животное – зверь или птица, или что другое, могут быть предвестниками будущего. Если будущего не может знать человек – существо разумное, то как может это знать животное неразумное или предмет бездушный?

Господь Бог дал разным травам, цветам, кореньям и другим предметам целительные свойства, и человек может и должен употреблять их в болезни и для себя и для скота. Так, например, можно пить настой какой-нибудь травы, делать мазь или пластырь, примачивать или тереть лекарством больное место и т. п.; во всех таких действиях нет греха: на то Господь и дал нам подобные средства, чтобы могли мы пользоваться ими. Можно и должно даже в комнате больного, особенно при болезнях заразительных, очищать воздух окуриванием, напр., можжевельника; здоровые, при уходе за больными прилипчивою болезнью, должны принимать предохранительные меры против заражения, напр., мыть лицо и руки уксусом. Все подобные меры благоразумны и одобряются словом Божиим (Сир.38:9–12); потому что, действуя таким образом, человек признает только обыкновенные лечебные свойства предметов, данные им от Бога. Иное дело думать, что какая-нибудь вещь полезна и предохранительна в болезни не по природным свойствам, а например – по виду, цвету, форме. Так иные пьют воду с камня: камень этот должен быть, по их словам, известной формы, напр., прыщеватый или с дырой. Также иные лечатся в некоторых болезнях употреблением хлеба, собранного из многих печей. Ясно, что эти люди приписывают камню и хлебу чудную силу, что и неразумно и грешно.

Все подобные поверья – остатки древнего язычества; все они вредят чистоте веры христианской и должны быть оставлены, как басни языческие. Выбросьте же, бр., все это вредное и негодное из головы, чтобы оно не занимало места в уме, где должны храниться истины веры и здравые понятия христианские. Идет ли христианину верить тому, чему верили люди неведущие Бога? Делать то, что делали язычники? Те на суде правды Божией окажутся менее виновны, и будут менее наказаны, чем мы – христиане, так как мы имеем возможность разогнать тьму языческих заблуждений светом веры Христовой. Аминь.

Священ. Н. Постников

Августа 12. Одиннадцатая неделя по пятидесятнице.

Прочитано и объяснено было воскресное Евангелие о царе, который хотел сосчитаться с рабами своими и простил одному из своих должников десять тысяч талантов. Затем я напомнил о вопросах, которые предлагали в день Преображения.

– Кто в прошлый раз о чем-то спрашивал?

– Когда о горах-то говорили, я думал спросить, правда ли, что земля вертится. Я об этом слышал от ребят, что учатся в здешней школе.

– Правда.

– Как же она вертится? Так что ли, как жернов?

– Нет! Земля действительно круглая, но не походит на жернов; она имеет фигуру шара или мячика, только на самом северном и южном концах несколько сплюснута. Она вертится так, как стал бы вертеться мячик, если бы ты его привязал за нитку и стал нитку крутить.

– А земля-то на чем повешена?

– Слыхал, я думаю, ты, что в церкви поют: «водрузивый на ничесом же землю повелением Твоим и повесивый, неодержимо тяготеющую». На ничесом, значит по-русски ни на чем. Стало быть земля ни на чем вещественном, или твердом не повешена, а держится в воздухе или правильнее в пространстве вселенной. А потом помнишь, что читается в псалме при начале воскресной заутрени: основаяй землю на тверди ея, не преклонится во век века. Таким образом в слове Божием открыто, что земля основана на тверди. Твердью называется видимое небо, или небесное пространство, которое мы видим над землей и на котором сияют и движутся месяц и звезды. Эта-то твердь, это-то небесное пространство окружает землю со всех сторон, и земля в этом пространстве, в этой тверди небесной, носится подобно тому, как будет носиться шарик, если ты его привяжешь за нитку и будешь им кругом себя размахивать. Вы видите на этом небесном пространстве солнце, месяц и звезды. Все это круглые шары, как и земля круглый шар. Вы видите, что месяц, напр., ни на чем не повешен, ни на чем не основан, а движется сам собою в небесном пространстве; точно так же и земля ни на чем не повешена, ни на чем не укреплена, не основана, а движется в пространстве тверди небесной, делая в течение года полный круг около солнца. Она в сутки обернется вокруг себя однажды, а в течение года обойдет вокруг солнца однажды же.

– А солнышко-то стоит, или ходит?

– Стоит на одном месте.

– То-то я тоже слыхал от школьников. Только не могу в толк взять. Своими глазами видишь, что солнце ходит, а тут говорят, что стоит.

– Это можно пояснить примером из обыденной жизни. Не случалось ли тебе ехать скорой рысью в санях или телеге лежа, или в глухом экипаже, напр., возке, у которого есть на сторону окошко? Если ты во время езды не смотришь ни на дорогу, по которой едешь, ни на землю в стороне от дороги, и смотришь в сторону только на вершины деревьев; то тебе кажется, что ты стоишь на одном месте; а деревья, версты, телеграфные столбы бежат к тебе навстречу и пробегают мимо тебя. Ты едешь, а тебе кажется, что ты стоишь; деревья, столбы стоят, а тебе кажется, что они движутся, бегут мимо тебя. Так же и нам кажется на земле: солнце стоит, а нам кажется, что оно двигается по небу; земля вертится, движется, а нам кажется, что она стоит. А то бывает наоборот. Не случалось ли тебе стоять на мосту, под которым быстро бежит вода? Прикрой ладонями глаза со стороны висков, чтобы глаза твои не могли видеть предметы в стороне, ни на что постороннее не обращай внимания, а смотри только на быстротекущую воду. Тебе покажется, что, стоя на мосту, ты плывешь кверху, а вода как будто стоит. Видите ли, что нам часто кажется не то, что бывает. И это делается, еще в малом виде, представляется нам так на небольшом пространстве вблизи наших глаз, так сказать, под носом; тем более может быть это на огромном, превосходящем всякое воображение о пространстве. На пяти, на десяти саженях; так нам кажется; что же сказать о сотнях тысяч, о миллионах верст? На таком огромном пространстве тем более может казаться нам не так, как оно на самом деле есть.

– Еще кто о чем в прошлый раз спрашивал?

– Я спрашивал, из чего сотворено тело Адама.

– А вот посмотрим, что сказано в Св. Библии. Библия написана пророками и апостолами по вдохновению Св. Духа. Она есть слово самого Бога. Вот что говорится в Библии о сотворении человека. И созда Бог человека, персть взем от земли и вдуну в лице его дыхание жизни, и бысть человек в душу живу. Так вот, видите ли? Тело Адама создано из персти земной.

– А кости-то, кровь-то из чего?

– Тоже из персти земной; ведь кости и кровь составляют существенные части тела: под телом разумеются не одни мясные части тела, а все составные его части.

– А я слыхал, что кости в теле человека Бог создал из камня, кровь от Чермного моря, ум от Св. Духа, мысль от облаков, очи от солнца, дыхание от ветра.

– Это неправда. Вы слышали, что сказано в Библии: тело создано из персти земной, а ведь кости, кровь, очи суть составные части тела, стало быть, и кости, и глаза, и все члены и части тела созданы из той же земли. Бог всемогущ; Ему не нужна была вода Чермного моря, чтобы сотворить тело с кровью: и из персти земной всемогущий мог сотворить кровь и из земли – очи. В слове Божием, как вы слышали, ничего не говорится о сотворении той или другой части тела из особых веществ, а сказано вообще: тело человека Бог создал из персти. Надобно верить так, как учит слово Божие, а не так, как говорят народные басни. Мысли созданы от облаков. Да мысль разве есть что-либо вещественное? Разве мысль составляет часть тела? Человек мыслит умом, душой; мысль есть действие души, а не тела. Да и облака-то что такое? Это поднявшиеся с земли и сгустившиеся испарения, густой водяной пар. Свойственно ли, естественно ли, чтобы из водяного пара произошли мысли, из воды душевные действия? Выдумка это неразумная неразумных людей!

– Еще толкуют, что первая плоть человека была как ноготь, и что уж после греха Адамова плоть эта сделалась таким телом, каково оно ныне.

– Неправда и это. В Библии ничего об этом не говорится. Да оно и не естественно, несбыточно. Что такое ноготь? Это роговая оболочка для защиты оконечностей перстов, как более нежных и чувствительных частей руки, от повреждения. Если бы все тело человека облечено было роговой оболочкой, то оно конечно более нынешнего защищено бы было от ушибов, от повреждений, но не имело бы гибкости, подвижности, свободы действия, и человек похож был бы тогда чуть не на черепаху. После грехопадения Бог наказал Адама и Еву тем, что осудил их на изнурительные труды, болезни и смерть. Адаму сказал, что он будет трудиться для снискания пропитания в поте лица, и земля, лишенная за грех их прежнего благословения, будет произращать терние и волчцы, то есть негодную траву. Еве сказал: умножу твои печали и воздыхания; ты будешь рождать детей в болезнях и ты должна быть покорна мужу, и он тобой будет обладать. Да, обоих осудил на смерть. Вот и все! А чтобы Бог отнял у них с тела роговую оболочку или плоть, которая была, как ноготь, переменил в нынешнее тело, ничего этого в Библии нет; это опять выдумка неразумных людей, не верьте же ей.

– А я, батюшка, слыхал, что тело Адама по создании его караулила собака.

– Как так? От кого она стерегла тело Адамово?

– Когда Господь создал тело Адама, тогда пошел на небо к Богу Отцу по Святому Духу, чтобы оживить тело Адамово, а чтобы диавол не наругался над созданным телом Адамовым, Бог сотворил пса и приставил его к телу человека велел караулить; караул, говорит, чтобы никто не подошел к телу, пока я не возвращусь. Пес сказал: сотворю, говорит, волю твою, Господи. Господь ушел на небо к Богу Отцу по Духу, а пес стал караулить. Вот сатана и вздумал наругаться над телом Адамовым, в первый раз подошел к нему, но пес залаял, не допустил; на другой день тоже. На третий день, когда пес тоже не допускал его, сатана стал искушать пса: я дам, говорит, тебе шубу, чтобы тебе не мерзнуть зимою. Пес прельстился и допустил сатану. Сатана наругался над телом Адамовым, оплевал его гноем и наложил много ран. Потому-то и говорят, что на собаке шерсть поганая, потому что ее дал диавол, а раньше собака была без шерсти.

– Это, я вам скажу, самая нелепая, глупая и богопротивная басня. Вот как в Библии описано сотворение человека. Пред сотворением человека Бог сказал: «сотворим человека по образу Нашему и по подобию. И сотвори Бог человека, по образу Божию сотворил его, мужа и жену сотвори их». Потом дальше в частности и более подробно описывается, как Бог сотворил человека. И созда Бог человека, персть взем из земли и вдуну в лице его дыхание жизни, и бысть человек в душу живу. Затем говорится о сотворении Богом жены из ребра Адамова, взятого у него во время сна. Видите ли? Сей час же по сотворении тела Бог вдунул в него дыхание жизни, т. е. дал душу разумную и бессмертную, а не ходил на небо по Духа, не приставлял пса стеречь тело Адамово и не бывало того, чтобы диавол наругался над ним. По откровению слова Божия, Бог сотворил тело человека и вдунул в него душу в один день, – именно в шестой день миросоздания, а по этой сказке выходит, что между сотворением тела и оживлением его прошло три дня. Басня эта, как видите, противоречит св. Библии. Она сверх того заключает в себе ересь, богохульство. По этому сказанию Господь (вероятно Сын Божий, – второе лице св. Троицы) находится на земле, творит тело человека и существует отдельно и где-то далеко от Отца и Святого Духа, так что ему надобно было ходить на небо к Отцу по Святому Духу три дня. А по учению слова Божия все три Божественные лица составляют одно нераздельное существо. Ведь вы слыхали, и в церкви поется: «Троица единосущная и нераздельная»; где Отец, там и Сын и Дух Святой; где Сын, там и Отец и Дух Святой; где Отец и Сын, там и Дух Святой. Отец на небесах, там же и Сын Божий. Если Сын Божий на земле творил тело человека, то тут же со Сыном Божиим и Бог Отец и Святой Дух. Далее, сказание это отрицает вездесущие Божие. В нем говорится, что Господь с земли ходил на небо по Духу. Стало быть Святого Духа и Отца тогда на земле не было, а Господа, то есть Сына Божия, на небеси не было. Но ведь Господь вездесущ: Он в одно и то же время и на небе и на земле. Если Он при сотворении тела человека был на земле, то в то же время Он был и на небе, и Ему не было надобности ходить на небо. Если Дух Святой был на небесах со Отцом, то в то же время Он был и на земле со Сыном при сотворении тела человека, – и опять Господу не нужно было ходить на небо по Духу. Видите сколько ересей и богохульства в этой глупой сказке; и малому дитяти, а не только вам взрослым, стыдно ей верить.

– Сколько времени Адам жил в раю? – спросил один из слушателей.

– Это неизвестно; в слове Божием это не открыто.

– А я слыхал, что он жил в раю только 40 дней.

– Можно сказать только, что пребывание Адама в раю было непродолжительно; но что именно 40 дней он жил в раю, этого определенно сказать нельзя. Некоторые действительно предполагают, что Адам жил в раю 40 дней на том основании, что Искупитель рода человеческого, Иисус Христос, 40 дней постился в пустыне, чтобы, так сказать, заплатить за искушение Адамово сорокодневным постом. Но это только гадание, предположение. Другие же предполагают, что Адам жил в раю 6 дней, иные 7 дней, третьи – 13 дней. Гадание это бесполезно, когда Господь не благоволил открыть сего людям. Не о том нам надо толковать, сколько времени Адам жил в раю, а о том думать, как бы нам заслужить рай, потерянный грехопадением прародителей и теряемый нашими собственными грехопадениями.

В настоящее время у нас христиане призываются к богослужению звоном колоколов. Во времена же давно минувшие не было колоколов; тогда и литейного искусства не было, а употреблялись для призыва к богослужению другие способы. Мы думаем, что нашим читателям не безынтересно знать, какие способы призыва к богослужению были в употреблении в разные времена в Церкви христианской и в особенности у нас в России.

В самые первые века христианства, когда юная Церковь Христова находилась под гнетом языческих гонений и когда не было таких храмов, какие мы видим теперь, христиане призывались к богослужению через епископов или священников, совершавших богослужение. В то время епископ или священник, по совершении божественной службы, объявлял присутствовавшим при богослужении христианам о дне, часе и месте богослужебных собраний. Если же они не могли почему-либо этого сделать, то верующие призывались к богослужению через диаконов и диаконисс; первые обязаны были, ходя по домам, отыскивать поименно каждого христианина мужеского пола; а вторые возвещали время богослужения женщинам-христианкам. Такой обычай призыва к богослужению был в употреблении особенно во времена языческих гонений; но, по всей вероятности, он существовал в Церкви христианской до введения колоколов.

С течением времени, когда появились иноческие обители, вошли в употребление другие способы призыва к богослужению. Частое богослужение и жительство братии не в дальнем друг от друга расстоянии давали повод и возможность установить однообразный призыв к богослужению. Так в египетских монастырях христиане призывались к богослужению звуком трубы, как это еще было в ветхозаветной Церкви у иудеев (Чис.10). В уставе св. Пахомия, учредителя иноческого общежития, предписывается, чтобы братия тотчас выходила из своих келий и шла к богослужению, как скоро услышит звук трубы. Тот же самый обычай существовал и у киновитов горы Синая в VI веке, а это дает основание предполагать, что он постоянно был в употреблении в Палестине до этого времени. В некоторых монастырях, для призыва братии в ночное время к богослужению, существовали особые, избранные лица, которые подходили к каждой келлии и будили спящих ударом молотка в двери. Этот молоток назывался ночным сигналом или молотом-будильником. В некоторых же женских монастырях призывали к богослужению избранные для этого монахини, которые, подходя к каждой келлии, пели аллилуйя⁸⁰.

Кроме этих способов призыва к богослужению, употреблялись в монастырях и приходских церквах било и клепало. Начало этих способов созывания к богослужению относят к концу V и началу VI столетий по Рожд. Хр. Било делалось из деревянной доски, а клепало состояло из железной полосы; в них ударяли молотком или колотушкою, когда нужно было призывать к богослужению. Била употреблялись по преимуществу в Греции, а также в монастырях палестинских и египетских. В настоящее время била употребляются на всем востоке: на Афоне, на Синае, в Иерусалиме, в трех или четырех церквах в Константинополе, в Болгарии и отчасти в сербском княжестве. Вешались они обыкновенно у входных дверей храма, отдельных зданий для их помещения не было прежде, и только в настоящее время на Афоне, в Константинополе и Болгарии есть для них особые колокольни»⁸¹.

Впоследствии все почти указанные способы призыва к богослужению были заменены колоколами, звоном которых и стали призывать верующих к божественной службе. Прежде всего колокола появились на западе. Они в церковном уставе называются кампанами. Основываясь на латинском названии колоколов: campana и nola, введение их в церковное употребление приписывали епископу Нолы в Кампании, жившему в V веке; но впоследствии это мнение оставлено. Вальсамон, знаменитый греческий правовед, живший в XII веке, так объясняет слово – кампан. «У латинян, – говорит он, – существует обычай созывать народ в храмы посредством одного знака, разумею кампана, который назван так от поля (ϰάμπος). Ибо, говорят они, как поле для желающего путешествовать не представляет препятствий, так и высокий звук медноустного звонца разносится всюду». Объяснение названия – campana от campus, приводимое Вальсамоном, встречается на западе; другие объясняют это название тем, что большие колокола выливались на поле – in campo. Более принято мнение, что кампан получил название от меди кампанской, из которой отливались лучшие колокола⁸². В Церкви же восточной колокола сделались известными в конце IX века и удержали латинское название – campana. Впрочем, введение колоколов не вытеснило совершенно бил и клепал – они употреблялись наравне с ними. По завоевании Греческой империи турками, которые не терпели колокольного звона, употребление колоколов в турецких владениях прекращено. Только в 1856 году дозволено в Константинополе иметь колокола христианам.

У нас в России колокола появились с введением христианской веры. Но за недостатком их для призыва к богослужению употреблялись в приходских церквах и монастырях, как и в Греции, била и клепала. Прямые указания на то, что в Киево-Печерском монастыре употреблялись била, есть в летописи. Перед кончиной Феодосия Печерского братия «удариша в била и собрашася все»⁸³. Било также и у нас делалось из деревянной доски, между тем как клепало – из железной. Железное клепало, по причине тяжести своей, висело и служило или вместо настоящих колоколов, или было употребляемо наравне с ними. О Новгородской церкви св. Филиппа сказано, по случаю литья колокола в 1558 году: «и не бысть колокола большаго и никакого и от создания церквей каменных св. апостола Филиппа и великого чудотворца Николы 175 лет, а били железное клепало». В описи 1682 года Зверина монастыря в Новгороде, кроме трех небольших колоколов, записана еще «доска железная». В слободе Плотняной, под Пронском (Рязанской губернии), на колокольне древней дубовой церкви Воскресения Христа, хранится клепало или било. «Это не что другое, как дугообразная железная полоса, имеющая на средине, вместо ушков колокольных, две скважины; через посредство сих отверстий укреплялись к билу язык и цепь, как веревка: первый употребляли как орудие для произведения звука, а с помощью второй било, подобно колоколу, привязывали к поперечнику колокольни. В других местах, ближайших к югу, видели некоторые било круглым, кольцеобразным, подобным большой каменной шине». Кроме пронского била, другое в виде полосы находится в Новгородской губернии, Кирилловского уезда, в селе Бородаеве при церкви Положения Риз. В это било ударяют камнем, повешено же оно таким же образом, как и пронское. В Соловецком монастыре сохранилось «клепало каменное, в которое ударяли во время игуменства пр. Зосимы». Била разделялись на большие и малые. В Цветной триоди, в уставе божественной литургии в день св. Пасхи, читаем: «экклесиарх вне храма ударяет в било великое и кампан (колокол)». В большом требнике, в чине пострижения в малую схиму, сказано: «занеже ударити в малое и начати братии часы»; – слово «малое» прямо относится к билу, а если бы оно относилось к колоколу-кампану, то сказано было бы в малый. Бывали еще и била келейные; так св. Александр Свирский в завещании своем упоминает «о бильце келейном». Била теперь у нас – в России составляют археологическую редкость⁸⁴. – В древних церквах наших била вешались у входных дверей церковных. Сторожевые чугунные доски, которые и теперь висят у многих церквей при входных дверях, служат, может быть, памятником древних бил церковных.

Что касается колоколов, то они к нам на первых порах, по принятии христианства, доставлялись из Византии и Корсуня, – они были небольших размеров. А потом стали выливать их и в России. По всей вероятности, колокола прежде всего появились в Киеве, затем в Новгороде и потом уже в других местах. В летописях находим известие, что в 1066 году князь Всеслав, по взятии Новгорода «съима колоколы у святой Софии и паникодил съима»⁸⁵. О вечевом новгородском колоколе упоминается в XII столетии. В начале же XIII столетия галицкий князь Даниил не только выписывал колокола из Киева для сооруженной им в Холме церкви, но даже и сам выливал их. «В Холме колоколы принесе из Киева, другия ту солье»⁸⁶. Благочестивый и мудрый князь Владимир Василькович в Любомле, около 1288 года, по сказанию летописи, «полия кококолы дивны слышанием, каких же не бысть во всей земли»⁸⁷. В начале XIV столетия появляются в Москве первые опыты литейного искусства. Мысль о представлении света, овладевшая умами Европы, между прочим, влияла и на литье колоколов. С того времени и с умножением церквей стали увеличивать их размер, и в XVI столетии встречаются уже исполинские колокола. Хотя в начале XVII столетия смуты в московском государстве и остановили на некоторое время деятельность литейного искусства, но вскоре она возобновилась со вступлением дома Романовых на всероссийский престол. И вот в XVIII столетии является в Москве царь-колокол, не только в России, но даже в целом свете огромнейший и единственный по величине своей. Весом своим он превосходит все китайские, японские и европейские колокола, потому что первые не превышают трех тысяч пудов, а последние девяти сот пуд⁸⁸. Московские колокола и теперь славятся во всей России.

Первые колокола в России вешались под кровлею входа в храм. О колокольнях встречается известие только в конце XIV столетия. Первоначально колокольни по форме были длинные, узкие, которым по преимуществу усваивают имя звониц. Другая форма колоколен, встречающаяся в древней русской архитектуре – это круглая, не высокая башня с остроконечным верхом. Впрочем, в древней Руси отдельно от церквей строенных колоколен было мало⁸⁹. В настоящее же время почти при каждой церкви устраивается колокольня. Что же касается до формы русских колоколов, то она бывает различна как в главном контуре, так и в частностях. Общеупотребительная форма русского колокола есть та, что поперечник его основания равняется высоте его с ушами. Части колокола составляют: уши, голова, поле, или середина, вал и края. В числе орнаментов содержатся рельефные изображения святых и государей, гербы и другие символические фигуры, арабески или травы.⁹⁰

Собрание колоколов на колокольне составляет звон. Этим звоном верующие призываются к божественной службе, а не могущим присутствовать в храме Божием он напоминает о времени совершения известных священнодействий богослужения, возбуждая к молитве. Звон в колокола называется у нас благовестом. Такое название как нельзя лучше указывает на характер христианского богослужения, совершаемого в храме, где возвещается благая весть и где христиане поучаются благочестию. Обыкновенно в городах, где колоколов бывает больше на колокольнях, чем в селах, звон состоит из большого колокола или праздничного, малого или будничного и зазвонных. По уставу Церкви звон, обозначающий начало и главные части божественной службы, бывает: 1) благовест, т. е. звон в один колокол перед началом божественной службы, призывающий в храм Божий; 2) трезвон, который бывает после благовеста в начале службы, а также при чтении Евангелия на литургии в день Пасхи и всенощной, и при начале утрени; 3) к достойно – звон в один колокол во время важнейшего священнодействия литургии, именно освящения и пресуществления св. даров, возбуждающий не находящихся в храме к молитве; 4) с перебором – в престольные праздники, прежде звона к бож. литургии; также при смерти и погребении умерших; 5) частый и редкий – первый обыкновенный звон-благовест, а второй бывает к ранней литургии, к часам в посты и проч. 6) красный, т. е. во все колокола при торжественных и радостных событиях в Церкви. Этот последний звон бывает наприм. в высокоторжественные Царские дни; по случаю побед; этим звоном отдается также почесть Государю Императору при торжественных въездах и архиереям, когда они выезжают на богослужение, на обозрение епархиальных церквей и когда возвращаются в свой город, в котором живут, после обозрения епархии.

Время для призыва к богослужению посредством колокольного звона, и в какие колокола когда нужно звонить, обыкновенно теперь у нас определяется или уставом церковным, или архипастырями, или настоятелями церкви, или установившимся в известной местности обычаем. Прежде же это узаконяемо было патриархами и потом св. синодом. Так в древней Российской Вивлиофике мы находим постановление о прозвании колоколов и о времени звона к божественной службе. Патриарх Иоаким в 1689 году «указал ключарям, как докладывать о благовесте и прозвании колоколов, как их в докладе называть, что новой большой и тот в докладе называть успенским, а старой успенской в докладе называть воскресным, а реут⁹¹ в докладе называть полиелейным, а что всегда благовест в него бывает, и тот называть вседневным⁹². Там же мы находим «устав благовеста к церковному пению во весь год», изданный св. синодом в 1722 году. Так как в настоящее время мало делается отступлений от этого устава, то мы приводим его буквально. В нем мы читаем следующее: «От недели Фомины до Успения Богородицы ко всякому всенощному (полагается благовест) в 8 часов по полудни, к утрени повседневной и с полиелеем в 2 часа по полуночи. К литургии повседневной и праздничной в 8 часов по полуночи. А ежели ход со кресты, или иное чрезобычайное молебство, или поставление архиерейское, тогда благовест в 7 часов по полунощи. К вечерне повседневной в 4 часа по полудни. А от Успения Богородицы паки до недели Фомины ко всякому всенощному благовест в 12 часов по полудни. К утрени повседневной и праздничной до первого числа октября по прежнему в 2 часа по полунощи. К литургии повседневной и праздничной также в 8 часов по полунощи. А от первого числа октября до Четыредесятницы к утрени повседневной и праздничной в 3 часа по полуночи: К литургии повседневной и праздничной в 9 часов по полуночи. А ежели ход со кресты, или иное чрезвычайное молебство, или поставление архиерейское и на Рождество Христово благовестить в 8 часов по полуночи. К вечерне повседневной и праздничной в 3 часа по полудни. А в навечерии Рождества Христова и Богоявления, когда бывает литургия, благовест бывает в 12 часов по полуночи. В Четыредесятницу до недели Фомины к утрени повседневной и праздничной по-прежнему в 3 часа по полуночи. К часам в 11 часов по полунощи. К повечерию в 4 часа по полудни. К литургии по субботам и воскресным дням в 8 часов по полунощи. На Страстной неделе для чтения Евангелия три дни к часам в 8 часов по полуночи. А в Великий четверток и в Великую субботу к литургии в 12 часов по полунощи. В неделю Пасхи к литургии в 6 часов по полунощи. В прочие дни на Святой неделе к утрени и к литургии и к вечерне по вышеписанному»⁹³. Кроме этого указа св. синода, в разных лаврах и монастырях существовали свои письменные уставы звонам к Божественной службе, означенные часами.

Так как колокола имеют важное значение при священнослужении и причисляются к священным утварям храма, то православная Церковь, при вешании на колокольню, освящает их по особому чиноположению. При этом освящении испрашивается в молитве благодать «вливающая в кампан силу, яко услышавше вернии раби глас звука его, в благочестии и вере укрепятся, и мужественно всем диавольским наветом сопротивостанут, и молитвами и всегдашним славословием Тебе истинного Бога, сия победят, к церкви же на молитву и славословие святаго имене Твоего во дни и в нощи, якоже ведоми да ведутся, да утолятся же и утишатся, и престанут и нападающия бури ветренныя, грады же и вихри и громы страшныя и молния, и злорастворенныя и вредныя воздухи гласом его» и проч.⁹⁴. В западной же церкви колокола получали крещение, имена и имели восприемников.

Случалось, что колокола, вешаемые на колокольнях, подбирались для составления мелодии своим звоном. Указываем в этом случае на соборную колокольню в Ростове. Там находится 13 колоколов, из которых первый в 2000 пуд, второй в 1000 пуд, третий в 500 пуд, четвертый в 140 и т. д. Все они расположены в одном ярусе так, что звон производится по особенным нотам, нарочно для этого сочиненным, на три различные настроя: Ионинский, Акимовский и Дашковский или Егорьевский, так названные в честь митрополита Ростовского Ионы Сисоевича, архиепископа Иоакима и епископа Георгия Дашкова⁹⁵. Мелодию колокольного звона также можно слышать и в других городах при соборных колокольнях, в особенности в великороссийских губерниях. Замечательно, что в этих губерниях любовь к большим (по весу) колоколам и вообще к украшению храмов колоколами развита гораздо более, чем в других местах России. Богатые и зажиточные прихожане, по преимуществу купцы, для увековечения своей памяти и спасения души, долгом поставляют для себя жертвовать на церковь большие колокола.

Колоколам, звоном которых верующие призываются к богослужению, приписываются народными преданиями и летописями чудесные действия. Так в народе рассказывается, что если колокол не захочет тронуться с места, когда его хотят поднять на колокольню, то ничего с ним не поделаешь. Рассказывается также в народе, что колокола за нежелание быть втянутыми на колокольню наказываются плетью, при чем они издают голос как бы плачущего человека, и после наказания охотно идут на колокольню. Кроме того, народ уверен, что ночью после колокольного звона, также как и после пения петуха, нечистая сила или пропадает, или отступает от людей и перестает искушать их на дела злые. Колокольным звоном, по народному убеждению, можно разогнать находящиеся страшные бури, вихри, тучи, грады, громы, молнии и заразительные или повальные болезни. Поэтому, когда во время сильной холеры запрещалось звонить в колокола, народ высказывал недовольство на подобное запрещение. «Звоном-то ее и прогонять», – говорит он.

В летописях рассказывается о некоторых необыкновенных случаях, например, когда сами колокола звонили, – так в Хутынском монастыре в 1470 году пред покорением Новгорода Иоанном III; не трогались с места, когда хотели перевезти их из одного места в другое, а если и были перевозимы, то издавали не тот звук, не настоящий – прежний, а глухой, заставлявший возвратить их на прежнее место. Так по воле суздальского князя Александра Васильевича соборный колокол перевезен был из Владимира в Суздаль; но глухой звук этого колокола так устрашил князя, что он возвратил его на прежнее место. По словам синодального летописца «колокол не поча звонити, якоже был в Володимире». Звон Троицко-Сергиевых колоколов дважды заставлял литовцо-поляков прекращать осаду монастыря. Послышавшийся царю Иоанну Васильевичу под Казанью звон колоколов Симонова монастыря послужил предвестием взятия сего города и покорения царства казанского⁹⁶.

Кроме религиозного значения, какое усвоялось и усваивается колоколам со времени введения их в употребление, они имели и имеют еще значение гражданское и политическое. Так в колокола звонят по случаю несчастных событий, например пожаров, как это до сих пор делается в селах, где нет сигнальных знаков, возвещающих о происшедшем пожаре. Прежде для этого случая назначались даже особые колокола, которые назывались набатными; отсюда выражение – бить в набат при пожаре и доселе сохраняется в народе. В Николаевском Корельском монастыре находится набатный колокол города Кремля, отправленный туда из Москвы, как говорит предание, по указу царя Феодора Алексеевича в 1681 году за то, что он звоном своим испугал его среди послеобеденного сна. Императрица Екатерина II повелела отнять язык у набатного колокола, висевшего на башенке близ Спасских ворот за то, что в него ударили всполох к бунту в 1771 году. Есть также в Тобольске сосланный туда колокол, в который ударили в набат, когда умерщвлен был в Угличе Димитрий Царевич. Были колокола вечевые, звоном которых созывались граждане для обсуждения общественных вопросов, например в Новгороде, Пскове…. «Великие князья и цари наши из покоренных городов брали колокола церковные, как военную добычу. Тверь, в знак своей зависимости, выслала Иоанну Калите соборный колокол, отменной величины, коим славились тверитяне. По приведении великого Новгорода и Пскова под власть московского государя, из них привезены были в Москву их вечники. В войну с ливонским орденом 1480 года русские взяли между военной добычей и множество колоколов. Во многих церквах в России находятся колокола шведские, голландские, немецкие и польские с надписями; некоторые из них взяты в плен, как военная добыча. В Сибири находятся такие колокола под названием «пленных»⁹⁷.

Нельзя не сказать, что из всех способов призыва к богослужению, какие были употребляемы христианской Церковью, самый лучший – звон колоколов. С одной стороны колокольный звон слышен на далеком пространстве, а с другой – он производит глубокое впечатление на душу. Особенно звон колоколов единовременный во многих церквах, как это бывает в больших городах, сильно влияет на душу и вызывает в ней восторженные чувства. Кто не испытывал особенных, отрадных чувств в душе в то время, когда в глубокую полночь под день Светлого Воскресения Христова раздается звон колокола!... Говорят, что только народ простой, неразвитый, необразованный и малые дети, а также глухие и немые любят колокола и звон колокольный, между тем как люди образованные и развитые не имеют наклонности к этому; для этих последних, говорят, колокольный звон докучлив, беспокоен и оглушителен. Не вдаваясь в подробный разбор этого мнения, мы скажем только, что люди религиозно-нравственные, на какой бы степени развития ни стояли они, любят звон колокольный, и услышавши оный, творят крестное знамение, отлагают житейские занятия и спешат в храм Божий на молитву и прославление Бога в Троице славимаго…

И. Л.

2. Родины и крестины

Во время мук рождения, для облегчения родильниц, зажигаются венчальные свечи. Этот обычай, по мнению г. Афанасьева, указывает на ту плодородящую силу, какая соединялась с молниями, посылающими дожди, а от небесного пламени перенесена и вообще на огонь⁹⁹. Новорожденные, по верованию крестьян, знают обо всем в мире, – поверье, объясняемое тем, что младенцы считаются невинными, ангельскими душами, которым, поэтому, доступно всякое ведение: «не знай греха не чинить», – говорит малорусская пословица. При родильницах непременно бывает повитуха, которая обязана пробыть у родильницы несколько дней и кормить ее своими кушаньями. Повитуха ходит к священнику за молитвой; она же передает священнику желание родителей, какое имя они хотят дать новорожденному. В средних классах родильницу навещают знакомые ей дамы и приносят в подарок хлеб и различные лакомства.

Крестьяне стараются окрестить дитя в тот же день, в который оно родилось. Если у родителей новорожденного не живут дети, то в кумы приглашают первого встречного человека, а чаще нищего, в образе которого народ представляет самого Бога. Рассказывают, что у одного бедняка родился сын; надо было окрестить его. Отец долго не находил кума, – никто не хотел помочь ему. Тогда сам милосердный Бог нисшел на землю и соизволил быть восприемником. По другим рассказам, бедняк встретил на дороге старца и пригласил его в кумовья. Тот охотно согласился и подарил крестнику теленка с золотой звездой во лбу, родившегося в тот же самый день, в какой и мальчик явился на свет¹⁰⁰.

Когда дитя несут крестить, то завертывают его в старую рубашку отца, в знак того, что младенец состоит под покровительством и защитой главы семейства; повитуха же непременно берет за пазуху нож и целух хлеба. В средних классах кум приготовляет для крещаемого крестик и платит священнику за крестины, а кума приготовляет рубашечку для ребенка и дарит кусок материи на платье родильнице. Пока совершается крещение, старший мальчик из хозяйского крестьянского дома объезжает все селение и запрашивает, не входя в избу, под окном: «просыв батько й маты и я прошу на крестыны». По возвращении восприемников «от креста», сходятся в дом родителей приглашенные на обед гости, из коих каждый приносит с собою хлеб-паляницу. В Полесьи, по окончании обеда, подносят куму и куме на тарелке в подарок кусок холста. Принимая его, кум кладет на тарелку немного денег (чаще 10 коп.) и поздравляет таким образом: «дякую Господу Богу и батькови и матери за сиой подарок, щоб нарожденный був сильный як земля, да щоб на старость посывив як сиой подарок сывый»¹⁰¹. Пока восприемники порядочно не напьются, до того времени новокрещенное дитя не отдается родильнице. На другой день после крестин каждый хозяин или хозяйка приносит с собой в дом родильницы водку для угощения и другие припасы, пируют целый день и делают для новорожденного подарки, каждый по своему состоянию¹⁰².

По народному поверью, нельзя ничего подавать через люльку дитяти; нельзя ему также показывать мертвеца, потому что в противном случае или будет немым, или долго не будет говорить. В случае болезни ребенка его купают в вербе или в отрубях и воду после купания выливают ночью на дорогу, но так, чтобы никто не видал этого.

3. Похороны

Смерть какого-либо члена семьи предвещается недобрыми знамениями. Три зажженные свечи предвещают чью-либо смерть. Они указывают собою на трех рожаниц, совещание коих главнейшим образом сосредоточивается на определении той смерти, какою некогда должен умереть человек¹⁰³. Если сова сядет на крыше дома и закричит, то в этом доме, по мнению суеверного народа, в скором времени непременно будет мертвец. То же означает и курица, если она поет петухом. Такую курицу хватают на том месте, где она пела, и меряют ею, как бы локтем или аршином, до порога: что придется к порогу, голова, хвост или нога, то и отрубают¹⁰⁴. В сове и поющей петухом курице народ видит лихо, которое иногда прямо, без пособия птиц, стучит в стены дома или вызывает на улицу обреченного на смерть человека. Когда больной лежит в постели, и приглашают к нему священника для исповеди и причастия; то при этом замечают, какой ногой сначала переступит священник порог дома: если – правой, то больной выздоровеет; если же левой, то умрет. Такая примета имеет связь с верованием наших предков-язычников в священных коней, имевших вещую силу. В Арконе втыкали в землю перед храмом три ряда копий, связанных попарно накрест. Ряды эти ставились в равном один от другого расстоянии. Совершив моление, жрецы вели Световитова коня за узду из ворот храма к копьям, и когда конь переступал через них прежде правою, а потом левою ногою, это сулило успех воинского предприятия; если же конь переступал прежде левою ногою, то предвещал неудачу¹⁰⁵.

При отходе души зажигают восковую свечу четверговую или громничную, которая, то есть, зажигалась в праздник Сретения, называемый на юге России Громницею. Свеча эта зажигается для прогнания от умирающего злых духов¹⁰⁶. Если у покойника глаза остаются открытыми, то это, по мнению народа, предвещает смерть кому-либо из членов того дома, к которому принадлежал покойник; поэтому непременно стараются закрыть умирающему глаза и затем ударяют несколько раз в колокол. Если колокола гудят уныло, то это опять предвещает чью-либо смерть в скором времени¹⁰⁷. Иногда колокола гудят даже сами собой, без помощи человека, и этим или предвещают какое-либо бедствие, или же вопиют против какого-либо злодеяния. В одном селе Киевской губернии воры убили на колокольне сторожа, и с тех пор воображению народному представлялось, что колокола гудели сами собой и гудели чрезвычайно уныло. Народ успокоился только тогда, когда освящены были колокола.

По обмытии тела покойника наряжают в лучшее платье. Надевают на голову бедному – ярмолку, а богатому – шапку из черных барашков, белую свиту, обувают в лапти, опоясывают ремнем с калитой, а старика кроме того еще и красным поясом, и затем кладут в избе на лавке¹⁰⁸. Родные и знакомые приходят отдавать покойнику последнее прощание и целуют его в лицо. Подле головы покойника ставят горшок с коливом, с прилепленною к нему свечою, в руки дают крестик, иконку, а голову его обкладывают зелием, освященным в день происхождения Честного и Животворящего Креста. Для этого избираются те травы, которые хотя и засохли, но лучше других сохранили свой зеленый цвет. По словам униатского «народовещания», «христиане творят сие добре: сей обычай начало имеет от древних христиан, иже полагаху под главу умершаго листия зеленыя в изображение надежды воскресения телес»¹⁰⁹.

Пока покойник лежит в избе, крестьяне бросают в кадку с водой для питья нож, для того, чтобы покойник ночью не напился воды из этой кадки. В течение этого времени они отнюдь не дают взаймы чего-либо из хозяйственных продуктов, а равно никому не дадут из дома огня. В избе не отворяют ни окон, ни дверей, несмотря на то, что в ней ежедневно топят печку даже и летом. От этого происходит быстрое разложение тела, побуждающее к скорейшему погребению покойника¹¹⁰.

Пока гроб тронут с места, все беременные женщины спешат выйти из избы, хотя бы в числе их была дочь и даже жена покойника, из опасения, чтобы не было худых последствий при родах¹¹¹. Для того, чтобы благословение умершего почило над жилищем его родичей, крестьяне, при выносе покойника, трижды прикасаются домовиной о порог хаты и сеней. По выносе покойника из сеней, одна какая-либо женщина, и непременно старая, осыпает гроб и сопровождающих его людей разными хлебными зернами. В иных местах при этом окропляют гроб священной водой и сыплют в печь освященную рожь или пшеницу для того, чтобы покойник не проник в хату через печную трубу: дым сгоревшего жита, по мнению народа, неприятен покойнику. Если умирает хозяин или хозяйка, то все ворота и все выходы завязывают червонным поясом или червонной ниткой, для того, чтобы хозяйство не пошло за хозяином.

При погребении свеча, прилепленная к горшку с коливом, переходит из рук в руки ко всем присутствующим при нем. Есть поверье, что покойник слышит все до тех пор, пока священник не произнесет над ним: «вечная память!»

На кладбище покойника везут простым возом или санками, запряженными парой волов. В некоторых селениях Радомысльского уезда, Киевской губернии, даже в летнее время везут покойников санями, для того, как говорят, чтобы не стрясти покойника¹¹². Обычай – весьма древний, упоминаемый в поучении Владимира Мономаха, который писал это поучение сидя на санях, т. е. находясь на смертном одре. На крышке гроба кладут хлеб и соль, а иногда сажают на гроб малых детей.

Погребение совершается, по обыкновению, «с проводом», то есть тело умершего несут в сопровождении народа, с крестом и хоругвями; родственники умершего нарочно приглашенные для погребения братчики идут с возженными свечами. Следующие за гробом покойника женщины из родных плачут и причитают, выхваляя добрые качества или дела покойника¹¹³. В то же время погребальное шествие оглашается колокольным звоном, «да возбудятся, – по словам униатского «Народовещания», – и накажутся не только присутствующие, но и дальнии, во еже помоществовати душе усопшаго, ото всех помощи требующей и аки бы глаголющей: помилуйте меня поне вы, ближние мои; а священник несколько раз останавливается для чтения евангелия»¹¹⁴.

Когда опускают гроб в могилу, то кладут покойнику в «труну» пару белья, пояс, шапку, пару лаптей и какую-нибудь монету, чаще грош. По мнению народа, когда душа выйдет из тела и пойдет к небу, то недалеко от дверей рая встречает огненную реку, через которую сама она никаким образом не может переправиться. Есть на этой реке один старец лодочник, который перевозит через нее души за плату. Эта огненная река, по объяснению наших мифологов, есть воздушный океан, по которому плавают корабли-облака тучи, отделяющий мир живых людей, то есть землю, от царства умерших, блаженных предков, от светлого небесного свода. Души усопших, издревле представляемые легкими стихийными существами, подобными веющим ветрам и пламенеющим молниям, должны были переправляться в страну вечного покоя через шумные волны этого океана и переплывали их на облачных ладьях и кораблях. Для уплаты за этот перевоз греки, германцы и славяне давали покойнику несколько мелких монет¹¹⁵. В христианскую эпоху наш русский народ смешал эти языческие представления о всесветном океане с христианскими понятиями и переводчиком душ на тот свет сделал архангела Михаила:

Протекала тут река огненная;

Как по той-там реки, реки огненныя

Да тут ездит Михайло-арханьдель царь;

Перевозит он души, души праведныя,

Церез огненну реку ко пресветлому раю,

К пресветлому раю да ко пресолнышному,

К самому Христу Царю небесному¹¹⁶.

В некоторых же местах народ совершенно забыл о плате за перевоз, и если бросает еще деньги в могилу усопшего, то бросает только тогда, когда на кладбище докопаются до гроба другого покойника, чтобы последний принял умершего в сусиды¹¹⁷.

В некоторых местах, когда зароют могилу, кладут на нее хлеб и подставки гроба разбрасывают на перекрестной дороге, а нищим и детям раздают медь и нарочно изготовленные для сего «коржики», то есть колобки, намазанные медом. Независимо от того в доме умершего приготовляется угощение для всех присутствовавших на погребении. Возвращающиеся с кладбища обязаны умыть руки, для чего при входе в избу бывает приготовлено ведро с водою и утиральник. Если во время поминального обеда упадет что-нибудь со стола, то поднять упавшее считается большим грехом¹¹⁸. Могилы обсаживаются елью и калиной.

После похорон покойника, по три ночи сряду зажигают в той избе, где он лежал, восковую свечу, кладут два хлеба и два яблока, ставят кружку воды, или же по рюмке водки на каждом окне для души усопшего, в той уверенности, что в течении трех дней покойник может приходить в свой дом и есть¹¹⁹. Если умирает женщина, имеющая грудного ребенка, то в продолжение трех ночей она прилетает, по мнению народа, через трубу к своему дитяти, берет его на руки, купает в теплой воде, обвертывает пеленками, кладет в люльку, долго плачет над ним и улетает на кладбище.

Но угощение умершим предлагается только в таком случае, когда они умерли христианскою смертью. Напротив, самоубийцы, удавленники, утопленники и вообще умершие скоропостижно вовсе несчитаются желанными гостями с того света. Умершие таким образом ходят ночью по селениям, заходят в свои дома и проклинают свою долю. Некрещеные дети однажды в год, в течении семи лет, являются в воздухе и просят у людей крещения. Если кто, заметив их, произнесет: «крещается раб Божий такой-то во имя Отца, и Сына, и Св. Духа»; то новокрещенный улетает на небо; если же в течении семи лет никто не окрестит их, то они идут после этого в ад. Самоубийцы и умершие скоропостижною смертью погребаются на перекрестках дорог, с крестом над могилой. Во избежание посещений этих гостей с того света, крестьяне сыплют в печь освященную рожь или пшеницу; берут свяченый мел и косу и этими орудиями проводят на стенах линии, в той уверенности, что покойник, пришедши из могилы, подумает, что хата со всех сторон обставлена ножами, и не осмелится войти в нее; или же засевают гроб маком и тоже делают и около дома, в котором жил покойник. Вышедши из гроба и увидев, что гроб посыпан маком, покойник должен сначала собрать этот мак по одному зернышку; но пока он собирает его, запоют петухи, после чего уже ему нельзя более оставаться на земле. Вероятно, с тою же целью крестьяне, минуя могилы нечаянно умерших, творят молитвы и бросают на могилы ветви, из которых образуется впоследствии времени целая куча. Если летом не бывает дождя, то, по мнению народа, виноваты в том утопленники. Для прекращения бездождия, крестьяне закапывают в землю на поле живого рака: по мнению крестьян, этот рак до 13 дней будет жить в земле и в течении этого времени выпросит у Бога дождя. В тех селениях, где похоронен утопленник, каждый из крестьян обоего пола, имеющий не менее 15 лет, во время бездождия выливает на могилу утопленника по ведру воды, после чего, по их мнению, непременно будет дождь¹²⁰. Более решительное средство против бездождия состоит в том, что крестьяне отрывают утопленников и бросают их на поле или же пробивают осиновым колом¹²¹.

Крестьяне очень благоговеют к памяти умерших христианскою смертью, знают третины, девятины, сорочины и «рочины», причем в годичное поминовение кладут на могиле покойника большую дубовую колоду с приделанным в головах маленьким крестиком. Кроме того, крестьяне считают непременной своей обязанностью помянуть покойников при освящении дома, в субботу перед венчаньем, осенью по уборке хлеба, в Фомин понедельник, в субботы Святодуховскую и Дмитриевскую, в дни с половины октября и до ноября включительно и вообще в каждый мясоед. Для этого они приносят в церковь хлеб и заказывают панихиды, что на местном наречии называется «поминальницами».

Один из наших миссионеров, иеромонах Исаия, сообщает в газете «Современность», что в Китае распространен иезуитами католический катихизис, переведенный на китайский язык. Вот несколько выписок из него. Десять заповедей буквально переведены так: 1) Чти единого Бога превыше всех тварей. 2) Не призывай святого имени Божия в ложной клятве. 3) Соблюдай праздничные дни. 4) Чти отца и матерь. 5) Не убий. 6) Не любодействуй. 7) Не укради. 8) Не лжесвидетельствуй. 9) Не пожелай жены ближнего твоего. 10) Не пожелай имения ближнего твоего. Вторая заповедь: «не сотвори себе кумира» и пр. совсем выпущена, а вместо того из десятой заповеди сделано две. В учении о церкви, между прочим, говорится: Иисус Христос, возносясь на небо, из 12 апостолов избрал одного, по имени Петра, и повелел ему «заменять Бога», для того чтоб быть главою церкви. В то время все европейские царства были под одним скипетром, все государства на востоке, западе, севере и юге, на пространстве тьмы тем верст, все подчинялись одному государю и управлялись одними законами. Столица царя находилась в Италии, в городе Риме. Так как Рим был общей столицей всех государств, то св. Петр, как глава христианской веры, избрал Рим местом пребывания и для себя и для всех последующих глав церкви. Все это сделано для того, чтобы отсюда удобнее проповедовать веру и поучать все земные царства. Эти главы церкви, «заменяющие Бога», называются «царями веры». Иисус Христос, во время пребывания Своего на земле, Сам заповедал главе церкви, св. Петру, следующее: «ты будешь главою верующих и станешь управлять церковными делами и «приказывать всему миру», все равно, как если бы это повелевал Я Сам». Посему христиане всей вселенной, во всем, касающемся святой веры, должны быть послушны велениям «царя веры», точно так же как велениям самого Бога. Презирающий и ослушающийся этих повелений одинаково грешит, как и презирающий повеления самого Бога. О, как многочестна власть «царя веры, заменяющего Бога»! Не имея совершеннейших добродетелей, не обладая глубокой ученостью и блестящими талантами, нельзя получить этого звания. Получающий это звание от юности до смерти хранит целомудрие и никогда не сочетается браком, а посему и не имеет ни детей, ни внуков… Все христиане, все цари и народы, хотя бы и не принадлежащие к папским владениям, – все они почитают «царя веры как Бога», любят его как отца и величают его «вселенским святым отцом».

3

Почти общее суеверие – толкование снов. Очень многие верят, будто каждый сон имеет какое-нибудь значение, – что-нибудь предвещает доброе или худое. В иных семействах чуть ли не каждый день домашние пересказывают друг другу свои сны и занимаются толкованием их. Иногда какой-нибудь резкий сон не на шутку пугает снотолкователей, опечаливает их и расстраивает доброе и спокойное состояние духа. Грешно и неосновательно верить снам. Сны происходят от причин естественных, обыкновенных. Душа наша всегда чем-нибудь занята и наяву и во сне. Когда мы не спим, то – и за делом и без дела – всегда думаем о чем-нибудь добром или худом, или припоминаем что-нибудь случившееся с нами, либо с другими, или представляем то, чего не бывало и даже быть не может. В бодрственном состоянии все это происходит в порядке, потому что рассудок управляет всеми способностями души. А когда спим, то рассудок и воля перестают действовать, способность же припоминать, воображать остается в действии и, неуправляемая рассудком, начинает представлять предметы без связи и часто без смысла.

Когда человек спит, он всегда что-нибудь видит во сне; только, пробудившись, иные припоминают свои сны, а другие мало или вовсе не помнят их. Такое различие происходит от различного сложения людей, характера, образа жизни. По большей части бывает так, что чем занят, о чем более думает человек наяву, то ему больше и снится. Поэтому у людей с добрым настроением души, с добрыми занятиями, мыслями и желаниями, и сновидения бывают добрые; а у людей с порочными наклонностями и намерениями и сны бывают такие же. Значит, каков человек, какова жизнь его, таковы больше и сны его. Поэтому всем, кому часто видится во сне, будто он делает что-нибудь недоброе, следует обратить внимание: не от того ли происходят недобрые сновидения, что недобра жизнь его, не хороши мысли и желания его. Кстати здесь сказать, что и то явление во сне, которое называют тенью или давлением домового, бывает тоже от причин обыкновенных. Кровь наша непрестанно течет по жилам всего тела с чрезвычайною быстротой: при спанье навзничь, особенно после обременения желудка пищею, движение крови может замедлиться и даже вовсе остановиться. От этого спящий чувствует необыкновенную тяжесть, как будто от постороннего давления на все тело его. Усиливаясь освободиться от тяжести, спящий с трудом делает движение, отчего восстанавливается кровообращение, и тяжесть тотчас проходит. Итак, сны происходят от причин обыкновенных, и гадать по ним и неразумно, и грешно.

«Но сны, – говорят, – иногда сбываются верно, как толкуют их». – Не сны сбываются, а иногда случайно сходится толкование сна с действительным случаем, точно так же, как случайно сбываются и разные приметы. Если бы сны и приметы были гадательны, то не иногда, не случайно только, а всегда бы следовало сбываться им. Если когда случайно придется сбыться сну, то обыкновенно говорят: «Не даром же я видел сон»; а то забывают, сколько раз случалось тоже и прежде, а снов таких не было; и наоборот: сколько раз и прежде виделись такие сны – и не сбывались.

Правда, бывали и бывают сны необыкновенные, вразумительные, от Бога. Так из Свящ. Писания знаем мы, что сам Господь Бог являлся во сне праведным Аврааму, Исааку, Иакову, Давиду, Соломону и другим пророкам и праведникам. Пресвятая Богородица тоже являлась во сне многим св. людям, напр., великомученице Екатерине, преподобному Сергию. Являлись людям во сне ангелы и св. угодники; например, ангел Господень дважды являлся во сне Иосифу, Обручнику Пресв. Девы Марии, волхвам, пришедшим поклониться Спасителю. Бывали такие явления и простым людям. Но эти святые сновидения бывали и бывают только по особенным случаям, когда сам Бог находит это нужным. Такие сны бывают всегда ясны, чисты и так вразумительны, что человек тотчас понимает, что это не простой сон. Такие сны редки, как чудеса, и мы не должны и надеяться видеть их. А наши обыкновенные сны происходят не от Бога, а от причин обыкновенных, и не стоит того, чтобы обращать на них внимание и помнить их, кроме только того, что по ним, как сказали мы, можем мы иногда судить о добром или недобром настроении души своей.

Об этих простых снах и о людях, которые верят им, так говорит Св. Писание: пусты и ложны надежды у человека несмысленнаго; сонныя грезы могут радовать только глупых. Верить снам – все равно, что хвататься за тень или гоняться за ветром. Волшебство, гадание и сновидение – все это суета. Если сны не будут посланы от Всевышнего для вразумления – не прилагай к ним сердца своего. Сновидения обманули многих, кто надеялся на них. (Сир.34:1–7). Аминь.

Священник Николай Постников

В. Анонимные проповеди

1

Рассматривая анонимные проповеди в отношении их народности, мы можем сказать, что самая их анонимность служит доказательством их народности. Безвестность автора – не простая случайность. В этом скрывании имени, как говорит Сухомлинов, открывается черта древнерусской образованности. В постоянном удерживании своего имени в неизвестности видно убеждение, своего рода начало, ставившее мысль, раскрытую в произведении, несравненно выше личности автора. По крайней мере такое пожертвование авторским самолюбием было бы неслыханным явлением в обществе, руководимом другими началами¹²⁴. Псевдонимность древнерусской проповеди, выразившаяся в приписывании ее св. отцам, также открывает нам характерную особенность воззрений древнерусского человека на книгу и поучение. Русский человек смотрел на книгу с каким-то пугливым благоговением. Зависело ли это оттого, что на первых порах у нас были книги только священные и богослужебные, так что народ приучился смотреть на них, как на нечто церковное, священное; или представители языческой старины приучили народ смотреть на книгу, с которой неизбежно всегда появлялись учители новой веры, как на что-то таинственное, талисманное¹²⁵. Мы не будем входить в подробные объяснения факта, ограничиваясь одним указанием на него. Если грамота была дана роду словенскому, как знамение милости Божией¹²⁶, то и книга, по народному представлению, должна была иметь свое происхождение от Бога; а так как обитель Бога на небесах, то и книга должна была спасть к нам с неба. В силу такой комбинации представлений сложился народный стих о голубиной книге:

Восходила туча претемная,

Претемная и прегрозная;

Из-под той тучи темной

Выпадала книга голубиная¹²⁷.

В народном сознании долго жило такое поэтическое представление о происхождении книги, и уже в 16 в. спрашивали у Максима Грека: «К кому прежде сослана грамота с небесе?»…¹²⁸

Даже сами проповедники иногда проникаются этим народным представлением. В «слове ко всему миру на пользу слушающим» проповедник влагает в уста Господа такую речь: «Я послал вам эпистолию с неба, и вы Меня не послушали». В прологе есть слова о Ефреме: «како бысть дан свиток от Бога»¹²⁹. «Епистолия и сказание о неделе»¹³⁰ начинается рассказом о том, как в святом граде Иерусалиме невидимо спал с неба камень, и как в этом камне, когда он, после усердных молитв патриарха, распался надвое, оказался свиток Богом писанный. Естественно, что при таком воззрении на книжное дело, и в частности на учительно-проповедническое, проповедь наша, чтобы иметь авторитет в глазах народа, должна была вести свое начало от лиц, пользующихся большою известностью в христианском мире. И вот русская проповедь является с именами св. апостолов и великих учителей Церкви, в особенности Златоуста¹³¹. Желая быть убедительным и показать священную важность истин, возвещаемых проповедью, наши проповедники становятся иногда крайне наивными, со своими благочестиво-поэтическими представлениями о небесном, божественном происхождении возвещаемых ими истин. Поучая о целомудрии и супружеской верности, проповедник не только приводит свидетельство из учения ап. Павла, но и рисует живую картину того, как учил апостол: «вхожаше св. апостол в дом верных и сед на одре учаше мужи и жены глаголя. Не минайте себе свещания… сиже словеса не суть моя но Златоустаго Иоанна. Паче же апостольска»¹³² – оговаривается далее проповедник, разрушая тем очарование своей поэтической картины. Мы не имеем никаких оснований и поводов предполагать, что в названии своих поучений апостольскими и отеческими высказалась хитрость или злонамеренное желание придать посредством подлога большее значение своему произведению и прославить себя. Напротив, надписывая свое имя чужим, хотя бы и священным, именем, проповедник уже лишался даже возможности иметь какие-либо себялюбивые расчеты, так как произведение ему принадлежащее с надписанием псевдонима становилось учением от божественных книг вообще, не считаясь более принадлежностью какого-либо учителя, – пастыря в отдельности. Что же означают надписания священных имен на проповедях чисто русского происхождения, чем вызваны эти надписания? – В смиренном сознании своей духовной немощи и божественной высоты христианского учения наши древние проповедники ставили себе священным долгом веровать и учить так, как учили и веровали св. апостолы и отцы Церкви. Но это учение в своем чистом виде не всегда могло быть ясно и назидательно для русских людей, не всегда могло иметь прямое приложение к русской жизни. И вот для того, чтобы апостольское и святоотеческое учение сделать ясным и вразумительным для понимания, сделать христианское учение руководительным началом жизни, наши проповедники изменяли, сокращали, поясняли своими примерами греческий текст какой-нибудь проповеди. Таким образом мысль, извлеченная из апостола, Евангелия, из отеческих творений, у наших проповедников являлась в таком виде, что не имела уже почти ничего общего с оригиналом, окрашивалась в цвет русской мысли и фантазии, применялась к потребностям русского быта. Но проповедники, при всех видимых изменениях, сделанных ими в отеческой проповеди, оставались в полной уверенности, что мысль поучения и в оригинале, и в русской переделке одна и та же; а потому и считали свои поучения не себе принадлежащими, а тем св. отцам, которые послужили для них руководством, которое их собственной слабой и грешной мысли дало благодатное освящение. Таким образом надписанием священных имен на своих поучениях наши древние учители хотели не возвысить свои произведения злонамеренным подлогом, а высказать, что они учат так, как учили св. отцы, что их мысль – не своя мысль, а заимствованная у того или другого учителя Церкви. Конечно, желание быть единомысленным с учением отцов Церкви не служило еще решительным ручательством за то, что такое единомыслие было и на самом деле. Но для нас важно в этом случае то, что учители древнерусские, относясь с благоговейным почтением к мысли учения св. отцов, не переносили это почтение и на букву, не соединяли и с ней представления о чем-то высоком и священном, как это было в западной церкви. Такое свободное отношение к букве заметно даже и в переводных сочинениях, так как, «прелагая божественныя писания от многопремудраго и художнаго, зело-скупаго еллинскаго языка», наши книжники не дорожили греческой буквой, в уверенности, что и «словенский язык от Бога добре сотворен бысть, понеже вся елика сотвори Бог зело добра»¹³³. Переводили не все к ряду, а с пропусками, и выбирали, конечно, то, что считали более важным, более вразумительным и приложимым к русской жизни. «Я же согласно моему разуму, к благоугождению Божию и к пользе души, списую себе и теми поучаюсь, и в том живот и дыхание мое имею», – рассказывает преподобный Нил Сорский о своих книгописательских занятиях на Афонской горе¹³⁴. Итак, можем сказать мы на основании этого признания преподобного Нила Сорского, – наши книгописцы выписывали из греческих книг только то, что было согласно с их разумом, что они понимали и чему сочувствовали. Но мысль греческих учителей, возникшая на чужой почве, при других условиях жизни, не могла удовлетворять всем потребностям русской жизни, не могла получить у русских людей преобладающего, а тем более какого-нибудь исключительного значения. Потому, переписывая греческие поучения, наши списатели вносили наряду с греческим текстом и мысли собственного творчества. Сначала эти списки появлялись в виде заметок на сторонах, а потом вносились дальнейшими переписчиками и в самый текст. Эта система интерполяции, составляющая характерную принадлежность нашей древней письменности имела особенно сильное приложение к церковной проповеди, которая более, чем всякое другое словесное произведение, должна была видоизменяться соответственно новым потребностям той среды, где она распространялась. Вот почему и в тех поучениях, которые, по-видимому, соответствуют своему надписанию и по строю мыслей могут считаться принадлежащими греческим проповедникам, мы встречаем очень много «худоумных приписок», свидетельствующих о том, что и эти поучения видоизменялись применительно к пониманию и вкусу русских читателей. Напр., как замечает о. Горский, в словах, по-видимому греческого происхождения, между святоотеческими рассуждениями встречаются такие изречения народной мудрости: «некрасен позор, лисица в куратех, того же настроения учитель не подобен», «а лиха человека учити, аки в утлу тыкву воду лити», «хмель вниде высоко и доиде верха и долу сниде, тако и пьяный умом, вознесеся высоко и до ада сниде идеже сатана привязан»… Едва ли нужно замечать, что приведенные нами изречения не имеют ничего общего с теми отеческими поучениями, в которых они встречаются¹³⁵. Видоизменяясь под новыми влияниями, греческая святоотеческая проповедь, хотя и удерживала свою основную мысль, утрачивала все те характеристические особенности, по которым бы можно было отличить ее от проповеди русского происхождения, – она становилась до известной степени русской, народной проповедью. Такова в общих чертах судьба переводной византийской проповеди в нашем отечестве в эпоху византийского влияния.

Следя за развитием учения богомолов, мы невольно сталкиваемся с их богомильским взглядом на лицо Иисуса Христа. Со всеми изложенными нами заблуждениями богомолов находятся в самой тесной связи их мнения о Христе Спасителе. Того, как думают и учат они об Иисусе Христе, разумеется, нельзя у них найти в строго проведенной системе; мы приводим их учение об И. Христе в некоторый порядок на основании разрозненных мнений о том или другом частном предмете, относящемся к данному вопросу.

Если бы предложить трудный вопрос об искуплении самим учителям богомолов, то можно положительно сказать, что они растерялись бы и не скоро бы ответили, даже в духе собственного своего учения. Богомолы мало вдумываются в свои слова о том или другом частном предмете веры; в этой темной среде не пробудилась еще энергия мысли настолько, чтобы давать себе отчет в словах и действиях, подводя их под общие религиозные убеждения и начала. Чтобы сообщить мысли определенное движение в области религии, для этого нужно или самому прочно установить главные основоположения религиозного учения, или ясно усвоить уже готовые точки зрения на религиозные предметы; богомолы же не могут похвалиться ни тем, ни другим, тем более, что богомильская ересь, окрасившая своим цветом их религиозные воззрения, и сама, как мы видели, не имела строгой системы вероучения.

Понятия богомолов о лице И. Христа находятся в тесной связи с богомильским учением об этом предмете. По богомильскому учению мы знаем, что блудный сын Божий, или сатана, очень много противодействовал Богу Отцу. Чтобы сокрушить его силу, по мнению богомилов, другой сын, Логос, истек, наконец, из сердца Отца, прошел через Марию и вступил в область сатаны, в мир. Этот-то Логос и называется у богомилов Христом – только далеко не в том смысле, как мы понимаем Христа. Богомильский христос не есть воплотившийся Сын Божий: последний не воплощался и не мог даже воплотиться ни через Марию, ни другим каким-либо способом; ибо между плотью и чистейшим духом, каков есть Сын Божий, Логос, немыслимо существенное соединение. Так, под влиянием гностического учения о злой природе человеческой, как творении сатаны, богомилы не допустили существенного соединения человечества с божеством в лице Христа Спасителя, а разумели под именем Христа того же Сына Божия, Логоса, только прошедшего через Марию, как через канал, и потому не имевшего другой телесности, кроме телесности небесной. Вот что такое у богомилов Христос! Он не имеет почти ничего общего с христианским представлением об Иисусе Христе. Происшедшие от богомилов кафары даже знать ничего не хотели о Христе, рожденном в Вифлееме и пригвожденном ко кресту в Иерусалиме. По их убеждению, Христос мог воплощаться и действительно воплощался только духовно, в людях, удостоившихся этого по чистоте сердца и святости дел. Наконец, выродившиеся из кафаров «братья и сестры свободного духа» коротко и ясно порешили, что каждый духовный человек есть богочеловек и стоит выше закона, таинств и Церкви. И Христос Иисус именно был, по мнению богомилов, первым из таких людей, в которых угодно было Сыну Божию, в виде Духа Святого, вселяться в разные времена, по вниманию к их нравственным совершенствам. Так еще в IV веке, Фотин, епископ Сирмийский, учил, что «нужно строго различать человека Иисуса и одушевлявший его божественный ум. Сам в себе Иисус был простым человеком и не имел другого сознания о себе, кроме человеческого. Но эта человеческая личность должна была сделаться орудием Слова, и потому была вдохновляема и руководима Богом»¹³⁷. Отсюда-то и вытекает у богомилов недостаток уважения к лицу Божией Матери: как скоро Сын Божий, Логос, соединился с сыном ее Иисусом не существенно, а духовно, то, очевидно, ее нельзя и называть Богородицею; это звание более естественно, по мнению богомилов, усвоять другим женщинам, которые, подобно благочестивым мужчинам, будут в состоянии привлечь на себя наитие Сына Божия, и отличаясь учительским и пророческим даром, знанием слова Божия и подвижничеством, соделаются наставницами духовной церкви. Всякая душа, принимающая в себя писание Божие и потом научающая других, есть богородица, по точному учению богомилов¹³⁸.

Что у богомолов наших существует именно такого рода взгляд на Христа Спасителя, это прежде всего и как нельзя выразительнее доказывать богомолы своими понятиями о собственных наставниках и наставницах. Поэтому, кто хочет убедиться, что у них действительно распространен богомильский взгляд на И. Христа, тому стоит только познакомиться хорошенько с существующими у них христами и богородицами.

Как лже-христов, так и лже-богородиц несправедливо видят только в одной хлыстовской и скопческой секте, отделяя их непроходимою бездною от общего направления народной мысли, зараженной богомильством. Богомолы также называют своих учителей христами, равно как учительницы достигают у них звания богородиц. И такие отношения богомолов к своим учителям и учительницам очевидно вытекают из их еретических представлений о лице Христа Спасителя. Как скоро учитель богомолов называется христом, то как богомолы говорят, «старый Христос» в глазах их такой же человек, как их учитель. Точно также, если наставница богомолка может заслужить имя богородицы, то и Деве Марии усвояется, в глазах богомолов, название богородицы в таком же своеобразном смысле. Как человек, подобный наставникам богомолов, Иисус Христос, очевидно, не имел божеского естества, в строгом смысле слова: самому божеству, в лице Сына Божия, не было никакой возможности существенно соединиться с человеком Иисусом. И наоборот, если божественное естество, в лице Сына Божия, не принимало естества человеческого, по действию Святого Духа, от Пречистой Девы Марии, то происшедший от нее Иисус Христос рожден ею по обыкновенному закону природы и вовсе не есть второе лицо Святой Троицы, а представляется простым человеком. Вместе с тем и Дева Мария названа богородицею не в собственном смысле, а только во внимание к тому, чем, по предназначению свыше, сделался ее сын впоследствии. Дева Мария называется у богомолов богородицею, и это означает только то, что сын ее Иисус, не будучи от рождения Богочеловеком, так как Слово не соделывалось, по сошествии на землю, плотию, впоследствии имел удостоиться благодатного осенения от Сына Божия и сделался помазанным от Духа Его, то есть настоящим христом. Это – нечто в роде особенного влияния на человека Иисуса со стороны Бога Слова, таинственное проникновение его существа силою Духа Святого. Словом, по учению богомолов, сам Сын Божий не жил на земле и не страдал как Божественное Лицо, соединившее в себе ипостасно божеское естество с человеческим; а жил, и страдал, и умер – человек Иисус, удостоившийся, ради беспорочности жизни, чистоты сердца и святости дел, некоторого общения с Сыном Божиим: последний в виде Духа Святого вселился в душу и плоть его уже после, пред смертью. Но, судя потому, что 1. Христос получил от Бога только известные благодатные дары, которые и придали ему имя Христа, или помазанника, можно заключить о возможности удостоиться такого же помазания от Сына Божия и каждому истинно верующему и добродетельному человеку. Вот вам и идеи этих бесчисленных христов, как называют богомолы своих учителей! По убеждению их, новые христы совершенно тождественны старому Христу; это такие же божьи люди, каким был и прежний Христос. По учению богомолов, значит, Сын Божий останется на земле Духом своим Святым, по воле Отца Небесного, до скончания века и будет по временам сообщаться некоторым избранным, т. е. людям Божиим. И задача христов, по мнению богомолов, вовсе не так трудна, как кажется; по ихнему выходит, что и старый Христос, не быв Сыном Божиим по естеству, обязан был, во имя вселившегося в него Духа Святого и пользуясь Его дарами, только учить, пророчествовать, творить чудеса. Об искуплении не может быть тут и речи. Богомолы читаемые в Евангелии места, где называется Христос то учителем, то наставником, приводят, между прочим, в доказательство своего богомильского взгляда на Спасителя мира, – тем более, что Сыном Божиим называется Он здесь довольно редко, и то, конечно, по благодати, добавляют они вместе с хлыстами. Притом, и в церковной песни поется: «Христос рождается», – а не родился: значит, Христос постоянно может рождаться, то есть открываться в сообщении Духа Святого избранникам. Богомолы как бы так говорят о своих христах: «то, чего удостоился Иисус Назорей, может быть приобретено и другими людьми: на Иисуса, названного Христом потому только, что в него, ради его святости и чистоты, вселился Сын Божий, как две капли воды походят и все другие мужи, сравнившиеся с ним по нравственным своим достоинствам, так как при святости и чистоте их жизни ничто не может препятствовать Сыну Божьему благодатно вселиться в них и сделать их христами». «Вселюся в них и похожду», – а не в Него, сказано в Писании, говорят богомолы вместе с хлыстами; кто заповеди Мои сохраняет, тот во Мне пребывает и Аз в нем, сказал Сын Божий устами старого христа, – и Отец Мой возлюбит его, и к нему придем и обитель у него сотворим». Значит, христов много между истинно верующими, но они открываются только по мере нужды, по случаю особенного упадка нравов или оскудения безбрачия (чистоты): И если открывшиеся христы проповедуют и собирают малое стадо, которому дают ведать тайны царства, то они только подражают старому христу, – повторяют в своей жизни его историю».

Итак, если по учению богомолов, Иисус Христос был только первоначальный учитель, пророк, Сын Божий по благодати и по непосредственному общению с Духом Святым, то с теми же собственно качествами и принадлежностями мыслятся у богомолов и их собственные христы. Община, конечно, величает их больше всего отцами, учителями и наставниками; но и эти названия у богомолов очень почетны и важны. «Не тот, говорят богомолы, отец, который родил нас плотью, а тот, который родил по духу». В соответствии с этим, отцы и учители любят выдавать себя за пророков, исполненных даров Св. Духа, силою которого они будто бы совершали и совершают бесчисленные чудеса, воскрешают мертвых, ловят рыбу в сухих болотах, словом, все делают, чем прославился в своей жизни старый Христос. Вот откуда объясняется и то учение богомолов, что они только себя и считают истинно верующими, что в их церкви находится Дух Святой: это значит, что отцов своих считают они достигающими чрезвычайной близости к Богу, святыми, или, точнее, христами, которые по своим нравственным совершенствам привлекают на себя помазание Духа Святого, почему и во всех действиях их выражается не собственная их воля или страсть, а влияние обитающего в них Духом Сына Божия. Св. синод о хлыстовской секте в 1842 году дал такой отзыв: «Хлыстовщина – ересь богохульная, потому что, не отвергая наружного общения с христианскою церковью, вводить человекообожание». Как точно и вполне эти слова применяются к лже-христам и лже-богородицам, обожаемым и чудотворящим в темной среде богомильствующих богомолов¹³⁹!

Чтобы не показаться голословными, мы хотим назвать здесь нескольких лже-христов и для характеристики упомянуть о некоторых якобы чудесах, совершенных ими; лже-христы эти принадлежали, а может быть, и принадлежат еще богомолам Пензенской губернии, и об них, сколько известно, никто из интересующихся народными ересями не говорил в печати. Но прежде приведем здесь, для параллели, одно место из русских летописей, где говорится о лжехристах, ходивших со своею проповедью еще в начале XVI века в Польше и Силезии. «В то же лето (1507), за Краковом, собрались льстецов некоих тринадесять, иже поведахуся быти апостолами, и еднаго межи собою нарекоша христом, и ходиша по селом, и безумных лестяще и многи чудеса хитростию творяще: в безводных озерах пред людьми рыбы ловиша, прежде их тамо наметавши; наемше кого, да ся мертвым сотворит, донели же его воскресят, – тако мертвых воскрешаху. На Шлионску же (в Силезии) гостиша у едныя жены, и понеже не хоте им дати, еже у ней прошаху, тай вложиша губку зажжену во убрус, отъидоша, грозяще ей пометою от Бога; она же не смотревши, вложи убрус с огнем в скрыню, и помале возгореся ей скрыня, и потом весь дом игоре. Егда же прииде муж ея и глагола: «Что се есть?» – она же рече: «Христос ми покара, ему же не дах, еже мя прошаше»¹⁴⁰. Вообще у юго-западных славян замечаются богомильские воззрения на Христа Спасителя через всю историю. Так еще около 1301–1343 годов, по поводу обвинения папой пражского епископа Яна из Дражиц, обвинитель его писал папе: «В Пражском городе и епархии находится весьма значительное число еретиков, которые веруют и проповедуют о греховности всякой присяги, о безразличии исповеди и разрешения от грехов у священников и мирян; они учат, будто Христос имел тело не человеческое, но мнимое»¹⁴¹.

Находящиеся перед нами официальные документы представляют местных лжехристов с показанными атрибутами. Здесь, во-первых, упоминается о многих учителях богомолов, признававшихся, а может быть – и теперь признаваемых совершенно подобными И. Христу. Потом, во-вторых, эти лже-христы принимали и принимают от последователей своих земное поклонение, дозволяют у себя целовать руки, плечо и колено, благословляют, даже обеими руками, как архиереи… Один из таких учителей, старик лет 70, по имени Давид Адрианов (в с. Каменке Нижелом. уезда), имевший громадное влияние на богомолов окрестных сел, чествовался как святой в самом строгом смысле этого слова, принимал приношения в отверстие, сделанное в потолке своей горницы, или кельи, причем уверял, что все пожертвования берутся Богом на небо; он же любил проповедывать, что слышал звон на небесах, и для доказательства своей святости пытался ходить босиком по зимам в жестокие морозы, но один раз отморозил себе ноги, так что с трудом был вылечен в больнице, и после уж не оскорблял своих почитателей отказом в принятии жертвуемой ими теплой обуви. Крестьянка из того села, где жил Давид Адрианов, рассказывала, что раз, когда, по случаю освящения церкви в соседней деревне, она ходила туда молиться Богу, то видела в одной келье означенного богомола Адрианова: его посадили на лавке в белой рубашке, распоясанного, а бывшие тут богомолы подходили к нему, делали земное поклонение, целовали плечо, колено и ноги, величали отцом и учителем, и наконец на руках вынесли куда-то в другое место. По словам очевидцев, тоже самое делают с лжехристами во многих деревнях Пензенской губернии. Иногда для доказательства перед народом своей святости учители распускают о себе молву, что они на несколько дней, обыкновенно на три, в соответствие Иисусу Христу, умирают или обмирают, и в это время восходят в рай и нисходят в ад, – видят всех людей там находящихся, «кто где и за что на том свете находится». Некоторые даже осмеливаются объявлять, что они получили от Бога благодать умерщвлять и опять воскрешать умерщвленных, причем рассказывают и несколько случаев таких чудотворений. Один лжехристос умертвил однажды крестьянина односельца за то, что тот нагрубил ему, а в другой раз за то, что крестьянин ругал его за продажу купленной уже у него овцы. Он же будто бы умертвил другого крестьянина за дерзость, состоявшую в том, что последний не посторонился для лжехриста с дороги, когда шел между гумнами с вязанкой сена… Но все эти лица, из жалости к ним, были опять воскрешены «всесильным Христом».

По вере в своих наставников, как в таких же христов, каков был сам Основатель христианства, богомолы не усматривают никакой фальши и в таком напр. заявлении со стороны своих учителей, что будто бы они, учители, низводят на себя «благодать» творить чудеса, воскрешать и умерщвлять – силою каких-то таинственных, т. е. кудеснических, молитв, возсылаемых ими к Отцу Небесному. Опять прозрачный намек на происхождение их от пресловутых богомилов, ожидавших для души всякого блага от одной молитвы и потому называвшихся эвхитами. Точно так же авторитету лжехристов нисколько не вредит нелепая претензия некоторых из них быть похороненными, в случае смерти, подобно Иисусу Христу, т. е. не иначе, как «обвитыми плащаницей чистой», или «в пеленах». Мы знаем одного учителя, который именно наказывал своим ученикам похоронить себя обвитым пеленами. Но это еще ничто в сравнении с тем, как относятся лжехристы к своим незаконнорожденным детям. У богомола Сергея Ермолаича Привалова (с. Скворешного Нижелом. уезда) родился от девицы богомолки сын: Отец выдавал себя и все его признавали за личность божественную, т. е. за второе лицо Святой Троицы, или за Христа; фанатик проповедовал, что «в духовных делах», в области веры и нравственности, он «силой и властью свыше уполномочен никак не меньше Христа Спасителя»; он имел четыре дочери и оставил их в девицах; мяса не ел и вино пил только красное, разумеется по виду, а не по существу, – в соответствие Иисусу Христу, употребившему на тайной вечери виноградное вино, цветом красное. Но когда от одной из дев богомолок, которых он зазывал к себе в келью для молитвы и затем растлевал, родился у него сын, то Привалов во всеуслышание стал проповедовать, что «ребенок его, пришедший в меру возраста, будет учитель целой вселенной»... Бог не допустил сбыться пророчеству лжехриста, обещавшего в своем сыне достойного себе преемника: младенец, отданный матерью на воспитание в чужое семейство, вскоре умер.

Нравственная жизнь Привалова, как и других лжехристов, была такого свойства, что о ней и говорить нельзя без омерзения. Народ потворствует лжехристам, потому что никакое беспорядочное поведение их не набрасывает невыгодной тени на их мнимую святость, не возбуждает подозрения на счет действительности обитания в них Духа Христова. Многие лжехристы, по причине невоздержной и развратной жизни во время путешествий, так в дороге и умирают. Один крестьянин рассказывал про своего брата, учителя и отца богомолов, что «ему за распутную и пьяную жизнь Бог не привел увидеть Киева, куда тот не доехал только три версты и умер скоропостижно». Но авторитет учителя остался при нем до самой смерти. И тот самый лже-христос, который заповедовал похоронить себя по образу старого Христа, предался впоследствии пьянству, но несмотря на то продолжал сохранять в обществе богомолов свое прежнее значение. Он много раз путешествовал в самый Иерусалим, и это сильно помогало ему удерживать звание христа. Конечно, есть богомолы, которые в минуту откровенности скажут вам, что некоторые христы ведут себя из рук вон дурно, что не все они оказываются способными надлежащим образом пользоваться путешествиями по отдаленным святыням востока, что иногда они портятся нравственно во время странствований и возвращаются домой с большею распущенностью и развращенностью, чем были прежде, начинают пьянствовать, совершенно оставляют церковную службу и т. д. и т. д. Но вообще дурная жизнь учителей богомолов объясняется в их собственную пользу и авторитет их, как христов, не падает от этого. Обязательно верить, внушается каждому богомолу, что поведение лже-христа может быть дурно только по-видимому: Дух Сына Божия, которого удостоился учитель, действует в нем, как в своем органе, согласно с указаниями непостижимой премудрости Божией, свободно и независимо от личной воли и сознания того, кого избрал он своим орудием. Вот почему богомолы с благоговением смотрят на какие-нибудь уродливые прыжки или на безнравственные действия своих лже-христов. Когда в них обитает Дух Сына Божия, то по-человечески судить о них нельзя: они не то, что прочие люди: чем меньше в жизни их заметно здравого смысла, тем непосредственнее, по мнению богомолов, соединились они с Христом, то есть с Сыном Божиим. Еретики знают, что Богу или Христу не свойственно грешить, и этого для них достаточно, чтобы в безнравственном поступке учителя заподозрить – выражение полученного им откровения свыше, смысл которого может быть не всегда понятен для самих лже-христов. Одним словом, здесь лже-христы подходят уже под понятие богомолов о своих юродивых, отождествляются с теми блаженными христа-ради, которые будто бы удостоиваются за свои аскетические подвиги, просвещения от Духа Святого и живут независимо от указаний естественного разума. Но об юродствующих богомолах мы уже говорили прежде.

А. Балаковский

4. Свадебные обряды и обычаи

Крестьянские свадьбы в Южной России обыкновенно бывают или осенью, по окончании полевых работ, или же зимой, после святок; «летом же, по словам крестьян, женится или богатый, или бесноватый». Если паробок на вечерницах или гуляньях наметит себе девицу по душе, то сообщает об этом своим родителям, которые или сносятся первоначально с родителями невесты о том, нет ли с их стороны какого-либо препятствия к предполагаемому браку, или же без предварительных сношений приглашают двух родственников или соседей в сваты, с которыми и отправляется жених в дом невесты, взяв с собою бутылку водки и хлеб. Подошедши к дому невесты, жених посылает в дом сватов, называемых маршалками, а сам остается на дворе. Маршалки входят в дом, кладут свои шапки на припечку и говорят: «Добры-вечер, добры люди! Чи не чуть часом у вас на продаж телычки?» или: «Чи не бачили часом нашей телычки?» – Обычай, напоминающий древнюю продажу невест. Получив утвердительный ответ, сваты испрашивают согласия дочери, которая между тем стоит у печки и ковыряет в ней пальцами, или же совершенно прячется за печку. Сваты просят ее выйти оттуда и даже силой вытаскивают ее из-за печки, сажают за стол, сами садятся и кладут перед нею шапку паробка, который между тем все еще остается в сенях. Девица берет шапку в руки и, после минутного раздумья, бросает ее на землю, показывая этим, что она не хочет быть под главенством паробка. Сват поднимает шапку, снова кладет ее перед девицею и уговаривает ее не отказывать им в согласии. Этот обряд повторяется до трех раз: если и за третьим разом девица бросает шапку, то это означает отказ. Но большею частью девица представляет решение своей участи родителям и на просьбу сватов о согласии отвечает им: «Як батько та маты, то й я». Если родители не согласны, то дают отказ такими словами: «Нехай вам Бог дае щастя де инше, а нам де инше». В некоторых селениях вместо этого отказа кладут на стол «гарбузу»¹⁴³; но это уже делается в насмешку, когда жених сватает невесту не по своему состоянию. При этом часто случается, что молодежь подслушивает под окном избы, в которой происходит сватанье: Заметив «гарбузу», она кричит под окном: «Гарбуз зеленый! Не сватай девки парубок мерзеный!» В случае согласия родителей выдать дочь свою за парубка, сваты приглашают в хату жениха, который после приветствия родителей невесты, вынимает из кармана водку и ставит ее на стол. Один из сватов начинает пить эту водку к хозяину, хозяин к хозяйке, хозяйка к жениху, а жених к невесте, приговаривая: «Здорова була дивонько!» После этого, жениха и невесту заставляют поцеловаться, а хозяйка приносит рушники или платки и передает их дочке, которая дарит ими сватов и жениха, а жених передает невесте кольцо. Потом назначается день свадьбы, и родители жениха и невесты идут к священнику заявить о желании своих детей вступить в законный брак и вместе с тем просить священника «голосити заповеди», то есть делать оглашения. Во все время от «обмовин» и «зарученья» до самой свадьбы невеста ходит в лентах.

За несколько дней до свадьбы невеста приглашает своих подруг для приготовления к свадьбе и пения на ней обрядовых песен. Подруги эти называются дружками. Равным образом и жених приглашает своих товарищей, которые на время свадьбы получают название бояр.

Из экономии времени, свадьба большею частью начинается на воскресенье. На кануне свадьбы, как бы прощаясь со своим родом или испрашивая у него благословения, жених и невеста считают непременной своей обязанностью заказать заупокойную литургию с панихидой за упокой всех своих умерших родственников и, после литургии, устроить угощение для нищих. В этот же день жених и невеста, после предварительного приготовления и исповеди, ходят в церковь ко святому причастию, в сопровождении своих дружек и бояр. Дорогою они кланяются всем встречающимся и просят у них прощения и благословения. Обычай этот существует издавна и освящен церковью. В униатских требниках было наставление, чтобы иерей, прежде венчания и благословения брачного, наказывал и повелевал жениху и невесте «исповедь сотворити грехов, и аще можно есть, приготовляти себе постом и молитвами ко св. причащению, и еже к тайне супружества святолепно, якоже подобает христианам, приступити»¹⁴⁴. Но с христианским обычаем исповедываться и приобщаться св. таин соединяются не христианские обычаи. Идучи с невестою в церковь, дружки поют различные песни.

Поклоны встречающимся и испрошение у них прощения и благословения перед св. причастием имеют связь с другим обычаем, по которому невеста, получив благословение от родителей на брак, с расплетенной косой и венком на голове, в сопровождении дружек, идет за благословением к священнику, к своим родным и близким знакомым и просит их на свадьбу таким образом: «просыв батько й маты на силь; на хлиб; на весилле до батькивськой хаты». Во время приглашения невеста с подругами кладет на стол калач. Этим, так сказать, она задабривает свое село, свой род, и просит у него прощения и вместе позволения оставить его и перейти в другой род.

По возвращении невесты домой, после обеда, начинают убирать гильце и приготовлять каравай.

«Гильцем» называется деревцо, увешанное цветами, с одним главным цветком на верху. В день свадьбы оно втыкается в каравай. Перед началом приготовления гильца меньший староста испрашивает благословение у старшего старосты: «Пане старосто! Благослови сиому дитяти гилечко убрати!» На это старший отвечает: «Нехай Бог благословит!» Затем младший, ударяя в потолок трижды палкою, произносит: «Раз, два, три!» После этого начинается самый обряд убирания гильца, сопровождаемый музыкой и заунывными песнями.

Подобным образом гильце приготовляется и для жениха, в его доме. Гильце служит как бы знамением, под которым женихова и невестина стороны будут сражаться между собою из-за невесты. У черногорцев сваты, в числе от 60 до 300 человек, отправляясь в дорогу, как бы в поход, должны взять с собою и знамя¹⁴⁵.

По уборке гильца приступают к приготовлению каравая, бывшего в древности одним из жертвенных яств в честь рода и рожаниц. Одна из свах берет дежку, в которой месят хлеб, а другая – верх этой дежки с мукою, и подносят свату со словами: «Благослови, свате, каравай росчиняти!» Сват отвечает: «Боже благослови в добрый час!» Тогда с песнями начинают росчинять каравай.

Затем каравай сажается в печь, при чем сажающая его женщина делает лопатой какие-то странные движения. Посадив каравай в печь, каравайницы берут дежку, бывшую с тестом, поют песни и пляшут с нею по хате, нося ее на руках над головами. Старшею коровайницею всегда бывает беременная женщина, и это делается для того, чтобы каравай лучше поднялся. Вынув из печи каравай, убирают его разными цветами и калиною, и убранный таким образом каравай кладут на середине стола и в каравай втыкают гильце.

Между тем, пока в доме невеста занимается приготовлением гильца и каравая, жених со своими родителями, родными и знакомыми приходит под вечер с музыкой в дом невесты, где родители ее делают подарки родным жениха: женщинам дарят очипки, мужчинам платки, девушкам ленты, а матери жениха, кроме того, еще и сапоги; знакомым же, вместо этих подарков, раздают по булке хлеба. Жених и невеста тоже обмениваются подарками: жених дарит невесте желтые чоботы, а невеста отдаривает его красной рубахой. После этого начинается угощение, сопровождаемое известного рода песнями. Между ними особенно замечательна песня, выражающая глубокую скорбь невесты о разлуке с родителями.

Со скорбными чувствами проводит невеста последний день в родительском доме. Правда, она остается большею частью безмолвною; но за нее говорят и высказывают в песнях ее чувства подруги-девушки. Распеваемые ими песни сложились веками и сложились на основании опытов; а опыты были различные. Бывало, что выдавали девицу замуж за немилого-за-постылого; случалось и так, что она выходила замуж по любви, по совету. Но и в последнем случае было для невесты достаточно поводов задуматься о своей будущей жизни. Свой дом, свою родную семью она знает и сроднилась с нею; а чужая сторона, куда она выходит замуж, ей совершенно неизвестна; чужие люди заботятся только о своих семейных интересах. Самое сватовство показало ей, что чужие люди смотрят на нее, как на продажную телушку или козу и торгуются за нее с родителями, иногда не спрашивая даже ее согласия. И вот, чужая сторона сделалась выражением самой горькой, одинокой жизни:

Чужая сторона без ветру сушит,

без морозу знобит,

Она горем вся изнасеяна,

Она слезами поливана.

Поэтому и в свадебных песнях, на ряду с веселыми песнями, в которых выражается нетерпеливое желание невесты увидеться со своим возлюбленным, раздаются порой унылые песни, о разлуке невесты со своими родителями.

Настает день брака. Жених, нарядившись к венцу, отправляется в дом невесты, где между тем начинается обряд продажи и расплетания косы. Дружки, получив благословение от родителей невесты, заплетают невесте косу и, посадив ее на стул, приставляют к ней сторожем брата или малолетнего родственника и заставляют его расплетать невесте косу. Пока брат приготовляется расплетать косу, ее торгует у него женихова сторона. Сторона невесты просит ее брата «дорожиться» сестрою, т. е. не продавать ее дешево. Брат соблазняется червонным золотым жениховой стороны и уступает ей сестрину косу. Тогда на него сыплются насмешки и даже побои. После этого проданную косу невесты расплетают ее подруги; при этом невеста горько плачет. Ее убирают в цветы и надевают на голову венок.

Перед тем, как ехать к венцу, жениха и невесту водят во круг дижки, а также по хате: оба они кланяются родителям в ноги и просят благословения к венцу.

Жених и невеста выходят из хаты через огонь и воду. Мать осыпает их различными хлебными зернами. В свадебном поезде участвуют сваты и свахи, старосты, дружки и маршалки. Он отправляется к церкви в следующем порядке: на передней повозке садится невеста с дружками, на другой – жених с шаферами, далее сваты, свахи и проч. Дорогою свахи и дружки поют различные песни.

На дороге не участвующие в поезде крестьяне ставят стол с хлебом и солью и как бы загораживают жениху и невесте дорогу к церкви. Жених и невеста делают поклоны пред хлебом, берут его себе и отдаривают за него деньгами.

В церкви, во время венчанья, кладут под ноги жениха и невесты хустку или подножник и под углами его по шостаку (по 3 к. сер.) или по грошу. Самый обряд венчания в Малороссии совершается несколько иначе, чем на севере России. По Могилинскому требнику, при венчании не положено было общей чаши и хождения вокруг налоя. О сем последнем в требнике Могилы замечается: «Вестно буди, яко обращение кругное благословных ради вин оставляется и не бывает, но абие по молитве поются тропари, всем на своих местах стоящим: Исаие ликуй». Оно выброшено потому, что невежество находило в нем для себя повод к неблагопристойности и давало случай противникам взносить гнусную клевету на православную Церковь. Взамен того, Петром Могилой введено взаимное обязательство в неизменной верности и при обручении и венчании положены вопросы о свободном согласии жениха и невесты на брак.¹⁴⁶ В униатских требниках, кроме того, предписывалось вязать при присяге руки эпитрахилью. Вместо эпитрахили стали впоследствии времени употреблять платок; «потому что, – по словам г. Хойнацкого, – он должен переходить в руки вяжущего; а богатые семейства в западной России и теперь дают платки довольно ценные. И замечательно, что обычай этот так сроднился с жизнью западнорусского народа, что выражение «вязать руки» на языке малороссийском дает совершенно такое же понятие, как и вступить в законный брак. В одном месте в Малороссии, за отсутствием местного священника, одну пару обвенчал полковой священник и, как человек русский (?), обвенчал ее по обычаю русскому без всяких присяг и вязания рук. На этом основании семейство это и доселе позволяет себе жить довольно свободно, потому что они не присягали друг другу, и им не вязали рук¹⁴⁷.

Бояре, дружки и старосты наблюдают, плачут ли под венцом молодые, или нет, и поэтому заключают о их взаимной любви. На них также лежит обязанность замечать, кто прежде из молодых ступит в церковь и чья свеча больше сгорит или раньше потухнет. Крестьяне думают, что тот умрет раньше, у кого больше сгорело свечи или у кого она раньше заглохла. По выходе из церкви заходят к священнику и приносят ему в дар каравай, напитки и украшенную калиной курицу, которая издревле служила эмблемой огня и Перуна и составляла непременное свадебное кушанье. Затем поезд трогается к дому невесты, в предшествии свата с караваем на руках. В ожидании новобрачных, пред домом невесты выставляется стол, а на нем кладется бохан хлеба, ручник и водка. Мать невесты встречает новобрачных с хлебом и солью, в вывороченном вверх шерстью кожухе. С мехами и овечьей шкурой, как символами дождевых облаков, соединяются счастливые приметы. Вывороченный тулуп, овчина и соболи предохраняют жениха и невесту от действия нечистой силы и злых чар, наделяют их плодородием, счастьем и богатством: те же самые дары сулит и дождь, оросивший юную чету в день свадьбы¹⁴⁸.

Мать невесты осыпает молодых хлебными зернами, служащими символами дождевых капель, оплодотворяющих землю, берет фляжку, пьет через ручник водку, выплескивает остаток ее через себя и разбивает рюмку о землю. Сделав все это чинно, она возвращается в хату, а за нею идет весь поезд с музыкантами. При входе в хату, свахи заглядывают в печь, как представительницу домашнего очага.

Войдя в комнату, дружки сажают молодых за стол, а сами поют песни до тех пор, пока не подадут обед. Между ними замечательны песни, в которых мать зовет молодую, чтобы она по-прежнему помогала ей в хозяйстве; но молодая, как неподвластная ей, не хочет и слушать приказания матери.

Пред обедом и после обеда поют приспособленные к сему песни, а затем, в хате или на дворе, смотря по времени года и по погоде, начинаются танцы, открываемые женихом и невестою и продолжающиеся почти целую ночь.

После танцев новобрачные идут в комнату, а свахи и дружки идут в амбар за караваем. Принесши каравай, допрашивают молодую, какими цветами он убран; если молодая не ответит, то спрашивают отца и мать и продолжают спрашивать до тех пор, пока кто-либо не даст удовлетворительного ответа. Затем, положив каравай на стол, дружко разрезает его, берет из него небольшую часть и, став на лавку или скамью, говорит громко: «У нашого князя и княгини есть приятель такой-то. Обизвись! А як ни, то отдать каравай на запорожци». Таким образом каравай раздается всем присутствующим. Куски каравая рассылаются также священнику и знакомым, почему-либо не бывшим на свадьбе.

На первый или на второй день брака невесту увозят в дом жениха. Тотчас после обеда в день свадьбы, или же поутру на другой день, молодой отправляется как будто на ярмарку за сапогами для молодой и идет в свой дом, а через несколько времени возвращается в дом невесты с музыкой, в сопровождении своих родных и приближенных, которые при этом нередко бывают вооружены кольями.

Перед ним несут гильце. Между тем такое же гильце ставится на стол и в доме невесты, по уходе оттуда жениха. Когда молодой придет к дому невесты, мать последней встречает его таким же образом, как встречала после венчания, то есть в вывороченном кожухе; а сторона невесты заступает ему дорогу и не пускает его к невесте, так что он вторгается в хату как будто насильно. За ним входят его бояре с гильцем и бросаются к столу, чтобы изломать гильце невесты и поставить женихово. Сторона невесты защищает это гильце; но женихова сторона побеждает и наконец ломает невестино гильце¹⁴⁹.

Но эти грубые обряды, напоминающие старинное насильственное похищение жен, заменяются в других местах более мягкими обрядами продажи невесты. Когда женихов уходит из дома невесты, в это время свахи приставляют к молодой ее брата. Возвратившись с чоботами, молодой торгуется с братом невесты за ее косу и дает ему 4 коп., а невесте дарит купленные им будто бы на ярмарке чоботы, которые она и надевает на себя тут же.

Перед самым отправлением к жениху, свахи снимают с молодой ленты и раздают их девицам-дружкам, которых после того сваты выгоняют из дома нагайкой; затем убирают ее в очипок, т. е. чепец, который она несколько раз снимает с себя и отбрасывает. При этом молодую сажают на «ослон» или другое что-нибудь, а под ослоном ставят ведро с водой, «щоб здорови були, як вода»¹⁵⁰.

Обряд «покровения головы» несомненно языческого происхождения, но он освящен был католической церковью. В римских требниках существуют молитвы новобрачной невесте и оттуда перешли в южнорусские требники еще до Петра Могилы. Петр (Могила) к чинам о венчании приложил «молитву новобрачной невесте, хотящей ввестися по браце в церковь и прияти благословение первому покровению главе», с замечанием, что «не всегда сей обычай сдержится, но точию в некиих церквах; тем же убо каяждо церковь в сем свой древний обычай да содержит»¹⁵¹. Тем не менее этот обычай и до сих пор удержался в некоторых местах Малороссии. На другой или на третий день после брака невеста с покрытою головою приходит в церковь для принятия благословения на головной покров, в сопровождении уже свах, а не девиц.

После того, как наденут на молодую «очипок», ставят перед избой кадку вверх дном, на ней кладут хлеб с солью и ставят пред ней новобрачных. Мать невесты, снова одетая в вывороченную шубу, несколько раз обходит их кругом, осыпая орехами или семенами. Потом невесту сажают на сани, а жених обходит ее три раза и, ударяя слегка нагайкою, приговаривает: «покидай батьковы норовы, бери чоловековы»¹⁵². В дом мужа молодая едет в мужниной шапке.

На другой день в доме жениха пекут пироги с нетолченым маком; привязывают поезжанам красные ленты и даже бутылку с водкой украшают этим знаком; затем идут к родителям невесты и угощают их этими пирожками, изъявляя тем благодарность за хорошее воспитание невесты. Иногда же приходят без лент, а пироги приносят с толченым маком; но это служит уже выражением упрека родителям невесты за поведение их дочери. Невеста в это время остается в доме жениха. После сего отец, мать и вся родня невесты приходят в дом жениха. Их сажают за стол, а между тем невесту прячут куда-нибудь. Когда мать спрашивает: «где ея дочь», то вместо дочери выводят к ней мальчика, переодетого женщиной, и это повторяется до трех раз. Наконец, после убедительных просьб матери, выводят к ней настоящую ее дочь, которой она однако же сначала как будто не узнает¹⁵³. После этого родным невесты раздаются подарки и предлагается угощение. Мать невесты дарят непременно желтыми чоботами.

Когда свекровь сидит за столом со своею свахою, в это время прислуживает им невеста.

После этого обеда целая свадьба идет с музыкой и песнями к помещику, священнику и старшине. Помещику несут в подарок два полотенца и петуха, за что помещик предлагает им угощение.

Вечером собираются в доме жениха гости, которые должны что-нибудь подарить молодым на первоначальное обзаведение. Свахи, сделавши венок, вешают его на палку и трясут им.

В то же время молодая подходит к каждому из гостей с рюмкою водки, за что гость тут же обещает что-нибудь подарить молодым. Когда очередь дойдет до музыкантов, то они отвечают: «Перепиваем тоби, моя доню, горбци в стриси, зайцы в лиси, гирки в городи, риба в води; ще перепиваем тоби на чоботы ремень, – халявы укради, на передки зароби, на пидошвы докупи, та й здорова сходи!» Все подарки бояре записывают для памяти на стенах хаты; для этого они или пачкают углем стены, или обдирают с них глину. Все это невеста должна поправить на следующий день до рассвета. Этим и оканчивается свадьба. На следующий день для новобрачных наступает обычная трудовая крестьянская жизнь.

Н.П.

Обыденными церквами, или церквами единодневного строения называются те, которые сооружались по обету в один день для избавления города или страны от общественного бедствия, например, от нашествия врагов, от мора и моровых поветрий. Так как они строились по обету, данному целым городом или страною, то назывались также обетными и заветными. Первый пример обетной и в то же время обыденной церкви встречается в 996 году при св. равноапостольном великом князе Владимире. Во время празднования освящения Десятинной церкви, что в Киеве, внезапно пришли печенеги на город Василев. Великий князь поспешил с малою дружиною к нему на помощь, но был разбит и должен был скрыться под мостом. Во время опасности он дал обет построить в Василеве церковь Преображения «бе бо в тот день Преображение Господне». По удалении печенегов, он немедля исполнил свой обет – «постави церковь и сотвори праздник велик». Благочестивое обыкновение строить обыденные церкви для избавления от общественных бедствий существовало у нас повсеместно. Первая мысль о постройке обетной церкви при угрожающей опасности или зарождалась у всех жителей города или страны, или начиналась по совету одного лица духовного или светского. Церкви, построенные в один день, освящались немедленно, то есть в те же самые сутки, в которые церковь и началась строиться и была отстроена. Так, в летописях мы находим известие, что в Новгороде, по случаю мора, бывшего в 1390 году, «крестьяне поставили церковь в едино утро, из леса привозив берьвна, у святой Софии святой Афанасий, по благословению и по повелению Владычню; и освящал владыко Иван того же утра и литургию свершил; Божиею же милостию, святая Софья стоянием и владычним благословением и молитвою преста мор».

И в другом месте читаем: «поставиша церковь в Пскове в един день, да и освящаша тогожь дни, и литургию свершив, благодаряще Бога»... «Создана бысть церковь (в Пскове же) в един день, свершена и освящена и службу сотворивше того дни всем собором». Для постройки обыденной церкви обыкновенно выбиралось новое место, а не то, где стояла прежде церковь не обыденная. Случалось, что благочестивое усердие народное не довольствовалось построением одной обыденной церкви, а часто, по одному и тому же случаю, строили две и даже три церкви. Так, например, в Пскове по случаю мора, в 1522 году «поставиша церковь Варлаама подле Всемилостивейшего Спаса, и мор не преста. И паки поставиша другую церковь Покров святой Богородицы, и преста мор». В Новгороде в 1417 году также для «преставления гнева Божия христиане ови на конях, ови пеша, из леса бревна привозив» поставили три церкви, которые и были освящены того же дня». Спешность и быстрота таких построек не допускали другого материала, кроме дерева, и вместе с тем вредили прочности самого здания. От этой причины и от особого благочестия прихожан деревянные обыденные церкви скоро заменялись каменными, как более прочными и устойчивыми, которые строились на том же самом месте, где стояли обыденные. Иногда бывало так, что во все время постройки новой церкви прежняя обыденная стояла внутри новостроящейся, и божественная служба отправлялась в ней до тех пор, пока отстраивалась и освящалась новая. В постройке обыденных церквей участвовало все народонаселение города или страны: иные таскали бревна «своими рамены», другие привозили их, третьи строили и т. д. Обыденные церкви посвящались Спасителю, или Богородице, или святому, при чем не избирали того святого, которого память праздновалась в самый день построения церкви, а какого-нибудь другого, местно чтимого.

Мозаика есть искусство посредством сочетания разноцветных кусков камней, стекла или финифти, составлять картины, подобные живописным. Искусство это известно было еще в глубокой древности. Так в книге Есфирь читаем: «ложа злата и сребряна, на помост камене смарагдова, и Пиннинска и Паринска мрамора, и плащаницы пестротами различными разцвечены, окрест шипки разсеяны» (Есф.1:7). Говорят, что первыми изобретателями мозаического искусства были персы; от них оно перешло к ассириянам, которые в свою очередь передали оное грекам, а от сих последних оно перешло к римлянам. Искусство это было принято и христианами. Начало его появления в христианской Церкви относят к самым первым временам распространения христианства. Находят мозаические изображения еще в катакомбах римских. Чтобы иметь ясное понятие о мозаических изображениях, указываем в этом случае на изображения, находящиеся в главном алтаре и под средним куполом Софийского собора в Киеве. Все эти изображения сделаны по золотому полю. Материал и техника мозаики в Киево-Софийском соборе следующие: мозаика состоит из небольших камешков, большею частью имеющих форму кубическую, величиною от ⅛, ¼, до ½ вершка. Впрочем, эти маленькие камни очень разнообразны, и даже весьма неправильной формы. Приметно, что сплавная стеклянная масса разных цветов, толщиною около четверти вершка, была разбиваема на части. Иные камешки прозрачны, другие совсем тусклы. Для золотого фона употреблялась прозрачная мозаика, верхняя сторона этих камешков покрывалась золотом, а потом, для прочности еще стеклянною эмалью. Кроме стекла употреблялась смесь из разных металлических окисей; но много шло мозаики из натуральных камней, как-то: красного шифра, белого и цветного мрамора. Техническое производство мозаических изображений, по-видимому, состояло в следующем: стены, предназначенные для мозаики, подвергались гладкой ошлифовке; потом накладывалась мастика, которая, по сделанному рисунку, наполнялась мозаическими камешками. Мастика эта, или цемент, чрезвычайно прочна. Скрепленные ею камешки скорее можно раздробить, чем отделить из их ячеек. Вероятно, потом полировали и самую мозаику. Софийские мозаические в алтаре изображения суть: а) Божия Матерь, стоящая на узорчатом подножии с воздетыми руками, б) ниже представлена Тайная Вечеря с 12 апостолами и в) 10 святителей и два архидиакона. Эти три изображения отделены узорчатыми полосами.

1. О продолжении издания журнала Творения Святых отцов в русском переводе в 1872 году

«Творения Св. Отцов» будут издаваться в 1872 году по прежней программе.

«Творения Св. Отцов» вместе с прибавлениями духовного содержания будут состоять из четырех книжек в год, из которых в каждой будет не менее 15 листов текста. В переводной части будет печататься продолжение творений св. Епифания Кипрского. В прибавлениях, как и прежде, будут помещаемы статьи, относящиеся до учения веры, христианской нравственности и истории церкви. К каждой книжке будут прилагаемы протоколы собраний совета Московской духовной академии.

Цена годового издания пять рублей с пересылкой. Редакция просит гг. иногородних подписчиков адресоваться: в Сергиевский Посад Московской губернии, в редакцию Творений св. Отцов.

Проживающие в Москве со своими требованиями обращаются в книжную лавку Андрея Николаевича Феропонтова на Никольской улице.

Из редакции Творений св. Отцов могут быть выписываемы следующие отдельные издания.

Цена с пересылкой

Творения св. Григория Богослова 6 томов – 9 р. – к.

– – Василия Великого 7 томов – 10 р. 50 к.

– – Афанасия Александрийского 4 тома – 6 р. – к.

– – Ефрема Сирина 6 томов – 9 р. – к.

Творения св. Григория Нисского 7 томов – 10 р. 50 к.

(8-й том Григория Нисского выйдет в непродолжительном времени и будет стоить. 1 р. 50 к.

– – Исаака Сирина 1 том – 2 р. 30 к.

– – Кирилла Иерусалимского 1 том – 1 р. 50 к.

– – Иоанна Лествичника 1 том – 1 р. 50 к.

– – Нила Синайского 3 тома – 4 р. 50 к.

– – Исидора Пелусиота 3 тома – 4 р. 50 к.

– – Блаженного Феодорита 7 томов – 12 р. – к.

«Творения св. Отцов» с прибавлениями духовного содержания с 1843 г. по 1864 год включительно и за 1871 г. могут быть приобретаемы с платою за каждый год издания по 5 р. с пересылкой; прибавления же отдельно от Творений св. Отцов по 2 р. за каждый том с пересылкой.

Примечание 1. Вследствие новых почтовых постановлений (см. § 27 Времен. постановл. по почтовой части), значительно увеличивших цену за пересылку книг на более далекие расстояния, редакция «Творений св. Отцов» имеет честь заявить, чтобы гг. подписчики, живущие от Москвы на расстоянии двух и более тысяч верст, благоволили прилагать за пересылку выписываемых ими отдельных изданий Московской Академии по 1 копейке с фунта за каждые сто верст или по 10 копеек с фунта за каждую тысячу верст. Для этого редакция прилагает нижеследующий список своих изданий с обозначением их цены без пересылки и с обозначением веса каждого издания.

Творения св. Григория Богослова 6 том. (7 фунт.) – 7 р. 20 к.

– – Василия Великого 7 том. (11 фунт.) – 8 » 40 »

– – Афанасия Александрийского 4 т. (7 ф.) – 4 » 80 »

– – Ефрема Сирина 6 том. (16 ф.) – 7 » 20 »

– – Григория Нисского 7 томов (11 ф.) – 8 » 40 »

– – Исаака Сирина 1 том (3 ф.) – 1 » 80 »

– – Кирилла Иерусалимского 1 том (2 ф.) – 1 » 20 »

– – Иоанна Лествичника 1 т. (2 ф.) – 1 » 20 »

– – Нила Синайского 3 том. (5 ф.) – 3 » 60 »

– – Исидора Пелусиота 3 том. (6 ф.) – 3 » 60 »

– – Блаженного Феодорита 7 т. (14 ф.) – 10 » – »

Четыре книжки журнала «Творения Святых Отцов» за прежние годы (6 ф.) – 4 » 40».

Один том прибавлений (3 фунта) – 1 » 70 »

Примечание 2. Так как вследствие неточного адреса, допускавшегося некоторыми иногородными подписчиками, которые относились со своими требованиями не в Сергиевский посад, а в Москву, на имя редакции, – с редакции взимаемы были почтовым ведомством денежные взыскания за пересылку пакетов от Москвы до Посада – то редакция покорнейше просит гг. иногородных подписчиков строго держаться вышепрописанного адреса.

2. Продается новая книга

Поучения к сельским прихожанам о Божественной Литургии, свящ. Михаила Поспелова. Цена 75 коп., с пересылкой 1 рубль. Выписывающие не менее 4 экземпляров за пересылку не платят.

Требования благоволят присылать: В Воскресенское почтовое отделение Нижегородской губернии свящ. Михаилу Михайл. Поспелову и в редакцию Нижегородских епархиальных ведомостей.

Перед наступлением поста и началом говения

Задолго до поста св. Церковь призывала вас к покаянию, и я служитель ее неоднократно напоминал вам о предстоящей исповеди в Великий пост; просил вас заблаговременно подумать о ней и по мере сил приготовиться к ней. Завтра св. Церковь уже позовет вас к говению, которым должна начаться ваша исповедь во грехах. Вы будете ежедневно посещать храм Божий и здесь в сокрушении сердечном умолять Господа о прощении грехов, и наконец исповедуете свои грехи перед священником. Как вы должны проводить эти дни, об этом я уже неоднократно беседовал с вами в прежние годы; но лучше моего слова научит вас этому святая Церковь в своем песнопении, которое вы услышите во дни говения, если будете слушать оное с глубоким вниманием. С своей стороны я хочу теперь побеседовать с вами только о порядке самого говения и исповеди.

Многим из вас, как я прежде замечал, желательно совершить говение на первой неделе Великого поста, и потому на этой неделе говеющих собирается несравненно более, чем на последующих неделях. Замечал также я, что некоторые в следующие недели отлагают говение до последней недели поста; так что на последней тоже собирается говеющих больше, чем в средине поста. Я не стану разбирать причин, по которым вы так делаете, но прошу и молю вас, ради вашей же духовной пользы, говейте, исповедуйтесь и приобщайтесь святых таин не на первой только и последней неделе, но во все седмицы Великого поста; все они равно назначены святой Церковью для этой цели. Замечал я еще, что сколько бы ни собиралось говеющих – много ли, мало ли – всегда у вас есть обычай являться на исповедь в последний день говения; всегда стараетесь вы, чтобы как можно менее был промежуток между исповедью и святым причащением. Этого обычая не похулить я уже никак не могу. Собираясь во множестве в последний день говения на исповедь, вы поставляете в затруднительное положение духовника, который при продолжительном великопостном богослужении очень мало имеет времени для того, чтобы исповедовать всех. Я говорю это не потому, чтобы боялся труда; для вашего блага я готов трудиться с раннего утра до позднего вечера. Но судите, возможно ли в короткий срок, при множестве говеющих, принять от каждого исповедь так, как требует того святая православная Церковь. По ее требованию, священник должен выслушать от каждого подробное признание в соделанных грехах; предложить каждому вопросы, которые бы могли напомнить забытые грехи; расспросить – как давно тот или другой грех владеет душою кающегося, чтобы видеть, как сильна его душевная болезнь; как духовный врач, он обязан на исповеди – одному сделать увещание, другому преподать слово утешения, иного наставить, как ему освободиться от греховной наклонности. Возможно ли все это сделать в короткое время? По необходимости духовник вынужден бывает пастырские наставления свои, необходимые при исповеди, отлагать до другого времени, и таким образом совершать дело исповедывания не так, как следовало бы. Мой пастырский совет вам – в тех случаях, когда вы говеете в большом числе – приходить на исповедь не в последний только день, а начинать это дело даже с половины недели. Вы сами, по взаимному соглашению и по вашему доброму расположению, можете разделиться так, чтобы одни из вас исповедывались раньше, другие – позже.

Скажете, что каждому из вас хочется приступить к святейшему таинству Причащения с совершенно очищенною совестью, так, чтобы не только грешное какое-нибудь дело, но и грешное слово и грешная мысль не успели омрачить вашей души после исповеди; потому и стараетесь оставить как можно менее промежуток времени между исповедью и причащением. Желание ваше – желание доброе. Что может быть лучше, как с совершенно очищенною совестью приступить к причащению? Ибо слово Божие говорит: «ядый и пияй» Тело и Кровь Христову «недостойне, суд себе яст и пиет». Но рассудите внимательнее: откуда у вас мысль, что тогда только можно с чистою совестью приступить к святейшему таинству, когда бывает самый малый промежуток времени между исповедью и причащением? Отчего вы так боитесь, что можете погрешить в этот промежуток времени? Не оттого ли, что, очистив совесть свою исповедью, все-таки сохраняете в душе тайную привязанность ко греху и нисколько не думаете с ним бороться, и оставляете грех только ради великого таинства Причащения, а вовсе не желаете расстаться с ним навсегда? Если так, то вы не будете достойными причастниками Тела и Крови Христовой, хотя бы исповедались перед самым раскрытием царских врат, потому что при таком исповедании душа ваша будет нечистою пред Богом. Тогда исповедь будет для вас бесполезною; ведь исповедь только тогда полезна бывает для кающегося и только тогда привлекает к нему милосердие Божие, прощающее грехи, когда она соединяется с твердою решимостью впредь не грешить и всеми способами побеждать греховные наклонности. Тогда бесполезно будет и самое причащение. Для чего вы причащаетесь Тела и Крови Христовой? Для того, чтобы теснее соединиться со Христом и от Него получить силу бороться с живущими в вас греховными наклонностями. Но даст ли Господь такую силу тем, которые вовсе не думают бороться с этими наклонностями, которые грех считают важным только пред причащением, а по принятии причащения он становится в глазах их как будто уже вовсе неважным? Кто искренно раскаивается во грехах и имеет твердое намерение впредь не грешить, у кого есть искренняя любовь к Господу Иисусу; тот напротив должен желать, чтобы больше оставалось времени между исповедью и причащением, чтобы иметь возможность в это время начать борьбу с греховными наклонностями и самым делом доказать, что его решимость впредь не грешить есть не ложная, а истинная. Только в таком случае исповедь может очистить душу, и причащение может делаться спасительным для нее. Но если бы, братие, при большом промежутке времени между исповедью и причащением, во время этой вашей борьбы со грехом, и пришлось вам пасть, т. е. в чем-нибудь согрешить по немощи человеческой, вы не лишены возможности очистить такой грех новым покаянием. Я теперь всегда при вас. Вы можете тотчас же объявить мне свой грех и получить разрешение в нем, хотя бы то было за несколько часов до причащения. Это не потребует много времени, и вы этим меня нисколько не затрудните.

Искренно желаю и усердно молю Господа, братие, чтобы наступающий св. пост был для вас спасителен. Аминь.

«Бога ради, пользуй мя душевно: надобно читать написанное в евангельских беседах, но не надеяться на слово, а совершать то делом. Все начало от вас, священников: вам следует показать пример и нас учить. Все это на вас лежит». Ак. Эксп. т. I. № 238.

«И вы, священницы, егда сами уклонитеся праваго пути, како можете извести стадо свое на пажити животныя, напоиши животныя воды, пребывающия в живот вечный». (Ак. Ист. т. I. № 64). «Немудрено, что и другие, смотря на вас, соблазняются». (Д. Ист. т. I. № 112).

«Недобре прави коренник не токмо имения своя потопит, но и сам утонет. Тако и поп не умея учити, то и сам погибнет, да того ради подобает ерею быть умну и разумну и мудру». (Сол. биб. ркп. № 303, с. 26).

«При всей своей греховности, я трепещу и ужасаюсь; и очень боюсь того, чтобы даже от малого небрежения моего порядок церковный не пришел в расстройство и не был соблазном для людей». (Ж. М. Н. П. 1868 г. Февраль, с. 306).

«Православное духовенство русское более и более проникается сознанием значения своего служения; в нем начинает проявляться более живое, деятельное, искреннее и разумное отношение к исполнению своего высшего призвания. Повседневное оживление в православном русском обществе заметно отражается и на духовенстве; оживляется, а с сим вместе усовершается и оно в своей пастырской деятельности. Тому же существенно содействуют предпринятые и предпринимаемые реформы в среде самого духовенства, которые побуждают к деятельности по долгу, какой ждут от духовенства и правительство и общество»¹⁵⁴.

Итак, судя по такому, существенно важному, в смысле беспристрастно-официальном, отзыву, православное духовенство русское, в современном своем состоянии, представляет отрадное явление, свидетельствующее, с одной стороны, о его живом, деятельном и разумном отношении к исполнению своего высокого призвания, а с другой – и о характере самой деятельности, которая, выполняясь по долгу, может оправдывать возлагаемые на него надежды, как правительства, так и общества. Если так, то очевидно вопрос о духовенстве, или ближе вопрос о священнике, в ряду других современных вопросов, занимает теперь видное место, опираясь и обосновываясь на религиозно-нравственных интересах. И действительно: до сих пор общественное сознание ограничивало деятельность священника только его формальными обязанностями, теперь же начинает мало-помалу признавать его значение как представителя религиозных интересов, как посредника между верою и разумным отношением к ней общества; теперь нередко можно слышать не одни голословные упреки священнику в его недостатках, но и критический, без всяких предвзятых мыслей, анализ этих недостатков. И чем более будут развиваться религиозные интересы в обществе, тем более можно и должно рассчитывать на правильные отношения его к священнику, который займет, наконец, место, принадлежащее ему по существу его высокого служения.

Итак, в самом взгляде на священника, в самых отношениях к нему и требованиях от него современного общества скрывается еще до сих пор причина того, что священник не занимает принадлежащего ему по существу его высокого служения, места. Отсюда и в современных требованиях от священника имеют важность и значение не столько побуждения и убеждения, на которых по большей части основываются эти требования, сколько постановка следующего вопроса: вытекают ли эти требования из религиозного сознания? Такого рода постановка вопроса по отношению к современным требованиям от священника дает тот положительный вывод, что там, где дело идет о священнике как личности, бесспорно, для всех дорогой и необходимой, где, следовательно, дело касается совести каждого, все требования, в какие бы формы они ни укладывались и под прикрытием каких бы убеждений ни высказывались, всегда, или почти всегда, если только не вытекают из религиозного сознания, основаны на личном, небеспристрастном воззрении, образовавшемся под влиянием одного короткого впечатления, в связи со вкусом, душевным расположением в то или другое данное время, под условием тех или других сложившихся обстоятельств. Отсюда в самых требованиях от священника нет и не может быть ни солидарности, ни строгой выдержанности, как в основаниях, так и в логических выводах. Отсюда разлад во взглядах на священника, противоречие в желаниях и требованиях от него. Отсюда все желают чего-то лучшего, но не только не указывают определенной формы этого желанного пастыря на нашей родной, отечественной почве, но даже не обнимают вполне действительно существующего пастыря. Одним словом, в современных требованиях нельзя не подметить того, что идеал пастыря у нас далеко еще не уяснен, далеко еще не выработан, в том, конечно, широком значении, в каком бы он, как идеал, мог отвечать на все запросы и своею личностью, и своею деятельностью. Выходя из такого положения, и самый смысл ответа на все современные требования от пастыря Церкви будет заключаться не в требовании от него более сильного проявления его личности, более живой деятельности, так как небесследно же проходит его жизнь, а просветительно-педагогическое значение его, в пределах принадлежащей ему власти, слишком очевидно, а в том, что он в сознании общества не мог сложиться и сформироваться в определенно-законченную личность. Выходя из того же положения, все симпатии и антипатии к нашему священнику имеют своим исходным пунктом не живое, разумное и искреннее, основанное на религиозной потребности, отношение к нему, но отношение более формальное, обусловливаемое известными нуждами и известными потребностями. Вот почему ничуть нестранным кажется тот постоянно напрашивающийся на размышление факт, что предпринятые и предпринимаемые реформы, в среде самого духовенства, мало находят сочувствия в обществе, привыкшем принижать духовенство, замечать его недостатки, – тогда как для какого-нибудь неправославного самый вопрос о духовенстве, приемы его решения, с неизбежными толками и спорами, становится странным и непонятным. «Меня возмущает мысль, – пишет один протестант в журнале «Радуга» (1865 г.), что миряне заставляют самих духовных заниматься разными экономическими рассуждениями о мерах к устранению, или хоть к некоторому облегчению бремени их гнетущего. Но нечего, видно, делать, когда мирские экономисты считают общество человеческое каким-то огромным рынком, а не великой семьей, Богом благословенной. Признаюсь, никогда я не мог понять и теперь не понимаю, как при виде такого положения духовенства, могли еще родиться у вас злые поговорки на счет его… Ненеуместно было бы вашим мирским экономистам взять себе в образец хоть нас грешных протестантов и посмотреть, как мы исполняем долг наш в отношении к духовным. Странно мне и совершенно непонятно, отчего это у вас так мало уважают такое, кажется, богатое на духовную пищу духовенство. Удивительно: православные, кажется; а именно вы только одни в целом свете отличаетесь этим неуважением к духовенству своему. Чтобы это значило? Грехи, слабости ваших духовных? Да вам-то что за дело до них? Разве вы судьи их? Разве они не отцы ваши? Разве сами же вы не называете их батюшками? Непонятно! Вы во всем считаете себя лучше их. И даже когда благорасположены к ним, так все хотите как будто опекунами какими-то быть над ними. Не понимаю таких православных…».

Казалось бы, что наш пастырь должен рассчитывать на лучшую оценку его, бесспорно, не мнимых, а действительных нравственных действий и, таким образом, приобретать и увеличивать то доверие и уважение, которые ему принадлежат по праву. Казалось бы, что современное его значение и положение, с неизменно благотворным пастырским характером, должно устранять всякие притязательные требования, всякие нерезонные возражения, всякие порицания его деятельности, как совершенно излишние, крайне несостоятельные, строго необдуманные, больше основанные на увлечении, чем на понимании самого дела, на беспристрастной оценке современного положения и значения нашего священника. По идее это так. Казалось бы так должно быть и в области действительности, где значение запросов, достоинство требований могут иметь надлежащую оценку, степень важности и силу авторитетности только под тем единственно неизбежным условием, когда эти запросы, эти требования высказываются и заявляются из уважения к искренне прочувствованной и верно осмысленной идее. Но у нас этого нет, потому что, выражаясь словами иностранного богослова, нет совместного действия духовенства и мирян¹⁵⁵, нет в мыслях и суждениях последних того критерия, при посредстве которого можно было бы уяснить самый смысл и характер современных требований от пастыря Церкви. Благодаря подобным требованиям, с их неопределенным и неясным характером, в свою очередь и священник становится в неопределенное положение к обществу, в положение какого-то подсудимого, которого, впрочем, относительно говоря, не оправдывают вполне и не обвиняют всецело, но к которому относятся как-то двусмысленно, в ожидании от него чего-то... Такие отношения к священнику, – объяснять ли их недостатком совместного действия со стороны общества, или недостатком его религиозных интересов, во всяком случае составляют весьма важный вопрос, решить который может только одна история, показав, как у нас – в православной России выработался и выяснился тип русского священника, с его отличительными чертами вообще, и с индивидуальными особенностями, в частности. Поэтому весьма важно изобразить не подробности, а общий тип священника, его пастырский характер, с раскрытием тех его особенностей, которые сложились и выработались путем исторического развития, по сознанию и воззрениям общества и духовно-административной власти.

В древней Руси личность священника, при свете и проверке, насколько это возможно, исторических данных, не представляет вполне благоприятствующих условий для развития его пастырского характера. Напротив, здесь, в исторической перспективе, личность священника стоит как-то одиноко, со слабым духовным развитием и духовной деятельностью, с едва заметным нравственно образовательным влиянием на народ. Причина такого явления скрывается в том, что рядом с пастырским, просветительным служением обществу, со стороны священника, в деле веры и нравственности, развивалось, в лице иночества, не менее важное, не менее благотворное и плодотворное, в том же смысле, в том же значении, служение обществу. А так как в иночестве сосредоточивались лучшие нравственные силы духовного класса, то понятно, что иночество, в главе с высшей иерархией, выходившее из него же, заслоняло собой белое духовенство, укрепляя за собою те права и преимущества, которые насколько принадлежали первому, настолько же, если не больше, и последнему, по самому существу его служения. Отсюда и идеал пастыря, в сознании народа, идеал инока, идеал пастыря аскета, со всеми теми добродетелями, которые мыслимы только под условием аскетической жизни. Справедливость сказанного подтверждается тем, во-первых, что в условиях быта, характера и направления древнерусского человека лежало начало религиозного сознания, начало глубоко проникнутое аскетическим направлением, благодаря которому и пастырь Церкви мог усвояться и восприниматься религиозным сознанием не иначе, как под видом только инока-аскета; во-вторых и тем, что возникшая из первоначального языческого быта жизнь древнерусского общества представляла, на первых порах, такой контраст с началами христианской жизни, что люди сильно проникнутые этими началами, всецело преданные им, не иначе могли посвятить себя духовному служению, как под условием совершенной отрешенности от обычных отношений жизни, начиная с отношений семейных, кровных. Языческий богатырь падал ниц пред смиренным иноком аскетом, глубоко сознавая его нравственную мощь пред собою. Этого мало: некоторые священники, как древних, так и последующих времен, тяготились мирскою жизнью, предпочитая ей жизнь келейную, затворническую, иноческую, со всеми ее суровыми подвигами, при полной уверенности, что в этой жизни беспрепятственнее можно совершать духовное служение Богу, избегая мирской суеты, докуки и греховных помыслов¹⁵⁶.

Подобного рода далеко неодиночные явления в среде белого духовенства имеют чрезвычайно важный интерес и в том отношении, что они обусловливались духом самого времени, служили полным выражением его, и в том отношении, что сами священники не могли или не считали нужным возвыситься до сознания своего призвания в деле пастырского служения и не возвышали других, управлять которыми они призваны, и в том, наконец, отношении, что при таком огливе часто лучших сил из среды белого духовенства сумма нравственных сил выпадала на долю иночества. Вот почему на самых первых порах иночество стало между белым духовенством и народом, находя в последнем и оправдание для своей деятельности, и нравственную поддержку при осуществлении своих целей и задач, заслоняя собою в то же самое время последнее. Вот почему, далее, там, где дело идет об иночестве, в его сопоставлении с белым духовенством, на долю первого всегда и везде выпадает видная роль, отводится видное место. И это естественно. Преследуя высшие духовные цели своего призвания, иночество своими поучениями не оставляло и мира, не чуждо было и мирских дел, везде и всюду печалуясь за народ. Таким образом, имея за собою значение юридическое, иночество фактически оправдывало доверие и уважение народа, который после того видел в нем заветно дорогой идеал. Вот почему история нашей христианской жизни, как в начале, так и в дальнейшем ее развитии, есть по преимуществу проявление той ее духовной стороны, которая сказывалась в аскетическом направлении, выражалась в любви к чернеческому чину. Скажем более: почти вся наша церковная история – это история иночества, история иерархов, но не история белого духовенства в строгом значении этого слова. В самых летописях мы встречаем известия, что священников только почитали, тогда как «черноризцев весьма излиха и вельми любили». «Воздая честь презвутером, – говорится об одном князе, – излиха же любляше черноризци, подаяше требование им»¹⁵⁷. «Чтяше же излиха чернеческий чин», – говорится о другом¹⁵⁸. «Игумена же Поликарпа, – говорится о третьем, – и братию его вельми чтяше, всегда беседоваше о пользе душевной»¹⁵⁹. «И приходиша к нему (игумену) благословения ради и молитв, еже о них, князи и бояре и прочее православное христианство»¹⁶⁰. Сами иерархи наши, выходившие из иночества, в своих поучениях к духовным детям доказывали, как важен иноческий чин и как, следовательно, важно приходить к инокам благословения и молитв ради. «Монастыри, чада, любите: то суть домы святых и пристанища сего света. Вшедши в них, вы видите угумена, пасущаго стадо свое, а чернецов немало не прекословящих страха ради Божия. Видите, как один, воздев руки горе, а очи устремляя долу, возносится сердцем к престолу Божию; другой плачет в келье своей, лежа ниц; этот работает, как пленный; те заняты трудами, как бы скованные цепями; третьи стоят в церкви, будто каменные, вознося непрестанные молитвы к Богу за весь мир. Одни из них подвизаются в монастырях, другие в пещерах. Они своею верою в сердце вскоре могут творить всякое прощение, как-то: помогать больным и недужным, избавлять от всякого гнева Божия и напасти и отгонять всякую скорбь своими молитвами. К святым местам приходите, у подвижников благословения просите, приводите к ним своих детей для благословения и поучения»¹⁶¹. «Взоры и надежды всех русских православных на нас устремлены; все ожидают от нас помощи; все припадают к нам во всех случаях, просят наставления в случае грехопадения, ищут назидания души и советов для большего и большего усовершенствования на пути спасения и чистоты духовной»¹⁶². Таково было всеобщее направление в пользу иночества, к которому тянул не только древнерусский человек, но о котором и сами иерархи отзывались с примерною похвалою!

Русское проповедничество, исторический его обзор и взгляд на современное направление. С.-Петербург 1871 г.

Настоящее время есть время усиленного запроса на церковную проповедь, есть время преимущественного обращения внимания на развитие у нас разумного церковного слова. Поэтому при появлении в конце минувшего года объявлений о выходе в свет книги о русском проповедничестве, в виде исторического обзора, со взглядом на современное его направление, нас порадовала мысль, что мы наконец дождались такой книги, которая в историческом очерке представит развитие нашей отечественной проповеди, укажет ее достоинства и недостатки, а вместе с тем покажет и исторические основания для современного ее направления. При таком запросе на церковную проповедь, какой существует у нас в настоящее время, естественно было оглянуться назад и посмотреть, чем была у нас церковная проповедь в прежние времена, что сделала она тогда – на пространстве этих времен, какой дух и направление она создала в нашем народе, и что предстоит ей сделать теперь – в настоящем времени. Поэтому мы с особенным интересом и с полным вниманием отнеслись к чтению этой книги, ожидая найти в ней ответы на выдвигаемые временем вопросы.

В «Побуждениях к изучению русского проповедничества», что составляет первую рубрику в книге и имеет вид введения в нее, мы нашли взгляд на дело, по-видимому соответствующий нашим ожиданиям. Здесь автор говорит: «было время, когда наука и жизнь шли врознь, наука занималась умозрением, а жизнь, не видя пользы от умозрений, пренебрегала наукою... В настоящее время наука видимо хочет оказать жизни возможные услуги и уже сделала много полезных открытий, применений теории к практике. Вследствие практического направления науки, между прочим, идет живая разработка исторических материалов... Из исторических предметов, разработанных относительно материалов, но не приведенных в систему, стоит на очереди русское проповедничество. Быв приведено в систему, оно окажет существенную услугу современной жизни, а именно духовной школе и обществу. В духовные школы с нынешним преобразованием их введена история проповедничества в России; но как наука, она еще не существует, по крайней мере, в печати» (стр. 1–3). Значит, автор предпринимает свой труд в виду удовлетворения потребностям времени, именно: он хочет оказать услугу духовным школам, которые доселе не имеют научного пособия к изучению проповедничества в России, и принесть пользу обществу, которое также нуждается в систематическом обзоре русского проповедничества. Стремление доброе, задача достойная похвалы! Сделать практическое применение из разработанного материала никогда не излишне, а особенно в настоящее время отличающееся, по замечанию самого автора, практическим настроением. Посмотрим же, как автор выполняет свои добрые намерения и стремления.

Приступая к изложению очерка проповедничества, автор прежде всего старается определить свой предмет. Он дает ему такое определение: «Слову проповедничество дают обширный и тесный смысл. Г. Буслаев и о. Никольский под проповедничеством разумеют и жития святых, как практическое выражение проповеди, а тем более проповедь безыскусственную, миссионерскую. Другие разумеют под проповедничеством слова, беседы, краткие поучения, катихизические беседы и речи (Гомил. пр. Фаворова). Мы, говорит, разумеем под проповедничеством поучения и пособия к составлению этих поучений, как теоретические, так и практические. Теоретические пособия – это риторики, гомилетики и даже грамматики; практические – это разные сборники проповедей, переводы отеческих писаний, исторические и нравственные сочинения, из которых заимствуют мысли для проповедей. Но, не держась строго этого определения, мы будем расширять смысл проповедничества, когда, например, будем говорить о миссионерской проповеди, или о житиях святых, особенно о похвальных словах святым»… Не станем напоминать автору хорошо известных ему правил о том, что начальные определения не должны быть многословны; что они по возможности должны быть кратки, ясны и точны: укажем только на то, что автор совершенно напрасно отступил от общепринятого в наших гомилетиках определения церковного проповедничества. Он хочет излагать историю того самого проповедничества, которое теперь существует в нашей Церкви; но известно, из чего слагается современное церковное проповедничество. Развитие-то этого проповедничества и должно было быть собственно предметом предположенного автором очерка. Нам мало нужды до того, какое кто понятие соединяет с церковным проповедничеством: кто имел или имеет в виду вообще древнюю русскую письменность или одну только церковную, тот мог и может причислять к церковному проповедничеству всевозможные роды и виды древней русской письменности; но для нас собственно интересно знать, какую форму и какой вид на пространстве времени – с своего появления и до настоящих дней имела известная нам, теперь существующая церковная проповедь, как она влияла на современников, какие нравственно общественные недостатки исправляла, как вообще относилась к народной жизни, – наше внимание занимает церковное проповедничество в собственном смысле. Напрасно, повторяем, автор отступил от общепринятого определения церковного проповедничества; не делая этого отступления, он не наводнил бы своего очерка ненужными изложениями содержания грамот, монастырских уставов и т. под.¹⁶³, и не поставил бы в тени церковного проповедничества в собственном смысле. Он дал бы приличное место в своем очерке церковному собеседованию, и на нем сосредоточил бы главным образом свое внимание.

Вслед за таким не вполне удачным определением церковного проповедничества автор начинает изложение своего очерка и первую часть оного озаглавливает так: «Часть первая, история русского проповедничества». Следуя общепринятым научным приемам, мы вправе были ожидать, что автор предварительно в общем виде ознакомит нас с главными частями своего исторического очерка и укажет основания, по которым он допускает такое, а не иное деление исторического обзора; но наши ожидания не сбылись, автор почему-то счел за лучшее уклониться от этих общепринятых приемов, предоставляя самому читателю отыскивать части его исторического обзора в заглавном листке и предугадывать основания, по которым он так, а не иначе распределил свой материал.

Затем в первой части своего очерка, посвященной собственно истории русского проповедничества, автор в начале делит свой исторический обзор на периоды и указывает основания делаемого им деления. Вот эти основания: «русское проповедничество, – говорит он, прошло три периода постепенного усовершенствования в содержании, форме и языке. В первом периоде русское проповедничество подражало проповедничеству греческому, раскрывая догматическое учение в простой форме – беседы (XI–XVII в.). Во втором периоде русское проповедничество подражало проповедничеству латинскому, раскрывая логическую форму (проповеди) с некоторым ущербом догматическому учению (XVII–XVIII). В третьем периоде русское проповедничество сделалось самостоятельным, согласив логическую форму проповеди с догматическим содержанием (XVIII–XIX)». По такому началу деления, установленному автором, можно уже предугадывать, какого характера будет историческое описание русского проповедничества. В основу деления русского проповедничества на периоды автор полагает чисто внешние отличия в форме, языке и содержании, а не внутреннюю жизнь народа, не духовно-нравственное его развитие и усовершенствование, не религиозный слад жизни, вырабатывавшиеся под влиянием церковной проповеди. Вследствие такой постановки дела историческое изложение церковного проповедничества у него могло принять только чисто внешний характер; он мог ограничиться только подведением под рубрики и распределением по параграфам собранного и названного им проповеднического материала и описанием содержания этого материала, не ставя его в тесную и необходимую связь с современною жизнью, и не уясняя отношения последней к первому.

В таком точно виде автор и излагает историю русского проповедничества в течении первого рассматриваемого им периода с XI по XVI век. Сказав несколько слов о характере русского проповедничества вообще для отличия которого, не знаем, по каким побуждениям говорит он о современном западном проповедничестве во Франции и Германии, которое почему-то кажется ему скорее развращающим, чем поучающим и назидающим общество¹⁶⁴, – автор, после такого предисловия, переходит от рубрики к рубрике следующего содержания: «проповедничество догматическое, проповедничество деятельное, проповедничество библейско-историческое, обрядовое, каноническое и т. д.». Под эти рубрики автор старается подвесть все то, что, определяя по своему взгляду проповедничество, он назвал русским, церковным проповедничеством. Так, к проповедничеству деятельному он причисляет аскетические поучения, монастырские уставы – устав св. Нила Сорского и т. п., к каноническому проповедничеству – мерило праведное, епитимии и т. п. Между рубриками и самыми проповедями автор устанавливает такую связь: «вооружаясь проповедники одинаково вооружались и (стр. 64), или «славяне, как язычники, и притом находившиеся на низкой ступени умственного развития естественно были преданы пьянству» (стр. 68), отсюда ряд поучений против пьянства и так далее. В таком чисто внешнем виде автор излагает проповедничество всего первого периода с XI по XVI век.

Правда, в конце этого рассмотренного им периода автор посвящает целый параграф описанию влияния греко-русского проповедничества на жизнь народа. Здесь он говорит: «благодаря поучениям, письменным посланиям, грамотам, уставам монастырским, завещаниям, проникавшим во все города и села, благодаря поучениям устным и беседам монашеским, раздававшимся во всех концах России, благодаря обширным сборникам отечественных писаний, домостроям и так дал.… русские в древности отличались примерным благочестием, соблюдали христианские догматы усердно и во всей чистоте. Благочестие их выражалось прежде всего в построении и украшении храмов и монастырей, при всей скудости тогдашних средств…Приступая к занятиям, считали необходимым сделать пред образом крестное знамение с земным поклоном, и если можно, то и принять благословение священника. Поклоны полагали усердно. Пост русские соблюдали с такой строгостью, что и детям не давали есть в известные дни и часы… Древняя проповедь имела сильное влияние на ослабление пороков и заблуждений русского народа… Многоженство, разврат и вообще чувственность, благодаря устной проповеди, являются далеко не в прежней силе» (но в какой они были, автор об этом не сказал) (стр. 121 и далее). Но эта красноречивая тирада, представляющая в таком розовом цвете благотворность влияния древней проповеди, или правильнее сказать того, что автор разумеет под проповедью, на русские нравы, бледнеет и даже теряет все свое значение и силу в виду противоположных взглядов на нее, приводимых автором в заключении обзора этого периода. Таков, например, приводимый им взгляд на древнерусское проповедничество г. Стоюнина: «не многие личности (слова г. Стоюнина) были проникнуты христианскими идеями и передавали их в поучениях, проповедях, посланиях; в течение шести веков они повторяли одно… Развитие в их идеях никакого; чем начал один в XI веке, тем кончил двадцатый в XVII веке. Византийская ученость не могла иметь значения, как совершенно недоступная уму неразвитому… Перед нами народ и духовенство, которое употребляет все усилия, чтобы развивать его в духе христианском. Разбирая дела по фактам, не находим никакого развития; видим, что в течение шестисот лет духовные лица указывают на одни и те же языческие нравы, на одни и те же пороки и так дал. (стр. 133, 134). Приведением этого взгляда автор заключает обзор первого периода. Прочитав его, не знаешь кому верить, автору ли, так красноречиво изображающему спасительное влияние древнерусского проповедничества, или г. Стоюнину, так ярко отмечающему недостаточность этого проповедничества.

Совсем другой результат был бы, если бы автор в ином порядке излагал свой предмет, если бы, вместо искусственного распределения проповеднического материала по рубрикам и параграфам, он первоначально сделал краткий очерк нравственно-духовного быта древних славян, и затем собственно исторически следил, как этот религиозно-нравственный быт славян постепенно видоизменялся под влиянием церковной проповеди, какие ступени нравственно-духовного развития он проходил. При таком порядке изложения излишни были бы отдельные рубрики, посвященные автором описанию благотворного влияния древней русской церковной проповеди: из описания постепенных перемен в нравственно-духовном быту наших предков мы легко могли бы видеть, что сделала церковная проповедь, а чего не сделала и что еще оставалось ей делать. При таком изложении автору не было бы необходимости придавать особое значение отрицательным взглядам, несогласным с его взглядом; самим изложением своего предмета он показывал бы их несостоятельность. Само собою разумеется, что для такого изложения истории проповедничества автору, может быть, пришлось бы видоизменить план своего деления на три периода, совпадающие с периодами деления, принятыми в общих курсах истории нашей литературы, и держаться деления по эпохам, особенно отмечавшим духовно-нравственное настроение нашего народа; но такое видоизмененное деление более соответствовало бы сущности дела. Выполнение подобного плана автору стоило бы больших, конечно, усилий; но оно придало бы ценность и значение его труду. Автор сам сознается в предисловии, что материалы, касающиеся его предмета, уже значительно подготовлены и разработаны; ему следовательно оставалось только воспользоваться искусным применением к ним метода и способа изложения.

Изобразив с чисто внешней стороны первый период русского проповедничества, автор также поступает и при обзоре следующих двух периодов с тем только различием, что здесь, вместо отдельных рубрик проповедничества, он останавливается на самых личностях проповедников и их произведениях. Так во втором периоде из прежних рубрик церковного проповедничества автор оставил только рубрику о практическом проповедничестве, об остальных же проповедниках говорит отдельно, сводя иногда несогласные отзывы об них исследователей, касавшихся их проповедей, и не стараясь примирить их между собою. В конце обзора этого периода автор помещает свод выписей из истории русской Церкви г. Знаменского о нравственных недостатках народа, его суеверии, корыстолюбии, грубости характера и т. под.; но поучений, направленных против этих недостатков, он находит мало. Уния и раскол, по замечанию автора, поглотили внимание проповедников; против нравственных же недостатков принимались полицейские меры.

При переходе к обзору третьего периода, автор по-видимому старается представить краткую внешнюю и внутреннюю характеристику каждого периода в отдельности. Внешняя характеристика у него та же самая, какая положена в основу деления проповедничества на три периода; это – внешние отличия проповеди в форме, языке и содержании. Внутренняя характеристика каждого периода проповедничества в отдельности такова: «в первом периоде русское проповедничество раскрывало догматы веры, исправляло языческие нравы славян, и обличало возникавшие в России ереси; во втором периоде обличало утвердившиеся в России ереси, и исправляло суеверие народа; в третьем периоде излагало нравственное учение и утверждало народ в христианских добродетелях» (стр. 240). Конечно мы могли бы довольствоваться и этой краткой характеристикой, если бы она была внутренне прикреплена к исследованиям автора; но в том-то и дело, что и эта краткая характеристика не имеет основания ни в предшествующих ни в последующих очерках автора, и он сам ей не остается верным, как увидим ниже.

В обзоре третьего периода автор, кажется, не следует уже никакому определенному плану. Вслед за вышеприведенною характеристикой он говорит о проповедях Тихона Задонского, Иннокентия Херсонского, Филарета Московского и некоторых современных им и нам проповедниках, сводя о них отзывы и мнения писателей и прибавляя к ним свои замечания. После свода мнений о проповедях вышепомянутых иерархов, автор говорит о проповедях Платона, митрополита Московского, далее о реформах Петра I и вызванных ими проповедях, наконец о недостатках современного общества, его отрицательном направлении, и проповедях митрополита Санкт-Петербургского Григория, касающихся этого направления. Какими соображениями автор руководился, располагая так проповеднический материал этого периода, трудно угадать. Между тем, придерживаясь одного исторического хода событий, автор мог бы составить один цельный и живой очерк проповедничества третьего периода, начав с реформ Петра I, вызвавших живое церковное слово, указав затем на устройство общеобразовательных духовных заведений и соединенных с ними перемен в быту духовенства и окончив современными общественными и государственными реформами, полагающими начало новому развитию церковно-проповеднического слова.

Во второй части своего обзора русского проповедничества, занятой взглядом на современное направление этого проповедничества, автор предполагал, по всей вероятности, сосредоточить весь интерес дела, желая предохранить проповедь от застоя и указать ей современное приличное направление. И мы приготовились было так смотреть на эту часть, ожидая от нее практического разрешения тех вопросов, которые тяготеют над современной церковной проповедью. Но ознакомившись с этою частью, мы много разочаровались в своем ожидании.

Сказав в начале этой части несколько слов о направлении позднейших представителей русской проповеди, автор видимо спешит к решению предположенной им последней своей задачи. Сводя мнение современных писателей о достоинствах и недостатках современной проповеди, высказанных в журнальных статьях и отдельных руководствах, автор не признает особого достоинства за этими мнениями и хочет путем исторического дознания указать направление современной проповеди. «Наши проповедники и писатели, – говорит он, – высказывая свои мнения о современной проповеди, имели в виду пользу Церкви, нравственное преспеяние народа; они хотели исправить недостатки современной проповеди, сделать ее более применимою к нравственным потребностям народа, и через то возвысить его нравственность. При всем том ни проповедники, ни писатели не достигли предположенной ими цели; напротив своими противоположными мнениями о направлении проповеди они сбили ее с прямого пути и сообщили ей одностороннее направление во вред Церкви и нравственности народа (стр. 409)… Вопрос о характере русской проповеди не подлежит частным мнениям, он решен практикою Церкви, историей русского проповедничества» (там же).

Посмотрим же, какова должна быть современная русская проповедь на основании исторического дознания, добытого автором. Обозревая исторически русскую проповедь, автор находит, что она была вообще догматическою, но была и практическою. Древние русские проповедники никогда не чуждались догматического учения; напротив они им просвещали и вразумляли русский народ; но вразумляя и просвещая познанием догматического вероучения, они не останавливались на нем исключительно, но касались и нравственных недостатков. Словом, древнерусская проповедь в образцах, к нам дошедших, была догматико-нравственною; такою же в существе она должна быть, по мнению автора, и в настоящее время; но при этом она должна быть близка к жизни народа, должна касаться его коренных умственных и нравственных недостатков. «По отношению к простому народу проповедь, – по словам автора, – чаще всего должна говорить о вере во Христа Спасителя, Его крестные заслуги, нас спасающие… о необходимости откровения, благодати, чудес для нашего спасения. Из нравственных недостатков в простом народе особенно заметны корыстолюбие, слабое развитие чувства чести, пьянство, страсть к ругательству и сквернословию... Образованный народ пристрастен к роскоши, к удобствам и удовольствиям жизни… В высшем сословии заметны преувеличенное понятие о своей чести, гордость, соперничество, страсть к мотовству, азартным играм, праздношатанию и т. под.» (стр. 419).

Из этих положений автора оказывается, что и в настоящее время церковная проповедь должна быть такою же поучающею, назидающею и вразумляющею, какою она была всегда для жизни русского народа, только теперь к ней следует присовокупить обличения тех пороков, которые в особенности выдаются и замечаются в народе и обществе. За такое открытие мы едва ли можем быть особенно благодарными автору очерка истории русского проповедничества; в высказанных им положениях мы не находим ничего такого, чего бы давно не знали из общеизвестных наших гомилетических руководств. Напрасно автор своею полемикою против составителей гомилетик и мнений, высказанных в нашей духовной журналистике, будил особые надежды на свой взгляд касательно современного русского проповедничества. Надежды эти не сбылись, а между тем от исторического очерка и обзора русского проповедничества мы действительно вправе были ожидать более специальных указаний и наставлений касательно современной проповеди. Не спорим, что проповедь в общем своем виде должна быть такою, какою представил ее автор очерка проповедничества; но полагаем, что в известные эпохи состояния общественной жизни, в известные времена развития народной жизни, проповедь, при общем своем характере, должна принимать и особое направление, должна касаться не видных только во всякое время пороков, но или указывать новые нравственные доблести, в особенности требуемые известным временем, или врачевать особенно выдающиеся, или хотя застаревшие язвы, но в известное время сделавшиеся весьма чувствительными. Словом, церковная проповедь может также изменяться в своем направлении, как изменяется само общество в своем умственном нравственном развитии. Эти-то изменения в церковной проповеди, вызванные внутреннею жизнью общества, а не одною переменою внешних форм ее построения, автор, по нашему мнению, и должен был отметить в своем историческом очерке и на основании их, указать новые стороны нравственной народной жизни, выдвигаемые временем и требующие особенного внимания со стороны церковного проповедника. Если бы в таком виде автор построил свой исторический очерк русской проповеди; то мы были бы весьма благодарны ему, тогда нашему сознанию ясно представилась бы картина нравственного развития нашей общественной жизни, и мы легко поняли бы, чего недоставало ему в его прошедшем и что следует сделать в его настоящем положении. Составленный в таком виде труд автора мог бы быть капитальным приобретением в нашей духовной литературе. К сожалению автор, задавшись целью собрать проповеднический материал в одно целое и свесть литературные отзывы о нем – опустил из виду эту живую сторону своего исторического очерка и пришел в заключении к таким бесплодным выводам на счет современной русской проповеди, какие мы выше привели. Между тем при внимательном отношении к собранному материалу автор мог бы сделать из него более пригодное приложение, чем какое он сделал. После обзора первого периода проповедничества, автор пришел же, например, к мысли, что результатом влияния церковной проповеди за это время было воспитание в русском народе уважения к святыне, что благодаря этому влиянию древний русский народ с великим усердием строил храмы, во всей строгости соблюдал посты и другие церковные постановления, словом, предал себя в полное служение церковности. Нетрудно было после этого автору дальнейшей задачей церковной проповеди поставить равномерное развитие в том же народе уважения и к внутренней стороне христианского вероучения. А если такое уважение замечалось и в первом периоде, то дальнейшей задачей проповеди он мог признать недопущение перевеса и преобладание одной стороны над другою. Глядя так на дело, автор систематически мог бы проследить развитие влияния церковной проповеди в означенном отношении до настоящего времени, и при обзоре последнего периода проповедничества мог бы еще спросить: насколько выполнена эта великая задача русского проповедничества, так рано занявшая видное место в жизни русского народа. Затем, после такого систематического обозрения нравственно-религиозных сторон жизни русского народа, автор мог остановить свое внимание и на проявлениях жизни общественной, насколько последние могли зависеть от влияния церковной проповеди. Ведь в заключении обзора первого периода русского проповедничества автор признает, например, что русская проповедь не малую услугу оказала возвышению власти князя, как самодержавного правителя и главы народа. Естественно, после этого было спросить и дать ответ: насколько церковная проповедь способствовала тогда и после развитию в народе уважения к другим общественным учреждениям, насколько она содействовала воспитанию в нем уважения к бескорыстному выполнению общественных обязанностей. И таким образом, следя исторически за влиянием проповеди на эти общественные стороны жизни русского народа, в конце обзора естественно было бы поставить на вид, что, может быть, теперь время благоприятно для оказания должного влияния со стороны церковной проповеди на развитие в русском народе чувства долга и святого уважения к общественным учреждениям и постановлениям. Словом, из замечаний, мимоходом высказанных, автор, при внимательном отношении к делу, мог бы составить целостную историческую картину развития русской проповеди, интересную и для него самого и для других¹⁶⁵.

Останавливая свое внимание на истории русского проповедничества, мы имели в виду оценить ее достоинство со стороны одной главной мысли, выставленной на вид самим автором в предисловии – оказать возможную услугу современной церковной проповеди историческим обозрением ее предшествующих судеб; в разбор и указание других недостатков этой истории мы не входим. А откровенно говоря, таких недостатков, кроме главного, нами указанного, в «Истории проповедничества» допущено довольно много. Не говоря о том, что автор не воспользовался всем изданным и рассмотренным проповедническим материалом, что он по местам допускал неправильную группировку и постановку проповеднического материала, устанавливал искусственные переходы от рубрики к рубрике, он не всегда оставался верным своим взглядам. Так, например, при начале обзора третьего периода внутренним отличительным признаком этого периода автор поставил то, что «проповедь в нем излагала нравственное учение и утверждала народ в христианских добродетелях» (стр. 240), а в заключении обзора этого периода говорит, что в «третьем периоде русские проповедники почти нисколько не занимаются нравственными недостатками народа» (стр. 386). Но о недостатках подобного рода не станем распространяться.

В заключение скажем, что в истории проповедничества русской Церкви, составленной надлежащим образом, нуждаются не одни духовные школы, в которых читается эта наука со времени преобразования духовных семинарий; в ней чувствует особенную потребность духовное пастырство, служащее Церкви; такая история не безынтересна была бы и для общества. Духовное пастырство, при помощи такой истории, могло бы правильно и надлежащим образом уяснить свое отношение к современной церковной проповеди; общество поинтересовалось бы узнать, какую услугу нашей общественной жизни оказала церковная проповедь. В этом отношении мы можем быть благодарными автору истории проповедничества, если не за надлежащее удовлетворение потребностям тех и других, то по крайней мере за доброе намерение и желание им удовлетворить.

С.

Ношение креста на теле, под одеждой, было общей принадлежностью каждого христианина, с самых древних времен христианства; но иметь и употреблять крест на персях, поверх одежды, в греческой церкви было всегда преимущественным отличием только царей и первосвятителей. У нас в России на Московском соборе, бывшем в 1675 году, при патриархе Иоакиме, определено было иметь, кроме панагии, наперсные кресты патриарху и митрополитам, но последним употреблять оные в своей только епархии; архиепископам и епископам возлагать на фелонь, во время богослужения, одно что-нибудь: или енколпий (т. е. панагию), или крест. Между тем, в Киевской митрополии, не подлежавшей тогда Московскому патриарху, было в обыкновении носить наперсные кресты не только архиереям, но и некоторым знатнейшим архимандритам. В 1741 году, по докладу св. Синода, Высочайше разрешено носить наперсные кресты присутствующим в Синоде архимандритам; а в следующем 1742 году указом св. Синода от 9 декабря, согласно Высочайшему повелению, предписано епархиальным преосвященным возложить кресты на всех великороссийских архимандритов для отличия от игуменов. С 1797 года установлено давать золотые наперсные кресты, как отличия, и белому духовенству¹⁶⁶.

Глава 16. Каким образом должно наставлять многомолчаливых и как многоглаголивых.

Наставление 14

Иначе должно наставлять многомолчаливых, иначе многоглаголивых. Молчаливым надобно внушать, чтобы они обращали внимание на то, что, избегая малых погрешностей и пороков гласно и открыто, они могут подвергаться втайне и сокровенно гораздо большим. Ибо, запечатлевая уста свои гробовым молчанием, они испытывают в душе своей более тягостный говор и шум, так что помыслы и страсти тем более волнуются в ней и приходят в движение, чем с большим насилием теснить их неумеренное молчание, и тем с большею силою бушуют, чем более считают они себя безопасными, скрываясь во глубине души от взоров обличителей. Таким образом, не опасаясь обличения, душа их нередко предается гордости и с презрением смотрит на тех, которые не хранят, подобно им, упорного молчания, как на слабых и не умеющих владеть собою. Так, заключая уста свои, молчаливый не сознает, какой широкий путь открывает он другим страстям и порокам своею гордостью. Язык держит в тисках, а худым помыслам и делам дает полный простор. Не обращая надлежащего внимания на нечистоту собственной души, он осуждает других, и притом – тем свободнее, чем замкнутее. Поэтому многомолчаливым нужно подтверждать, чтобы они заботились не только о том, каковы должны быть по внешности, но и – преимущественно – о том, каково должно быть внутреннее их состояние, так чтобы они боялись со стороны ближних более осуждения за внутренние поступки душевные, нежели порицания за внешние – слова языка. Премудрый говорит: «Сыне, моей премудрости внимай, к моим словесам прилагай ухо твое, да сохранишь мысль благу» (Притч.5:1–2). Ибо ничего нет в нас увертливее и уклончивее нашего сердца, которое каждый раз изменяет нам и оставляет нас, как только совращается с прямого пути на распутья худых помыслов и увлечений. Посему и царь-пророк Давид говорит в одном месте так: «Сердце мое остави мя» (Пс.39:13); а в другом, пришедши в себя, таким образом: «Обрете раб Твой сердце свое, еже помолитися к Тебе» (2Цар.7:27). Итак, когда мысль, через хороший надзор, отрезвляется; тогда и сердце, которое у нас так склонно к разным уверткам и уклончивости, как бы ни удалилось на страну далече, на страну чуждую, снова возвращается и обретается (Лк.15:13, 24, 32).

Надобно при том заметить, что через меру молчаливые, подвергаясь какому-либо несчастью, испытывают гораздо большую скорбь от того, что не хотят излить ее в словах перед другими, тогда как скорбные чувствования, изливаясь в тихой и спокойной беседе, не теснились бы так в их душе, не сжимали бы так их сердца, а облегчались бы через взаимное общение. Так и раны, будучи закрыты, причиняют жестокую боль; напротив того, открытые, они легко испаряются и вскоре заживают. Пусть же знают и не забывают слишком молчаливые, что молчанием своим в несчастьях они усиливают только скорбь свою. Далее, если они любят ближних своих, как самих себя, то, получая иногда от них оскорбления, пусть не молчат, а прямо высказываются перед ними об их несправедливости. В сем случае слово, как спасительное врачевство, благодетельно действует и на оскорбивших и на оскорбленных: в первых оно удерживает стремление вредить другим, а в последних умеряет скорбные чувствования. Напротив, если кто, при виде неправд в ближнем, молчит, тот через это, как бы отнимает врачевство у больного, и становится виновником его смерти, не позаботившись спасти от яда, от которого мог избавить ближнего своего. Итак, язык должно обуздывать благоразумно, но и не связывать его неразрешимо; ибо и Писание говорит: «человек премудр умолчит до времене» (Сир.20:7), то есть, он знает, по правилам здравой критики, когда полезнее сдерживать и когда отверзать уста свои. Посему и в другом месте говорится: «время молчати, и время глаголати» (Еккл.3:7). Надобно уметь взвешивать меру времен и обстоятельств и быть весьма разборчиву, чтобы язык или там, где он требует обуздания, не впадал в бесполезное многословие, от которого трудно избежать греха (Притч.10:19), или в то время, когда он с пользою мог бы действовать, сам себя не стеснял и не ограничивал своим бездейственным безмолвием. Послушаем еще, что говорит о сем Псалмопевец: «положи, – молил он Господа, – положи, Господи, хранение устом моим, и дверь ограждения о устнах моих» (Пс.140:3), – не стену, а дверь ограждения, которая может во время отворяться и затворяться. Так и нам необходимо знать, владея так сказать чутьем, где и когда благоприятно отверзать уста свои словом или заключать их молчанием.

Напротив того, многоречивым должно напоминать и выставлять на вид, для их же предосторожности, каким они подвергаются погрешностям и заблуждениям, предаваясь многословию. Как вода, огражденная со всех сторон, сосредоточивается в одно место и подымается вверх, устремляясь туда, откуда снизошла, а предоставленная самой себе и ничем не сдерживаемая разливается во все стороны по низменным местам и мелеет, удаляясь от своего истока; так и душа человеческая, обуздываемая благоразумным молчанием (censura silentii), сосредоточивается в самой себе и стремится горе, тогда как предаваясь многословию она, так сказать, рассеивается по внешним дольнего мира сего предметам, забывая о небесном отечестве своем. В таком состоянии она всего более должна опасаться нападений со стороны врага нашего спасения, открывая себя беззащитною против его засад, как говорит Писание: «якоже град стенами разорен и неогражден, тако муж, творяй что без совета» (а по тексту латинскому у св. Григория читаем так: sicut urbs patens et absque murorum ambitu, ita vir qui non potest in loquendo cohibere spiritum suum – якоже град открытый и неогражденный стенами, так муж не обуздывающий языка своего) (Притч.25:29). Кто не ограждает языка своего молчанием, тот открывает душу свою для нападений вражеских, и таким образом многоглаголанием своим всего себя раскрывает пред противником. И враг настолько побеждает, насколько побеждаемый ратоборствует многоречивою говорливостью против самого себя, а не против победителя своего.

Но так как душа наша, находясь в праздности, побуждается тем самым к разным греховным поползновениям, не вдруг, а постепенно; то, не остерегаясь празднословия, мы от суесловия переходим как бы по ступеням к более и более пагубным порокам: так, прежде всего позволяем себе пересуживать других; после того решаемся поносить и злословить их жизнь, а наконец выступаем с открытыми бесчестиями и оскорблениями. Отсюда возникают и распространяются укоризны, раздоры и распри, затем воспламеняется ненависть и угасает мир и любовь. Поэтому-то премудрый Соломон говорит: «источаяй воду глава есть всякой свари и тяжбы»¹⁶⁸ (Притч.17:14). Источать же воду значит давать свободу языку в пылу речи. И напротив, в хорошую сторону говорится у него же: «вода глубока – слово в сердце мужа» («verba ex ore viri» – «словеса из уст мужа»), по тексту св. Григория), река же изскачущая и источник жизни; вода глубока – совет в сердце мужа, муж же премудр исчерплет ю (Притч.18:4; 20:5). Итак, кто источает воду, тот является виновником ссоры, распрь и вражды (jurgiorum); потому что, не обуздывая своего языка, разрушает мирные связи и водворяет раздоры. И наоборот сказано: «налагаяй печать молчания на уста безумнаго укрощает гнев и вражду его»¹⁶⁹ (Притч.16:10). А что предающийся многоглаголанию не может надлежащим образом сохранить правоты, о том можем находить много свидетельств в Св. Писании. Так Псалмопевец говорит: муж язычен не исправится на земли (Пс.139:12). А премудрый Соломон повторяет: от многословия не избежиши греха (Притч.10:19). И у пророка Исаии встречаем место, где говорится: и будут дела правды, мир, и одержит правда покой (в подлиннике последние слова читаются так: «cultus justitiae silentium» – «хранение правды безмолвие») (Ис.32:17), чем выражается та мысль, что правота души нарушается, когда не соблюдается умеренность в словах. Апостол же Иаков, указывая на пагубные следствия необузданности языка и на средство к обузданию его, в следующих словах: аще кто мнится верен быти в вас, и не обуздавает языка своего, но льстит сердце свое, сего суетна есть вера… темже да будет всяк человек скор услышати, и косен глаголати (Иак.1:19, 26), – к этим словам присовокупляет далее и следующие, указывая ими на неукротимость языка человеческого: язык бо, – продолжает, – неудержимо зло, исполнь яда смертоносна (Иак.3:3). И сама Истина воплощенная, Господь наш Иисус Христос, говорит нам, что за всякое слово праздное, еже аще рекут человецы, воздадят о нем слово (ответ) в день судный (Мф.12:36). Праздным же словом называется то слово, которое произносится без всякой надобности и благопотребности. Итак, если мы, по слову самого Господа, должны будем воздать слово в день судный за всякое слово праздное; то помыслим, какое наказание предстоит многословию, – не праздному только, но большею частью сопряженному с вредным и для ближних употреблением слов.

Торжество Православия, совершаемое православной Церковью в первую неделю Великого поста, называемую неделей Православия, установлено в Греции в первой половине девятого столетия в память окончательной победы Церкви над всеми ересями, возмущавшими Церковь, и особенно над последней из них иконоборческой ересью, низложенной в 842 г. Особое богослужение, приспособленное к Торжеству Православия, или Чин Православия, тогда же составлен Мефодием, Константинопольским патриархом. Из Греции обряд православия перешел в наше отечество вместе с христианством.

В первое время Торжество Православия совершалось в России по греческому чиновнику, переведенному на наш отечественный язык. Первоначально Чин Православия, совершаемого в первую неделю Великого поста, и у нас печатался в Постной Триоди так же, как и у греков, у которых он и до сих пор помещается в Постной Триоди – в последовании первой недели Великого поста¹⁷⁰. Впоследствии времени, как можно судить по памятникам, дошедшим до нас от XVI столетия, в Русской Церкви допущены были в Чине Православия некоторые особенности, которых не было в греческом обряднике. Так по списку синодика времен царя Иоанна Васильевича Грозного, по которому отправлялось в то время Торжество Православия, вслед за анафематствованием древних еретиков Вселенской Церкви следовало анафематствование «новым еретикам, неверующим в Господа нашего Иисуса Христа», явившимся в нашей Церкви и осужденным на Московском соборе в 1505 году. Эти еретики, как главные сторонники Схариевой ереси жидовствующих, были: Кассьян, архимандрит Юрьевский, Волк Курицин, Митька Коноплев, Ивашка Максимов, Некрас Рукавов. Затем по мере появления новых врагов Церкви и отечества число анафематствуемых у нас увеличивалось. В синодике времен императора Петра I внесены имена возмутителей государственного покоя – самозванца Гришки Отрепьева, Тимошки Акиндинова (осужденного в 1644 г.), который выдавал себя за сына царя Василия Ивановича Шуйского, и имена врагов Церкви, «развратников правого учения», осужденных Московским собором 1667 года: протопопа Аввакума, попа Лазаря, роздиакона Феодора и «бывалого чернеца Епифанца», со всеми их сообщниками. Потом следовали: Стенька Разин, «многия смуты учинивший», изувер Никита Пустосвят и сообщники его. Последним из внесенных в число анафематствуемых Русскою Церковью в Неделю Православия, был изменник, гетман Малороссии Иван Мазепа, осужденный в 1708 году.

Разность в чинопоследовании русской церкви и греческой в прежние времена состояла еще и в том, что у нас, кроме хранителей восточного православия и покровителей Церкви вселенской, поименно перечислялись отечественные ревнители благочестия и защитники русской Церкви. Из них живым провозглашалось многолетие, а умершим – вечная память. Вечная память провозглашалась в последовательном хронологическом порядке митрополитам Киевским (начиная с св. Михаила), Владимирским и Московским, епископам Новгородским, Тверским и другим, также всероссийским патриархам и лицам, прославившимся подвигами благочестия и святостью жизни, напр. Антонию и Феодосию Печерским, Сергию Радонежскому чудотворцу и другим угодникам Божиим. В таком же порядке воспоминались не только великие князья (начиная с равноапостольного князя Владимира) Киевские, Владимирские и Московские, но и современные им князья удельные; затем воспоминались все великие государи Московские и императоры всероссийские с супругами их и детьми. Вечная память возглашалась также вообще всем убиенным за веру, царя и отечество, и в частности тем, которые ознаменовали себя геройскими подвигами в защищении от врагов Церкви и государства и наконец всем православным русским, умершим напрасно смертью во время моровых язв, пожаров, голода и т. п.

Внесение отечественных происшествий и имен лиц, отмеченных нашей церковной и нашей гражданской историей, в греческий Чин Православия, совершавшегося в сборное воскресение, не касается и не изменяет существенных сторон обряда и допущено по естественному ходу вещей. Излагая догматы веры, которые содержит и исповедует святая, соборная и апостольская Церковь, возвещая анафему противникам веры и Церкви вселенской, а хранителям и поборникам ее православия – одним вечную память, а другим многие лета, – в чем собственно состоит сущность обряда Торжества Православия, русская Церковь не могла не упомянуть и не предать проклятию ересей и расколов, в ней возникших, но неизвестных в греческой Церкви; она не могла не отлучить от общения с собою своих домашних врагов, возмущавших ее мир и колебавших благоденствие отечества. Русская Церковь имела своих великих подвижников благочестия, своих родных, так сказать, защитников и покровителей; могла ли она, совершая Торжество Православия, не выразить им своего благожелания, живым – долгоденствия и благоденствия, а умершим – вечной памяти?

Чинопоследование, по которому в настоящее время совершается у нас Торжество Православия, значительно сокращено, сравнительно с тем чином, по которому оно совершалось в прежние времена. Если сравним чинопоследование православия последнего издания в 1869 г. со списками обряда православия, напечатанными напр. в шестом томе «Древней Российской Вивлиофики», по которым «действо православия» совершалось в XVI и XVII веках, то увидим, что в настоящем чинопоследовании Торжества Православия нет той внешней – церемониальной стороны обряда, которая составляла необходимую принадлежность торжества «сборного воскресения», как и других церковных торжеств в допетровские времена, и занимала видное место в старинных синодиках. В нем, кроме того, опущена общая, предварительная часть обряда, в которой выяснялись смысл и значение Торжества Православия, и были указаны причина, повод и цель его установления. В последнем издании чинопоследования, совершаемого в Неделю Православия, весьма сокращен список лиц, коим возглашается вечная память и совсем выпущены имена еретиков, раскольников и всех государственных преступников.

Сокращение последований обряда православия до того вида, в каком оно теперь отправляется, сделано не вдруг. Оно началось в царствование Елисаветы Петровны и сделано в четыре приема при редакциях этого последования в 1752, 1767, 1852 и 1869 годах. Мысль об исправлении «Чина Торжества Православия» в первый раз возникла при совершении анафематствования в Москве в Успенском соборе в 1749 году. Святейший синод потребовал тогда список последования Торжества Православия с чиновника Успенского собора и копию с чинопоследования обряда православия, хранившегося в Киево-Печерской лавре. По получении этих списков с подлинных чиновников (чиновники эти относятся к концу XVI и к началу XVIII столетий), Святейший Синод поручил рассмотреть их и исправить «Гавриилу архиепископу Крутицкому. Поручение это было исполнено в 1752 г., но исправленное означенным святителем последование не было введено во всеобщее употребление. По нем только дважды было отправлено Торжество Православия – один раз в Москве в Успенском соборе в 1753 г., а в другой раз в 1755 г. в Петропавловском соборе в Петербурге. Исправление Чина Православия, сделанное преосвященным Гавриилом, ограничилось почти одною обрядовою-церемониальною его стороною, а анафематствование и имена всех еретиков и изменников отечества остались те же, какие были в чиновнике Успенского собора без всякого изменения и сокращения.

В 1766 году Святейший Синод постановил: «из Московского Успенского собора и из всех епархий называемые чиноположения, по коим в Неделю Православия церемонии отправляются, где какие сыскаться могут как письменные, так и печатные, все без остатку для рассмотрения и исправления присылать в Свят. Синод немедленно». В силу такого требования были представлены рукописи от преосвященных: Петербургского, Астраханского и Тобольского, да из Московской синодальной конторы списки с двух синодиков и двух чиновников «действия, бываемого в Неделю Православия». Прочие архиереи донесли Святейшему Синоду, что у них нет требуемых чиноположений, и что одни из них совсем не совершают Торжества Православия, а другие совершают оное по Постной Триоди. От 13 сентября того же года Святейший Синод поручил преосвященному Гавриилу, епископу Тверскому, пересмотреть присланные рукописи и по ним исправить последование Торжества Православия, и дал ему наставление «каким порядком начать и чем кончить оное чиноположение». Новоисправленный преосвященным Гавриилом Чин Православия был слушан и еще поправляем в полном собрании Святейшего Синода, а потом представлен на Высочайшее утверждение императрицы Екатерины II, которая повелела: чинослужение напечатать в московской типографии и разослать по четыре экземпляра в каждую епархию «с тем, чтобы оная церемония отправляема была в одних только кафедральных соборах самими епархиальными преосвященными архиереями соборно, а в случае которого не будет, то оной церемонии не иметь». Чинопоследование этой – второй редакции значительно сокращено против прежних изданий: в нем исчислены ереси, подлежащие соборному осуждению, но имена еретиков выпущены; из государственных же преступников оставлены только Гришка Отрепьев и Иван Мазепа.

В третьей – 1852 года редакции чинопоследования, о котором идет речь, все отличие его от предыдущего издания состояло в изменении только одного слова, именно: слово «блядословящим» заменено выражением «безумне глаголющим… анафема».

Последняя редакция Чина Православия, бывшая в 1869 году, по которой теперь совершается обряд православия, не признала нужным именовать оставленных второй редакцией Чина Православия государственных преступников – Отрепьева и Мазепы. Не именуя никого из этих преступников, Церковь возглашает теперь анафема (трижды) всем «помышляющим, яко православные государи возводятся на престолы не по особенному о них Божию благословению и, при помазании дарования Св. Духа к прохождению великого своего звания в них не изливаются и тако дерзающим против них на бунт и измену».

В настоящее время так совершается «последование в Неделю Православия». По прочтении часов, или пред окончанием литургии, архиерей со всеми местными священнослужителями выходят на средину храма, где на аналое полагаются св. иконы Спасителя и Божией Матери. После обычного начала читается 74 псалом, в котором псалмопевец прославляет Господа за чудеса и увещевает врагов своих не гордиться, потому что не в людях, а в Боге сила и могущество, и Он погубит нечестивых. Затем следует великая ектения, к которой прилагаются прошения – призреть на св. Церковь и соблюсти ее невредиму и непреобориму от ересей и суеверий, присоединить к ней отпадших от нее, а верных всех укрепить и сохранить в правоверии. После «Бог Господь» читается Апостол (зачало 121), в котором ап. Павел убеждает христиан блюстись от творящих распри и раздоры и уклоняться от них, и Евангелие (зачало 75 от Матфея), в котором говорится о власти Церкви вязать и разрешать. В сугубой после этого ектении Церковь молит Господа обратить к истине заблуждающих, дабы они со всеми верными истинною верою и благочестием прославляли Бога, да прекратится ненависть, вражда и прочие беззакония и да царствует в сердцах наших истинная любовь. В молитве после сей ектении Церковь молит Господа Бога укрепить нас в правой вере, просветить заблуждающих, даровать пастырям ее ревность и попечение их об обращении неверных духом Евангелия растворить. После молитвы протодиакон возглашает: «Кто Бог велий» (трижды) и приглашает всех православных славить виновника всех благ Бога, «еще в раи положившаго основание Церкви» и давшего нам спасительное откровение, последующее которому мы веруем: во единого Бога Отца Вседержителя… Протодиакон читает весь Символ Веры и потом возглашает: «сия вера апостольская, сия вера отеческая, сия вера православная, сия вера вселенную утверди». Затем следует анафематствование. Протодиакон возглашает анафему: отрицающим бытие Божие и Промысл; духовность существа Божия и его свойства; равносущие и равночестие Сына Божия и Св. Духа Богу Отцу; отвергающим необходимость пришествия на землю, страдания и смерти Сына Божия для нашего спасения; не приемлющим благодати искупления; отвергающим приснодевство пресв. Богородицы; неверующим, что Дух Св. действовал через пророков и апостолов и ныне пребывает в сердцах истинных христиан и наставляет их на всякую истину; отрицающим бессмертие, кончину века, суд и вечное воздаяние по делам; отметающим таинства; отвергающим соборы и их предания; государственным преступникам и изменникам и наконец отметающим и хулящим св. иконы. Всех анафематствований двенадцать. После каждого возглашения протодиакона собор лиц, имеющих право суда церковного, возглашает «анафема трижды». После отлучения от своего общения еретиков, Церковь воспоминает вообще всех о православии подвизавшихся словом, писанием и жизнью и, не называя их по имени, возглашает им вечную память. В частности возглашает вечную память: 1) равноапостольным царям Константину и Елене; также Феодосию великому и Феодосию юнейшему, Иустиниану и прочим православным царям и царицам греческим; 2) равноапостольному князю Владимиру, Ольге и всем правоверным от рода царей и князей российских; 3) благочестивейшим Государям Императорам и Императрицам, которые все по имени воспоминаются; 4) патриархам, митрополитам, архиепископам и епископам, и 5) наконец убиенным на войне за веру и отечество и всем православным христианам в истинной вере и благочестии скончавшимся.

Совершая Торжество Православия, св. Церковь вменяет себе в обязанность восхвалить подвиги тех, которые, верою и добродетелью приготовляя себя к вечному блаженству, утверждают на земле православие. Поэтому она возглашает долгоденствие и благоденствие прежде всего «христианского благочестия ревнителю, защитнику и покровителю Христовой Церкви» – Государю Императору; потом Государыне Императрице, Государю Наследнику, Его Супруге и всему царствующему Дому; далее – Святейшему Всероссийскому Синоду; восточным патриархам; местному епископу; митрополитам, архиепископам, епископам и всему освященному причту; правительствующему синклиту, военачальникам, градоначальникам, христолюбивому воинству и всем православным христианам, право содержащим спасительную веру, и повинующимся Христовой Церкви. Торжество Православия оканчивается торжественным пением: «Тебе Бога хвалим» и целованием св. икон, на аналогиях среди церкви положенных.

Б.

Широко охватывая жизнь древнерусского человека и глубоко проникая в нее, иночество предлагало о самой жизни такие вопросы, теоретическое решение которых направлялось в пользу монастырской жизни. «И что хорошего, что необманчивого в мире? Все исполнено страха и болезни… Каждый день приносит новые заботы и трудности; каждая ночь возмущается дневными заботами; ум наполнен бывает привидениями и мечтой. Одно избавление от этих трудностей – высокое монашеское житие»¹⁷². Итак, если кто хочет проводить чистую, блаженную жизнь, тот должен принять на себя ангельский образ, вступить в иночество. Только иноческая жизнь может отклонить все препятствия к спасению, неизбежные в мире. Только в монашестве возможно полное очищение грехов, яже от младенчества быша. «Понеже Господь Бог наш весть, яко и по крещении имать человек согрешити и Святое Крещение осквернити, сего ради повеле святым апостолам и преподобным отцем второе крещение предати, еже есть святой ангельский образ, имже вся грехи очистятся, яже от младенчества быша»¹⁷³. «Кроме апостолов и св. мучеников, никто из мирян не сотворил чуда, не воскресил мертвого, не дал зрения слепому. Все это творили только преподобные и богоносные отцы, имевшие иноческий образ. Все великие люди в Церкви были монахи. Те же епископы, которые с женами жили и не имели иноческого образа, худы были, и ненарочиты, и не сотворили ничего замечательного во время своей жизни¹⁷⁴». При таком взгляде в пользу иноческой жизни, мог ли, повторяем, древнерусский священник удовлетворять запросам и требованиям общества, живя сам в мире и среди мира, где спасение, по выражению митрополита Даниила, возможно только с большим трудом¹⁷⁵, а между тем, в деле спасения, священник должен руководить других. Для древнерусского человека образцы пастырей были готовы: при известном складе жизни религиозное сознание подсказывало ему и убеждало его путем наглядного опыта, что этих образцов нигде нельзя найти, как только в стенах монастырских, в лице иноков-игуменов, добре пасущих свое стадо, а тем более в лице иерархов, способных творить чудеса. То же самое религиозное чувство воспроизвело и самый образ подобных пастырей. «Се бы истинный пастырь, а не наемник, се бые агня, а не волк; не бе бо хитая от чюжих домов богатства, ни сбирая его, ни тем хваляся, но паче обличаше грабителя и мздоимца, смирен, кроток, исполнен книжного учения, всеми делами утешая печальная; ни хваляся ни о чем же суетством пустошного света сего; обычные мольбы к Богу въздая, победив мирскую похоть, чернечествовав прежде добре»¹⁷⁶. «Понеже апостольским стопам последовал, тем же и пастырь Христов словесного стада быв православно божественными веленьми тех направив, служитель и делатель Христов быв, пастырь, а не наемник пасти Церковь Божию избран быв, Небесного Царя добрый воин, пребогатый в божественном учении и превысокий в смирении своем нищий духом и богатый добродетелью, слепым вождь, старости жезл, скорый всем заступник, кроток и милостив был еси ко всем и всех яко отец любяше. о всех попечение имяше, всех миловаше, всем полезная свершая. всем целительная и пастырь. всех маслом милования помазаше. не бо сребру или злату стяжатель. но вместо сих добро к Богу и к человеком нелицемерну стяжав. к сим же простоту телесную и душевное незлобие, въздержание от всех иже долу влекущих. бдения пост молитву. веру несумненну. слезы непрестаемы. сокрушения сердце. ухо глухим. око слепым и нога хромым всякий был еси»¹⁷⁷.

Совершенно излишне говорить о том, насколько такие пастыри были дороги для народа, для его чувства, для его сознания, для его, наконец, интересов. Сообразно с выработанными воззрениями на пастыря, как на святого, нравственно религиозное чувство народа ставило в зависимость от своего избранника физические явления природы, распространяя его власть на жизнь. Так новгородцы любили святителя Иону не за гражданские только доблести и заслуги, но за то, что во все время его пастырского служения не посещало их города ни одно тяжкое, физическое бедствие. «Земля была очень плодоносна, больше, чем в прежние времена, и изобилием кипела вся страна новгородская и псковская. Большой был урожай на всякие овощи и приплод в скотах. Таково было благословение над Новгородом молитвами св. Ионы»¹⁷⁸. Сообразно с таким взглядом на пастыря, от молитв которого зависит благоденствие страны, физические, напротив, бедствия считались следствием нравственной виновности пред Богом самого пастыря. Так те же новгородцы, выгнали владыку своего Арсения, мужа кротка и смирна, по замечанию летописи, за то, что стоит тепло долго, приписывая его дурной жизни такую немилость Божию¹⁷⁹. Точно так же поступили муромцы и ростовцы, изгнав своих епископов, по одному лишь подозрению в их дурной жизни¹⁸⁰.

Выходя из такого взгляда на своего пастыря, древнерусский человек достоинство пастырского служения, его высокого призвания понимал не иначе, как под условием святости жизни, необходимость которой вполне удовлетворяло его нравственное сознание и религиозное чувство. «Иерей некий, именем Борис, яко пастырь добрый, всегда печашеся о порученнем ему стаде, и вся люди, наказуя, учаше от божественных писаний, в разум истинный приводя. Ко оному иерею мног народ ради поучения, такоже и блаженный Мина не оставляшеся, но с великим тщанием послушаше его, и в дом к нему часто притекая, духовного отца его себе учинити сподобился; сему же иерею, паствящу люди многая лета, не яко наемнику, но яко истинному пастырю, по преданию св. отец. Видев же его таковое устроение и еже о людях попечение, и в молитвах совершенное исправление, спасения всех Рачитель и Всевидец Бог восхоте того на больший подвиг привести и светлейша себе поставить, яко да чистейшее себе злато явит огнем искушенно. Во един от дний супружища его впаде в телесный недуг и мало поболе вечным сном успе. Он же имение свое все разда нищим удалитися хотя мира и всего яже в нем, пристрастия, желал иноческим житием приложиться Богу, еже и бысть»¹⁸¹.

Намечая в своем пастыре любимые черты, привлекавшие к себе не только много народа, но и блаженных, религиозное сознание древнерусского человека еще сильнее сказывалось в пользу такого пастыря, который под конец жизни оставлял мир, чтобы быть чистейшим златом в сане иноческом. При таком взгляде на пастырское служение священника, очевидно, то же самое религиозное чувство древнерусского человека не могло сказаться в пользу тех священников, которые, с принятием иноческого сана, быстро возвышались в иерархической лестнице, не пройдя, так сказать, через горнило иноческой жизни. «И бысть на нем зазор от всех человек, и многи негодоваху о сем… В самое короткое время, аки нуждею возведен бысть в сан архимандрита; и ту бяше видети дива полно: до обеда белец сый, а по обеде архимандрит; иже до обеда мирянин, а по обеде мнихом начальник и старцем старейшина и наставник и учитель и вождь и пастух»! В приведенных словах летописи, не без оттенка иронии относительно быстрого возвышения Митяя, характеристично, между прочим, то, что последний просто называется мирянином в сане священства, тогда как наставником, вождем, учителем и пастухом называется только по возведении в сан архимандрита. Отсюда ясно, что положение белого священника не могло быть завидным, при том одностороннем взгляде, со стороны общества, на его пастырское служение. Между тем, такое положение, незавидное и неестественное само по себе, не могло не вызвать со стороны священников вражды и зависти по отношению к иночеству, которое заслоняя и даже более – поглощая их собою, тем самым лишало их влиятельного значения, принадлежащего им по существу пастырского служения. Есть факты, показывающие, что белые священники вступали в открытую вражду с иноками. В житии Авраамия Смоленского находим, что народ, граждане, вельможи и сам князь были на стороне его, тогда как духовенство преследовало его. «Неции от иерей како бы нань встати, овы же от града потязати и укорити находяще, друзии и спиру творяще, но посрамлени со студом отхожаху, и паки непреставаху крамолы нань взвигающе, в граде и везде глаголюще, се уже весь град к себе обрятил есть. Князю же и волостелем умягчи Бог сердце, иереем же аще бо мощно жива его пожрети. Безчинным попом, яко волом рыкающим, князю же и вельможем необретающим вины»¹⁸². Биограф Авраамия, как видно из приведенного места, не поскупился на выражения относительно иереев, называя их бесчинными, сравнивая с волами рыкающими. Такой факт, уясняя, с одной стороны, отношения священников к инокам, с другой – указывает и на самый характер этих отношений, обусловливаемых, главным образом, принижением, безвлиятельным значением первых и возвышением, авторитетностью последних. Другой факт: «пловущим некогда гражданом озером, с ними же случися быти иерею некоему, и егда восхотеша им пристати к брегу, да шедше помолятся гробу чудотворца Михаила, иерей он яко взбесне, и возопи гласом, не повеле ко брегу стремлятися, ниже ко обители восходити: бе бо ко святому неверием одержим; егда бо паки уклонитися от брега и абие воста бури зельна в реце и начаша истопати, аще бы не святого молитва спасла тех и иерея в вере утвердила»¹⁸³. При описании такого события благочестивое народное чувство не щадит иерея с тою целью, чтобы посрамить его за гордость, за дурную жизнь пред лицом иноков, особенно же пред лицом, святых иноков. Можно, пожалуй, согласиться с тем, что подобные отзывы написаны были под исключительным влиянием религиозного чувства самого инока писателя, не щадившего иереев, но едва ли можно отрицать то, что в этом сказании высокое значение священников, в смысле их пастырской деятельности, ставилось гораздо ниже по сравнению с иноками. Что высокая идея пастырского служения воспринималась народным сознанием не иначе, как только на основании тех сложившихся требований, сущность которых обусловливалась святостью жизни, ни, это видно из того, что не только простой народ, но иерархи наши в своих грамотах и поучениях, главным образом, требовали от священника святости жизни. Не только простой народ изгонял из себя вдовых священников, с которыми не мог помириться по одному лишь подозрению их в дурной, несоответственной, стало быть, идее пастырского служения, жизни, но и владыки наши выражали тот же взгляд на вдовых священников, лишая их, как недостойных, права священнодействия¹⁸⁴. «Вы осудили есте, – писал вдовый священник, – всех иереев смерти ради жен их. Вы, господа, всех иереев, без испытания, на лица зря, осудили: который поп имеет жену – чист, а не имеет жену – нечист. И вы, господа мои, которым прозрели духом чистых и нечистых? Чем испытали: поп свят с женою, или без жены, и чернец ли свят, или белец? Почему ведатичеловека без свидетеля? Чернецом попом достойно служити в градах и селах, а вдовцем чистым попом недостойно служити в пустынях, ниже в градах, а у которого попа жена есть, достоин служити, священ убо женою.¹⁸⁵

Итак, если положение вдового священника в древней Руси было бедственно, даже немыслимо в силу тех воззрений, которые вытекали из одностороннего понятия о священстве; то спрашивается: чем же был, помимо идеальных требований, древнерусский священник, как живая историческая личность, с известными правами и обязанностями, как личность, по самому своему положению тесно связанная с обществом и его интересами, а по званию своему влияющая на него, сообщая каждому факту и акту жизни значение религиозное, следовательно, личность и дорогая и вместе священная для самого общества? Как он, путем исторически прожитой жизни, развил в себе идею пастырства, какова была его деятельность во имя этой идеи, и чем он особенно заявил себя как представитель веры и руководитель жизни? Идеал нашего священника по сознанию народа и по воззрениям иерархов, рисуя пред нами не живую, с плотью и кровью, личность священника, а личность довольно отвлеченную, неземную, стоящую выше всяких земных интересов, не дает нам понятие о действительно существовавшем священнике как исторической личности: потому что в быстрой смене преемственных явлений самой исторической жизни жизнь священника шла об руку с жизнью народа, то повышаясь над ее уровнем, то понижаясь, а больше приравниваясь к этой жизни, в силу того, каков народ, такова его вера и, следовательно, прибавим, таковы должны быть и представители ее, непосредственно выходившие из среды самого народа. В лице священников, на пространстве целых веков, мы не видим, к сожалению, ни понимания своих обязанностей, во всей их широте и полноте, ни сознательно выработанного убеждения, что его деятельность, по преимуществу, имеет своим исходным пунктом нравственно образовательное значение, как начало и завершение великой идеи пастырского служения. Напротив, в лице священника мы видим требоисправителя, в его деятельности выражение внешней стороны его служения, следовательно, далеко не всю пастырскую деятельность, а выполнение лишь внешней, обрядовой стороны. И это не случайное явление, а результат целой исторической жизни, в которой обрядовая, наружная сторона веры представляла собой не только выражение, но и источник внутреннего благочестия.

Подобает строителю Божию быти благоговейну (1Тим.3:2). Благоговение, богобоязненность в церкви должен выражать священник на каждом шагу, по живому чувству величия Божия и собственного недостоинства. Входите ли вы в храм Божий, остановитесь и с крестным знамением сотворите поклонение, немного пройдя от порога, а не бежите торопливо по церкви, крестясь дорогой. Пред иконостасом, особенно у царских дверей, должны вы снова поклониться.

Входите ли вы в самый олтарь? Должны прежде всего поклониться пред свят. престолом, – поклониться не просто, но в землю, – исключая дней от Пасхи до Пятидесятницы; затем – поцеловать св. престол. Так выражать благоговение к престолу Божию необходимо потому, что на нем приносится бескровная жертва за спасение всех. Когда же вы хотите совсем выйти из алтаря, должны снова поклониться престолу, хоть обыкновенным поклоном. Вообще, когда бываете в алтаре и не во время службы, а тем более в часы богослужения, должны более всего обращать благоговейное свое внимание на св. престол и потому не становиться к нему спиною, не класть на него рук, служебника во время обедни или другой какой вещи.

Если слабость ваших сил требует сесть во время службы, напр., во время чтения кафизм, то, кажется, небесполезно наблюдать, чтоб сиденья вашего не замечали стоящие в церкви; не каждый из прихожан настолько рассудителен, чтоб не соблазниться этим сиденьем вашим, чтоб принять во внимание вашу постоянную службу на ногах, и следовательно особенную усталость вашу. Не имейте обыкновения во время службы спрашивать о чем-либо или отвечать, кроме дел по течению самой службы: молчание, тихое молчание должно быть на устах ваших от начала и до конца богослужения. И после службы разговор в алтаре должен быть и краток, и скромен, если такого разговора избежать невозможно. А взыскивать в церкви и особенно в алтаре с неисправного в чем-либо причта с гневом и криком никогда не должно. Правда, поправлять не умеющих делать свое дело нужно, но с благоразумием и спокойно, помня, что молитвы творить должно воздеюще преподобныя руки без гнева (1Тим.2:8). Посему, как со стороны причта непростительная дерзость, если они за службой противоречат священнику в законных его требованиях и таким образом возмущают молитвенное настроение его духа и вызывают его на гнев к соблазну народа, так и со стороны настоятеля нехорошо, если он делает замечания причту, которые требуется сделать в минуты самой службы, с гневом и бранью, и если не отлагает до удобного времени таких замечаний и взысканий, которые можно сделать после.

Не следует дозволять мирянам, напр., сторожу, прислуживающему в алтаре за недостатком псаломщиков, касаться того, чего касаться не должен никто из неосвященных, например, отдергивать за литургией завесу у царских дверей, участвовать и в самом отверстии святых врат по причине тяжести их, покрывать на жертвеннике футляром сосуды, брать в руки и свертывать плат и пр. Все это может быть уничижением св. олтаря.

Нужно избегать в церкви споров с прихожанами по случаю ли треб, или по другим делам. Тем более не следует спорить здесь до запальчивости, в виду некоторых прихожан, с своими сослужителями или дозволять причту, чтобы он делал вам грубости и упреки. Не подобает в доме Божьем даже и тихо говорить с кем-либо из прихожан тотчас после службы о делах житейских, например, о покупке какой-нибудь вещи для дому, о каких-либо послугах, или шутить над чем-нибудь, потому что такой быстрый переход от молитвы и от проповеди, которую вы произнесли за обедней, может поселить в прихожанах мнение о вас, что вы молились без внимания, говорили проповедь без собственного убеждения, что во всем этом выполняли вы только долг службы.

Крестите ли вы в церкви младенца? Крестите так, чтоб внушить прихожанам чувство благоговения к этому великому таинству. Например, читайте молитвы, совершайте помазания неторопливо; не увольняйте от участия в совершении этого таинства дьяконов, которые часто смотрят на него, как на требу, и потому или вовсе уходят от совершения его или присутствуют при нем без облачения по своему сану за псаломщиком; без крайней надобности не крестите младенцов один; тотчас после крещения избегайте разговоров с восприемниками или бабкой, чтоб не вдруг молитвенный дух, возбужденный таинством, исчез в них и в вас.

Венчаете ли вы кого? Венчайте с такою мыслью, что вы благословляете двух лиц на целую жизнь для нераздельного сожития. Потому и сами благоговейте к таинству и требуйте того же от прихожан; обличайте и, если нужно, удаляйте из церкви нетрезвых поезжан; не оставляйте без замечания, разумеется, тихого, без гнева, рассеянности и неблагочиния любопытных зрителей.

Исповедуете ли вы в церкви говеющих? Обращайте свой ум и особенно ум кающегося ко Христу Господу, приемлющему покаяние. Когда пришедший на исповедь раскрывает вам свои грехи, не скучайте этими минутами и не обнаруживайте своей скуки то смотрением по сторонам, то переметыванием требника, то трением в руках воска и пр. Близости своей тайной беседы с кающимся не простирайте до того, чтоб это был разговор домашний и чтоб он смотрел на вас, как только на знакомое и близкое лицо, а не как на своего судию. Хотя подробные распросы о грехах и нужны, чтобы судить о их тяжести и о нравственном состоянии грешника, но в этом деле нужно быть особенно осторожным, особенно же нужно вооружаться чувством страха Божия и целомудрия, когда выслушиваем исповедь падших девиц или женщин. Остерегайтесь тотчас после исповеди просить прихожанина о чем либо нужном для вас, пользуясь удобным временем свидания с ним: это был бы крайне неуместный разговор.

Но одного благоговения, когда священник служит или просто бывает в церкви, еще недостаточно. От него требуется в церкви молитва. Можно ведь и держать себя на службе степенно, сановито, можно благоприлично относиться ко всему священному в церкви; но в то же время можно не иметь молитвенного настроения духа. Иные из священников, когда сами готовятся к литургии и святому приобщению Таин Христовых, служат и вечерню и утреню, со вниманием и чувством покаяния и сокрушения; но когда совершают те же службы или вместо своего сослужителя, который особо готовится к литургии, или напр. в Великий Пост для говеющих, как бы не считают себя обязанными участвовать сердцем в совершаемых службах, дозволяют себе во время богослужения заниматься посторонним чем либо и обращать свою мысль на другие предметы. Можно ли так поступать? Можно ли приносить в церковь только тело свое, а дух оставлять дома? Иные и желают, и наружно выражают ясно, чтобы те службы, когда они не приготовляются к литургии, а присутствуют при них только по примеру других, – чтобы эти службы шли гораздо скорее, чем те, которые совершаются во время их чреды. Это грех очевидно самого стыдного духовного своекорыстия, грех тайной неверности Богу.

Когда вы по просьбе прихожан служите молебны с акафистами, ужели можете сказать в своей душе: «их дело молиться, а не мое»? Ужели освободите себя от участия в этой молитве, будете безучастны даже и тогда, когда видите позади себя слезы и земные усердные поклоны? О, да не будет такой преступной холодности. Вы поставлены быть посредником между людьми, просящими Бога о нуждах своих, и Богом милующим; посему вы должны сердечно участвовать в каждой молитве, которую приносите от лица других, должны приближаться к Богу, чтоб молитва ваша за других была сильна.

Думаете ли вы, что пример ваших молитв или не нужен или останется незамеченным? Нет, когда вы с сердечным участием совершаете в церкви каждую службу и требу, – молебны, панихиды, сороковую молитву: тогда это участие, выражаясь особенным образом в вашем голосе и во всем виде, еще более воодушевляет молитву ваших прихожан. И наоборот – ослабевает в них дух молитвенный, охлаждается горячее усердие к ней, если священнослужители не выражают участия в молитве, и в то же время обращаются с прихожанами грубо, горделиво и небрежно, высказывая разные притязания за свой труд!.. О, тогда священники являются неверными приставниками в дому Божием!

Выходить из церкви после служб и треб должен священник с таким же благоговением и молитвой, как и входил в оную. Добрый будет пример от него народу, если он, проходя или проезжая мимо алтаря своей ли или чужеприходной церкви, открывает свою главу и крестится, и если наблюдает за своими прихожанами, чтоб и они не проходили или не проезжали мимо церкви не снимая шапок, с песнями и бранью.

Протоиерей Евгений Попов

Пермь

Глава 17. Каким образом должно наставлять слишком медлительных и как слишком поспешных.

Наставление 15

Иначе должно наставлять слишком медлительных, а иначе – слишком поспешных. Первых надобно предостерегать, чтобы они, откладывая добрые дела на предбудущее время, не оставили их вовсе или не упустили их; последним же – представлять, что неосмотрительною поспешностью и предупредительностью своею они могут унизить самое достоинство добрых дел. Итак, тем, которые слишком медленны в своих делах, нужно внушать, что мы часто, не желая вовремя сделать того, что можем сделать благовременно, в последствии бываем не в состоянии сделать что-либо доброе, хотя бы и желали. Праздность и недеятельность души, не поддерживаемой соответственным ей упражнением, незаметно усыпляет ее и приводит в оцепенение для добрых дел. Премудрый Соломон прямо говорит, что «душа празднаго взалчет» (у св. Григория читаем: «pigredo immittit soporem» – «праздность погружает в сон») (Притч.19:15). Правда, что медлительный, по своей лености, будучи туп и туг на добрые дела, но еще чувствуя доброту их, как бы бодрствует; но поскольку мало и редко упражняется в них, то мало-помалу теряет и то, что есть доброго у него, и наконец совсем засыпает. Поэтому-то верно сказано: душа празднаго взалчет, или, праздность погружает в глубокий сон. Не стремясь любовью к горним благам и не наслаждаясь ими, душа праздная чувствует пустоту и влечется к дольним пожеланиям, ища в них утоления своей жажды и своего голода; но так как вместо благ духовных устремляется она к чувственным удовольствиям, то и не находит в них удовлетворения. Об этом тот же Соломон свидетельствует: «похоти лениваго убивают, – говорит, – не произволяют бо руце его творити что; нечестивый (otiosus – праздный) желает весь день похоти злыя» (Притч.21:25–26; Притч.13:4). И сама Истина небесная возвещает, что «егда нечистый дух (един) изыдет от человека, преходит сквозь безводная места, ища покоя, и не обретает. Тогда речет: возвращуся в дом мой, отнюдуже изыдох; и пришед обрящет (дом) празден, пометен и украшен. Тогда идет, и поимет с собою седмь иных духов лютейших себе, и вшедше живут ту; и будут последняя человеку тому горша первых» (Мф.12:43–45; Лк.11:24–26). Нередко слишком медлительные, каждый раз отлагающие дела благочестия на после, желая оправдать свою недеятельность, представляют себе затруднения, с которыми встречаются на пути к добрым делам, неблагоразумно чего-то боятся, и, находя в том как бы достаточную причину своим отлагательствам, заявляют, что они не неправы в своей медлительности и косности. Но пусть послушают они, что говорит на этот раз Соломон: «ленивый зимою за холодом не захотел трудиться; того ради будет просить хлеба среди лета, и не дадут ему»¹⁸⁷ (Притч.20:4). И действительно, ленивец из-за холода какого-нибудь не трудится, а, притворяясь только делающим то, что он должен делать, на самом деле предается праздности; под предлогом холода, он вовсе не трудится, и, боясь неудачи в чем-либо маловажном, оставляет даже самые важные дела. Хорошо поэтому сказано о нем: того ради будет просить хлеба среди лета, в самую жатву, и не дадут ему. И потому тот, кто здесь – в настоящей жизни в добрых делах не подвизался до поту, тот и там – в будущей жизни, когда взойдет солнце правды и суда и осветит собою все дела наши с востребованием от нас отчета в них, тщетно будет домогаться входа в Царствие Небесное: он будет терпеть там и глад и жажду среди самого плодоносного лета и самой обильной жатвы. Пусть эти люди и еще послушают того же премудрого Соломона: «блюдый ветры, – говорит он, – не сеет; и смотряяй во облацех, не пожнет» (Еккл.11:4). Здесь под ветром можно разуметь искушения и наветы злых духов, а под облаками, гонимыми ветром, нападения со стороны враждебных людей, которых возбуждает и приводит в движение исконный враг наш, подобно тому, как облаками движет ветер. Итак, кто боится сего ветра (вражеских искушений) и с опасением смотрит на сии облака (враждебные нападения), тот как здесь не сеет семян добра, так и там не пожнет сладких плодов божественного мздовоздания.

Что же касается до тех, которые слишком поспешны бывают в делах; то таковых надлежит предостерегать, что, заботясь только о поспешности, они опрометчивостью своею могут ошибаться и впадать в погрешности. Так как они мало вникают в то, что делают, и не обращают надлежащего внимания на последствия своих поступков, а большею частью, по совершении уже дела, узнают на опыте, что не так поступали, как надлежало им поступать; то они менее других способны различать истинное от ложного и распознать добро от зла, и потому могут часто избирать последнее вместо первого. Да и вообще их действия бывают не зрелы, а потому и плоды оных горьки. Таковым в качестве слушателей или учеников весьма дельное предлагается внушение у Соломона: «(чадо), без совета ничесоже твори, и егда сотвориши, не раскаявайся» («et post factum non poenitebis» – «a то после дела поздно будет раскаиваться») (Сир.32:21).¹⁸⁸ И в другом месте: «очи твои прямо да зрят, и вежди твои да помавают праведная» (последние слова читаются у св. Григория так: «palpebrae tuae praecedant gressus tuos» – «вежди твои да предшествуют стопам твоим») (Притч.4:25). Вежди же, или взоры, предшествуют, или помавают стопам, когда дела наши предваряются мудрыми и благими советами. А кто нерадит об этом, тот напрягает только шаги свои, закрывает глаза от всего окружающего его, с поспешностью стремится как можно скорее покончить дело, нисколько не заботясь о том, что из всего этого выйдет, и потому самому вскоре проваливается, не имея на чем опереться, так как действует без размышления и осмотрительности. Итак, заботливость пастыря-проповедника о благе таковых требует от него – заставить их делать дело всегда с благоразумием и предусмотрительностью.

(Письмо из Малороссии к брату-сельскому священнику одной из великорусских губерний).

Хочу поздравить тебя, любезный брат, с Великим Постом. Да, хочу поздравить, – и стоит того. Ты вступаешь в такой период пастырского своего подвига, какой бывает только один раз в году. Я знаю, что ты держишься еще отцом нашим установленного порядка – служить ежедневно целый пост. Помню я, как редкий, унылый и тяжелый сначала для непривыкшего слуха постовой звон раздавался в родном селе нашем каждый день во весь пост. Повечерие в понедельник, утреня, часы и повечерие во вторник, утреня, Литургия Преждеосвященных даров и повечерие в среду, утреня, часы и повечерие в четверток, и так далее и так далее через целый пост, не говорю уже о служении в великопостные субботы, удлиняемом приобщением Св. Тайнам говеющих, и в великопостные воскресенья, в которые Божественная литургия совершается по чину Василия Великого. Какой труд молитвы! Какой подвиг пастырского служения, особенно сравнительно с другими временами года! А где такой труд, там, я думаю, и заслуга, там доблесть, честь и величие твоего скромного служения.

Но не в одном только труде молитвы эта заслуга и честь. Великий пост – время и твоего особенного нравственного влияния на паству твою. Являясь неустанным молитвенником во дни покаяния, ты в то же время являешься и во всей силе своего пастырского действия на пасомых. Пред тобою теперь открываются совести их, ты молишься об оставлении грехов их и становишься орудием облагодатствования и освящения их. Каждый из твоих прихожан теперь особенно сознает в тебе своего духовного отца и особенно близко чувствует всю высоту твоего служения. И можно ли определить ту меру, ту степень благотворности нравственного влияния, какое могут оказывать твои несколько слов назидания во время исповеди! Да, наступающий пост есть для тебя время особенных пастырских трудов твоих, но вместе с тем и время твоего духовного величия. Поздравляю же тебя, любезный брат мой, с этим временем – с великим постом.

Так я рассуждаю о времени Великого поста относительно пастырского твоего служения, но ты, кажется, смотришь на это несколько иначе. «Вот скоро и пост, – пишешь ты мне, – наша страдная пора. Сколько труда! Одни пятницы чего стоят! В иную пятницу, особенно на последних неделях, ко мне приходят на исповедь до трехсот и более человек. Чего стоит исповедать их почти в один день, отслужив в этот же день утреню, литургию и повечерие! При этом не легче физического труда труд, тягота и недовольство нравственные. Хотелось бы совершить исповедь с надлежащею строгостью и с соответствующею таинству серьезностью, хотелось бы и очень, но, не говоря о многом другом, можно ли с надлежащею серьезностью исповедать такое множество народа в один день?...»

В словах твоих слышится мне голос немощи человеческой, и – предстоящий, бесспорно тяжелый, труд да будет извинением этого естественного сетования. Но, я уверен, это сетование в душе твоей уступит место светлой надежде на силу врачующей и укрепляющей немощи человеческие благодати Божией, в которую кому же тверже веровать, как не тебе – священнику? Не на это однако же обращаю я внимание в письме твоем. Ты упоминаешь об исповеди и вызываешь меня на беседу об одном из главнейших вопросов пастырской деятельности. И чем сильнее высказывается у тебя сознание в необходимости более строгого отношения к этому делу, тем с большею охотою и искренностью я готов поделиться с тобою братским и дружеским словом по этому предмету.

Не скрою, я был удивлен твоим известием, что тебе в один день приходится исповедовать триста человек. Признаюсь, мне показалось любопытным определить приблизительно, сколько времени ты посвящаешь на исповедь одного человека, и я не удержался от арифметических вычислений. Положив, что твоя многотрудная деятельность по пятницам начинается в 5 часов утра и оканчивается в 10 часов вечера, я насчитал 17 часов твоего трудового дня. Из них я вычел 2 часа на утреню, 2 часа на литургию, час на повечерие, молитвы пред исповедью и правило причастникам, и 2 часа на отдых – всего 7 часов. Осталось на исповедь 300 человек 10 часов, или 600 минут. Делю 600 минут на 300 требующих исповеди человек, и получаю поразительный результат: к твоему распоряжению оказывается по 2 минуты на человека. Предполагая, что, в виду множества исповедающихся, ты и ускоряешь несколько служение и даешь себе меньше отдыха, и сверх того употребляешь на исповедь часа два в субботу между утреней и литургией, я все-таки не нахожу возможности вычислить на каждого исповедующегося более 3 минут. Три минуты для исповеди! Возможно ли это? А из твоих слов, к сожалению, выходит так.

Я знаю, что такая поспешность происходит не по твоей вине, а главным образом от причин чисто внешних (о них я скажу после). Но тем настоятельнее является необходимость дать надлежащее значение исповеди, как одной из важнейших сторон пастырской деятельности.

Если ты позволишь мне высказать свой взгляд на исповедь и наметить в общих чертах обязанности духовного отца в этом деле; то мне представляется, что исповедь должна быть духовно-воспитательной беседой пастыря с кающимся, и чем она содержательнее и продолжительнее, тем благотворнее. Сохраняя священный характер, свойственный таинству, исповедь должна иметь значение частного и личного духовного собеседования, с живым отношением духовного отца к кающемуся. Она по возможности широко должна обнимать мир нравственных отношений человека и, кроме так называемых общих грехов, духовный отец должен обращать внимание и умело действовать и на частные свойства, недостатки и пороки того или другого лица и живым, простым и понятным словом будить в греховной совести сознание греха и стремление к исправлению. Эта известная, общая обязанность, не легкая вообще, едва ли не особенно трудна в отношении к простому народу, с которым ты имеешь дело. Духовная неразвитость его много препятствует благотворности и действенности исповеди, – что в человеке с развитым умом и нравственным чувством является при исповеди уже готовым и что сознается им самим независимо от внушения и увещания духовного отца, – это самое в большинстве случаев в отношении к простому народу требует особого возбуждения. Для пастырской беседы с целью уяснения нравственных обязанностей, смягчения и возвышения нравственного чувства – поприще необозримо широкое. И то особенное нравственное значение, какое имеет исповедь, должно возбуждать всю энергию к наиболее строгому и серьезному ведению этого нелегкого дела пастырской педагогики. Нужно ли говорить, что если когда, то в особенности во время исповеди сердце человеческое есть добрая земля, способная приносить плод в тридцать, шестьдесят и сто крат? Под влиянием благодатного воздействия таинства глубоко падает на сердце слово пастыря – посредника между Богом и человеком, и это слово, – слово со властью, но вместе и с любовью предлагаемое во имя закона Божия, во имя правды и любви Божией, имеет силу необычайно действенную, спасительную, животворную. Что же, если пастырь не пользуется с надлежащим усердием минутами этой особенной благодатной восприимчивости души?!

Но не на одну эту чисто нравственную сторону исповеди я хотел обратить твое внимание. Пастырская деятельность при исповеди, кроме того, должна иметь и нравственно-образовательные задачи. К тебе на исповедь является часто, или лучше сказать большею частью, не только человек грешный, но и человек «темный», нравственно необразованный, то есть человек, не имеющий ясного понятия о греховности некоторых своих поступков и живущий не только во тьме греха, но и в тумане суеверий и предрассудков. В церковь ходит он редко, не всегда по нерадению, но чаще просто потому, что его деревня отстоит от села на 10–15 верст; книжного учения он не знает, научиться благочестию ему и не у кого и некогда, а живет он с тем, с чем жили его отцы и деды… Приходит он к тебе на исповедь и – кается, как в тяжком грехе в том, например, что ненамеренно испробовал молока или масла в среду, или что нарушил святость девятой пятницы каким-нибудь ничтожным делом; но не кается и даже решительно не сознает греха в тиранстве, например, над женою, или в краже леса у своего бывшего помещика… Когда может пробиться хоть какой-нибудь луч света в душу подобных «темных» людей, как не теперь на исповеди, от живого, простого, понятного и особенно теперь доступного и авторитетного слова священника? А чтобы пробиться этому лучу света в такую темную душу, для этого, думается мне, нужно не три минуты для исповеди!…

Представляется мне и еще одна пастырская обязанность во время исповеди. Не поскучай, любезный мой, что я говорю только об обязанностях, да об обязанностях. Теперь, как говорят, все идет вперед; всюду усложняются требования; от всякого рода деятельности требуется более серьезности, внимания, труда. От пастырства и пастырей требуется не менее; жизнь более и более выдвигает новые задачи, требующие и от духовенства трудового содействия общему делу развития, совершенствования, прогресса. Ты знаешь, сколько упреков выпадает на долю духовенства по этому поводу. Нередко духовенству ставят теперь на счет все пороки народа, все его невежество, как будто во власти духовенства переделать тысячи условий народной жизни, от которых зависят и эти пороки и это невежество. Но как ни строги, как ни несправедливы эти упреки, духовенство, ввиду даже таких упреков, должно с особенною ревностью выполнять все то, что лежит на его обязанности. О чем, однако, хочу я сказать тебе, спросишь ты. Я хочу сказать тебе о том содействии нравственно-религиозному образованию прихожан, какое может оказать им священник во время исповеди. Забота пастыря о нравственно-религиозном образовании своей паствы может иметь практическое выражение и на исповеди. Представляется неизлишним, мало того, даже необходимым со стороны пастыря требовать, чтобы каждый исповедающийся и готовящийся приступить ко св. причащению знал главнейшие молитвы, именно: «Отче наш», «Богородице, Дево радуйся», Символ веры , десять заповедей, – а незнающий обязывался бы изучить все это – во время ли, или после говения, словом – когда бы то ни было, и как бы то ни было. Мне думается, что и в твоем приходе это было бы при исповеди вполне уместно, справедливо и в высшей степени полезно: ведь и из твоих прихожан очень многие и половины этого не знают.

На эту мысль навел меня обычай сельских священников здешнего края¹⁸⁹ и довольно распространенный здесь Требник Петра Могилы. В «Уставе и Чине Тайны св. покаяния» Требник этот представляет высокое, обстоятельное и удобоприменимое руководство для пастыря в деле исповеди. Опытною рукою начертана здесь широкая программа пастырского действия во время исповеди, действия сколько благотворного для кающегося, столько же возвышающего и пастыря, выполняющего предлагаемые здесь правила. В ваших краях Требник Петра Могилы, к сожалению, составляет библиографическую редкость; между тем, за немногими исключениями, образовавшимися под влиянием обстоятельств места и времени его составления, он представляет прекрасное практическое руководство для пастыря на каждый случай его церковной деятельности. Позволяю себе познакомить тебя с теми правилами этого Требника, которые касаются нравственно-религиозного наставления исповедников и требований от них по этому предмету во время исповеди, а также и с некоторыми другими правилами исповеди, которые были бы очень пригодны, но каких нет в общеупотребительных требниках. «Аще невежда есть каяйся, – говорится в Требнике Петра Могилы, – да накажет и научит его иерей еже смиренным и сердцем и образом и со страхом Божиим, якоже достоит грешнику, к Богу приступити, и еже трижды знаменатися крестным знамением, до земли поклонение творя, и перси яко мытарь бия». «Аще иерей познает, яко каяйся не умеет начатки христианския веры, сиесть, Верую во единаго Бога, Отче наш, Богородице Дево, Десятословие заповедей Божиих и проч.: да научит его вкратце (аще время на сие имать) о членах веры и о иных ко спасению нужных; и невежество его, поскольку может, да исправит: и повелит ему да всяко вскоре сия добре научится: или вместо епитимии да наложит ему еже изучити я». Вот правила, касающиеся того, как священник может и должен поучать истинам веры во время исповеди, или вообще во время говения прихожан своих. А вот несколько правил относительно других предметов исповеди, правил, каких в общеупотребительных требниках нет. «Посем каяйся грехи свои вся по ряду да исповедает помогающу ему священнику, поскольку потреба укажет. Да не обличает же иерей кающагося прежде исповедания всех грехов, и ни в чесом да препинает ему, разве аще лучшаго ради уразумения восхощет нечто вопрошати: к сему к благонадежию да возбуждает кающагося и любовне наказует, яко да вся грехи своя чинно и совершенно исповесть, отложив душегубное буее стыдение…. Аще каяйся число, вид и околичности грехов к уразумению приличныя и потребныя не изобразит, иерей мудре и разсудне да вопрошает его; но убо да блюдется любопытне и непотребне вопрошати, и изряднее же юных обоего полу и иных, да не безстудне о нем же неведают, вопрошая соблазнити их и нерассудными вопрошениями согрешати научит¹⁹⁰. «Послушав убо иерей внимательне все исповедание грехов кающегося, и мудре величество и множество их разсудив, по тяжести их по сану же и чину кающагося, благоутробне отеческою любовию, поскольку нужда истязати будет, да обличит и накажет его, яко жалению си и умилению и сокрушению сердечному деятельными словесы сего привести и к исправлению жития и самому себе лучшаго внимания привлещи, и цельбы на греховныя язвы приличныяе ему подать да тщится. В конец же душеспасительную подобающую епитимию, поскольку Дух Святой и рассуждение его усудит, да приложит, взгляд обаче имый на достоинство, сан, чин, плоть же и лета и на устроение кающегося. Епитимия пеняжныя себе духовници да не присвояют, и от кающихся ничтоже якоже за воздаяние служения своего никакоже да взыщут, ниже вземлют. Аще единою много приключится быти кающихся, да никакоже всех вкупе исповедати дерзнеши (о иерею), несть бо сей святой кафолическия церкви обычай,… но по единому¹⁹¹ призови еже входити в церковь и исповедати грехи своя».¹⁹²

Приводя эту выдержку из Требника Петра Могилы, я, между прочим, хотел обратить особенное твое внимание на правило об одиночной исповеди и об епитимиях, так как в ваших краях, для ускорения исповеди, допускается исповедь нескольких лиц одного возраста вместе, и притом не только мужеского, но и женского пола, а иногда даже и престарелых обоего пола, а епитимии обыкновенно налагаются в весьма редких и исключительных случаях.

Длинно и, может быть, неудобоприемлемо вышло письмо мое к тебе, любезный мой брат. Боюсь, как бы ты в ответ на него не сказал мне: что легко-де рассуждать о том, как исполнять долг, но не легко его выполнить, что вследствие известных обстоятельств трудно, даже вовсе невозможно выполнить все требования долга, при всем желании исполнить его, как следует. Но я предвидел это возражение твое и потому выше сказал, что бросающаяся в глаза поспешность исповеди зависит главным образом, помимо твоей воли, от причин чисто внешних; и зная силу этих причин, я далек от всего похожего на упреки и порицание тебя, или кого бы то ни было. Причины эти, насколько мне известно, очень просты: большая часть твоего прихода отстоит от села на 5, 10, 15 верст; по отдаленности расстояния желающие исповедоваться и приобщиться Св. Таин приходят в церковь не с начала, а под конец недели и, оставаясь в селе до субботы, с трудом находят себе помещение для ночлега. Так как при этом выбор недели для говения зависит от погоды, состояния дорог и других случайных обстоятельств; то, естественно, в известную неделю является едва ли не третья часть всех прихожан, и таким образом оказывается триста и более человек желающих исповедаться. Не вынужден ли бывает в таком случае священник спешит исповедью, чтобы успеть исповедать всех желающих в пятницу и в субботу до литургии?

Обстоятельство довольно важное: я знаю, что именно оно низводит исповедь на степень далеко низшую сравнительно с ее идеалом, какой указывается не только правилами Церкви, но и здравым смыслом. Однако, неужели это препятствие непреодолимо? В виду важности дела исповеди не требуется ли подумать о мерах к устранению этого препятствия? Весь вопрос сводится здесь к тому, чтобы священники на совершение исповеди имели в своем распоряжении гораздо более времени, чем сколько они теперь имеют его. Для этого прежде всего представляется возможным равномернее распределить исповедающихся на все недели поста: можно, например, ввести в обычай, чтобы из семьи постились, или говели, в известную неделю по одному, или не более двух членов семьи. Но если бы это оказалось неудобным, то и в недели особенно многочисленного наплыва исповедающихся можно отделить на исповедь не одну только пятницу и субботу до литургии, но и другие предшествующие дни недели говения. Если в числе исповедающихся бывает напр. несколько десятков жителей местного села, или ближайшей деревни; то они удобно могут быть исповедаемы в четверток и раньше, если то окажется нужным. Далее, внушительное слово пастыря не может ли и не должно ли усилить молитвенный труд и дальних прихожан? Не может ли он и не должен ли побудить их являться в церковь раньше не только пятницы, но и среды, чтобы затем, исповедавшись в среду, причаститься в субботу или в воскресенье? В таком случае священник для исповеди мог бы иметь не полтора только, или один, а четыре дня. Я представляю только примеры: вблизи, на месте могут открыться разные другие способы к устранению указанного неудобства. Для успеха всякого дела прежде всего и больше всего требуется желание вести это дело с надлежащим вниманием и строгостью; а при таком желании могут быть устранены все внешние препятствия.

B….об

Августа 15. Успение Пресвятой Богородицы

Рассказана была история праздника, и было объяснено, почему смерть Богоматери называется успением.

Кто-то спросил: «Какая разница между отпетым и не отпетым?»

– Ты спрашиваешь о не отпетых. Каких не отпетых ты разумеешь? По какому случаю кто не отпет?

– Да вот кто сам себя убьет, того не отпевают, а так хоронят, как собаку, без отпевания. Иной или утонул и уплыл вниз по реке, или убит, брошен где-нибудь и не найден, – ну и остается не отпет.

– Сначала я отвечу тебе на первый твой вопрос: «Какая разница между отпетым и не отпетым?» Вопрос этот слишком общий и неопределенный, и я не знаю, что разуметь под словом «разница»; разница в каком отношении? В отношении ли к значению отпевания или в отношении к будущей участи людей за гробом. Поэтому я на твой неопределенный вопрос и отвечу неопределенно же: между отпетым и не отпетым та разница в глазах людей, что один отпет, другой не отпет. Что значит отпевать? Отпевать значит молиться об упокоении души усопшего в недрах Авраама, Исаака и Иакова, в Царствии Небесном. Отпевание умершего показывает то, что отпеваемый умер в вере и надежде воскресения, что он умер в общении с Церковью и потому удостаивается молитв Церкви. А если кто не отпет потому, что лишен христианского погребения, как, например, самоубийцы, отступники от Церкви, безбожники, еретики, раскольники, – то это значит, что он умер или в уклонении от Церкви, или без веры в Бога и без надежды на будущую жизнь, а потому и лишен молитв Церкви. А кто не отпет потому, что неизвестно, действительно ли умер он, или потому, что тело его не найдено, – тот не отпет по необходимости, по нужде; и это не значит, что он умер не в общении с Церковью и лишен молитв ее. Так вот какая разница между отпетым и не отпетым в том смысле, в каком понимается отпевание. Об отпетом была воссылаема молитва к Богу об упокоении его души, а об не отпетом не было этой молитвы почему нибудь. Но может быть, ты своим вопросом хотел узнать, какая участь отпетого и не отпетого после смерти: не лишит ли Господь не отпетого своей милости, не отвергнет ли его от Себя, а отпетому не явит ли Свое милосердие и не простит ли ему грехи?

– Да, да… Каково тому и другому на том свете?

– На это я тебе ничего не могу сказать. Это известно одному Богу, а мы люди знать этого не можем. Определить участь не отпетого за гробом, как и отпетого, – есть дело правосудного Бога. Один Бог это ведает, а нам знать об этом нельзя и не для чего. В слове Божием открыто только вообще, что по смерти грешника уже предначинаются его мучения; он лишается света, блаженства и находится в состоянии мрака, скорби, страдания; напротив праведники, хотя еще и не было страшного суда, уже предвкушают вечное блаженство, находятся в свете, в покое и наслаждаются небесными радостями. Так Иисус Христос в притче о богатом и Лазаре сказал, что душа Лазаря, который с терпением переносил бедность и болезнь, после смерти была вознесена ангелами в Царствие Божие на лоно Авраамово, а роскошный и жестокосердый богач после смерти был в аду в муках. Случается, что и добродетельный человек бывает похоронен без отпетия, напр. если он умер в такой стране, где нет православного священника, который бы отпел его, или неизвестно где делся, тело его не найдут и по неизвестности, действительно ли он умер, не отпоют его. Бывает и то, что нечестивого человека, умершего даже без покаяния, отпевают. Как тут сказать? Нельзя сказать, что вот этот отпетый человек праведный, что Иван на том свете в аду, а Петр в раю; потому что дела каждого человека, добрые и злые, известны одному только Богу: он взвесит их на весах своего правосудия. На основании откровения слова Божия можно сказать только вообще, не подразумевая ни Ивана, ни Петра, что и отпетому грешнику на том свете худо, а праведнику и благочестивому человеку, хотя он и не отпет, хорошо.

– А говорят, что не отпетому-то и в могиле неспокойно; не отпетые по ночам выходят из могил и шатаются по кладбищу. Только как осиновый кол вобьют в могилу, так и выходить не станут.

– Все это неправда. Посудите сами: как умерший может выйти из могилы, когда он мертв, когда в теле его нет души, когда над гробом его насыпано два аршина земли? Чтобы умерший мог выйти из гроба, надобно, чтобы душа его соединилась с телом, чтобы он ожил, воскрес. Сам собою умерший человек ожить не может. Воскресение есть чудо; оно есть такое действие всемогущества Божия, которое не может быть произведено никакою силою человеческою, а только силою Божиею. Воскресить человека может только Бог. Бог совершал чудеса, воскрешал мертвых всегда по какой-либо особенной причине, для какой-нибудь важной цели; напр. И. Христос воскресил сына Наинской вдовы по своему милосердию из страдания к осиротевшей бедной женщине и для того, чтобы показать иудеям свое всемогущество и уверить их, что Он есть обещанный Богом Мессия Христос. Он воскресил Лазаря по любви к своему другу, по состраданию к сестрам его, которые часто оказывали ему гостеприимство, воскресил для того, чтобы уверить людей, что будет общее воскресение всех умерших и доказать неверующим иудеям, что Он есть всемогущее Слово Бога Отца, что Он есть обетованный миру Спаситель. Бог воскресит и всех умерших при кончине мира, чтобы сотворить всеобщий суд и воздать каждому по делам, какие кто с телом соделал во время земной жизни. Теперь подумайте: ужели же Бог станет совершать чудо, каждую ночь воскрешать не отпетого мертвеца и для чего? для того что ли, чтобы он пошатался на кладбище и напугал людей?

– Думают еще, что не отпетого из могилы поднимает диавол; он издевается над не отпетым.

– Безрассудно так думать. Диавол не в силах оживить мертвеца, не может вывести его из могилы. Он существо ограниченное, не имеет того всемогущества, какое имеет только один Бог. Если диавол и может кое-что сделать, как напр. известно из жизни праведного Иова, что диавол поднял ветер, которым опрокинул дом, в котором были дети Иова; то делал это тогда только, когда попускал это Бог. Для чего же будет попускать Бог диаволу издеваться над прахом не отпетого? В наказание что ли за грехи его? Но наказание человеку с телом будет в аду, а не на кладбище. В слове Божием открыто, что наказанием грешникам будет огонь вечный, тьма кромешная, а что прах умершего в наказание ему будет тревожим диаволом, об этом нигде в Писании не говорится. Из Евангелия известно, что Иуда предатель удавился и что при этом расселась утроба его; но чтобы диавол издевался над телом его, об этом ни в Евангелии, ни в Деяниях Апостольских не говорится ни слова; потому что этого не было.

– Толкуют иные, что тело не отпетого не может спокойно лежать в земле, – оттого и выходит из могилы.

– Чувствовать беспокойство может только тело живое. Ты напр. спишь; хотя ты жив, но ничего не слышишь, не видишь; но тебе лежать твердо; тебя кусают насекомые; ты поворачиваешься в постели, мечешься; тело твое чувствует, что ему беспокойно, но чувствует потому, что в теле твоем есть жизнь. А тело умершего мертво, безжизненно, бесчувственно. Какое же беспокойство оно может чувствовать оттого, что не отпето? Душа не отпетого, живущая в то время отдельно от тела, конечно может чувствовать и сознавать то, что о упокоении ее не было молитв Церкви, которые возносятся при отпевании, но не тело. Точно так же тело, истлело ли оно и обратилось в прах, или еще нет, как мертвое не может выйти из могилы: оно заключено в гробе гвоздями и толсто засыпано землею. Тут не выскочишь сам собою; а если бы и в самом деле не отпетые покойники выходили из могил; то и тогда осиновый кол тут не помог бы. Осиновый кол – вещь бессильная противу такого явления. Если покойники выходят из мотил по воле Божией, то осиновый кол, не может противодействовать воле Божией; если – по действию диавола, то кол этот не поможет и против этого: диавол никакого кола, в том числе и осинового, не боится, а боится он креста Господня и имени Христа. Если бы покойник выходил из могилы сам собою, что конечно невозможно, как я вам говорил; то и в этом случае осиновый кол не имеет силы воспрепятствовать этому. Осиновый кол есть обрубок обыкновенного дерева, который не имеет никакой таинственной силы. Он годится только на изгородь, а когда прослужит срок в изгороди и погниет, тогда пригоден бывает на то только, чтобы бросить его в печь. Верить, что какая-нибудь вещь имеет таинственную силу, тогда как она такой не имеет, есть суеверие, а суеверие есть грех против первой заповеди закона Божия. Не верьте же этой басне; бросьте суеверие.

– Да говорят, батюшка, иные видали покойников на могилах.

– А ты видал?

– Мне-то не случалось.

– Кто-нибудь из вас не видал ли?

– Мы-то сами не видали, а слыхали от других.

– То-то вот вы все ссылаетесь на то, что говорят, да сказывают, а слухи и росказни эти бывают по различным побуждениям и под различными влияниями. Русская пословица говорит: не всякому слуху верь. Так же и здесь: что верить чужим рассказам? Когда сам увидишь, уверишься, потом и верь. Если иному и в самом деле представлялось, что он видел покойника на кладбище; то это не на самом деле было, а только представлялось, мерещилось, казалось. Я сошлюсь на вас самих. Не случалось ли кому из вас быть одному в поле или в лесу в сумерки? В это время предметы представляются глазам неясно, неотчетливо. Вдали, например, стоит пень, куст какого-либо дерева, лежит на земле колода, срубленное дерево; но ты хорошенько рассмотреть не можешь. Ты один, с тобой никого нет. В тебе появится чувство беспокойства, опасение, боязнь. Воображение у тебя напряжено. Ты усиливаешься рассмотреть глазами видимый тобою предмет, но сумрак препятствует тому; воображение тебе помогает и дополняет то, чего ты не можешь рассмотреть глазами, и вот пень тебе кажется сидящим человеком, куст дерева лошадью, которая шевелит гривой и помахивает хвостом, между тем как это ветви куста качаются от ветра; густая невысокая ель кажется возом сена и т. п. И со мной это случалось не раз. Однажды был я в лесу и, идя по открытой поляне, вижу: стоит как будто человек, а были уж сумерки. Всматриваюсь: действительно человек; видны и руки и ноги, на нем белая рубашка, и лицо обрисовывается, нос, глаза; смотрю: и шапка какая-то на нем. Признаться, я испугался, но одолел свою робость, подошел ближе и что же вижу? Стоит высокий березовый пень; оставшиеся на нем сучья показались мне руками, прислоненное к пню полено показалось ногой, бересто – рубашкой, кора на верху пня, разрубленная в некоторых местах и истрескавшаяся, представлялась лицом, с глазами и носом; из косвенного отруба на верху, почерневшего от времени, вышла шапка. Вот вам и покойник на кладбище!

– Ну это действительно бывает; иногда ищешь коров или лошадей в сумерки. Вдали видишь, что лежит корова, а подойдешь ближе, – куча хвороста. Либо видишь, как будто лошади; подходишь ближе, – а тут либо куст, либо срубленное дерево с сучьями, либо что другое.

– Глазами ты усиленно смотришь, когда ищешь что; воображение настроено видеть корову или лошадь, которую ты ищешь, – и вот кусты, деревья, пни кажутся тебе либо коровой, либо лошадью. Воображение рисует тебе то, что ты надеешься увидеть. Вот точно то же случается с людьми, которые будто бы видели на кладбище покойников. Бабушки да нянюшки еще в детстве наговорили нам про покойников, и почти все мы покойников боимся. Идет человек мимо кладбища и думает о покойниках. Но вот на кладбище видится ему или могильный памятник, или пень срубленного дерева, или по кладбищу бродит корова, овца, собака, скрипит от ветра дерево. В сумерках рассмотреть он не может, что тут такое. Настроенное воображение действует усиленно и рисует ему призрак в обыкновенном предмете, который он видит, – и вот пень ему кажется сидящим на могиле покойником, овца или корова представляются покойниками, которые бродят между могилами, скрип дерева кажется ему воем, или стоном покойника. И эти люди после рассказывают, что видели покойников. А будь посмелее, подойди поближе и рассмотри; тогда увидел бы, что это вовсе не покойник, а пень, либо что другое.

– Оно, пожалуй, что и так.

– Говорят, батюшка, что палача после смерти не отпевают.

– Как же так? Почему?

– Да говорят: его отпевают заживо, в то время, как он поступает в палачи.

– Неправда это. С какой стати станут отпевать живого человека? При отпевании возносится молитва о упокоении души усопшего раба Божия, а тут человек не усопший, а живой. Отпевать живого человека значит допускать бессмыслицу, противоречие здравому смыслу и значению отпевания. Неправда и то, что палача не отпевают после смерти. Хотя он и из числа преступников; но ведь он христианин, не самоубийца. Не отпевают только умышленных самоубийц, которые лишили себя жизни намеренно и с сознанием, а не в безумии, сумасшествии или временном от каких-либо болезненных припадков беспамятстве. У нас человека худой жизни, способного на все преступления, или предающегося постоянно одному какому-либо пороку, человека негодного, неисправимого, называют человеком отпетым. Поэтому, вероятно, и о палаче толкуют, что он отпет; потому что в палачи поступают из преступников, осужденных в каторжные работы. Кроме того, люди видели, как палач немилосердно наказывал преступников; под влиянием впечатлений от такого зрелища естественно является отвращение в отношении к палачу и его ремеслу, соединенное со страхом. Потому, вероятно, и возникла мысль, что палач – отпетый человек, что таким ремеслом может заниматься только человек, отпетый в настоящем значении этого слова.

Августа 29. Усекновение главы св. Иоанна Предтечи

Рассказано было о заключении св. Иоанна Предтечи в темницу и о успении главы его.

Кто-то спросил: у царя Ирода были дочери?

– Из Евангелия известно только, что у Иродиады, жены Филиппа, брата Иродова, была дочь; но от Ирода ли она, или от Филиппа, мужа Иродиады, неизвестно. О дочерях Ирода нигде в книгах не говорится. А тебе почему любопытно знать, были ли у царя Ирода дочери?

– Да говорят, что у Ирода было 12 дочерей и что эти его дочери и теперь живы, ходят по свету, мучают людей и зовутся лихоманками. Есть записка о 12 трясавицах; в ней то и написано об этих лихоманках.

– Нет ли ее у тебя? Покажи-ка мне ее.

– Ужо достану и принесу¹⁹⁴

– Не помнишь ли, однако, что о них говорится в этой записке-то?

– Да вот что: когда принесли старшей дочери Ирода голову Иоанна Предтечи, тогда голова и мертвая говорила, обличала Иродиаду, и дочь ее плясунью. Они ругались над ней, кололи ей иглами язык, а голова все свое говорила, а напоследок прокляла всех 12 дочерей Ирода, и они из плясавиц оборотились в трясавиц, сделались лихоманками.

– Все это выдумки. Ни в Евангелии, ни в Четьи-Минеях, ни в историях, например, Иосифа Флавия, который жил после Христа, не говорится, чтобы у царя Ирода было 12 дочерей. В Четьи-Минеи записано только вот какое предание. Когда отсеченную голову отдали дочери Иродиады, и она принесла ее к матери; тогда Иродиада, по злости на Иоанна Крестителя, ругалась над головою, колола иглою язык, который обличал ее беззаконное сожитие с Иродом, но и в Четьи-Минеи нет речи о том, чтобы глава Иоанна Крестителя прокляла дочерей Ирода и чтобы они превратились в трясавиц. Вот, стало быть, записка о 12 трясавицам и неправду говорит. Потом записка эта противоречит и здравому смыслу. Несбыточное дело, чтобы человек мог сделаться каким-то оборотнем, мог превратиться в какое-то злое и вредное существо, ходить по свету, мучить людей болезнями. Человек смертен; каждый рано или поздно умирает, тело его разрушается в земле, а дух, отделившись от тела, начинает существовать отдельно от тела, но не может быть, чтобы человек без смерти превратился в какого-то злого духа. Как же однако? Эти 12 лихорадок духи бесплотные что ли? Или существа в виде человеческом, или в другом каком видимом образе?

– Говорят, что они безволосые, растрепанные, страшные, без крестов, без поясов; одежда на них не застегнута; называются они разными именами: иная тряска, другая озноба, третья разжога, четвертая ломота; у всякой свое имя.

– Так, стало быть, они не духи бесплотные, коли ходят в одежде растрепанные, не застегнутые, не опоясанные. А если они ходят в одежде, то, надо быть, кто-нибудь видал их?

– Уж не знаю, видал ли их кто.

– То-то и есть, что никто не видал. Уж как бы, кажется, кто-нибудь не видел их, если бы они были в такой одежде, как описываются в народных рассказах. Никто не видал, а между тем описывают их внешний вид, одежду… Значит, говорят то, чего не бывало и чего никто не видал. Видите ли, какое противоречие простому человеческому смыслу? Стало быть, это вымысел, сказки. Лихорадка есть такая же болезнь, как и другие болезни, напр. горячка. Она случается с человеком от естественных причин: от неумеренной и вредной пищи, от простуды, а главным образом от сырого воздуха, наполненного гнилыми испарениями. Лихорадка поражает людей больше в местах низменных, сырых, болотистых; часто заболевают лихорадкой те, которые много времени проводят на воде, напр. плавают по рекам на плотах, на судах, пароходах. Как горячка бывает разного свойства, напр. простудная, желудочная, нервная или тифозная, и с разными припадками и болями; так и в лихорадке бывают с человеком разные припадки, или так называемые пароксизмы: больного то розожжет, то знобит и трясет. След. разные припадки в лихорадке бывают от свойства болезни и состояния организма больного, а вовсе не от того, что на человека нападает та или другая из 12 трясавиц. Лихорадку, как обыкновенную болезнь, можно вылечивать. Верное средство против лихорадки – корки хинного дерева. Но для лечения хиной надо обратиться к лекарю. Если нет хины и нет лекаря, то советуют перед началом лихорадочных припадков пить по рюмке настойки из полыни. Некоторые с пользою принимают в тот день, когда человек чувствует себя здоровым, понемногу толченого перца. Так не верьте же, что есть на свете 12 трясавиц и что лихорадки приключаются от них; знайте, что лихорадка такая же болезнь, как и другие болезни. Думая, что в лихорадке мучит человека одна из дочерей Ирода, вы вместо того, чтобы обратиться к лекарю для излечения лихорадки, прибегаете к заговорам и, разумеется, бесполезно, не соблюдаете диеты, т. е. едите все, что захочется, и тем вредите только себе; а лекарь дал бы лекарство, дал бы совет, что должно наблюдать и чего избегать, чтобы вылечиться от лихорадки, и больной выздоровел бы. Поэтому в лихорадке обращайтесь лучше к врачу, а не к бабушкам и их нашептываниям и заговорам от 12 трясавиц, а если нет лекаря, то принимайте хину в винной настойке или хотя настойку из полыни, либо перец.

2

Переводная проповедь также, как проповедь Кирилла Туровского, Фотия и другие проповедников византийского направления, подвергалась сильному влиянию новой обстановки и до известной степени сделалась русской народной проповедью. Но наши древние проповедники не имели нужды в своей проповеди следовать с большею точностью тому или другому образцу, и мы впали бы в большую ошибку, если бы приняли надписание проповеди именем какого либо св. отца за доказательство того, что эта проповедь переводная и принадлежит, как автору, тому св. отцу, именем которого она надписана. Как мы заметили уже, подобные надписания выражают только благочестивое желание проповедника учить, как св. отцы учили, и вместе смиренное сознание его в том, что он не от себя учить, не своею мудростью назидает, а благодатною мудростью св. отцев. Между тем, в этих поучениях высказывается иногда простая житейская мудрость, созданная бытовыми условиями русского человека и представляющая слабые опыты его практической философии. Таково, напр., «поучение от святых книг о чадех», почти буквально сходное с поучением, какое в народной повести дает Акир премудрый своему воспитаннику¹⁹⁶… «Странно было бы в наше время, – замечает Сухомлинов по поводу поучения «О чадех», – обыкновенным правилам общежития придавать священное значение и в упражнении доморощенных моралистов видеть труд великих учителей Церкви; но это не было странным в тот период народного развития, когда религиозное начало преобладало во всех отраслях умственной деятельности, в домашнем быту, в общественных отношениях, когда правила общежития не казались чем либо отдельным от предписаний религии: все, что истинно, благородно, или только благоразумно, считалось как бы священным, и к соблюдению того побуждало религиозное чувство»¹⁹⁷. Между древне-русскими поучениями встречаются даже такие, на которых, по-видимому, нисколько не отразилось влияние не только свято-отеческой письменности, но даже и самой Библии. Таково «Поучение св. отец к ленивым и не хотящим делати». Это поучение так коротко, а вместе с тем так характерно, что мы приводим его почти в полном его составе, с небольшими сокращениями». Друзья и братья моя любимая! не уподобляйтеся ленивым рабам, – не долго спите, не долго лежите, вставайте рано, ложитеся поздно, молитеся Богу, да не внидете в напасть, яко же рече Господь. Лежа добра не видати, а горя не избыти, и спасение не получити, Бога не умолити и грехов не очистити, чести и славы не получити, цветных риз не нашивати, медвенаго пития не пивати и сладкого брашна не ядати. Безумному и ленивому и невостанливому добрым мужем не слывати, и господином в дому не бывати, и во власти себе не видати, к Богу и ко князю и государю милым не бывати. А еще беда его по голеням биет, а долг его в зашеек толкает; недостатки его в дому седят, а раны ему по плечам лежат; уныние его на главе, а посмех на браде: помысл на устех, оскомина на зубех, горость на языке, печаль в гортани, в печенях его сухота, а во чреве алкота, убожество у него в калите и гнездо свило. Таковый человек ленивый и лежливый в дому не господин, жене не муж и детям не отец, и добрыми людьми не знаем, в деревне жити ленится, а на посаде не годится; в село его не пустят, а во граде и места нет. Таковый ходя по улице, скитаяся и аки несытый пес по окнам глядит, и аки оскорбляя свиния о углы чешется, потому что привязалася к нему леность, аки пещер за плечами; а нищета у него в пазухе и гнездо свила, а скорбь у него по бедрам висит, а тоска и ноги связала. О люте! привязалася к нему леность, как милая жена к мужу своему, и часто воздыхает, а разстатися не хочет! И навыкнет, окаянный, чужими трудами кормитися, аки червь капусту ясти. И от многаго уныния спит без числа, и беси ему во сне сония кажут и видения являют; и, убудився от сна, разрешает мечтания и умышляет горшую погибель, и потом вечную муку наследит, от нея же да избавит нас Господь Бог¹⁹⁸». При самом внимательном исследовании этого поучения «От святых отец» едва ли можно будет открыть в нем какие либо следы влияния святоотеческой письменности. Напротив, здесь весьма явственно сказывается и мудрость народных пословиц, и народный юмор. Со всею вероятностью можно предполагать, что живая устная проповедь отличалась именно теми чертами народной мудрости и народного юмора, какие так выразительно сказываются «в поучении к ленивым», но при переходе в письменную эти черты сглаживались, как нечто не мирящееся с важностью книжной речи. Мы представим еще два отрывка из древне-русских проповедей, в которых также, по нашему мнению, сохранился тон и склад живой речи, со всей ее наивной непосредственностью. Проповедник желает указать на одно странное явление, подмеченное им в жизни поучаемых, – это то, что они больше заботятся о своих домашних животных и стараются дать им надлежащую выправку, чем о своей собственной душе, о которой они нисколько не рядят, не печалятся. И вот в каких картинных, а отчасти и наивных, подробностях он выясняет свою мысль: «Суть же инии человецы, иже птицы на руки взимают точию да ся ими глумят, и о тех же многа имут строения, а о души ни малая радяща. Елико же друзии о псех печалят, и до сыта бо им ясти не дают, дабы на заяц быстры были. Точию убо скот строят, а о души своей ни мало радяща. Пси же толь хитри изучении: голоден, а в устех держа заец не ясть…О братие постыдитеся сами себе; и будите толь крепцы и не имате бо извета пред Богом; яко и скот, и птица накажете, а сами почто не наказаетеся на разум Божий… не зазрите ми братие понеже о псех вы притчу сказах»¹⁹⁹…

В анонимном поучении «О уставе жития человеческаго» – поучении не замысловатом, бесхитростном, – проповедник, подкрепляя высказываемые им правила христианской нравственности собственными остроумными соображениями, поучает между прочим о том, что никого не следует презирать, и для выяснения своей мысли обращается к такому сравнению: «Видесте ли коль мал паук пропиная паутину и ловит от худаго того ловитвы. Такоже и мы от тех немощных и безродных и худых и убогих ловитвы, обилие Божие приемлем – Богу всяк человек надобен богат и убог… да отнюдь не зазрите ни комуже…». Вообще в древней проповеди очень много встречается сравнений из бытовой жизни. Мысль, не привыкшая к отвлечению, выражается в образах, сравнениях, и чем ближе эти образцы и сравнения к жизни, чем знакомее они, тем с большею отчетливостью уясняется и самая мысль. Для нашего проповедника трудно было бы объяснить, а еще труднее было бы понять его «грубым умам» слушателей, каким образом один грех, в котором человек не раскаялся, может погубить его душу. Но вместо длинных объяснений, где бы современный проповедник счел не лишним психологический анализ и коснулся бы основных вопросов морали, наш древне-русский проповедник говорил очень просто, коротко и для своего времени, своих слушателей вполне вразумительно: «аще бо человек каяйся грех своих помня, – поучает неизвестный автор слова «Како жити христианом», – аще един утаит малу творя вину, и за тот будет осужден. Яко бо птица в силе увязнет, аще ни за главу ни за ногу, а за один ноготь. Даже ея трепетавше и умрет: тако и той человек иже един сице утаит грех. Тот ему тяжши всех будет». Очень знакомый каждому из поучаемых образ птицы, попавшейся в силок и бесплодно старающейся вырваться и спастись от неволи, хотя она увязла «не за голову, не за ногу, а за один ноготь», – вполне наглядно и убедительно выяснял, каким образом человек, не покаявшийся в одном только грехе может погубить свою душу. Вообще проповедник древне-русский ставил своей задачей говорить просто и ясно, и каждый из них до известной степени имел право обратиться к слушателям с таким приступом, какой мы читаем в одном анонимном поучении. Вот этот приступ: «Придите братия и сестри, малые и большие, придите попы и учители правой веры! Придите и послушайте не пустошных басен, но правой веры учения. То на вред душе, а это на спасение и на погибель бесам, и на прогнание бесам. Начну же говорить не завито, ни покровенно, чтобы всяк разумел».²⁰⁰

Во время второго путешествия, посвященного проповеди о Христе Спасителе между язычниками на материке Европы, ап. Павел посетил многолюдный и торговый город Еллады – Коринф. После полуторагодичных апостольских трудов в Коринфе, он основал здесь христианскую Церковь; но едва успел он выйти из Коринфа, как возникли споры и несогласия в этой церкви. Явились новые учителя и проповедники, которые старались подорвать уважение к апостолу, привлечь внимание коринфян красотою и внешним блеском речи, примесью к учению Христову философского мудрования, рекомендательными письмами от лиц авторитетных (1Кор.1:17; 1Кор.2; 2Кор.3:1 и др.). Вследствие этого, вместо того, чтобы быть одним стадом, проникнутым одним духом, коринфская церковь разделилась на партии: одни из членов этой церкви называли себя Павловыми, другие Аполлосовыми, иные Кифиными, а иные Христовыми (1Кор.1:12–13); но о главном, то есть о сущности евангельского учения, состоящей в благовестии о кресте Господа нашего Иисуса Христа, никто и не думал. Для прекращения соблазна и разделений, между другими мерами, нужно было уяснить характер христианской проповеди, нужно было показать, в чем состоит сила благовестия Христова. Таким объяснением характера евангельской проповеди о кресте апостол Павел занимается в первой и второй главах первого послания к Коринфянам. Мы остановимся на тех стихах этих глав, в которых апостол излагает сущность своего взгляда на проповедь о кресте.

Указав на несообразность разделения коринфян на партии (1Кор.1:10–16), апостол Павел переходит к изложению своего взгляда на евангельскую проповедь о кресте. Не посла мене Христос крестити, говорит он, но благовестити: не в премудрости слова, да не испразднится крест Христов (1Кор.1:17). Евангельская проповедь составляла первую и главную задачу апостольского служения; ею нужно было, располагая и увлекая сердца людей к вере во Христа Спасителя, начинать возрождать и воссозидать человечество; совершение же таинства крещения было актом, завершающим дело проповеди. Поэтому-то апостол и говорит: не посла мене Христос крестити, но благовестити…, в сообразность тому повелению Божию, которое он получил при своем обращении (см. Деян.9:6, 15, 20). Впрочем, главное дело апостольства – служение благовестию Христову не исключало права совершения таинства крещения, сообразно заповеди Господа: «шедше научите вся языки, крестящие…» (Мф.28:19–20), и апостолы, как видно и из примера ап. Павла (см. 1Кор.1:14, 16), иногда совершали таинство крещения; только, в виду выполнения главнейшего служения своего, они не ставили его на первом плане своей апостольской деятельности. Поэтому, когда Апостол говорит: «не посла… крестити…» он только предпочитает здесь большее и важнейшее меньшему.

Но это благовестие, для которого был призван ап. Павел, так же как и другие апостолы, должно было иметь свои отличительные свойства среди других знаний, существовавших и распространяемых между людьми. «Не в премудрости слова, – продолжает ап. Павел, – да не испразднится крест Христов». «Не в премудрости слова». – Не то это значит, чтобы учению Христову была чужда премудрость, чтобы она не составляла принадлежности его содержания (1Кор.1:17 и далее), или чтобы по своему изложению оно не было премудрым словом (чему прежде всего противоречил бы способ изложения, употребляемый ап. Павлом); но то, чтобы учение Христово с одной стороны не облекалось в несвойственную ему форму слова той премудрости, которой хвалилась современная греческая философия, а с другой стороны, чтобы оно по своему содержанию не смешивалось с философским учением. Главным содержанием христианской проповеди был распятый Христос, о Котором с одной стороны не следовало говорить в философской форме представления, а с другой из проповеди о Нем не следовало делать предмета даже христианской религиозной философии. В противном случае крест Христов действительно лишился бы свойственной ему силы. Учение о кресте, как средстве, примиряющем небо с землею, Бога с людьми, было для верующих, возрождающею и воссозидающею силою Божиею, дающею новое течение и новое направление их жизни. Но если бы это учение сделали предметом философского представления, если бы его смешали с философским учением; то оно потеряло бы характер божественности, перестало бы быть основой религии нового вечного завета, и подпало бы судьбе обыкновенных философских учений, которые только не на долгое время привлекали к себе иногда всеобщее внимание, а затем падали и обращались в простой предмет истории. Так апостол глубоко проникает в сущность учения Христова и не многими словами отделяет сферу религиозно-божественного учения от обыкновенных учений человеческих.

«Слово бо крестное, – говорит далее Апостол, – погибающим убо юродство есть, а спасаемым нам сила Божия есть» (1Кор.1:18). Основание, по которому учение о кресте, смешавшись с учением человеческой мудрости, потеряло бы свою силу, то, что для погибающих – для тех, которые не способны проникнуть в его величие, не способны постигнуть его значения, оно представляется безумием, но для тех, которые проникают в его глубину и через веру вступают в общество спасаемых, оно является действительною сверхъестественною силою, силою Божиею производящею в них веру, покаяние, любовь и прочие христианские доблести силою возрождающею; а смешавшись с мудростью человеческою, оно потеряло бы эту силу. Таким образом причина, почему учение о кресте не смешивается с мудростью человеческою, заключается в том, что среди верующих учение это является чудодейственною, истинною божественною силою, существенно отличною от мудрости человеческой, и следовательно долженствующею иметь свою особенную сферу в проповедании и во всем остальном.

Глядя так на слово о кресте, Апостол далее приводит в доказательство своего положения свидетельство из Ветхого завета, в котором мудрость лжепророков и представителей народа израильского, не озаряемая светом божественной истины, оказалась бессильною в спасении богоизбранного народа от нашествия врагов (Ис.29:10, 14). Применяя это ветхозаветное свидетельство к своему времени, Апостол как бы так говорит: не напрасно в Писании сказано: «погублю премудрость премудрых и разум разумных отвергну» (ст. 19). Мудрость человеческая действительно оказалась бессильною спасти человечество, она не способна была вдохнуть в него новую жизнь, дать ему новые нравственные силы; одно слово о кресте оказалось такою силою божественною, дивно возраждающею и возсозидающею верующих в него.

В созерцании такого торжества проповеди Христовой над мудростию человеческою апостол продолжает спрашивать словами того же ветхозаветного Писания: где премудр, где книжник; где совопросник века сего; не обуи ли Бог премудрость мира сего; (ст. 20. ср. Ис.33:18), доказывая этими вопросами полное превосходство богооткровенного учения и полное бессилие мудрости человеческой – спасти погибающее человечество. Где премудр, или просто мудрец, на которого человечество могло бы указать как на своего спасителя? Это – воззвание к представителю общечеловеческой мудрости; после чего апостол взывает к тем, которых иудеи считали представителями своей мудрости: где книжник, изучивший все Писание до иоты, и не усвоивший его духа, не понявший божественной мудрости? Пусть он явится спасителем человечества. За указанием на мудреца иудейского, апостол еще частнее обращается к тому, которого коринфская церковь, любившая в это время увлекаться софистикою, считала своим мудрецом: где совопросник – любитель споров, или искусный в спорах – века сего? пусть он предложит свои услуги для спасения человека. Таким образом современное апостолу и коринфской церкви человечество никем не могло похвалиться как своим спасителем. А потому апостол далее поставляет такой вопрос, в котором заключается и ответ, что вообще мудрости человеческой, как спасающей силы, и нет: не обуи ли Бог премудрость мира сего? не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие именно тем, что Он спас мир тою самою крестною смертью, проповедь о которой мудрость мира сего считает безумием? Мудрость мира сего, считающая нашу проповедь безумием, не может быть правой в своем суждении, поскольку эта проповедь совершает среди нас дивные дела, достойные одной божественной силы (1Кор.1:18); Бог же, спасающий мир нашею проповедью, обличает мудрость мира сего в безумии, поскольку она сама по себе оказалась несостоятельною произвести такой великий нравственный переворот, какой производит слово о кресте среди верующих, и при своем бессилии не сознает достоинства и превосходства проповеди о кресте.

Определив так отношение языческой мудрости к проповеди о кресте, апостол далее указывает основание, по которому та и другая стали в такое, а не иное, между собою отношение. Понеже бо в премудрости Божией не разуме мир премудростию Бога, благоизволил Бог буйством проповеди спасти верующих (21). Бог в своей премудрости открылся пред глазами людей: в миротворении (Рим.1:19; Деян.17:26 и др.) и в откровении, данном иудеям. Люди имели возможность познать Бога в этой, открытой им, премудрости; но так как они в ней Его не познали, а добытая ими самими премудрость была чужда света боговедения: то Бог благоволил спасти верующих тем, что казалось для премудрости человеческой безумием, именно проповедью о кресте.

Вследствие такого разлада между тою целью, к которой вела людей богооткровенная мудрость в природе и ветхозаветной религии, и стремлением, внушаемым людям нажитою ими самими мудростью, иудеи, сообразно своему представлению, от вновь посланных Богом проповедников требуют знамений для доказательства божественности их учения; а еллины хотят видеть в них проповедников какой-то особой мудрости. Проповедники же Христовы, вопреки таким требованиям и ожиданиям как тех, так и других, являются только с одного и того же проповедью о Христе распятом. От того эта проповедь их иудеям представляется соблазном, еллинам – безумием. «Понеже и иудее знамения просят, и еллины премудрости ищут: мы же проповедуем Христа распята, иудеем убо соблазн, еллином же безумие» (1Кор.1:22–23).

Но такою эта проповедь представляется только для тех, которые не способны проникнуться ее духом; для тех же, которые готовы и расположены воспринять ее и подчиниться ее влиянию, она является дивною силою, выходящею из ряда обыкновенных явлений, силою Божией, мудростью, стоящею выше мудрости человеческой, Божиею мудростью. Слово крестное производит на них такое впечатление, что они признают в нем откровение самого Бога. «Самим же званным иудеем же и еллином Христа Божию силу и Божию премудрость» (1Кор.1:24).

Причина, по которой званным проповедь о кресте представляется такою дивною силою Божиею, скрывается в том, что то, что происходит от Бога и людям с превратным направлением представляется безумным, на деле оказывается превышающим их понимание, и то, что им представляется слабым, немощным, на деле оказывается могущественнейшим и сильнейшим, чем все то, что происходит от людей и им представляется мудрым и сильным. «Зане буее Божие, премудрее человек есть: и немощное Божие крепчае человек есть» (1Кор.1:25).

Определив характер проповеди о кресте (1Кор.1:17), указав отношение ее к человеческой мудрости (1Кор.1:18–21), уяснив причины превратного отношения человеческой мудрости к крестному слову (1Кор.1:22–25), апостол далее обращается к самим коринфянам и просит их поверить на самих себе все то, о чем он доселе беседовал с ними (1Кор.1:26–31), и, после такого только заверения истинности всего сказанного со стороны коринфян, продолжает свою речь о том, почему, явившись к ним с крестным словом, не вступил на путь ни софистической диалектики, ни философской мудрости (1Кор.2:1–5).

Заключительные слова, выведенные из опыта самих коринфян, таковы: «да якоже пишется: хваляйся, о Господе да хвалится» (1Кор.1:31). Значение этих слов следующее: как в деле истин, им (апостолом) проповедуемых, так и в той мудрости, которой хвалятся мудрецы и которую они считают залогом счастья и благополучия людей, основание успеха нужно полагать в самом Боге, в том свете, который Он может дать этой мудрости. Без озарения этим божественным светом мудрость человеческая оказывается неразумной и бессильной. Тем более ему, апостолу, не следовало принимать и он не мог принять во внимание условий этой человеческой мудрости для успеха в деле проповеди божественных истин и на них основывать счастливое продолжение своего апостольского служения.

И аз пришед к вам, братия, приидох не по превосходному словеси или премудрости, возвещая вам свидетельство Божие (1Кор.2:1). Апостол прямо говорит, что, идя к коринфянам со свидетельством Божиим, он хотел пленить их не красноречивым словом, к которому был весьма чуток слух коринфян, ни тою мудростью, которая славилась среди них. Эти стремления он считал далекими от цели своей проповеди, чуждыми своему благовествованию. Главною и исключительною целью своей проповеди он ставил благовествование о Христе, и притом распятом: «не судих бо ведети что в вас, точию Иисуса Христа, и сего распята» (1Кор.2:2). Задавшись другою какою-нибудь стороннею целью, показанием, напр., превосходства своего слова, или привнесением к этому учению особой человеческой мудрости, я, говорит апостол, мог бы потерять из виду главное, или дело своей проповеди мог бы представить не в том виде, в каком я должен был представить его по своему призванию. Вследствие этого я не приходил к вам с целью представлять свидетельство Божие в прекрасных формах слова, или под особым видом вами уважаемой премудрости; единственною моею целью было изобразить пред вами Христа распятого.

Глядя так на дело своей проповеди, я изнемогал пред великостию выполнения своей задачи; я чувствовал себя слабым к изображению Иисуса Христа пред вами, в таком виде, в каком я должен был Его изобразить вам; но тем не менее успех своей проповеди я полагал не в убедительных словах человеческой мудрости, но в обнаружении духа и силы, которые слово крестное могло произвести у вас, и которые этим самым могли убедить вас в божественности того, что я говорил. И аз в немощи и страсе и трепете мнозе бых в вас, и слово мое и проповедь моя не в препретельных человеческиях премудрости словесех, но в явлении духа и силы.

Так я поступал при своей проповеди с той целью, чтобы вера ваша имела свое основание не в премудрости человеческой, которой мы не имели в виду проповедовать среди вас, но в силе Божией, которая обнаруживалась в нашей проповеди и в явлении которой мы хотели убедить вас.

Так ап. Павел глядел на дело проповеди евангельской вообще и в частности на проповедь о кресте, которая составляет сущность евангельской проповеди, и так отвечал тем совопросникам века, которые хотели предпочесть ему проповедников с искусным словом и с лозунгом человеческой мудрости.

C. С.

После недельного говения и молитв, вы приступите сегодня, возлюбленные мои, к исповеди, – на дух, как обычно об этом у вас говорится. Благодарю Бога моего за то, что Он дал вам время и здоровье в эту неделю поговеть и помолиться. Похваляю и вас за ту ревность вашу, с какою вы каждый день поспешали сюда и, слава Богу, поспевали всегда на каждое богослужение, и за то усердие ваше, с каким вы, как замечал я, здесь молились. Милосердный Господь да сподобит вас после этого приступить ныне и к святой исповеди.

Но, братия мои, чтобы с пользою для себя совершить нам святую исповедь, необходимо, приступая к ней, наперед подумать и поразмыслить о ней, как следует. Если долг благоразумия требует, чтобы мы, приступая ко всякому делу нашему, подумали наперед и порассудили, что это за дело и как нам сделать его так, чтоб оно было нам на пользу; то тот же самый долг благоразумия, а сверх того и долг наш христианский обязывает нас подумать и поразмыслить о таком великом деле, какова есть наша исповедь, прежде чем к ней нам приступить. Подумайте же и поразмыслите, други мои, в это время, какое остается у вас с настоящей минуты до исповеди, о сем деле великом и спасительном не для настоящей только, земной жизни нашей, но и для жизни нашей будущей, небесной. О чем тут следует подумать и порассудить, я – вот вам коротко напомню, а вы внимательно послушайте и крепко-накрепко заметьте себе.

Подумайте и поразмыслите, во-первых, о том, что исповедь наша есть дело не наше только человеческое, но есть вместе с тем и дело Божие. Исповедь наша есть такое дело, где есть действия видимые, какие мы сами – я исповедающий и вы исповедающиеся в нем делаем, и есть действия невидимые, какие совершает Сам Бог. Что ты, пришедши сюда на дух, сам ли, или же на мои вопросы, будешь говорить в чем ты грешен; это – действие видимое – наше с тобой, ибо слова наши мы сами будем произносить и сами слышать. Но что при этом Сам Бог стоит будет посреди нас и что Он будет слышать твои слова и видеть не только движения тела твоего, но и все движения твоей души, все мысли твои и помышления, какие у тебя были, есть и будут; это – действие Божие, невидимое. Что, когда ты с печалью и со скорбью в сердце о том, что грешил, расскажешь все грехи твои и твердо решишься вперед не делать их, а я разрешу тебя от тех грехов твоих; это – действие видимое и наше. Но что вслед за твоим раскаянием и в минуту моего разрешения простить тебе те грехи твои Сам Бог; это уже действие не наше, а Божие, и есть действие невидимое. Видишь, как исповедь есть дело наше и вместе с тем дело Божие.

Готовьтесь же, возлюбленные мои, приступить к совершению исповеди не иначе как с полным вниманием; ибо вы будете совершать ее не одни, а вместе с Богом. Приходите на исповедь не иначе, как с полным благоговением; ибо не к одному духовнику вы придете, но придете к Господу Богу нашему Иисусу Христу, который, всегда пребывая, во время исповеди невидимо стоит, приемля исповедание твое (Чин испов.).

Подумайте и поразмыслите, други мои, и о том, что вы грешники, преступники перед Господом Богом, нашим Создателем и Отцом небесным, и по грехам своим ничего другого не заслуживаете, как токмо тяжкого наказания, но Он Премилосердный вместо того, чтобы покарать вас за грехи ваши, как и праведно было бы, прощает вам их, и мне дал власть (1Кор.5:4) простить и разрешить вас от них за одно то, что вы при мне вслух каетесь в тех грехах своих невидимо стоящему при нас Христу Спасителю нашему и обещаете вперед не делать их. Судья-человек за сознание и раскаяние преступника только облегчает ему наказание, а все-таки наказывает его. А судья-Бог за сознание и раскаяние во грехах, не только не наказывает человека грешного, но прощает его; не только прощает, но и совершенно оправдывает его так, что покаявшийся грешник как будто бы никогда и ни в чем не согрешал: вся согрешения его, елика сотворил, не помянутся ему (Иез.18:22) не только при жизни, но и по смерти, на страшном суде. Почему же Бог не только не наказывает кающегося грешника за содеянные им грехи, но совершенно оправдывает его? Не по чему-либо другому, как только потому, что Бог без меры любит человека. По безмерному человеколюбию Своему, Бог Отец предал за грехи наши, и не за наши только, а за грехи всего мира, Единородного Сына Своего на самые тяжкие страдания на крестную смерть. По тому же человеколюбию, Сын Божий восхотел понесть и понес это тяжкое за грехи людей наказание и тем удовлетворил той правде, которая требует, чтобы грех непременно был наказан. По тому же наконец человеколюбию, страдания, какие претерпел за нас Сын Божий, Дух Святой усвояет, отдает так сказать в собственность всякому, кто верует в Сына Божия, Господа нашего Иисуса Христа, в котором одном спасение наше (Деян.4:12), в Бога Отца, так возлюбившего мир, и в Духа Святого, усвояющего нам искупительные заслуги Христа Спасителя нашего. Итак, судия наш Бог освобождает от ответственности за грехи и оправдывает грешника, кающегося на исповеди, ради заслуг Христа Спасителя нашего, которыми Он загладил пред правдою Божиею грехи людей всех времен и всякого возраста, ради безмерно великой жертвы Его, которая бесконечно превышает тяжесть всех грехов человеческих.

Возблагодари же, христианин, Господа Бога за такую безмерную любовь Его к тебе, и готовься приступить к исповеди с несомненною верою и с полною надеждою, что за веру твою и раскаяние простятся тебе все грехи твои, в каких ты покаешься, как бы тяжки, как бы многочисленны они ни были. За грехи твои принесена уже довлеющая жертва; от тебя требуется теперь только вера и покаяние. «Не убойся же, ниже усрамися» тяжести и множества грехов твоих!

Подумайте и поразмыслите, други мои, еще и о том, что на исповеди Господь простит вам только те грехи ваши, о каких вы скажете, в каких вслух предо мною сознаетесь и раскаетесь, и от каких я вас разрешу; но те грехи ваши, о каких вы на исповеди, почему бы то ни было – по забывчивости ли, по нежеланию ли сознаться, от стыда ли, или по другим каким-либо причинам умолчите предо мной, эти останутся на вашей душе и Бог не простит вам их дотоле, доколе вы в них не покаетесь на исповеди. Есть у нас и другие роды покаяния, кроме исповеди пред священником. Можно, например, и полезно приносить покаяние во грехах мысленно, или словами Самому Богу каждый день, как это велит делать нам святая Церковь, отходя ко сну²⁰¹. Можно и полезно каяться пред своею совестью, или пред близким нам человеком каждый раз, как только чувствуется на душе тяжесть греховная, как об этом и в Писании говорится: «исповедайте друг другу согрешения, яко да исцелеете» (Соб. пос. Иак.5:16). Но всякое такое покаяние есть только благочестивое упражнение христианина, а не таинство, и только помогает нам не забывать грехов наших, только предостерегает нас от новых грехов, удерживает от прежних. А чтобы такое покаяние подавало нам действительное отпущение грехов, этого не бывает, так, что, если бы мы, покаявшись и раскаявшись в каком-либо грехе своем в совести ли своей, или пред Богом, или же пред близким нам человеком, хоть бы то был человек и святой жизни, после этого никогда уже не творили греха того, то такое покаяние наше не очистит нас от греха, он – соделанный нами грех останется на душе нашей до тех пор, пока мы не исповедуем его пред священником. Действительное отпущение грехов, совершенное оправдание в них подается нам только на исповеди пред священником, когда мы сознаемся и раскаиваемся в грехах своих, а священник разрешит нас от них. «Примите Дух Свят, – сказал Христос Спаситель наш святым апостолам, а в лице их и всему священству святой Церкви своей, – приимите Дух Свят. Им же отпустите грехи, отпустятся им: и им же держите, держатся (Ин.20:22–23). «Обитают еще на земле, – говорит св. Златоуст о священниках в своей книге о священстве²⁰², – а допущены распоряжать небесным, получили такую власть, какой не дал Бог ни ангелам, ни архангелам. Ибо не ангелам сказано: елика аще свяжете ме на земли, будут связана на небеси: и елика аще разрешите на земли, будут разрешена на небесех (Мф.18:18), а священникам… что священники определяют долу, то Бог утверждает горе, и Владыка согласуется с мнением своих рабов». Вот какова сила исповеди пред священником: кающийся и разрешаемый на земле разрешается на небе; с исповеди, точно так же, как и из купели крещения, он выходит совершенно оправданным, совершенно невинным!

Постарайтесь же, возлюбленные мои, припомнить себе все грехи свои, какие соделали вы со времени прежней исповеди вашей до настоящей минуты, будут ли это те самые грехи, какие творили вы и допрежде, или другие какие. Припомните все ваши худые мысли и намерения, все скверные слова, все недобрые дела, какими вы оскорбили Бога и обидели ближних своих, припомните и расскажите на исповеди все, в чем согрешили вы, без всякой утайки. И – тогда я, властью, мне от Бога данной, разрешу вас от всех грехов ваших: вы пойдете от исповеди совершенно оправданными, вполне невинными, и ангелы Божии будут радоваться о таком вашем покаянии (Лк.15:10). Не говори сам себе: «Сознаюсь теперь перед своим священником в легких грехах и в таких, в каких не стыдно, кажется мне, сознаться перед ним, а там, даст Бог, по-весне, или по-лету пойду в монастырь, и покаюсь в других грехах своих монаху, схимнику, по крайней мере незнакомому священнику». Это – намерение не кающегося, а нераскаянного грешника, не того, кто хочет получить отпущение во грехах, а того, кто стремится больше нажить их себе и легко может умереть в них. Разве в монастырях не тот же Бог, не тот же Христос, что и здесь в этом святом, родном нам храме Божием? Подумай, такая мысль твоя не есть ли оскорбление Бога и Христа Спасителя нашего, не есть ли поношение родного тебе храма Божия, в котором молились и спасались предки твои?! Разве монах и схимник не такое же носят священство, как и я, недостойный? Монашеская жизнь лучше, чем жизнь священников? Но разве по жизни исповедающаго тебя прощаются грехи твои, а не по благодати всеблагого Бога, власть Коего в деле отпущения грехов дана не ангелам и архангелам, а простым людям – священникам, и при том дана каждому сполна, а не так, чтобы ее было у одного больше, у другого меньше. Не попирай же этой благодати Божией предпочтением иного священника пред своим. Этим наживешь себе больший грех. Пойдешь на поклонение? – но кто поручится тебе, что Господь приведет тебя исполнить это намерение твое? А между тем, не исповедавши теперь всех грехов своих, ты останешься во грехах. Нет; лучше покайся во всех грехах теперь и здесь, а тогда думай уже и о богомолье, в благодарность Господу Богу за отпущение тебе грехов и для других нужд твоих душевных, какие почувствуются тобой. Не говори себе и того, что «покаюсь-де в других особенно тяжких грехах своих не теперь, а когда состареюсь, или перед смертью». Кто поручится тебе, что ты доживешь до старости, или же что умрешь такою смертью, что в состоянии будешь покаяться? И разве легче будет душе твоей носить тяжесть греховную до старости, и всю жизнь быть под гневом Божиим? Не говори себе наконец и того, что Бог, как всеведущий, знает все твои грехи, и потому простит тебя как в тех грехах, в каких ты устно каешься пред духовным отцем, так и во всех других, какие ты за собой знаешь, да не сказываешь, и какие конечно Бог ведает. Бог действительно знает все грехи наши, но отнюдь не прощает нам тех, в каких мы не принесем устного раскаяния пред священником. Эти последние Он знает не для того, чтобы простить нам их, но для того, чтобы наказать за них, если окажемся нераскаянными. И – если Бог карает иногда нас разными бедствиями за грехи, как и сами мы говорим, наши, то за те грехи, в каких мы не покаялись на исповеди, но какие Он знает за нами, как всеведущий; а не за те, в каких мы покаялись пред священником и получили в них от него разрешение. Эти грехи не помянутся нам, как не ложно говорит слово Божие (Иез.18:22), ни при жизни, ни по смерти. Приготовьтесь же, возлюбленные мои, на предстоящей ныне вам исповеди открыть предо мною все грехи свои без всякой утайки: «ниже что утаиши от мене… яко да не неисцелен отыдеши».

Подумайте и поразмыслите, други мои, наконец, и о том, что исповедь, к которой вы готовитесь приступить, требует от нас не простого рассказа о грехах наших, но сердечного сокрушения и болезнования о том, что мы довели себя до грехов и оскорбили ими Господа Бога, и при этом требует твердой решимости нашей не возвращаться уже к тем грехам, но, возненавидев их, начать новую жизнь по заповедям Божиим, всеми силами противодействуя греховным привычкам нашим и творя такие добрые дела, какими побораются эти привычки. Тогда только благонадежно будет оправдание наше и несомненно спасение наше. Вы-вот, отцы и матери, когда прощаете детям своим их шалости, их проступки и оскорбления, причиненные ими вам? – Тогда ли, когда эти дети ваши рассказывают вам, хоть бы то и со всею подробностью, о своих шалостях, проступках и оскорблениях вам, но вы не видите в их словах и намерениях сожаления о том, что они все это себе позволили, а напротив ясно видите, что они сейчас же возьмутся за то же самое? Или же тогда, когда видите, что дети ваши чистосердечно каются перед вами? Когда душа ваша вполне мирится с ними и вы чувствуете к ним даже большую, чем прежде, любовь? Не тогда ли, когда в раскаянии детей ваших сердце ваше чует, как искренне они каются, а глаза ваши видят, что они готовы – не только не делать отселе ничего неугодного вам, но предупреждать малейшие желания ваши? Вот человек, который чем-либо обидел, чем-либо оскорбил нас! Человек этот просит у нас прощения; и мы душевно рады простить его; но его обращение, с каким он просит у нас прощения, так неискренне, что того и гляди, что он нынче же, а не нынче, так завтра, опять обидит нас. Мирится ли душа наша с таким человеком и возбуждается ли любовь к нему в сердце нашем? Нет. А вот другой человек – тоже обидчик наш! Этот как будто и не усиливается упростить нас; но его раскаяние так искренне, его решимость – не обижать нас вперед, так ясно видится нами, что душа наша как бы невольно примиряется с ним, и он становится нам любезнее теперь, чем как был допрежде. Точно так же и Бог примиряется только с тем, и всею своею любовью объемлет только того, в ком узрит искреннее раскаяние во грехах и твердую решимость загладить грехи добрыми делами.

Обо всем об этом подумайте и поразмыслите, други мои, и приходите на исповедь с полным вниманием и благоговением, с несомненною верою в Бога и надеждою на Его помилование; откройте на исповеди всю свою душу и примите твердую решимость вперед не грешить. И – «Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатью и щедротами Своего человеколюбия, простит вам, чада мои, все согрешения ваши, – и я недостойный иерей, властью Его мне данною, прощу и разрешу вас от всех грехов, во имя Отца и Сына и Св. Духа. Аминь».

С.И. Котлярев

В жизни древнерусского общества есть та своеобразная особенность, которая заслуживает серьезного отношения к ней, для уяснения самой жизни, со всем ее нравственно-религиозным мировоззрением и миросозерцанием, – это обрядовое благочестие, которое проходит через всю историю, выразившись, наконец, в старообрядчестве. Известно, что уважение к обрядовой христианской внешности сказалось слишком рано в древне-русском обществе, еще в то время, когда у него впервые возник вопрос о перемене веры. Отправленные для изучения различных вероисповеданий, послы Владимира везде, главным образом, обращали внимание на обряд, достоинством которого определяли достоинство веры. «Приходихом, – говорили они, – в немцы и видехом в храме многие службы творяща, а красоты не видехом никоеяже. Приходихом в греки и ведоша ны, идеже служат Богу своему и несвемы, на небе ли есмы были, ли на земли: токмо то вемы, яко онде Бог с человеки пребывает и есть служба их паче всех стран. Мы убо не можем забыти красоты тоя: всяк бо человек, аще укусит сладка, последиже горести не принимает, тако и мы не имамы зде быти»²⁰⁴. Такое первоначальное впечатление в пользу обрядового богослужения можно рассматривать как первый шаг, сделанный в церковно-обрядовом направлении, которое, прежде всего, выразилось в особенной любви к церковному богослужению и ко всему, что соприкасалось с ним. Как высоко ценилось у нас церковное богослужение и присутствие при этом богослужении, можно видеть из того, что никакая домашняя молитва, по убеждению древне-русского человека, не могла по своей силе равняться с простым «Господи помилуй», возглашаемым за богослужением. «Якоже дождь растит семя, – писал Симон, епископ Владимирский к Поликарпу черноризцу, – тако и церковь влечет на добрыя дела душу: все бо, елика твориши в келлии, ни во что же суть, аще и псалтирь чтеши, или обонадесять псалми поеши, ни единому Господи помилуй подобится соборному пению»²⁰⁵. Мало того: древне-русский человек и дома свои старался делать подобием церкви. «И внесете в дом свой, еже слышасте в церкви, да дом ваш церква же творится; аще умееши книги, прави нощные и дневные часы, вечерню и утреню, аще не умеет кто, да ходит по вся дни к церкви»²⁰⁶. Отсюда, понятно, возникла у наших предков и та любовь к храмам, сооружать и украшать которые считалось великим событием, особенным торжеством, проявлением высшей набожности. Эта любовь к построению храмов была до такой степени развита, что предки наши строили храмы в одни сутки, с целью предотвращения тех или других общественных бедствий и невзгод. Эта любовь, эта привязанность далее к внешней, церковно-обрядовой стороне религии находила себе полное выражение и в литературе, где при описании тех же бедствий и тех же невзгод на первом плане стоят храмы. «Разрушены божественные церкви; осквернены священные сосуды; потоптана святыня… Где красота церковная? Престала служба, престала святая литургия, молитва заутренняя и вечерняя, по всему городу замолкли песни. Где благочестие и благосостояние церковное? Где чтецы и певцы, клиросники, церковники и священники? Нет более звона в колокола, ни ударов в било; не слышно славословия и благодарения – воистину суета и мятеж человеческой²⁰⁷. Эта любовь, эта привязанность, наконец, ко всему внешнему, ко всему обрядовому в деле религии, не могла не отразиться и в жизни самого общества, с его односторонним взглядом на спасение души. «При вере в безусловную обязательность церковного богослужения для спасения души, обрядовое благочестие заботилось преимущественно о том, чтобы все вычитать и пропеть по уставу, совершить все, что положено, но мало обращало внимания на то, как это сделать. Добродетелями времени были: частое присутствие при богослужении, строгое соблюдение постов, кроме положенных Церковью, еще добровольных, обетных, вклады в монастыри и церкви, построение церквей, путешествие ко св. местам, раздача пищи и денег бедным и т. п. Но истинное религиозное чувство, которое оживляет обряд и преобразует нравственную жизнь человека, было мало развито. Даже те самые люди, которые всех резче обличали обрядовое благочестие, иногда были самыми типическими его представителями, напр. И. В. Грозный. Если посмотреть на его жизнь в Александровской слободе, то у него достоинство молитвы определялось не силой душевного умиления, а счетом поклонов и продолжительностью времени, милосердие – счетом поданных нищему копеек, усердие к церкви – числом рублей, отданных в монастыри²⁰⁸. При таком направлении древнерусского общества, которое начиналось и заканчивалось церковно-обрядовой стороной, наш священник не мог не отразить на себе, на своей деятельности, на своем пастырском характере все черты того общества, в условиях быта которого он жил и из которого сам непосредственно выходил. Можно ли требовать, чтобы он развил в себе более высокий, гораздо важнейший идеал священства, с его просветительно-образовательным значением? Если жизнь древнерусского общества шла своим чередом, замыкаясь все более и более в исключительно-обрядовом направлении, то и священник должен был, во имя самой жизни и ради ее требований, стать не выше требоисправителя и обрядо-представителя. Да и сам народ, помимо своих идеальных требований, в практике, в жизни смотрел так, а не иначе на своего священника. Симпатия народа, религиозно-развитая мысль, возбужденное чувство, потребность христианского образования находила себе ответ в частом присутствии при богослужении, в богослужебном чтении и пении, и в деле народного образования, – храм, как проводник христианских идей, удерживал за собою свое воспитательное значение, в нем одном народ находил себе назидание и утешение. Но не понимая внутреннего содержания чтения и пения, он останавливался на форме, на внешней стороне дела, полагая все свое спасение в соблюдении уставов и обрядов Церкви. При той многочисленности у нас в древней Руси храмов и при таком воззрении на них, желание народа было одно: иметь при храмах священников, выбор которых производился без строгой разборчивости, без строгого испытания в их умственно-нравственных качествах и достоинствах, ограничиваясь больше внешними, так сказать, обрядовыми преимуществами избираемых. Тогда считали достаточным, если священник, выражаясь словами летописи, «был речист, голосист, грамоте горазд, чести горазд, пети горазд, всем делами поповскими правити умел… чтобы был человек добрый и смирный, ни за каким плутовством не ходил, ни бражник, ни пропойца, всяких недобрых дел удалялся»²⁰⁹. Помимо этих, не слишком сложных и не слишком строгих требований от священника, на первом плане стояло то требование, чтобы ему, священнику, «неленостно служить, к церкве Божие быть подвижну, чтобы церковь Божия не была без святого пения, чтобы в приходе к болям и роженицам с Причастием быть подвижну и со всякими потребями»²¹⁰. Очевидно, на основании этих требований, на священника смотрели не как на пастыря с воспитательно-учительным значением и влиянием на жизнь и ее деятельность, по духу веры и началам нравственности, а как на приставника храма Божия, который без него мог оставаться без святого пения, в нем нуждались как в требоисправителе. Выходя из таких воззрений на священника, народ, естественно, не мог равнодушно относиться к строгим, хотя и справедливо благоразумным мерам по отношению к священникам наших иерархов, которые «нужею наводили их на Божий путь» и, в случае неисправления, запрещали в священнодействии. «В лето 6973, сентября в 13 день остави митрополит Феодосий митрополию, того ради остави, занеже восхоте попов нужею навести на божий страх, нача их на всякую неделю сзывати и учити по святым правилам, священство снимая с них; а церквей много наставлено, а попы не хотяше делати рукоделья, но всякий в попы, темся и кормяху, и последоваху плотским похотем, зане бо не Богу служити изволиша, но льготу телу своему. И востужиша людие, многи бо церкви без попов, и начаша его проклинати, он же, слышав се, разболеся того ради»²¹¹.

Нужно ли приводить свидетельство Геннадия относительно ставленников, свидетельство, сделавшееся по известности своей общим местом? Как там, в вышеприведенном месте, так и здесь, в основе народного взгляда на священника лежит один и тот же мотив: народ оставался верен себе, верен своим воззрениям и требованиям, – ему нужен был не просвещенный пастырь, а просто знаток церковного порядка, исправный совершитель богослужения, или лучше – требоисправитель и обрядопредставитель. Вот почему неудивительно, что народ то проклинает митрополита за его благое намерение «нужею навести на божий путь» священников, то говорит: «земля, господине, такова, не можем добыть человека, чтобы грамоте умел»²¹². Вот почему народ смотрел на слабости и нравственные недостатки священника снисходительно, низводя его в этом случае на степень обыкновенных смертных людей, хотя в этом же самом священнике он видел другую, более светлую сторону, когда он, при отправлении своих священных обязанностей, являлся вполне личностью неприкосновенною, священною, облагодатствованною, когда, следовательно, оскорбить его значило оскорбить самого Бога, во имя Которого он действует. Наглядным выражением такого двойственного отношения к пастырю Церкви может служить следующий факт. «В 1671 г. казаки позвали астраханского архиепископа Иосифа в свой круг. Святитель явился во всем облачении и с собором духовенства. Его тут же хотели убить, некоторые хватались уже за его облачение, но послышался голос из толпы: «Как вы, братцы, на такой великий сан хотите руки поднять? Нам к такому великому сану и прикоснуться нельзя. Точно было страшно коснуться до архиерейского облачения; толкай попов, казаки велели разоблачить Иосифа. После этого поднять руки на самого святителя было уже нестрашно. Его пытали, потом взвели на соборный раскат и оттуда бросили на землю»²¹³. Такой двойственный взгляд, такое двойственное отношение к пастырю Церкви объясняет, между прочим, значение его пастырской деятельности, по сознанию самого народа. Пересматривая летописи, мы встречаем священника, в смысле его пастырской деятельности, не без значения и не без влияния на народ, там больше, где сам народ обращался к нему во время общественных бедствий и невзгод молиться о предотвращении их²¹⁴, но нигде не встречаем священника в его пастырской деятельности, со словом назидания и утешения, в значении учителя и проповедника.

Отчего это происходило – оттого ли, что время еще не выработало более широких, более высоких требований от священника, или оттого, что время это было временем исключительно церковно-обрядового направления, обрядового благочестия, когда внешняя сторона религии действовала сильнее и убедительнее всякой проповеди? Так, или иначе, но несомненно то, что и наши иерархи в своих требованиях и воззрениях на священника, как и народ, обращали тогда, главным образом, внимание в своих наказах и поучениях к мирским попом, на внешнюю, обрядовую сторону пастырского служения священника. «Сказывали-де и мне, – писал архиепископ Новгородский Макарий, – что в ваших местах многие христиане с жонами и детьми своими заблудили от истинныя православныя веры, к церквам, к божественному пению не ходят, и к вам, отцем своим духовным, на покаяние не приходят, а молятся по скверным своим мольбищам древесом и каменью, призывают злодеевых арбуев, и те де и арбуи младенцам нарекают имена свойски, а вас, священников, к тем своим младенцам призывают после, а вы их от таких злочиний не унимаете, ино то вы священники негораздо чините. И аз ныне слышах о таковых неистовственных делех, с великим тщанием подвигся пети молебны собором Господу и Пречистой Богородицы о избавлении прегрешения их, да и воду святил с животворящих крестов и с чюдотворных икон и св. мощей, да ту есть св. воду послал к вам и к вашим детем духовным и ко всему православному христианству в ваши места со своим священником. Те скверные мольбища велел разоряти и истребляти и огнем жещи. И как где те скверныя мольбища разорят и огнем выжгут, и аз велел своему священнику пети молебны Господу Богу и Пречистой Богородицы и великим чюдотворцом, со всеми вами и игумены и священники, да и воду святити, и как воду освятите, совокупляя нашею водою, ездили по всем приходам, по селом и деревням и кропили всех православных христиан от мала и до велика, и где места и жилища их»²¹⁵.

Как видно, иерархи наши, по поводу тех, или других неурядиц в нравственно-религиозной жизни народа, старались, прежде всего и больше всего возвысить в священнике внешнюю, обрядовую сторону его пастырского служения, даже и в таких случаях, где требовалось от священника что-то большее, что-то гораздо важнейшее. Пение молебнов, освящение воды и кропление ею живущего не по христиански народа сколько, с одной стороны, может служить прекрасным выражением религиозного чувства духовенства, столько, с другой, мало ручается за успех того предприятия, которое принимало на себя духовенство. Чтобы исправить религиозно-нравственную жизнь народа, уничтожить его двоеверие, проистекавшее от недостатка живой устной проповеди, от недостатка наставлений и вразумлений в истинах веры, которую народ понимал по своему, чисто внешним образом, для этого, разумеется, не те должны быть требования от священника, не те отношения его к своему пастырскому служению и не те, наконец, наказы священникам со стороны иерархов, наказы, имеющие значение внешнее, обрядовое. Но наказы и поучения к мирским попам не изменялись по своему характеру, не изменялись, следовательно, и воззрения иерархов на дело пастырского служения священников. Там, где столкновения прихожан с священниками были натянуты, принимали враждебный характер, иерархи наши, внушая первым о важности сана священника, как совершителя богослужения, вождя и слуги Христова, как богомольца за грехи людские, в то же время внушали и последним, во имя своей власти, действовать на непокорных прихожан не словом увещания и вразумления, не путем нравственного влияния, а гораздо проще, но за то и решительнее, – отказом в совершении богослужения, в исправлении треб христианских. «К церквам всегда прибегайте, священников любите и просите молитвы их»²¹⁶. «Попов чтите и слушайте и повинуйтесь им во всех духовных делах, понеже тии суть ходатаи к Богу о ваших прегрешениях»²¹⁷. «Несть вам подобна на священники хулы вещати, ибо во вся дни за тя и за твою братию и за вся верные службы творят, заутра и полудне и вечер молят Бога. То вся рассмысливше, добре наделяйте я, яко отца, пищею и одеждою, да безмятежно о вас мольбы приносят к Богу. Ниглаголеши: не достойно они служат. Не пытай жития пресвитера, ни укоряй его, добре бо за тя Бога молит, тако и о людях молится Богу день и нощь, того ради и достоит чтити я»²¹⁸. «Велик есть поповский чин и клятва его не отдается, да иже с гневом кого клянет всем сердцем, то ся лучше не родить ему, а еже не чтут попа беззаконницы суть и чин его попирают, дабы человецы не родилися»²¹⁹.

Так внушалось прихожанам смотреть на своего священника; точно также и последнему вменялось в обязанность смотреть на себя, на свое звание и служение. «К сему придахом вам и хиротонию церковного ради исправления и вашего ради священства чистоты, и за мирское спасение, да сих смотряюще, обрящете путь правый, ведущий в живот вечный»²²⁰. «Да не угодия ради потщишися скоро чести молитвы, таковым бо рассыплет Бог кости, по пророку. Обратитеся священницы ко всякому благочестию, предстояние имейте к Богу прилежное с благоговением, постом и молитвою, да обрящете путь, правый, ведущий в живот вечный»²²¹. «Дети своя духовная учите к церкви приходити, велите плакатися о своих гресех к Богу. Кто не емлет св. даров, попове тех не благословляйте, а проскур от них не приемлите»²²². «Дети, будьте как маслина плодовитая, приносите духовные плоды – святость. Так как дети имя ваше священство, пусть и дела ваши будут соответствовать вашему имени. Поэтому-то и побуждаю вас на дело святое»²²³. «Разумейте, священники Господни, каковы должны быть мы: достоит бо быти священнику Господню чисту и тако очищати, свету быти и тако просвещати, святу быти и тако освящати»²²⁴. «Разумейте, како держати духовныя дети, не слабо, да нелениви будут, ни жестоко, да не отлучатся, ни дару для прощающу, ни взятию деля горько наскачающе. Недостоинство бо иерейское сводит гнев божий на люди»²²⁵. Вследствие одной отписки священников, по поводу притеснения их прихожанами, дан был одним митрополитом крепкий наказ: «не ходить им попом к известным обидчикам и к их людям и крестьянам со всякими церковными потребы в дом их, и в церковь их и их жон и детей не пускать и приношения от них в церкви не принимать»²²⁶.

Таким образом, и по требованиям и по воззрениям наших древних иерархов на священника, мы не видим в последнем высокого сознания его пастырского значения, широкого развития его пастырского характера, а видим, к сожалению, один и тот же тип – тип требоисправителя и обрядопредставителя. Такой односторонний взгляд на священника, на его пастырское служение, на его пастырский характер, с течением времени, послужил причиной принижения последнего. Коль скоро священник снизошел на степень требоисправителя, он мало мог находить для себя поддержки и сочувствия в лице самой духовно-административной власти. Время, приучая смотреть на священника так, а не иначе, все более и более приучало духовно-административную власть и относиться к нему все строже и строже: священника, в силу такого взгляда, можно было по произволу сместить, посадить в тюрьму, приковать на цепь, «чтобы на то смотря неповадно было и иным попом», одним словом – священника можно было судить и заслуживать не за какие-нибудь недостатки и упущения в его пастырском служении, а за какие-нибудь невольные неисправности по взносу пошлин²²⁷. В силу таких отношений, понятно, священник стоял одиноко в нашей истории: зависимый от всех, начиная от прихода до архиерея и воеводы, священник скромно, если только не небесследно проходить через всю историю, ничем особенным не выделяясь и ничем особенным не заявляя себя на поприще своей пастырской деятельности. Да и мог ли священник чем-нибудь выделиться и чем-нибудь заявить себя, когда требовалось от него весьма немногое, когда сан священства давался даже полуграмотному? Исторические факты слишком ясно говорят о том, что поступление людей в духовное звание вызывалось особенным, исключительным положением их в обществе. Чем строже, особенно в низших слоях общества, становились общественные отношения, чем тяжелее были повинности, тем больше являлось людей, недовольных таким строем жизни и искавших случая выйти из своего наследственного звания. Большая часть недовольных шла в монастыри, не малая часть шла в белое духовенство, особенно в сельское, в котором, таким образом, скоплялось много лиц из низших сословий: холопей, крестьян, вообще людей тяглых. Поставлять в священство холопей было делом весьма раннего обычая. Замечательно, что господа, в видах своей пользы, не освобождали священников от холопства. Факт печальный, но тем не менее долго оставался фактом, несмотря ни на меры светской, ни на запрещения духовной администрации²²⁸.

Во все время древней Руси мы видим в низших слоях общества стремление, или, по крайней мере, готовность идти в священники, идти, притом, далеко не по особенному расположению к духовному служению, тем менее по призванию, а просто из желания переменить свое тяжелое состояние на относительно свободное положение в духовном звании: Так как церквей настроено было много, то всякий, кому не хотелось работать, шел во священники, шел не для того, чтобы Богу служить, а тело свое льготить. «Полон мир попов, но делателей мало. Мнози суть не умеют книг читати, токмо в той чин внидоша ищущи льготы себе и чести… токмо мирская печалуют, а книг не почитают, и учащих ненавидят. Друзии рано пиют, а иные на беседах сидят, а о том не думают, как бы поучать людей на закон Божий… И вы, священницы, егда сами уклонистеся правого пути, како можете извести стадо свое на пажити животныя, напоити животныя воды, пребывающия в живот вечный. Не мудрено, что и другие, смотря на вас, соблазняются, и пользуясь вашим невниманием к своей должности, позволяют себе бесчисленные пороки. Которое бо укрепление прияти имут взирающии на нас, пасомии нами²²⁹». «Никто со смирением не бегает священнического сана, и с ревностию не ищет его, чтобы исправить людей беззаконных; Напротив все с охотою покупают священство за большие подарки, чтобы потом жить всегда в отраде, славе и покое. Кругом ходят нечестивые, а наши пастыри остаются подобными камням безчувственным».²³⁰ Мог ли, древнерусский священник возвыситься до степени понимания важности и святости пастырского служения, когда в выборе самаго сана он руководствовался побуждениями корыстными, когда им заправляло лишь одно желание зажить в новом сане, сравнительно говоря, гораздо лучше, с темным или ясным сознанием того, что он все-таки священник, богомолец за людские грехи, отец духовный?… Подобную мысль красноречиво подтверждает чистосердечное признание одного древнерусского священника. «По истинне я сущий невежда и сознаюсь в этом. Я поселянин и навозогреб, родился, хотя и от православных родителей, но от простейших, не от священного корня и не славного рода. Отца имею усмаря, деда портнягу, прадеда скотопаса, а далее не знаю. Не в поношение родившим меня говорю это, но свою худость изъявляю. Они знали какое-нибудь ремесло и от трудов своих пищу приобретали. А я и того не умею. Рубить дрова я бессилен, к земледелию ленив, скотопаство для меня трудно, для торговли не имею смысла, просить милостыню стыжусь. По такой моей худости и крайней грубости поступил неосмысленно, приняв сан диаконства, не для того, чтобы Богу служить, но для своего чрева и тунеядства, для прокормления жены и детей. Немного узнал закон Божий и чуть-чуть отстал от первого скотопаства. Однако злой и многожелательный нрав мой не был доволен саном диаконства, нетерпелива была дума моя: я не хотел быть в послушании, но возжелал повелевать, принял сан священства. Здесь объяли меня беды, начали смущать меня помыслы и колебать бедную мою душу. Видя свою неспособность, я весьма раскаялся. Сам будучи убог, как подам другим слово утешения? Сам немощен и грехами расслаблен, как буду врачевать недуги других? Между тем люди стали оказывать мне почтение, называть меня духовным отцом и просить моего наставления в своих греховных нуждах. А я не знал, что мне делать и всячески старался освободиться от такого ига»²³¹.

Из слов этого священника видно, что пастырский характер древнерусского священника не мог далеко идти в своем развитии, вследствие того, что сами священники смотрели слишком узко, крайне односторонне на свое служение, на свое призвание. Если общество было довольно своим священником, то в свою очередь и священник оставался доволен обществом, которое оказывало ему почтение, просило его наставления в своих греховных нуждах, называло его духовным отцом своим. Вот почему нам кажется, что не бытовая сторона жизни священника была причиной его принижения, так как самое поступление во священники делалось в видах улучшения его материального благосостояния, а причина принижения заключалась и скрывалась в нем самом, в его нежелании, или вернее, в его неумении расширить хоть сколько-нибудь программу своей пастырской деятельности, явиться пред обществом и для общества в качестве учителя и проповедника. Вот почему нисколько неудивительно и то важное, хотя и печальное явление, что священник, с течением времени, все более и более утрачивал даже и тип требоправителя и обрядопредставителя, относясь к исполнению своих обязанностей равнодушно, если только не небрежно, к соблазну и нарушению самой веры, представителем которой он был. «В соборных и приходских Божиих церквах чинится мятеж и соблазн и нарушение нашей православной, непорочной веры, что во святых Божиих церквах зело пение поскору говорят голосов в пять, шесть и больше, со всяким небрежением и во время святого пения беседы творят неподобные, с смехотворением, и божественная пения вотще презирающе и самым священником поношающе и их укоряюще; обедни служат без часов, только отпустом начинают. А во св. дни св. великого поста службы церковные священницы совершают зело поскору, не по правилам, но по своему умышлению. Да такожде по церквам поповы, купно же и мирских людей дети, во время св. службы, в алтари бесчинствуют; и во время же св. пения ходят по церквам шпыни и от них в церквах великая смута и мятеж, и в церквах овогда бранятся, овогда дерутся, инии во время пения в церквах ползают, писк творяще и велик соблазн полагают в простых человецех»²³².

Чем бы ни оправдывать подобного рода нестроений в нравственно-религиозной жизни, в ее обрядовом благочестии, ясно одно, что священник терял, наконец, и обрядовое свое значение; а при таком отношении священника к своим обязанностям, и самое богослужение теряло для него свой высокий смысл и свое высокое значение до такой степени, что иерархам нашим приходилось понуждать священников – «любить матерь общую, церковь Божию и яже в ней».²³³«При церкви, у которой было попов по восьми, и по шести, и по четыре, те попы служили только на светлой неделе, и то в одно светлое воскресенье, а в понедельник светлыя недели и во всю неделю и во все владычни богородичны праздники службы не бывает».²³⁴ Эта леность исправлять церковную службу, эта холодность к церкви, эта невнимательность к своему званию и призванию и эта, наконец, крайняя небрежность к исполнению своих священных обязанностей, пораждая, с одной стороны, дух противления власти, дух своеволия и самоуправства, вынуждали духовно-административную власть прибегать к гражданским мерам для приведения своевольных попов к послушанию²³⁵, с другой стороны ставили последних в ложные, не безобидные отношения к своим прихожанам. Священники все более и более становятся несправедливо требовательными, необдуманно взыскательными там особенно, где, не роняя своего сана и значения, даже в смысле обрядовом, нельзя быть требовательными и взыскательными. Отсюда не редки жалобы прихожан на священников. Так крестьяне пудожского погоста жаловались на своих попов: «тела умерших мирские люди к церкви привозили, они попы с тех умерших имали по два, по три и по пяти рублев, а с иных де просили и по 15 рублев, а дать де было нечего, и те умерших тела лежали без погребения, а что молитву давали родильницам, и свадьбы венчали и младенцев крестили, и которых младенцы умирали, и они де попы имели и от молитвы, и от крещения, и от венчания, и от погребения все пред прежним вчетверо, а ругу де они попы с них мирян емлют накладную пред прежним втрое».²³⁶

Такие отношения, усиливаемые и поддерживаемые, с одной стороны, тем, что сам священник не понимал своего значения и назначения, переставал быть живым и деятельным органом общества, переставал быть исправным требоправителем, а с другой стороны – и тем, что само общество не видело в нем нравственной мощи и той силы духа, величием которого определяется достоинство пастырского служения и обусловливается его влияние, – такие отношения сказались неизбежно печальными последствиями на самом священнике, на его пастырском характере. Когда община на известных условиях заключала известную сделку со своим священником, как излюбленным, она мало обращала внимания на его недостатки, общие почти всем в тогдашнее время; она хотела видеть в нем личность священную, необходимо дорогую, с одним лишь обрядовым достоинством и характером. Но когда священник не мог сохранить и удержать за собою даже и обрядового характера, когда он начал заниматься разными, неприличными его сану промыслами²³⁷, когда он, непотребного ради приобретения, владел двумя церквами, продавал их вместе со своими местами и доновым строением при них²³⁸, когда он за деньги продавал таинства, мзду некую получив, за деньги совершал незаконные браки²³⁹, когда он свое священство зле хранил²⁴⁰, рано пил, на беседах сидел, нисколько не думая поучать людей на закон Божий, играл в шахи, в зомры, в смаки, к сему же зернию и махмиты и тавлеами²⁴¹; тогда, естественно, нити, связывающие священника с прихожанами, порывались: прихожане начали смотреть на священника иначе; свыкаясь с того мыслью, что священника можно было выгодно нанять, по произволу сменять и даже примерно наказать. «Слышал я, – писал один митрополит, – что во Пскове миряне судят и казнят попов в церковных вещах; и вы бы, дети мои псковичи, от велика до мала, не судили и не казнили попов, греха бы на свою душу не имели, ни зарока на весь Псков не чинили»²⁴². «В Пскове, – писал другой митрополит, – и в пригородах с уезда архиереи над церквами воли не имеют, а по прежнему обыкновению владеют мужики, а церкви все вотчинные и теми вотчинами владеют и корыстуются сами, а архиерею не послушны: о чем указ пошлешь, не слушают и бесчестят и на счот нейдут. Они же корчемствуют церквами и на всякий год сговариваются на дешовую ругу, кто меньше руги возмет, хотя бы которые попы бесчинники, тех принимают, а добрым священникам отказывают, а священники бедные у церковных старост вместо рабов и говорить против них не смеют»²⁴³. «Если и придется, – говорится в одной челобитной, – заплатить за бесчестье попа, бояться нечего, потому что по благому совету бояр твоих, бесчестье положено очень тяжкое мордвину, черемису: попу пять рублей, да четвертая собака царской псарни пять же рублей! И ныне похвальное слово у небоящихся Бога дворян и дворянских людей: бей попа, что собаку, лишь бы жив был, да кинь пять рублей».²⁴⁴«После обедни у Николы Чудотворца, после канона мирскаго учинился спор, – говорится в одной мировой записи, – у сына моего попа Луки с крестьяны, с Омросом, да с Кирилою, да с Третьяком, и тот Омрос сына моего попа Луки с товарищи зарезал до смерти; и было старец Никандр вошел в разнимку и тот Омрос и меня старца Никандра ножом же резал. И я старец его Омроса с товарищами в своем на живот резаньи и сына своего попа Луки в резаньи во всем простил. И впредь мне старцу на них не пытати и не отыскивати и Государю на них челом не бити».²⁴⁵

Эти факты, по нашему понятию, делают не вполне состоятельным тот взгляд на древнерусского священника, исходной точкой которого, по большей части, служит его бытовая сторона жизни, рисуемая во всем непривлекательном свете, сторона, которая при оценке деятельности священника, при раскрытии его пастырского характера берется за основание, считается как бы нормою. Несколько взятых примеров, свидетельствующих о печальном состоянии духовенства, приводят обыкновенно к одному выводу – объяснять безвлиятельное значение священника его бытовой стороной жизни. Такого рода постановка вопроса не совсем справедлива потому, что при оценке священника, как исторической личности, поставленной по своему сану и званию действовать так, а не иначе, имеется в виду не причина, а следствие. Правда, в средствах содержания положение священника было незавидно: он платил бесчисленные пошлины архиереям за свое посвящение, пошлину епитрахильную, за грамоту и печать к ней, пошлину настольную, за освящение церкви и антиминса, дани епископу во время его объезда по епархии, архимандритам, сборщику, заездчику, десятнику и другим чиновникам епископским, которые при древнем порядке кормления были тяжелым бременем для низшего духовенства, платил пошлину переходную, если приходилось переходить с одного места на другое, судную, если в чем-нибудь провинится²⁴⁶. Но принимая во внимание всеобщую бедность тогдашнего времени, всеобщие тяготы тогдашнего общества, нельзя не сознаться, по словам самого же священника, что его положение представляло больше льгот в жизни, при всех тяжелых условиях жизни, хотя бы он и ничем не был, по выражению Посошкова, отличен от мужика в той же самой жизни. Древнерусский священник понимался в сознании народа не столько в следствие недостатков в материальном обеспечении, сколько в следствие того, что он был умственно и нравственно неразвит и, следовательно, не мог ни сознать, ни понять всей важности и значения своего пастырского служения. Отсюда и пастырский характер древнерусского священника, затемняясь все более и более, выразился, наконец, в таких печальных явлениях, о которых, по выражению одного иерарха, «не токмо писати, но и слышати жалостно и Богу мерзко»²⁴⁷. Подобные примеры, к несчастью не единственные и не исключительные, дают основание судить о том, как и насколько сам священник сознавал, понимал и ценил свои права и обязанности и в идее и в практике. Благодаря этому, и воззрения на священника как народа, так и иерархов были слишком неблагоприятны и строго-требовательны.

23 февраля в Киевской духовной академии был первый докторский диспут: заслуженный ординарный профессор по кафедре патрологии К. И. Скворцев защищал диссертацию, представленную им для получения степени доктора богословия, под заглавием: «Исследование вопроса об авторе сочинений известных с именем св. Дионисия Ареопагита». На диспуте присутствовали доктор эллинской словесности преосвященный Порфирий, епископ Чигиринский, и многочисленные представители киевского ученого духовенства и духовно-учебных заведений; кроме того посвящением богословского диспута выразили просвещенное внимание к интересам духовной науки: начальник Юго-Западного края князь А. М. Дондуков-Корсаков, попечитель киевского учебного округа П. А. Антонович, почетный член академии А. Н. Муравьев, председатель археографической комиссии М. В. Юзефович и некоторые другие светские лица. После пения молитвы «Царю небесный» диспут открылся речью ректора академии архимандрита Филарета, в которой указано было все важное значение публичной защиты диссертаций, дающих право преподавания в высших духовно-учебных заведениях как для беспристрастной оценки ученых деятелей со стороны самых академий, так и для привлечения общества к интересам духовной науки близким и ему самому. За этою содержательною речью прочитано было curriculum vitae докторанта, в которой между прочим сообщалось, что докторант состоит наставником при академии с 1845 года и известен многими учеными исследованиями по патрологии, из которых «Философия отцов и учителей церкви», как и исследование, избранное докторантом для защиты, советом академии также было признано достойным присуждения автору степени доктора богословия. Затем вступил на кафедру докторант и в сжатой, но отчетливой речи показал научный интерес избранного им вопроса, изложил его историю и, указав на несостоятельность главнейших способов решения его, представил результаты своих собственных ученых исследований. По его мнению, сочинения, известные с именем Дионисия Ареопагита, не принадлежат этому современнику апостолов, так как многие догматические и литургические указания этих сочинений никак не могут быть отнесены к I веку; сам автор этих сочинений не выдавал себя за Дионисия Ареопагита, а стороннею рукою сделана была подделка, главным образом состоящая в изменении и прибавлении некоторых собственных имен, с целью усвоить эти сочинения Дионисию Ареопагиту. Но отвергая мнение о принадлежности ареопагитских сочинений Дионисию Ареопагиту, г. Скворцев не признает также и того мнения, что эти сочинения написаны в IV веке или еще позднее, как обыкновенно думают иностранные ученые. На основании направления ареопагитских сочинений, на основании заключающихся в них указаний на некоторые лица и события и по другим признакам г. Скворцев относит эти сочинения к III веку и усвояет их знаменитому отцу и учителю церкви св. Дионисию Александрийскому, который писал их на основании древнего предания, переходившего от апостолов. Мнение совершенно новое, и докторанту предстоял в защите не легкий труд, тем более, что это мнение стояло в одинаковом противоречии двум наиболее общим воззрениям как тому, которое признает подлинность этих сочинений и относит их к I веку, так и тому, которое относит их неизвестному писателю IV или еще позднейших веков. Официальными оппонентами от совета академии назначены были ординарный профессор Н. И. Щеголев и экстраординарный С. М. Сольский. Первый из оппонентов, опираясь на антигностическое направление ареопагитских сочинений и исследования Фреппеля, главным образом склонял возражения в пользу более раннего происхождения этих сочинений; последний наоборот, на основании догматических и обрядовых указаний, содержащихся в ареопагитских сочинениях, применительно к исследованиям Гиплера и других немецких ученых, направлял возражения в пользу мнения о позднейшем происхождении этих сочинений. Диспут имел характер оживленной ученой беседы. При всей силе возражений против нового решения вопроса, докторант не отступил ни от одного из своих положений и то прямо опровергал, то ослаблял, то отклонял выскаываемыя возражения, обнаружив в своих ответах обширную ученость как по предмету своей специальности, так и в области церковной истории вообще. Еще к большему оживлению и интересу диспута по окончании возражений официальных оппонентов докторанту предложены были солидные возражения со стороны одного высокопоставленного лица, присутствовавшего на диспуте. Известный ученый предложил докторанту вопрос, не идет ли его сочинение в разрез с верованиями церкви, признававшей и признающей сочинения известные с именем св. Дионисия Ареопагита не подложными, а принадлежащими именно этому современнику апостолов, и в доказательство такой подлинности их сослался на некоторые места из самых сочинений ареопагитских, на свидетельство св. Иоанна Златоуста, Анастасия Синаита, Максима Исповедника и позднейших греческих писателей, и на указание греческой иконописи, изображающей на иконах наставника св. Дионисия-Иерофея. В ответ на это докторант повторил изложенные в своем исследовании доказательства, не позволяющие усвоять эти сочинения св. Дионисию Ареопагиту, неопределенное свидетельство св. Иоанна Златоуста не признал относящимися к Дионисию Ареопагиту, показал возможность ошибки в суждении об ареопагитских сочинениях со стороны свв. Анастасия Синаита и Максима Исповедника, а относительно свидетельства греческой иконописи заметил, что он не отвергает исторического существования наставника св. Дионисия Ареопагита – блаж. Иерофея, изображаемого на иконах по преданию, которое могло иметь и иной источник кроме ареопагитских сочинений. Если признать ареопагитские сочинения подлинными – возразил докторант своему оппоненту, – то как объяснить свидетельства этих сочинений, напр. об устройстве храмов, о чине посвящения в монашество и многие другие, – свидетельства, которые показывают такое развитие обрядовой стороны, которое совершенно не мыслимо по отношению к первому веку христианства? Разве предположить, что автор писал эти сочинения в пророческом духе?! Верования в подлинность ареопагитских сочинений – продолжал докторант – нет в православной церкви: блаженной памяти Филарет митрополит Московский в своей библейской истории ставит эти сочинения в ряду сомнительных, а Филарет архиепископ Черниговский в своем «Историческом учении об отцах церкви» совершенно умалчивает об этих сочинениях. Когда докторанту между прочим была высказана мысль, что он оказал бы большую услугу церкви, если бы поставил задачею своего исследования отстоять подлинность этих сочинений и принадлежность их первому веку, то докторант заметил, что предоставляя это дело другим, он полагает, что и его труд не без заслуги для церкви, так как пользующиеся величайшим уважением в православной церкви сочинения исследованиями его приурочиваются не к какому-то неизвестному писателю четвертого или еще позднейших веков, как это делают все западные ученые, а знаменитому святому отцу и учителю церкви третьего века, чем не разрушается, а только возвышается авторитет этих почитаемых в церкви сочинений. Эти объяснения докторанта встречены были живыми выражениями одобрения. Еще более дружными и продолжительными рукоплесканиями публика приветствовала ученого докторанта, когда ректор академии, по окончании диспута, объявил, что совет академии признал диссертацию и ее защиту удовлетворительными и постановил ходатайствовать пред Св. Синодом через высокопреосвященнейшего митрополита об утверждении профессора Скворцева в присужденной ему степени доктора богословия.

Глава 18. Каким образом должно наставлять кротких и как гневных

Наставление 16

Иначе должно наставлять кротких, иначе – гневных. Кроткие, будучи поставлены начальниками над другими, иногда предаются покою, который близок к недеятельной праздности ленивого, и часто от излишнего послабления, мягкости и снисходительности сердца теряют бдительную бодрость и силу начальнического духа. Напротив того гневливые, имея в руках своих власть, очень часто и сами раздражаются и подчиненных своих лишают покоя; и так как они, в порывах гневливости, не замечают неестественности своего состояния, то и не сознают того, что делают во гневе другим и чему подвергают во гневе сами себя. А нередко, – что всего хуже, – влечение гнева своего признают они за ревность по вере и благочестию, и таким образом, считая порок добродетелью, безбоязненно и бестрепетно обременяют себя преступлениями. Посему нередко приходится видеть явление, что кроткие доходят до слабости, а гневливые обольщаются своею ревностью по правоте, и таким образом к добродетели первых незаметно присоединяется порок, а последним явный порок их представляется как бы возвышенною добродетелью. Итак, надлежит убеждать первых – остерегаться того, что не вдалеке грозит им, а последних – зорко смотреть за тем, что в них самих кроется уже. Пусть одни обращают внимание на то, чего у них недостает, а другие пристальнее присматриваются к тому, чем они страдают; пусть одни полюбят заботливость и попечение не только о себе, но и о других, а другие укротят в себе беспокойство и возмущение души своей, вредное и для них и для ближнего. Необходимо расположить кротких к стяжанию ревности о благе ближних, если ее недостает у них, и убедить гневливых с ревностью, о которой они так много мечтают, соединять кротость: ибо и Дух Святый является и в виде голубином и под видом огненных языков, потому что исполняющихся Его благодатию он делает и кроткими, подобно голубям, и ревнителями правды, яко огнь пламенеющими.

Итак, нет полноты Духа Святаго в том, кто, при кротости духа и поведения, оставляет ревность, или, кто, одушевляясь ревностью, не соединяет с него кротости. Для большей ясности возьмем пример. Отчего апостол Павел двум ученикам своим, не различавшимся между собою по духу любви христианской, предлагает различные средства для сообщения силы их проповеди? Именно, отчего Тимофею он говорит: «проповедуй слово, настой благовременне и безвременне, обличи, запрети, умоли, со всяким терпением и учением (назиданием)» (2Тим.4:2); а Титу: «сия глаголи, и моли, и обличай со всяким повелением» (Тит.2:15)? Почему св. Апостол одному из учеников советует действовать со властью, а другому – иметь долготерпение, если не потому, что Тит отличался кротостью, а Тимофей был одушевлен пламенной ревностью? В одном из них возбуждает соревнование, при его кротости, а в другом умеряет ревность кротостью терпения; одному придает то, чего у него недоставало, а у другого отнимает то, что у него преизбыточествовало; одного как бы подгоняет, а другого как бы осаждает. Великий деятель в ветрограде воспринявшей его Церкви Божией одне из ветвей (рождение) великого благодатного древа (истинной виноградной лозы) орошает и поливает, чтобы они лучше возрастали, а другие обсекает и очищает, чтобы они, буйно разрастаясь, не лишились и тех плодов, которыми доселе украшались (Ин.15:1–5). Впрочем, гнев, являющийся под видом ревности, надобно отличать от того гнева, который без всякого повода справедливости раздражает сердце, возмущает душу и бывает виною нестроений. Первый простирается на то, на что должен простираться, только не знает тому меры и пределов; а последний всегда обращается на то, на что не должен быть обращаем. И надобно сказать, что не удерживающиеся от гнева, т. е. нетерпеливые, тем отличаются от гневающихся без всякой причины, т. е. гневливых, что первые не переносят великодушно обид, наносимых им другими, а последние сами причиняют обиды другим. Гневливые, несмотря даже на собственное унижение, ищут повода к несогласию, радуются раздорам и готовы, в разгаре гнева, нападать на всех и каждого; посему в минуты их раздражения лучше всего уклоняться от них. От раздраженности и вспыльчивости они ничего не слушают, ничего не понимают или не хотят понять; но пришедши в себя, они тем удобнее исправляются увещаниями, чем больше пристыжает их кротость и терпеливость обиженных ими. Вспыльчивому и разъяренному, во время гнева, точно так же как и пьяному, во время опьянения, все прямое кажется кривым. Посему-то и Авигея, умилостививши Давида, оскорбленного презрительным отказом Навала, мужа ее, который в то время был пьян до зела, и от вина и от гнева, не возвести Навалу глагола ни велика ни мала до света утренняго; заутра же, когда истрезвися Навал, поведа ему жена его вся глаголы сия: и он понял свое преступление, и умре (замерло) сердце его в нем, и той бысть яко камень (1Цар.25).

Но если нет возможности уклониться от гневливого в минуты его раздражения, то надлежит не прямо нападать на таковых обличением, а как бы щадя поражать их. Уясним это лучше примером Авенира с Асаилом. Когда во время жестокой брани между домом Иудиным и домом Израилевым Асаил стремительно и настойчиво преследовал наедине Авенира, и когда сей последний несколько раз обращался к нему и просил, чтобы он оставил его в покое и не преследовал, наконец сказал ему, как бы предостерегая его: отступи от мене, да не поражу тя о землю; но когда и за тем Асаил не внял словам его и не захотел отступить от него; тогда Авенир удари его копием сзади (тупым концом) в лядвия, и пройде копие сквозь его, и паде тамо, и умре пред ним (2Цар.2:17–23)²⁴⁹. Здесь Асаил может представлять собою типическое изображение тех, коими овладевая неистовство гнева увлекает их в бездну преступлений; их-то надобно тем с большей осторожностью уклоняться и щадить, чем с большим безумием предаются они этой сумасбродной наглости. Поэтому и Авенир, означающий на нашем языке светильник или свет отчий²⁵⁰, уклоняется и как бы избегает его. Так и язык отеческих пастырей и учителей Церкви, открывающих и возвещающих народу Божию свыше свет премудрости божественной, когда усматривают в ком-либо дух мятущегося неистовства и показывают только вид готовности вступить в борьбу с раздраженным, как бы дает тем заметить ему, что проповедники мира и любви не хотят враждующих им поражать оружием слова своего. Но когда эти непримиримые враги никакими благоразумными убеждениями не смягчаются и в упорном безумии не отступают от своих нападений, подобно Асаилу; тогда старающимся обуздать и укротить их бешенство надобно заботиться о том, чтобы нисколько не предаваясь сами гневу и раздражению, а сохраняя совершенное спокойствие духа, наводили их искусно на такие предметы сторонние, коими не прямо, а косвенно, но тонко и метко уязвляли бы их душу. Потому-то Авенир, сопротивляясь нападавшему на него Асаилу, ударил его не острием копия, но тупым концом (древком). И конечно, поражать острием орудия значит явно нападать; а ударять тупым концом оного значит некоторым образом защищаться только и, как бы щадя врага, отбиваться от него. Асаил же тотчас пал и умер, потому что гневливые, выходя из себя, когда видят, что им при поражении оказывают пощаду, еще более воспаляются гневом от негодования и досады, и тут же падают и гибнут, убиваемые собственной гордостью. Таким образом эти люди, томимые и снедаемые внутренними волнениями души, при малейшем отступлении и поражении, умирают не столько от железа, сколько от душевного потрясения своего.

Святая Церковь, заботясь о внутреннем усовершенствовании чад своих и прочном утверждении в сознании их высоких правил христианской нравственности, оградила их жизнь многими постановлениями, касающимися внешнего их благоповедения. Эти правила представляют для чад Церкви самое верное руководство к исполнению заповедей Господних; они сдерживают всякий произвол в религиозно-нравственной жизни и ограждают Церковь от вторжения в нее мирских привычек или обычаев, порождаемых духом времени; они дают возможность членам Церкви взаимно назидать друг друга и друг друга поддерживать на пути нравственного усовершенствования; они, устанавливая однообразие в поведении членов Церкви, резко отличают ее от всех иноверных обществ и всегда представляют сим последним Церковь, как общество святых, избранных Божиих. По этой причине Церковь всегда требовала, чтобы эти постановления были строго соблюдаемы ее членами. К числу таких постановлений относится, между прочим, правила церковные касательно постов. В них общая заповедь слова Божия о воздержании и посте, так сказать, воплощена в частных предписаниях.

С самой глубокой христианской древности назначены в Церкви определенные времена, когда верующие должны соблюдать пост. Уже в апостольских правилах упоминается пост в среду и пяток и во св. Четыредесятницу, пред Пасхой (см. правил. 69). Ясное доказательство, что эти посты ведут свое начало от самих апостолов. Что и другие посты, которые держит правосл. Церковь, хотя о них ничего не говорится в правилах апостольских, существовали в ней с древних времен, это ясно видно из свидетельств древних отцов и писателей церковных. Тертуллиан, живший в конце II и в начале III века, прямо говорит, что «у правоверных есть свои посты, кроме поста пасхального»²⁵¹. В апостольских постановлениях, которые хотя Церковью и не признаются, как правила канонические, но тем не менее служат памятником христианской древности, ясно упоминается о посте, следующем за Пятидесятницей: «после Пятидесятницы празднуйте одну седмицу, а потом поститесь»²⁵². Св. Афанасий Александрийский, живший в начале IV века, говоря о посте после пятидесятницы, прибавляет, что он «заимствован от апостолов». Отцы IV века – святой Амвросий Медиоланский²⁵³ и блаженный Августин²⁵⁴ упоминают о посте пред Рождеством Христовым, как «о древнем учреждении церковном». Святой Лев, Папа Римский, живший в первой половине V века, в 14 слове говорит, что «осенний пост (называемый в восточной Церкви успенским) есть древнего происхождения».

Древние канонические правила определяли отлучение от Церкви тем христианам, которые не соблюдали принятых и хранимых Церковью постов в определенные времена. 69 правило апостольское нарочито пересчитывает всех членов Церкви, чтобы показать, что никто из них не освобождается от обязанности поститься в назначенные Церковью времена. «Аще кто епископ, или пресвитер, или диакон, или иподиакон, или чтец, или певец не постится во святую Четыредесятницу, пред Пасхой, – или в среду, или в пяток… да будет извержен. Аще же мирянин, да будет отлучен». Когда некоторые из подвижников, которые вообще вели жизнь весьма воздержную и по ревности к благочестию соблюдали посты кроме положенных Церковью, возмечтав о своем достоинстве, пришли к мысли, что они, как великие постники, могут не стесняться правилами церковными относительно времени поста и по своему усмотрению могут разрешать себе пост в те времена, когда прочие христиане обязаны бывают поститься, то собор Гангрский счел нужным издать определение, которым объявлял, что и подвижники не исключаются из общего для всех христиан правила. В 19 правиле сего собора говорится: «Аще кто из подвижников… возносится и разрешает пасты, преданные к общему соблюдению и хранимые Церковью, пребывая притом в полном разуме, да будет под клятвою», то есть подвергается анафеме.

В чем же собственно должен состоять пост у христиан, по каноническим правилам церковным? С древнейших времен Церковь не только требовала от своих чад, чтобы они в назначенные посты употребляли пищу в самом умеренном количестве, но и определяла самый род постной пищи. Древнейшие правила об этом предмете – правила апостольские, не говоря о том, какой род пищи должен быть употребляем во время церковных постов, ясно определяют, какая пища и какое питие должны быть возбраняемы в это время. В двух правилах апостольских 51 и 53, в которых осуждается своевольный пост, то есть пост во дни неположенные Церковью, или по нечистым побуждениям, говорится о воздержании от мяса и вина. Ясно, что в посты, существовавшие в Церкви со времен апостольских, предписывалось воздерживаться от мяса и вина. 56 правило VI Вселенского собора, осуждая своеволие некоторых христиан в выборе пищи для употребления в посты, еще яснее показывает, какого рода пищи с древних времен Церковь требовала воздерживаться во время постов. В этом правиле говорится: «Уведали мы, яко в армянской стране и в иных местах в субботы и в воскресные дни св. Четыредесятницы едят некоторые сыр и яйца; того ради за благо признано и сие, да Церковь Божия, по всей вселенной, следуя единому чину, совершает пост и воздерживается, якоже от всякого закалаемого, такожде от яиц и сыра, которые суть плод и произведения того, от чего воздерживаемся. Аще же сего не будут соблюдать, то клирики да будут извержены, а миряне да будут отлучены». Итак, общим правилом, соблюдаемым Церковью по преданию от самых апостолов, было то, чтобы во время постов воздерживаться от всего закалаемого, также от плодов и произведений животных закалаемых, и от вина. Уже впоследствии времени, когда ясно определились понятия о каждой местности, где распространено было христианство, и стало известным – какие роды пищи повсеместно можно было запретить христианам во время постов, богомудрые отцы Церкви составили определенные правила относительно разрешения или запрещения той или другой пищи, в те или другие церковные посты. Эти подробные правила заключаются в нашем церковном уставе.

В нашу отечественную церковь, в самом начале ее существования, все эти уставы перешли из церкви константинопольской. Но кроме того, один из наших древних митрополитов – Максим, живший в конце XIII века, для устранения всяких недоумений по этому предмету, издал особое правило, в котором со всею подробностью определено – от какой именно пищи нужно воздерживаться в продолжение установленных Церковью постов, и в какие дни, среди постов, может быть допускаемо послабление в посте. «Да будет вам ведомо, чада, – говорит Максим в своем правиле, – что св. апостолы и вселенская Церковь не предали нам есть мяса, или сыр, или млеко во всякую среду и пяток, и за нарушение поста в эти дни положили великую епитимию. А предала нам св. вселенская Церковь Божия есть мясо во всю неделю от Воскресенья Господня до недели Фоминой, также во всю неделю от Пятидесятницы и сошествия Святого Духа до недели всех святых. Впрочем, если некоторые благочестивые пожелают, то могут и не есть тогда мяса в среду и пяток; а если едят, то не возбранено. Еще заповедали нам святые соборы пост святых апостолов. И если случится праздник святых апостолов в среду или пяток, то не следует христианам вкушать мясо, а праздновать святой день и есть рыбу. Если же не случится в среду или пяток, то не возбраняется есть мясо. Еще установили пост в месяце августе до Успения Святой Богородицы, и первого числа августа, в какой бы день оно ни пришлось, не есть ни мяса, ни рыбы; в праздник же Святой Богородицы, если случится в среду или пяток, хотя мяса не есть, но ради пречистой Богородицы разрешается есть рыбу. В тот же пост бывает и Святое Преображение нашего Господа Иисуса Христа: не есть мяса и в этот праздник, в какой бы день он ни пришелся. Еще установили пост в продолжение сорока дней пред Рождеством Христовым. Если случится праздник св. Филиппа в среду или пяток, не надобно есть мяса, а окончить мясоястие в предшествующий день; в праздник же Рождества Господа да едят мясо, в какой бы день ни пришелся, и продолжают мясоястие до дня Васильева. А наканун Рождества Христова, когда бы то ни случилось, не должно есть ни мяса, ни рыбы; если даже этот канун случится в субботу или в воскресенье, то не нарушая устава, да едят хлеб и вино после вечерни. Также поступать и на кануне пред Крещением. Если праздник Крещения случится в среду или пяток, то положено есть мясо. В следующие же среды и пятки мяса не есть, до недели о Мытаре и Фарисее, которую всю непрерывно едят мясо. В эти только среды и пятницы, которые я указал, Святая Церковь разрешает мясоястие; во все прочие среды и пятницы не должно есть мяса: ни на Рождество св. Богородицы, ни на другой какой-либо праздник, кроме тех, о которых я написал²⁵⁵. Достойно замечания, что митрополит Максим, говоря так подробно о постах церковных, вовсе не упомянул об одном великом посте св. Четыредесятницы. Видно, что относительно этого поста в то время у нас не было никаких сомнений, ни отступлений от него.

Но Церковь, так строго требовавшая от православных христиан воздержания от известной пищи в определенные времена, свои постановления о сем предмете не объявляла столь же безусловно обязательными, как заповеди Десятословия. Она всегда смотрела на пост, как только на средство для нравственного усовершенствования; посему ради немощей телесных она всегда допускала разрешение поста. Это разрешение повторяется во всех канонических правилах церковных, относящихся к постам. 69 правило апостольское, с такою подробностью перечислившее всех членов Церкви, чтобы показать, что для всех их пост обязателен, прибавляет: «кроме препятствия от немощи телесной». Равным образом 19 правило Гангрского собора, изрекшее анафему на тех подвижников, которые самовольно разрешают определенные Церковью посты, заметило: «без телесныя нужды». Но несмотря на то возникли по местам недоумения в Церкви относительно того, возможно ли разрешать пост лицам, находящимся в тяжкой болезни, также женщинам, находящимся в болезнях чадорождения, особенно во время Четыредесятницы и преимущественно во время последней ее недели, когда церковными уставами с древних времен назначалось строгое сухоядение? Некоторые из духовных лиц обращались с вопросами по сему предмету к св. Тимофею, епископу Александрийскому, который принадлежит к отцам, присутствовавшим на Втором Вселенском соборе. И св. Тимофей дал на эти вопросы ответы положительные, которые Церковь заключила потом в число своих канонических правил. В книге правил эти вопросы и ответы представлены в таком виде: Вопрос 10. «Аще кто болен и от сильной болезни совершенно истощен, и приближается св. Пасха: непременно ли должен таковой поститися, или по причине сильного изнеможения его, священнослужитель разрешит ему употребляти, что может, или елей и вино?» Ответ: «Должно разрешати больному пищу и питие, смотря по тому, что может он понести. Ибо совсем истощенному употреблять елей, есть дело правое». – Вопрос 8. «Аще жена родит пред св. Пасхою, то есть на Великой седмице: должна ли поститься и не пить вина, или разрешается она от поста и от запрещения пить вино ради того, что родила?» Ответ: «Пост установлен для усмирения нашего тела. Итак, когда тело находится в смирении и в немощи: то должна она принимать пищу и питие, как хочет и понести может».

Если взглянуть на древнерусского священника, как на духовника, на его отношения к своим духовным детям, к их нравственным нуждам, то и здесь, в этом важном деле – в деле исповеди пастырский характер выразился в тех же явлениях, в тех же результатах, в том же внешнем, чисто обрядовом направлении, со всеми его крайностями и недостатками. Известно, что на священнике, главным и существенным образом, лежит беспристрастный строгий надзор за его прихожанами в деле веры и нравственности. Как представитель веры и жизни, по началам и требованиям христианским, древнерусский священник, естественно, должен был совмещать в лице своем строгого и неподкупного судью, с единственной, благотворной целью искоренять долго и упорно державшееся так называемое двоеверие, со всеми его темными сторонами и печальными последствиями, и содействовать, таким образом, насаждению и утверждению правил доброй нравственности по духу и смыслу христианства. Осуществить такую высокую задачу пастырского служения нелегко, особенно при том положении, которое занимал древнерусский священник в среде грубого и суеверного народа. Нет сомнения, что иметь дело с совестью вообще трудно, тем более трудно иметь дело с совестью такой грубой массы, которая, помимо своих недостатков, имела исключительно обрядовое направление, со всеми крайностями воззрения и на дело исповеди. Древнерусский человек в деле спасения придерживался больше того, что имеет количественное, а не качественное значение, больше привязан был к букве, а не к духу, к обряду, а не к сущности веры, не к тому, следовательно, что оживляет обряд. Древнерусский человек смотрел на исповедь не как на всецелое раскрытие совести перед Богом и священником, в самых глубочайших и сокровенных ее изгибах, а скорее и вернее исповедь имела для него значение как что-то внешнее, формальное, что-то такое, чего он, в простоте своего сердца, не мог представить себе иначе, как под образом внешних наказаний, под формою епитимий, точным и аккуратным исполнением которых обусловливалось все спасение его души. При таких воззрениях древнерусского человека на исповедь, на ее значение и на ее требование, очевидно, и пастырский характер священника, как духовника, в деле исправления нравственности, не мог простираться далее внешних наказаний, под разными формами, более или менее строгими, нередко даже грубыми, смотря по важности преступлений. «Подобает, – писал один иерарх, – всяким образом исправляти, и возбраняти злобу наказанием и учением возвращати на правоверное учение, да тем стужением страхом останутся тыя злобы и на веру благообразную преложатся. Пребывающему же тако и непреложащуся не дать им святаго причастия. Аще мужу, или жене словесы наказанием показати и обратити от злых, яко же и от зла непреложни будут, яро их казнити на возбранение злу, но не до смерти убивати»²⁵⁷.

Но чаще всего и больше всего употреблялись так называемые епитимьи, на которые древнерусский человек смотрел в высшей степени снисходительно, как на лучшее средство успокоения его совести. Сами иерархи наши в наставлениях своих священникам придавали епитимьям значение обязательное. «Аще поп не даст епитимьи исповедающим грехи, и самоволием прощает, проклят есть святыми отцы, противник есть Божий и законопопиратель»²⁵⁸. Несмотря на обязательное значение епитимий бывали случаи, и притом, нередкие, что священники предоставляли некоторых «в свою волю ходити»²⁵⁹, лишая их тем самым общения с собою, своего заступничества и покровительства. Насколько, благодаря подобным мерам, как исправительным средствам, достигал священник своей цели, трудно сказать. Но есть факты, свидетельствующие о том, что в деле исправления нравственности прибегали к светской власти. «Человецы немощь волшбою лечат и наузы чарами, бесом требища приносят и беса глаголемаго трясцею творят, пишут на яблоце слово и кладут на престоле в год службы. се проклято есть. Господь не рече целити чарами, ни встречею, ни в полаз, ни в чех веровати, то поганско есть дело. Аще ли от крестиан сотворит кто тако, горше погань ссудится, аще о том покаяние не приимут. ащели неции деют злая и духовного не слушают учения и не каются, тации подъимут поделом законное мучение, и велим градским властелям не щадити зло творящих пред Богом, но казнити я лестьцы, хульники, ротники, тати, чародея, да страх видевшие казни Бога убоятся, властели да не щадят злотворящих, да не сами пред Богом с ними осудятся в муку»²⁶⁰. Встречаются также факты, что многие священники, как духовники, отказывались, якобы невежи и несмысленные, принимать иных, приходящих к ним на покаяние. «Если кто придет ко мне на покаяние, спрашивал – один духовник, – то льзяли мне, владыко, отослать его к иному? – Грешно не принимать, – отвечал владыка. Но я невежа и несмыслен, – говорил духовник. – Владыка отвечал: он хочет пред тобою открыть все, любя тебя, а к иному не пойдет, или не исповедует всего, стыдяся; в таком случае, пусть будешь ты святой муж, начнешь творить чудеса и воскрешать мертвых, но если не примешь, идти тебе в муку, если же примешь, но не управишь, то тоже, а он без греха»²⁶¹. Бывали и такие случаи, что желающих каяться отсылали к другому духовнику, руководствуясь при этом советами самих иерархов. Так один иерарх полагал: «Если кто захочет от одного отца духовного идти к другому, то скажи ему: отпросись у него. Если же не хочет прогневать того отца, но решится тайно принимать его, то скажи: бери у него молитву и дай подарок по-прежнему, а со мной держи исправление тайно и слушай меня, но знай, что если ты таков же будешь у другого, как и у того, то нет пользы для тебя»²⁶². Переходы от одного духовника к другому не устраняли, однако, затруднений священника, как духовника. «Если человек кается, а грехов у него много, как поступать?» – спрашивал Кирик. Святитель Иоанн повелел тогда же налагать епитимью, но назначить что-нибудь малое, да обучится, потом понемногу прибавлять, но не слишком отягчать»²⁶³. Другой святитель писал: «Послушайте, любимцы и честнии попове, яко аз многогрешный, яко другии попове не приемлют многогрешного человека в покаяние. То таковые затворят от человека Божие царство. Про тоже и самем будет затворено. Не токмо же тако, но и суд зол обрящет. Сам бо Господь рече: не приидох праведных призвати, но грешных на покаяние. Приимши же покаяние коего либо человека, сицю дати заповедь: малоумным и разумным, а богобоязливым велику заповедь дати; тии претерпевше добре, больше спасение получать. А многогрешным, рекше невежам, малу заповедь дати, да нестуживше и отчаяся погибнут»²⁶⁴. В рукописной кормчей говорится: «Разумейте, како дрыжати духовныя дети, не слабо, да нелениви будут, ни жестоко, да не отчаются, ни дару деля прощающе, ни взятую долю наказующе. Разумейте, кого отлучити от тела и крови Господней, кого от церкви, кого ли от оглашенных, на колико время. Аще сам недоумееши, проси умеющаго, не стыдися, прося бо пути божественного и ины наставити нань, а не прося слеп ходить, и слепый у него кается»²⁶⁵. Из одной рукописи соловецкой библиотеки видно, какие качества и какие приемы требовались от духовника в деле исповеди. «Аще обрящеши ерея, – говорится в этой рукописи, – мужа духовна и разумна, то без смущения исповежься ему, не яко к человеку, по яко к Богу и буди послушлив, а не слушая бо ерея добре учаща, то почто ся каятися тако бо ся каю что не прощено быть о гресех; послушливым человеком спасение есть. Пришедшю кому на покаяние и поим его в тайно место и чисто и беседу с ним побеседуй прежде исповедания его, испытай его: всем ли сердцем кается и всею душею и верою заповеди Господня, начнет ли хотеть прияти, или повеленное тобою творить радостным сердцем веселым; да еще начнет ти тако хотети, то приими его: аще ли не тако, то не погибни чюжими грехами, но пецися своею душею; аще ли паки добраго и послушливаго не приимеши, не научиши его; аще и вельми грешен не будет послушлив, то со злыми имееши ослушен быти; аще свят еси начни же казати повесть сию даже и доселе. Тихим лицем и кротким сердцем и веселым добре прииде брате или чадо каятися о гресех своих к милостивому Богу Господу нашему Иисусу Христу. Не слушая учителя добре учащаго, погибл еси; а недобре прави кормник, не токмо имения свои потопит, но и сам утонет. Тако и поп не умея учить, то и сам погибнет, да того ради подобает ерею быти умну и разумну и мудру, а кающемуся быть кротку и смирным, покорливым, послушливым, и так обоих Бог введет в жизнь вечную, и всякий христианин, такой сущий ты, иерей Христа Бога нашего, не убойся, ни сумнися, ни устыдися лица человеча. Аще ли царь есть, или князь, или судья, или воин, ты бо еси всех сильней и больше и крепче, и, занеже Богом поставлен раб еси и слуга Христов»²⁶⁶.

Из обозрения этих немногих данных очевидно, что положение древнерусского священника, как духовника, было хотя и затруднительно, но и не безвлиятельно, по крайней мере, внешним образом, проявляясь в формах довольно строгих. Такого рода факт свидетельствует о том, что древнерусский священник внушал, следовательно, доверие и уважение к себе духовных детей, которые в налагаемых на них наказаниях видели достойное и справедливое возмездие за свои грехи. А что грехи в тогдашнее время, при тогдашних грубых нравах, при тогдашнем двоеверном миросозерцании, были слишком велики, об этом имеется много печальных свидетельств. Священнику, как духовнику, приходилось в силу этого и бранить, вельми бранить своих духовных детей²⁶⁷, и подвергать телесным наказаниям, и предоставлять в свою волю ходить, и отлучать от общения с Церковью, и прибегать к светским властям для наказания непокорных. Правда, священникам, как духовникам, советовалось иметь всякое утешение, кротость и любовь к кающемуся, не смущаться его грехами, хотя и нельзя было не смущаться. «И посем воздвигнет исповедающегося и вопрошает его с любовью, и тихостью и со смирением, моля его много, да не усрамляется лица человеча. Дастоит нам отцем духовным испытовать чада исповедающего, мужа или жену, не срамлятися отцю чада, или чаду отца. Суть бо отци, иже не испытают срама чад своих и сами ся погубляют в неразумии. Да не мозите ся срамляти, но истязуйте многоплетенное кровосмешьство и различная согрешениа. Несть един, ни два, ни три, ни четыре, ни пять, но случается и с двема сестрами, но есть еже отцев род, или материн, доводит ненавистник добру диавол брата с сестрою, мати с сыном, отец с дщерию… со скотом многоразличная согрешениа… Друзии паки чародеют, удавлениа, отравы и вся на ряду исповесть»²⁶⁸. «Не подобает заповедати противу греху, но еже изволит хранити. Подобает отцем духовным рассмотрети житие коегождо, старых, юных, бодрых и неразумных. Итако даяти заповеди»²⁶⁹. «Егоже аще видит сомирена, искрушена сердцем створша и преложша себе и верна и милостива и сему исповедавшуся благоразумно и покаявшуюся с рассуждением и искушением, облегчати заповеди, и пакы егда слышит некоего исповедающа ему грехы многы и беззакониа, не подобает ему дивитися о сих, ниже зрети на множество прегрешений, аще и паче естества будут; но всяко утешение и кротость и любовь имети к исповедающемуся²⁷⁰».

Нет, кажется, надобности говорить о том, что только путем увещаний, наставлений и вразумлений, путем кротости и любви, можно вполне достигнуть благих результатов там особенно, где дело идет о совести, о священном долге относительно исполнения христианских обязанностей. Наказания, в какой бы форме ни выражались, не могут служить действительно лучшими и действительно полезными средствами в деле исправления нравственности вообще, в деле же исповеди в особенности. Это сознавали, это понимали, хотя и по-своему, и сами священники и сами иерархи, особенно последние. Но чем объяснить то печальное явление, что с течением времени древнерусский священник, мало-помалу, утрачивал свои права даже и в тех случаях своего пастырского служения, где влияние его почти было бесспорно, значение действительно власть авторитета? Чем объяснить, наконец, то явление, что не только духовно-административная власть, но и светская должны были с течением времени обратить особенное внимание на те в религиозно-нравственной жизни неурядицы, которые со стороны древнерусского священника стали повторяться чаще и чаще, со стороны же древнерусского человека все более и более выражались в уклонении от исповеди и св. причастия? Объяснением сего, в значительной степени, может служить постепенная утрата самим священником своего пастырского характера в таком важном деле, как дело исповеди. Выходя, по большей части, из низших слоев общества, священники отражали на себе и те худые привычки, которые свойственны были обществу, следовательно не могли быть вполне исправными духовниками. Правилами того времени запрещалось непришедшему в целомудренную старость священнику принимать к себе на исповедь лиц женского пола, «да не помышлением соблазняется, ибо диавол со женами творит брань людям»²⁷¹; священник же, пришедший в старость и имеющий жену, может принимать к себе на дух женщин, юный же иерей отнюдь да не смеет их прияти; если же была настоятельная нужда исповедовать ему женщину, то она должна стоять с покрытой головой и не открывать лица своего, должна исповедоваться в прусте церковном при отпертых наружных дверях «соблазна ради»²⁷². «Юнии ереи еще сущи, отнюдь да не смеют приятии ни едину душу ко исповеди»²⁷³.

Такие правила по отношению к юным иереям, с одной стороны, характеризуют взгляд на женщину вообще, которую, заметим, вопрошати много паче достоит, – в деле исповеди, с другой стороны, бросают неблаговидную тень и на самых иереев, вызвавших подобные правила. Действительно в те времена за многими священниками замечали такие пороки, которые унижают его сан. «Согреших, – говорит о себе древнерусский священник, – давах причастие недостойным, и мзды ради прощая и величества сана ради, паки стыдяся сана духовнаго, и епитимьею ни утвердих, ни запретих, но недостойно того причастих, и от причастия и от исповедания мзды приимах»²⁷⁴. «Согреших твари поклонихся и боготворих солнце и месяц и елико от твари Божии и под тварию»²⁷⁵. «Согреших в чаровных делех, волховных бабах, словеса хулна Богу принимах, еже смеровати навыкоша измывати и крылатых нарицающа человека, Божию образу поругающе, но мняще и живити, но паче погубляя и наузы от них нося»²⁷⁶. «Аще который отец духовный имет творити волхвования да ся извержется сана, а писания та на тем егода сожгутся»²⁷⁷. «Сиа заповедуем ереом, яко самим ходити в заповедех, преданных им, и потом и люди вся учити, и прилежно всегда не мзды ради некыя, или сребра, или злата, но спасениа ради душа своея»²⁷⁸. «Суть бо ини неучением разума хулити имя Божие творят, в бесстрашии учения разум погубивше, и не вопросити хотят, ни учатся, о утробном гладе сетуют и вертятся, а о душевном гладе никакоже не пекущеся»²⁷⁹. «Вы же о сих всех небрегосте… и от нашего смирения благословения не требуете и духовного наказания не ищете, и о церковном исправлении и о своем спасении и о стаде своем небрежете, и всяко заблудистеся от правого пути, и того ради священство свое зле храните²⁸⁰. Ведомо нам, что в городах и в селах и в деревнях христиане живут без отцев духовных, многие помирают без покаяния, а о том нимало не радеют, чтобы исповедать грехи свои и Телу и Крови Господни причащатися, а священники их о том не учат и на покаяние не призывают²⁸¹. Православные христиане уклоняются к бесовским прелестям, а отцов духовных и по приходам попов и учительных людей наказания не слушают и за наказание отцом духовным и приходским попом и учительным людям поругание и укоризну и бесчестие и налог делают²⁸². Слышим, что ваши духовные дети незаконно женятся, в родстве и сватовстве поимаются, а иные пятым и шестым и до седьмого брака совокупляются и святые Божии церкви грабят и разоряют²⁸³. Ради священнического многого невежества и нерадения о врученном им Христовом стаде и неприлежания деля и непопечения, и растленного ради и бесчинного жития, мнози христиане отлучились церковного входа и молитвы и о грехах своих покаяния и исповедания и приятия тела и крови Христовы лишишася»²⁸⁴.

При тех недостатках, какими страдал древне-русский священник и по собственному признанию, и по свидетельству других, пастырский характер его, как духовника, еще более понизился, когда светская власть, в своей ревнивой заботливости об исправлении общественной нравственности, приступила к таким мероприятиям, которые только разъединяли духовных отцов с духовными детьми, придав, первым значение полицейское в таком важном деле, как дело совести… «Велети священником научати прихожан своих мужеска и женска полу и детей их, чтобы они пред отцы своими в год в четыре святые посты исповедывались, паче же во святой Великий пост никто без исповеди отнюдь не был, и по рассуждению отцов духовных пречистых Таин отнюдь же не лишались, и к церкви Божией ходили непрестанно и стояли бы в церкви чинно и немятежно, со страхом²⁸⁵. А ежели кто в год не исповедается, и на таких людей отцам духовным и приходским священникам подавать именные росписи и на тех людей класть штрафы против дохода с него второе, а потом им ту исповедь исполнить же²⁸⁶. Кто не исповедается, на таковых перво брать штраф, в другой раз вдвое, в третий раз присылать к гражданскому наказанию, а которые не причащаются, таких присылать к гражданскому суду, и там наказывать по важности вины²⁸⁷. А буде о тех, кто у исповеди не будет, священник не донесет, и за такую ману взять на нем штрафа: первой 5 р. второй 10 р. третий 15 р. А ежели потом явится в такой мане, и за то извержен будет священства»²⁸⁸.

На основании исторических данных, при разъяснении личности древнерусского священника, в его исторически прожитой жизни, по преимуществу с той стороны его пастырской жизнедеятельности, его пастырского характера, как он по воззрениям и общества и духовно-административной власти уяснялся и выяснялся в их сознании, положительным выводом может служить следующее. Прежде всего между народом и белым духовенством стал величавый образ инока-аскета и пастыря иерарха, вследствие чего все уважение, все благоговение древнерусского человека сосредоточивалось на монастырях. Сюда шли на поклонение, здесь испрашивали наставление, там же получали благословение князья, бояре и простые люди, обогащая монастыри посильными приношениями и вкладами. Иноки составляли привилегированный, так сказать, класс людей среди духовенства белого и всего народа; инок был представителем религиозного сознания народа, по сознанию самого народа, олицетворением и воплощением высшей нравственности, тем, одним словом, заветно дорогим идеалом, лучше и выше которого он не мог себе представить. Насколько сильно было влияние иноков, можно видеть из того, что они нередко склоняли малолетних детей оставлять родительские дома и тайно бежать в монастыри, оправдывая себя тем, что игуменом повелено, еже от родитель чада отнимать и в монастырь отвозити²⁸⁹. Неизбежным результатом такого взгляда было то, что идеал священника вырабатывался в сознании народа по образцам иноческой жизни. Подчинение лучших священников по своим нравственным силам такому взгляду, поступление их в монашество, при полном недовольстве миром и яже в мире, послужило заключительным актом довершения такого идеала и в сознании народа и в сознании их собственном.

На долю священника выпадал иной жребий, ему нужно было идти иным путем, сохранять и развивать свой пастырский характер на иных началах и проводить его, таким образом, в сознание народа. Но осуществить это было не легко, при всеобщей настроенности нашего народа в пользу иночества, не легко было и потому, что священник жил среди грешного мира, следовательно, в силу своего положения, отражал на себе, как хорошие, более светлые, так и дурные, более темные стороны этого мира. В этом, ближайшим образом, скрывается и разгадка печального явления, что народ часто изгонял из среды себя вдовых священников, находя поддержку и оправдание своим поступкам в лице самой духовно-административной власти. Но с другой стороны тот же самый народ восставал против святителей за то, что последние запрещали священников, как недостойных и невежд. Религиозное сознание народа, на этот раз, мирилось, во имя чисто обрядового направления, со священником, как совершителем богослужения и исправителем христианских треб. Священник таким образом, хотя и начинает в сознании народа слагаться в определенную личность, но со довольно скромными, довольно незатейливыми и довольно несложными от него требованиями, значение которых выражается в одном слове: требоправитель. Отсюда понятным становится и то, что священство было доступно каждому, даже рабам и холопам. Народ мирился с таким священником, во-первых, как со слабым смертным, с известными, неизбежными в человеке, как человеке, недостатками, мирился, во-вторых, и потому, что в этом же самом священнике видел личность священную, облагодатствованную, следовательно, необходимо-дорогую, при отправлении им своих священных обязанностей в особенности. Последней стороной пастырского служения обусловливалось все величие, важность и святость сана священника, так что в силу и во имя этой стороны он мог влиять на своих прихожан, заручаясь, при этом, коль скоро он вел дело примерно-безукоризненно, и хорошими отзывами самих иерархов. Но так как подобное понимание пастырского служения было все-таки односторонне, при отсутствии проповеднического характера, то священник все более и более терял свой священный характер, относился с небрежением к тому, пред чем народ особенно благоговел и чего он по своим воззрениям никак не мог простить священнику. Обстоятельство это послужило и причиной принижения священника, принижения, которое проходит через длинный ряд нашей отечественной истории, оставляя по себе более или менее печально заметные, неблагоприятно отозвавшиеся на самом священнике, на его пастырском характере, следы.

Григорий Смирнов

Священник бывает в приходе или по требованиям, или по особенным своим общественным должностям, если на нем лежат таковые, или же наконец как гость и посетитель.

Относительно треб прихожане обыкновенно желают, чтоб священник в этом случае был, как можно более, поспешен. Эту поспешность они поставляют в нем выше всего-выше его проповедничества, учености и даже святости жизни. Не единственно духовные нужды и потребности преследуются на этот раз прихожанами; нет, прихожанам более всего желательна и приятна в этом случае уважительность, какую они хотят видеть к себе со стороны священника. Между тем поспешение на каждую из приходских треб тотчас же после приглашения, вместо того, чтобы иногда соединить их, а иногда отложить, отнимает у нас много времени, не дает нам сосредоточиться на таком деле, какое требует от нас сосредоточенности, каково, например, составление проповеди, и бывает иногда причиной опущений по другим должностным занятиям нашим. «Как быть тут? – Как поставить себя так, чтобы с одной стороны прихожане наши находили в нас уважительность к себе – готовность на всякий зов их для требоисправления, а с другой, чтобы требоисправления эти не были помехой другим занятиям нашим по службе?» Советуют поступать так – и это, кажется, есть единственный способ улаживать такого рода дела: нужнейших треб, каковы: напутствование больных, крещение опасного младенца, не следует отлагать, особенно за ночь; но для треб, терпящих отлагательство, каковы, например, молебен с иконами в доме и прочее, нужно, с согласия прихожан, назначать удобный для них и для себя час; но с тем непременным правилом, чтобы назначенного часа отнюдь не изменять, а со всею точностью выполнять как с той, так и с другой стороны.

Ропотливость, спор и гнев ваш в случае множества треб, или безвременности их не облегчат вас, любезный сопастырь, потому что должны же вы так или иначе, раньше или позже исполнить свой долг по отношению к прихожанам. А между тем ваш ропот, ваш гнев и недовольство в этом случае раздражают прихожан ваших, по крайней мере лишают их спокойствия духа. В самом деле – спокойно ли, с душевным ли расположением отворит вам прихожанин дверь своего дома, куда вы вступаете для требоисправления после того, как за полчаса, за час пред тем вы обременили хозяина этого дома упреками в отягощении вас? Нет; для пользы своей души и для душевных польз прихожан ваших, никогда не прибегайте к подобным упрекам, мало того – никогда не высказывайте пред ними даже малейшего недовольства; лучше в терпении вашем стяжите души ваши (Лк.21:19).

Сухость ваша при исправлении треб, ваша молчаливость, недостоинство прихожан ваших ласковым словом и приветствием, никаким назиданием и наставлением сколько не нравятся прихожанам, столько же и составляют ощущение с вашей стороны по учительной вашей обязанности. Надобно пользоваться случаем каждой требы, чтобы расположить к себе прихожан ласковостью и добрым словом, чтобы дать им наставление, провести какую-либо назидательную мысль и в среду гостей, которых на требы собирается иногда много. Пастырь Церкви, который идет в приход на требы и бывает там с целью принести душевную пользу своим прихожанам, по совершении требы не станет, конечно, вдаваться в неуместные разговоры, или шутки и смех. Это неприлично его званию и унизит его сан в глазах прихожан. В разговорах своих, в приеме угощения, какое предлагается ему по требоисправлении, он должен быть примером подражания для прочих гостей, а не выдавать себя таковым мастером, который привык пользоваться, по сдаче своей работы, даровым угощением. К несчастью большинство прихожан наших, после треб, какие совершаются в домах их, старается ознаменовать себя особенным угощением церковного причта, и по преимуществу угощением священника. Тут-то и требуется от священника нарочитое так сказать благоразумие в поведении,особенная твердость воли устоять против соблазнов разных упрашиваний. Лучше всего сделает священник, если в своем приходе совершенно искоренить всякие по отношению к себе и к другим упрашивания.

Вы бываете в приходе, или в общественном каком собрании, где могут быть и не ваши только прихожане, по особенным своим должностям, как гласный, например, как председатель или только член училищного совета, как сотрудник какого-либо благотворительного комитета, как депутат или ходатай за кого-либо в при-сутственных местах. И тут не изменяйте своему сану, так чтобы везде видели в вас служителя Божия, а не простого человека. Правда, что в ином обществе, по той самой причине, что вы служитель Божий, вы не найдете себе сочувствия; правда, что на этот раз обыкновенная ученость и рассуждения ваши о течении современной жизни скорее могут расположить к вам окружающих вас. Но за всем тем, где только уместно, говорите и о едином на потребу; не стесняйтесь тем, что окружающие вас лица не знакомы с этим единым на потребу; ваши слова и ваши замечания, основанные на слове Божием и проистекающие от истины Христовой, найдут себе приемлемость, если не в одном лице, то в другом, третьем, и т. д., потому что истина сродна душе человека. Вообще, когда вы бываете в качестве общественного деятеля – в одной ли части своего прихода, или в собрании всего мирского общества, или в небольшом кружке таких людей, которые не принадлежат к вашей духовности, – вы должны запастись всеми качествами истинного пастыря, каких от нас требует святой апостол Павел в посланиях своих к Тимофею. Вы должны запастись и кротостью, и миролюбием, и трезвенностью, и воздержанием, которое в случае нужды удовлетворяется всякою пищей. Почему же так? Почему в этом особенно случае требуется от вас строгая сдержанность и благопристойность? Потому что тут вы являетесь представителем всего священства Церкви Христовой, – по вас будут судить и о прочих сослужителях и собратиях ваших во Христе. Кроме того, тут вы имеете полную возможность доказать на деле свои христианские убеждения, свою христианскую терпеливость, – оправдать своим примером то, чему учите других в церкви; потому что при службе неизбежны недоумения и столкновения, а при столкновениях более обнаруживается человек. Итак, образ буди верным словом, житием любовью (1Тим.4:12). Не вы должны заимствовать от мира взгляды и убеждения, но мир должен усвоять себе характер ваших действий, если только вы достойно ходите своего звания (Еф.4:1). И по внешнему обращению и виду своему нигде не будьте ниже своего сана. Речь моя, без сомнения, не о изысканной важности или, напротив, грубой неприветливости (последняя, действительно, свойственна большей части священников), но собственно о приличной священному сану постановке себя, о степенном обхождении со всеми, о старании не обременять других излишними, иногда унизительными просьбами и о приличной одежде. Словом – нигде, ни в чем и ни на минуту не забывайте, что вы священник, что носите столь высокий сан, и что все в вас должно быть примером для других и не должно никого вводить в соблазн. Не обращайтесь, кроме самых крайних случаев, по делам веры и Церкви к светским властям, и особенно в селах – к волостным правлениям. Тем более по своим личным оскорблениям оставляйте, до последней возможности, жалобы пред светским начальством. При этом остерегайтесь быть напрасливым (1Тим.1:7), то есть видеть обиды себе там, Где их нет, и таким образом нападать только на воображаемых оскорбителей. Но если случится вам просить кого за себя или за других по делам веры, или общественного служения вашего, и если при этом придется вам ожидать приема в передней, то не отягощайтесь этим и не оскорбляйтесь: пастырю прилично смирение, и смирением он должен украшать себя. Пророк Нафан, когда являлся к Давиду, тоже входил по докладу. Не этим может унизиться достоинство ваше; оно унижается бесчестными поступками и худой жизнью.

Наконец, вы бываете в приходе, как гость, или посетитель. И сюда мысль о высоком сане вашем и служении да сопутствует вам. Нет нужды напоминать вам, что мы, служители церкви, не можем быть гостями в тех домах, где любят предаваться излишним и не всегда приличным увеселениям; с большой осторожностью мы должны быть гостями даже в тех домах, где, по случаю каких-либо семейных праздников, хозяева и гости могут дозволить и дозволяют себе такие увеселения-рассказы, шутки, песни и проч., каким быть при священнике неприлично. В таком случае наш долг – удалиться в те комнаты, где сидят люди степенные, не предающиеся подобным увеселениям, а всего лучше уходить домой. Ни под каким видом, из угождения хозяевам, не изменяйте строгости положенного Церковью поста. Если посты часто нарушаются теперь мирянами, то что будет, когда не станут соблюдать постов пастыри Церкви?! А главное – какой взгляд на священника будут иметь в таком разе прихожане? Что они прощают себе, того они никогда не прощают священникам. Тот же самый прихожанин, который так усердно предлагает вам скоромную пищу в постные дни – у себя ли на угощении, или у соседей не преминет сказать о вас везде, а при возникших неприятностях с вами и столкновениях, даже донести начальству вашему, что вы, дескать, такой священник, который не соблюдает и постов. Отличительным вашим качеством, когда бываете в приходе гостем, особенно так называемым домашним, то есть без посторонних гостей, а в присутствии только семейства дома, должна быть искренность. Мария же, сев при ногу Иисусову, слышала слово Его (Лк.10:39) – вот как пользовался Пастыреначальник наш гостеприимством! Только и при этом помните, что те дома и семейства, которые хотите вы избрать для таких своих посещений, должны отличаться во всем вашем приходе добрым направлением и усердием к Церкви. Но там, где бывают собрания для мирских увеселений, или где поселились неверие и вольнодумство, – там не должна быть и нога ваша с целью отдохнуть, провести свободное время с вашим семейством. Это значило бы с вашей стороны поощрять порок и сочувствовать ему. Если в жизни Спасителя мы и видим, что он обедал с мытарями и грешниками, то это было только с теми, которые, как провидел он, расположены были к покаянию и, впоследствии, действительно покаялись. Ходить же в гости в таком смысле, в каком теперь принимается значение слова гости, с целью обращать на путь покаяния, священнику не предстоит теперь надобности. Для обращения прихожан своих на путь покаяния у него есть много других, более благоприличных и более действенных способов.

В добрых христианских семействах, или же у одинокого благочестивого человека, вы можете и открыть скорби ваши по службе, попросить себе советов, и получите утешение, то есть отдохнете душою и телом. Только – опять вам мой совет – во всяком случае лучше было бы, еслибо вы оставались дома в те вечера, когда утром служили литургию.

Итак, бывают ли ваши выходы в приход по требам, по общественным ли должностям вашим, или же наконец просто для посещения прихожан, везде успешные иереевы сохранят разум (Мал.2:7) – везде вы должны показывать в себе пример ревностного исполнения служебных дел, а также и пример кроткого, хотя в то же время и правдивого, обращения с другими.

Прот. Евгений Попов

Пермь

С наступлением весны многие из вас, братия, отправляются на летние работы, далеко от своих домов и семейств. Нужно ли говорить, что чувствуют, что думают жены и матери, провожая мужей и сыновей своих? «Благополучно ли прибудут они на место, будут ли здоровы там; удачны ли и выгодны ли будут работы их! Скоро ли опять Бог приведет увидеться с ними? Кто знает – день проводов не последняя ли вечная разлука до свидания в жизни будущей?» Вот что думают, как те, кто провожает, так и те, кого провожают. И с каким нетерпением ждут здесь писем и вестей от вас! Как горюют и томятся ожиданием, если не получают известия дольше обыкновенного!

Но как передать горесть и заботу семьи, если, что к сожалению нередко бывает, приходят вести недобрые; если тот, в ком, после Бога, семья полагала всю надежду свою, как-нибудь собьется с прямого пути! Несчастная, забытая жена сокрушается и о том, что безобразит себя муж ее, и о том, что будет с нею, с детьми, – чем поддержать дом, чем заплатить повинности, как, без денег, управиться с работами. Жизнь жены, забытой мужем становится горькою, несчастною и безотрадною. Если в доме есть свекор и свекровь, невестки и золовки – от них немало иногда приходится выслушать попреков невинной жене за беспутство мужа; тяжелые работы в доме достаются, по большей части, на ее долю. Приходят ли с заработков ее деверья, мужья ли к соседкам, несчастная, видя чужую радость, отирает свои жгучие слезы. Для того ли ты женился, человек, для того ли ты детей народил, чтобы жена твоя была при муже вдова, дети твои при отце – сироты? Слово Божие угрожает таким мужьям страшною казнью; оно ставит их даже хуже неверных: «если кто не заботится о своих домашних, – говорит одно, – тот хуже неверного и отрекся от веры» (1Тим.5:8).

Главная и почти единственная причина этого зла – пьянство. Можно было надеяться, что с дарованием крепостным людям свободы, пьянство много уменьшится; потому что свобода дала крестьянину побуждение более, чем прежде, радеть о доме, из которого его никто не выгонит, об имуществе, которого у него никто не отнимает, как бывало прежде: но пьянство не уменьшилось. Страшно и читать известия о множестве опивающихся: насчитывают, что в России каждогодно умирает от пьянства около 17000 человек! Сколько семей осиротело, сколько домов разорено, сколько душ погибло навеки! А сколько еще таких, которые пьянством непоправимо расстроили свое здоровье, сделались неспособными к работе! Сколько в пьяном виде наделано драк и смертоубийств, распутства и воровства! О, пьянство, какую богатую добычу доставляешь ты аду! Боже праведный! Когда же опомнимся мы, когда будем настоящими христианами, когда научимся веселиться по-человечески, не теряя рассудка? И без того недолга наша жизнь, а мы еще сокращаем ее невоздержанием; и без пьянства мы согрешаем много, а с ним окончательно губим не только тело, но и душу, и временную жизнь и вечную!

Дарованная вам свобода призывает вас, бр., к истинной христианской жизни, побуждает вас разумно распоряжаться и временем и трудом своим. Не порочьте себя, не оправдывайте нарекания, будто вы не стоите свободы, будто было бы лучше, если бы крепостное ярмо постоянно гнело вас. В том ли состоит свобода, чтобы человек волен был делать всякое безобразие? Нет, привязанного нельзя назвать свободным: тот раб и невольник греха и диавола, кто, творя волю их, привязался к какому-нибудь пороку».

Именем св. Церкви, ревнующей о нашем спасении, именем ваших семейств, по званию пастыря вашего, прошу вас, бр., всевозможно остерегаться пьянства. Те, которые уже имели несчастье поддаться этому пороку, пусть, отрезвясь во дни св. поста, истинным покаянием загладят прежнее и испросят у Бога силы и помощь начать воздержную жизнь; а тем, кто не подвергся этой гибельной страсти, советуем остерегаться товарищества с людьми неблагонадежными, опасаться первого случая – напиться: кто знает, куда он может завести? Эти тысячи несчастных опившихся, думали ли они, выпивая первую рюмку, что от вина им придется умереть страшною смертью, без покаяния?

Господь да сохранит всех вас на пути и на чужой стороне от всякого зла, и да возвратит вас вашим семействам честными, трезвыми, добрыми и здоровыми. Аминь.

Священник Николай Постников

Село Мостище галичского уезда.

Глава 18. Каким образом должно наставлять кротких и как гневливых

Наставление 17

Иначе должно наставлять смиренных, иначе – гордых. Первым надлежит представлять, какое истинное возвышение ожидает их, а последним показать, как ничтожна слава, за которою они гоняются. Да будет известно первым, что ожидаемое ими – вечно, а отвергаемое – скоро-преходяще; последним же, что приобретаемое ими здесь таенно, а теряемое пребывает там во веки. Пусть внемлют смиренные, что вещает вечная Истина: смиряяй себя, вознесется; пусть услышат и гордые глас той же Истины: всяк возносяйся, смирится (Лк.18:14). Первым говорится: предъидет смиренным слава²⁹¹ (Притч.15:33); а последним: прежде падения злопомышление²⁹² (Притч.16:18). К одним относятся следующие слова: на кого воззрю, токмо (nisi – как на) на кроткого и молчаливого и трепещущего слов Моих (Ис.66:2)? к другим следующие: почто гордится земля и пепел (Сир.10:9)? К одним: Господь на смиренныя призирает, к другим: и высокая издалечв весть (Пс.137:6). Да познают смиренные, что Сын человеческий не пришел, да послужит Ему, но послужить (Мф.20:28); да не забывают и гордые, яко начало (всякого) греха – гордыня (Сир.10:15). Пусть обратят внимание первые на то, что Искупитель наш Господь Иисус Христос смирил себя, послушлив был даже до смерти, смерти же крестныя (Флп.2:8); а последние пусть размышляют о том, что сказано в Писании о богоотступной главе их: сам же – царь всем сущим в водах; или согласнее с подлинником: сам же – царь над всеми сынами гордыни²⁹³ (Иов.41:26). Гордость диавола – причина нашего падения; смирение Богочеловека – вина нашего восстания. Враг наш, будучи создан на ряду с другими тварями захотел быть выше всех; Искупитель наш, пребывая Божественным величием своим превыше всего, благоволил снизойти в среду человеков.

Итак, возвещайте смиренным, что они через свое смирение подражают Господу; напоминайте и гордым, что они своею гордостью идут по следам падшего сатаны. Что же презреннее гордости, которая, силясь вознестись, далеко отстоит от истинной высоты? И что славнее смирения, которое, ставя себя ниже всего, восходит на высоту и соединяется с Господом своим? Впрочем, надобно строго различать между смирением и смирением и между гордостью и гордостью. Нередко бывает, что одни обольщаются ложным видом смирения; а другие обманывают себя, не сознавая своей гордости: но на самом деле одни водятся страхом, другие же сознанием своей мнимой правды, как бы дающей им право и свободу голоса. И потому, когда следует обличать пороки, одни молчат страха ради, и думают, что они молчат по смирению, а другие вопиют во всеуслышание против неправды, не сознавая надменности своей, и думают, что им дает право и свободу говорить правота их во имя правды. Тех побуждает к поблажке страх под видом смирения, а сих – к неумеренной, а может быть и вовсе им непредоставленной, строгости обличения необузданная надменность под видом свободы. Посему надобно предостерегать в обличении, как гордых (опирающихся на свободу), чтобы они не присвоили себе таковой свободы более, чем должно, так и смиренных (а на самом деле боязливых), чтобы они не стеснялись сверх меры: иначе вольность первых послужит для них пищей высокомерия, а раболепное подчинение последних заставить их унижаться пред явными пороками других и как бы уважать самые пороки.

Но при этом не мешает иметь в виду то, что иногда гордых и самомнительных удобнее можно исправить, если к обличениям присоединить некоторого рода и похвалы им, как припарки к больному месту. Таким образом можно говорить им или о тех добрых качествах, которые усматриваются в них, или о том, чем бы они могли быть, если бы позаботились вспомнить и то, чего не достает у них, и затем уже, расположив прежде внимание их к себе приятным для них впечатлением, приступить к отсечению в них злых наклонностей, нестерпимых для нас. Так и диких коней мы касаемся сперва тихо и ласково, чтобы потом удобнее покорять их себе ударами бича; и горькое врачевство, противодействующее болезни, растворяем медом, услаждающим вкус, чтобы таким образом горечь врачебного состава уничтожить смертоносные соки в теле больного. И потому в самом начале обличения гордых надлежит воздерживаться от сильных порывов, обращаясь с ними ласково и дружелюбно, чтобы они, встречая в нас приятную для себя благорасположенность, тем самым внимательны были впоследствии и к нашим замечаниям, не так для них приятным. Равным образом можно иметь в виду и то, что иногда тем успешнее можем подействовать на гордого и тем скорее исправить его, чем живее представим ему, что его исправление и усовершенствование полезно и важно не столько для него, сколько для нас: ибо гордость любит, чтобы другие дорожили ею. Так Моисей, странствующий в пустыне по повелению Божию, поступил с тестем своим Иовавом (Иофором). Моисей хотел извести Иовава из среды язычества и подчинить истинному Богу, и потому вызывал его странствовать в пустыне с народом Божиим: «воздвигаемся мы в место, – говорит он ему, – о немже Господь рече: сие дам вам: пойди с нами, и сотворим тебе добро, яко Господь добрая глагола о Израили». Иовав же или Иофор сперва не соглашался на предложение Моисея положительным отказом: «не пойду, – отвечал он ему, – но в землю мою и в род мой пойду». Но когда Моисей сказал ему, что он необходим для всего странствующего народа, и умолял его не оставить их: «не остави нас, – так как тебе известна эта местность, – и будеши в нас старшейшина» (ductor или dux – руководитель или вождь); тогда Иовав склонился на его вызов (Чис.10:29–32). Моисея не могла затруднять неизвестность пути переходов в пустыне, которому, по указанию Божию, предшествовал и днем столп облачный и ночью столп огненный (Исх.13:21–22), и которого сам Бог руководил и хранил во всем. Но как муж прозорливый, беседуя с слушателем своим горделивым, искал в нем для себя отрады и утешения, имея в виду и другую важнейшую цель, он просил его быть ему руководителем на пути земном, чтобы самому иметь возможность руководить его к пути небесному. Таким образом Моисей достиг цели, что тесть его Иовав (Иофор), не смотря на свою горделивость, преклонился на зов его тем с большею готовностью и преданностью, чем больше убеждался в том, что на него смотрят все, как на человека, необходимого для них, и как прежде явил себя непреклонным, так потом склонился на предложенье Моисея²⁹⁴.

Вопрос о так называемом «соединении церквей», давно уже возник у нас, как в духовной, так и в светской литературе; но с особенной силой он оживился в последнее время и сделался предметом серьезных дум и забот не только для наших иерархов и пастырей Церкви, но и для всего нашего образованного общества. Последние движения в западной церкви, новые жизненные вопросы, возникшие в среде западно-европейских обществ вследствие этих движений, обратили на себя внимание всего образованного мира, возбуждая в одних чаяния и надежды на лучшее будущее, а в других недоверие и смущение. Не преувеличивая дела, можно сказать, что Западная Европа переживает теперь время, которое может иметь решительное влияние на дальнейшее развитие ее внутренней жизни. Никогда еще, быть может, Европа, при видимом затишье на политическом горизонте, не была так взволнована, как в настоящее время. Всем и всюду заметно, что в ней наступают предвестники недалекой и серьезной борьбы – именно церковь Римская и западно-европейские государства выступают на то поприще, где почти только что окончилась борьба во имя политических идей.

Борьба Римской церкви с государством в истории Западной Европы дело обыкновенное, начавшееся чуть не с того времени, когда эта церковь отделилась от Церкви вселенской, и продолжавшееся до последнего времени. Только борьба эта, разнообразясь по своему характеру соответственно духу времени, всегда держалась, так сказать, на поверхности народной жизни. То она напр. являлась открытою жестокою войной деспотизма папы с деспотизмом королевской власти, как при Григории Гильдебранде и Генрихе IV, при Иннокентии III и Фридрихе II, то борьбой папского абсолютизма с желанием ограничить и поставить в должные пределы папскую власть, как при Иоанне Гуссе, при Лютере, и пр. Теперь же выступает на борьбу с Римскою церковью не единоличная светская власть, не одна интеллигенция страны, а весь народ; борьба из более или менее внешней, как это было прежде, становится внутренней, народной.

Исходным пунктом этой предстоящей народно-религиозной борьбы, как известно, служит последний католический собор в Риме, на котором провозглашен и утвержден догмат о непогрешимости папы – главы Римско-католической церкви. Собор этот, провозгласивший папу непогрешимым, естественно и неизбежно должен был возбудить борьбу между Римскою церковью и государствами Западной Европы. Теперь последние, поступая логически, должны или пасть к стопам непогрешимого человека, беспрекословно следовать его воле и исполнять все его требования, или же отшатнуться от него, в недоумении и страхе. На деле, как показывают современные события, вышло последнее. То, что так легко было принято фанатической партией католического духовенства, с торжеством и царственным блеском отпраздновано было папою Пием IX и его курией, то объяло страхом, возбудило сомнение и даже недоверие к самой римско-католической церкви в миллионах западно-европейского народа. Пока папа на соборе вел упорные прения о своей непогрешимости с благомыслящими представителями западных церквей, эти миллионы народа могли не понимать споров, или, скорее всего, не хотели верить в самую возможность исполнения папских домогательств, и потому в тишине и с терпением ожидали конца собора; но когда состоялся догмат о непогрешимости папы Пия IX, они смутились и поколебались в самых заветных религиозных своих убеждениях.

Вследствие этого во всех западно-европейских государствах открылась напряженная религиозная деятельность. Пишутся и издаются сочинения, образуются кружки и целые общества с единственной целью восстановить попранную папским деспотизмом истину Христову, возвратить церкви ее истинное устройство, ее истинно-христианский дух. Вся эта деятельность, очевидно, идет в разрез с современным учением и устройством римско-католической церкви. Отсюда между ними борьба. И эта внутренняя и напряженная религиозная борьба обнаруживается в настоящее время не в одних только католических обществах, но во всех западно-европейских государствах; ибо римский католицизм ни в одном из западно-европейских государств не исчезал окончательно. Даже там, где господствующим вероисповеданием признается не католическое, а например, лютеранское, кальвинское, англиканское вероисповедание, – и там члены римской церкви, почитатели папской власти всегда были и теперь живут в немалом количестве, не только среди простого народа, но и среди богатых и влиятельных вельмож. И в Англии и в Пруссии так называемые ультрамонтанисты, т. е. приверженцы крайней католической партии, в большом количестве являются на должностях в высших государственных учреждениях; в первой они идут рука об руку с парламентской партией – тори, а во второй с государственной палатой так называемых господ. И там и здесь ультрамонтанизм есть не что иное, как проявление того же духа всепоглощающего римского католицизма, который пересилил все препятствия противников своих, и пережил все усилия европейских реформаторов, желавших ограничить притязания римских владык на неограниченную власть над миром.

И вот против этого-то всепоглощающего католицизма и крайнего насилия римской церкви теперь обнаружились восстания в Англии, Пруссии, Бельгии и даже во Франции. Восстания эти повсюду в поименованных государствах выразились протестом, настоятельным требованием огромного большинства отцов и матерей, чтобы образование их детей было высвобождено из-под опеки духовенства, которому они более не доверяют. Прусский император, по настоятельному голосу народа, нашелся вынужденным сменить министра народного просвещения и духовных дел Мюллера – ультрамонтаниста, явного приверженца католической партии, и на его место назначил сына Шлезвигского пастора Фолька, известного своею веротерпимостью, доходящей до индифферентизма. В Англии народ в последнюю сессию парламента, в лице своих представителей, заявил еще большие требования от правительства. Он требует смены министра народного просвещения, как члена консервативной партии – тори и назначения на его место из либеральной партии – вигов. Он требует законодательного постановления об отделении народного образования от обязательности церковно-религиозного обучения, чтобы сделать первое самостоятельным, совершенно свободным от влияния последнего. Он требует полной свободы совести в деле религиозного обучения и исповедания веры и наконец значительного сокращения налогов в пользу церкви. Те же требования об обязательности образования народного вне всякой зависимости от церкви, те же протесты против злоупотреблений церковной власти, стеснительных для народа налогов в пользу церкви и духовенства, раздаются, – и с успехом, во Франции, Бельгии и Швейцарии. Но рядом с этим голосом народа и либеральных его представителей выступает и партия консервативная, приверженцы настоящего положения дел. И в Пруссии и в Англии, и во Франции эта патрия, соединившая в среде своей представителей протестантизма и католицизма, выступает на упорную и ожесточенную борьбу с требованиями и движениями в среде первой партии, считающей своих членов целыми миллионами, и образовавшейся под влиянием нравственного насилия со стороны римской церковной власти. Чем все это кончится, какая сторона победит, это покажет время; теперь же очевидным становится только одно, что эта возникшая религиозно-народная борьба вызывает множество новых и жгучих религиозно-бытовых вопросов, от разрешения которых зависит будущее Европы. Авторитет римской церкви поколебался, доверие к ней в массах народа подорвано; отсюда, при взаимной вражде противных сторон, возник и стал для каждого открытым самый важный вопрос: где на земле скрывается евангельская истина? Чему и во что нужно верить, и как верить?! Как бы в ответ на этот душевный вопль народа, и вместе для отыскания нового пути к истине Христовой, составились и составляются религиозные общества среди католиков, которые несомненно представляют из себя зерно великого будущего растения, которое, может быть, покроет своими ветвями многие и многие страны не одной Европы. Подобные же стремления к чему-то новому в области церковно-религиозной жизни, более удовлетворяющему человеческому духу, чем сколько он удовлетворен при настоящей религиозной системе, явно обнаруживаются и в среде протестантов и в англиканской церкви.

Среди всех вышеуказанных церковно-религиозных движений, охватывающих всю западную Европу, остается спокойным, неколебимым одно наше отечество со своею православной Церковью. Взаимные отношения нашей церкви, государства и народа остаются тверды, незыблемы, как и назад тому несколько столетий. Но стоять вне борьбы, вне тех жгучих вопросов, которыми встревожено религиозно-общественное сознание западно-европейских христиан, не значит еще быть совершенно устраненным от всякого в них участия, не иметь исторического значения и влияния на последний исход этой борьбы и на разрешение этих вопросов. Настоящее положение вещей, насколько оно успело выясниться, говорит о высоком значении нашего православного отечества, о его обширном и неотразимом влиянии на исход церковно-религиозной борьбы на западе. Кто знает, – может быть, близится то время, когда западно-европейские умы, взволнованные настоящими церковно-религиозными вопросами, обратятся к православной Церкви, как к «единственной хранительнице на земле истины христианской», с вопросами: что есть вера наша, как и почему мы веруем, и каково административно-иерархическое и нравственно-общественное устройство нашей церкви?! Вступление в лоно православной Церкви некоторых знаменитых ученых из западно-европейских христиан католической и англиканской церквей, открыто заявленное сочувствие к ней на съезде общества старокатоликов, все эти, по-видимому, незначительные частности, в виду общих наших чаяний и надежд, служат несомненными знамениями времени. В них сказывается то, чем в настоящее время заинтересованы и глубоко проникнуты целые массы западно-европейских христиан. Только при этом своем значении, они и получили особый вес в глазах западно-европейского и нашего общества, сделались предметом глубоких размышлений и основанием новых отношений Западной Европы к православной Церкви. Поэтому наши чаяния, вековые молитвы Церкви нашей о единении церквей, в настоящем имеют большие задатки для своего исполнения.

Современные исторические обстоятельства, очевидно, создают для нашего государства и Церкви высокое, авторитетное значение в решении волнующих Западную Европу церковно-религиозных вопросов. Мы питаем, и не напрасно, широкие надежды на предстоящее будущее нашего отечества с его православной Церковью. Союз государства и Церкви несомненно послужит прочным основанием союза общественности и более успешного развития разных сторон нашей жизни. Это так. Но вот вопрос: готовы ли мы на деле оправдать эти чаяния? Имеем ли мы все данные, чтобы выполнить выпадающую на нашу долю историческую роль? В состоянии ли мы оправдать свое историческое призвание? Взоры взволнованных западно-европейских христиан обращаются к нам с надеждой успокоения, с несомненным желанием услышать и в самой жизни нашей увидеть ту истину, которой они лишены и которую они ищут. Как же нам себя поставить к ним, какое мы должны принять положение, чтобы не только не отталкивать от себя, но привлекать, успокаивать и убеждать их в истине, божественности, содержимой и исповедуемой нами веры и в православии нашей св. Церкви? Будем ли мы безмолвно ожидать того времени и того нравственно-религиозного состояния духа, когда западно-европейские христиане сами, с полным смирением и мольбой обратятся за помощью к нашей Церкви? Но такое отношение нашей Церкви к настоящим церковно-религиозным вопросам и настоятельным нуждам западных христиан несообразно с ее духом и значением. Носить в себе истину и скрывать ее под спудом, не проявлять ее со всею силою апостольской ревности, не стараться внести ее в жизнь и сознание ищущих ее, – это не может и не должно быть в прав. Церкви, которая есть не только хранитель, но и проповедник живой Божественной истины. Сынам пр. Церкви необходимо говорить во имя ее и в ее духе с взволнованным западом, и говорить так, чтобы слово их проносилось из конца в конец его. Кто же у нас станет говорить? Общество ли наше, или же весь народ? Чтобы с успехом говорить с западом, убедить его в истинности нашей веры и в православии нашей Церкви для сего нужна большая опытность, необходима серьезная подготовка. Для нас наступает серьезная, историческая минута, и если мы не оправдаем своего настоящего призвания, не будем в состоянии доказать, что вселенская Церковь есть душа отечества нашего, и основа его жизни и всей цивилизации, то мы не только не будем иметь никакого авторитета и влияния на исход борьбы в Европе за духовные вопросы, но навсегда, может быть, оттолкнем от себя всякое общение с духовною жизнью западной Европы. Но само собою понятно, что одних словесных ответов и объяснений на вопросы западных христиан в этом случае будет недостаточно; необходимо, чтобы весь строй жизни нашей, и единодушный голос не одних частных лиц или обществ, а всего нашего православного русского народа представил твердый, убедительный ответ на недоразумения и запросы западных христиан. Насколько же наша современная жизнь, окружающая нас обстановка дает нам право надеяться на выполнение этой миссии? Готовы ли мы и можем ли удовлетворить требованиям от нас западных христиан? Вглядываясь в современную жизнь нашу, в ее отношения к Церкви, нельзя дать на эти вопросы вполне положительного ответа.

Наше светское общество, так называемая интеллигенция нашей страны, за весьма немногими исключениями, недостаточно знает свою св. Церковь и в чем состоит ее православие. Начиная с новой истории нашего отечества и до настоящего времени внутренняя, живая связь воспитания и просвещения этой части нашего народа с духом и учением Церкви все более и более ослабевает. Интерес богословской науки почти чужд этому воспитанию. Да и как может пробудиться любовь к этой науке, когда в школьной системе такого воспитания отводится незначительное число уроков на изучение так называемого закона Божия, а вне школы – в жизни и эти немногие сведения забываются, от недостатка самостоятельного занятия богословскими науками. Можем ли мы, представители нашего светского общества, поэтому, говорить с западом в духе правосл. Церкви и ее преданий? Что же касается до нашего простого народа, то без сомнения он не в состоянии дать ответа вопрошающему словеси о его уповании, ни самую жизнью доказать разумность и истинность своих религиозных убеждений. Разлад его жизни с нравственностью, с верой и Церковью в настоящее время начинает очень часто обнаруживаться. – А было время, когда вера и Церковь служили у нас источником просвещения и общественной жизни. В Церкви все высокое – любовь к отечеству, жажда к просвещению, преданность к князю или царю, брало свое начало, ею освящалось и укреплялось. Каждый черпал из этого источника столько, сколько мог. Все это развило и укрепляло во всех членах тогдашнего общества дух христианского благочестия. Вера была началом жизни, а преданность, сыновнее отношение к Церкви ее общим характером. Теперь же живым началом жизни прав. Церковь служит только для простого народа; но и он держится этого начала не столько по сознанию, по личному убеждению, сколько по простой привычке и безотчетной, детской вере. В большинстве же высших сословий общества сохранилось только внешнее, обрядовое общение с Церковью. Порвавши живую связь с нею, они естественно отделились от народа и от служителей Церкви – духовенства, которому до сих пор многие из них не решаются дать места у себя дальше передней. Итак, остается одно духовенство наше, которое, по долгу своей службы и по особенному историческому призванию, должно теперь выступить на святое и спасительное делание и сослужить новую и высокую службу нашему отечеству и нашей церкви. Одна из первых и главных задач его в настоящее время, без сомнения, научная разработка превратно понимаемых нашими западными соседями вопросов из истории нашей отечественной церкви, и научное же раскрытие основных догматов ее с точки зрения Церкви вселенской. Выполнение этого лежит конечно на высших его представителях и особенно на высших духовно-учебных заведениях – академиях; остальной же его части, именно пастырям Церкви предстоит широкий труд пробуждения в нашем обществе живого интереса к богословскому просвещению, к текущим делам церкви нашей. Сельским же пастырям предстоит настоятельная нужда в развитии религиозного сознания в народе и жизни истинно-христианской, и в ознакомлении его, через поучения, с вероучением западных христиан.

П. Поспелов

Как сильно возбуждено в католическом мире религиозное волнение по поводу нового догмата о непогрешимости папы и какие смелые раздаются там протесты против этого догмата, – показывает, между прочим, речь епископа Штроссмайера²⁹⁵, произнесенная им на Ватиканском соборе, о папской непогрешимости. Передаем нашим читателям эту замечательную речь, заимствуя ее из «Православного Обозрения»²⁹⁶, которое в свою очередь заимствовало ее из газеты «The Guardian», где появилась она в переводе с итальянского подлинника, изданного во Флоренции под заглавием: «Папа и Евангелие». Речь эта и потому еще интересна для пастырей приходских, что она может припомнить им те опровержения против папства, которые они слышали в семинариях, или же вычитали из богословских православных систем. Вот эта речь:

«Достопочтенные отцы и братья! Не без трепета, впрочем, с чистою и спокойною совестью перед живым всевидящим Богом, я открываю мои уста среди вас, в этом торжественном собрании.

С самого начала, как я получил право заседать с вами, и внимательно следил за речами, произносимыми в этом собрании, надеясь, с великим желанием, что со временем и на меня сойдет свыше луч божественного света, просветит очи моего разумения, и позволит мне согласиться с определением этого святого вселенского собора при полном уяснении дела.

Проникнутый чувством ответственности, которую должен буду дать Богу, я принялся за изучение Священного Писания Ветхого и Нового Завета с самым серьезным вниманием, и я искал в этой неоцененной сокровищнице истины ответа на вопрос: действительно ли святой первосвященник, председательствующий здесь, есть преемник св. Петра, наместник Иисуса Христа, и непогрешимый учитель церкви?

Для решения этого важного вопроса я был принужден игнорировать настоящее состояние вещей, и со светочем евангельским в руке переноситься к тем дням, когда не было ни ультрамонтанизма, ни галликализма, и когда учителями церкви были св. Павел, св. Петр, св. Иаков и св. Иоанн – такими учителями, которым никто не может отказать в божественном авторитете, не подвергая сомнению того, чему учит находящаяся передо мною Библия и что Тридентский собор назвал правилом веры и нравственности.

Итак, я открыл эти священные страницы. Что же! Как осмелюсь я выразить это? Я не нашел в них ничего, что подтверждало бы мнения ультрамонтанов. И еще более, к моему величайшему изумлению, при обозрении этих апостольских дней, я не нашел ни малейшего намека на папу, как преемника св. Петра и наместника Иисуса Христа, точно так же, как не нашел никакого намека на Магомета, который в то время не существовал.

Вы, монсиньор Маннинг, скажете, что я богохульствую; вы, монсиньор Пий, скажете, что я безумствую. Нет, монсиньоры, я не богохульствую и не безумствую. Теперь, прочитавши весь Новый Завет, поднявши руку пред этим святым Распятием, я свидетельствую пред Богом, что не нашел в нем ни малейших следов папства в том виде, в каком оно является в настоящее время.

Не откажите мне во внимании, достопочтенные братья, и вашим ропотом и возгласами не оправдывайте тех, которые подобно отцу Гиацинту, говорят, что настоящий собор не свободен, и что наши голоса были завербованы в пользу его с самого начала (in precedenza impresti). Если бы действительно было так, то это благородное собрание, на которое обращены взоры всего света, естественно может подвергнуться самому постыдному недоверию. Если мы желаем сделать его великим, мы должны быть свободны.

Благодарю его преосвященство, архиепископа Дюпанлу, за знаки одобрения, которые он делает своею головою: это ободряет меня, – и я продолжаю.

Итак, прочитавши священные книги с тем вниманием, которым наградил меня Господь, я не нашел ни одной главы, ни одного стиха, в которых Иисус Христос давал бы св. Петру первенство над апостолами, его сотрудниками.

Если Симон, сын Ионин, был чем, тем, по нашему верованию, в настоящее время есть его святейшество Пий IX, то удивительно, как Господь не сказал ему: «Когда Я взойду к Моему Отцу, то все апостолы должны будут повиноваться тебе, как повинуются Мне. Я поставлю тебя своим наместником на земле».

И не только Христос Иисус ничего не сказал об этом, но даже, когда Он обещал престолы Своим апостолам судить двенадцать колен Израилевых, Он обещал им всем одинаково, не упоминая, что между этими престолами – престол, принадлежащий св. Петру, будет выше, чем прочие. По всей вероятности, если бы это было благоугодно Ему, Он так и сказал бы. Что мы должны заключать из этого молчания? То, в силу логичности, что Христос не желал сделать Петра главою апостолов.

Когда Христос посылал апостолов на евангельскую проповедь, Он всем им дал одинаковую власть вязать и решать, и всем дал обетование Святого Духа. Позвольте мне повторить: если бы Он благоволил поставить Петра Своим наместником, Он вручил бы ему главное начальство над Своим духовным воинством».

Христос, так говорит Свящ. Писание, запретил Петру и прочим апостолам господствовать и стремиться к господству, или иметь власть над верующими подобно царям языческим (Лк.22:25). Если бы св. Петр был избран папою, то Господь Иисус не сказал бы так, потому что, по нашему преданию, папство держит в Своих руках два меча – символы духовной и светской власти.

Одно чрезвычайно изумило меня. Раздумывая об этом, я сказал себе, если бы апостол Петр был избран папою, то ужели могло быть дозволено прочим апостолам послать его вместе с Иоанном в Самарию для проповедания Евангелия Сына Божия? (Деян.8:14).

Что подумали бы вы, достопочтенные братья, если бы в эту минуту нам было дозволено послать его святейшество Пия IX, а его преосвященство монсиньора Плантъе к патриарху Константинопольскому просить его положить конец восточной схизме?

Но здесь есть другой, еще более важный факт.

В Иерусалиме собирается Вселенский собор решить вопрос, разъединяющий верующих. Кто созвал бы этот собор, если бы св. Петр был папою? Св. Петр. Кто председательствовал бы на нем? Св. Петр или его легаты. Кто составлял бы и обнародовал определения собора? Св. Петр. Так; но впрочем ничего этого не было. Апостол присутствовал на соборе, как и другие, и не он созвал собор, но св. Иаков; и когда были обнародованы определения, то они были обнародованы от лица апостолов, старейшин и братьев (Деян.15).

Так ли мы поступаем в нашей церкви? Чем более я исследую Свящ. Писание, достопочтенные братья, тем более я убежден в том, что в Священном Писании сын Ионин не представляется первым. Теперь, когда мы учим, что церковь основана на св. Петре, св. Павел, в авторитете которого нельзя сомневаться, в послании к Ефесянам говорит (Еф.2:20), что она основана на основании апостолов и пророков, сущу краеугольну Самому Христу.

И тот же самый апостол так мало верует в главенство св. Петра, что открыто порицает тех, которые говорят: «мы Павловы, мы Аполлосовы» (1Кор.1:12), равно как и тех, которые скажут: «мы Петровы». Потому, если бы этот последний апостол был наместником Господа Иисуса Христа, то св. Павел не решился бы так сильно порицать тех, которые принадлежали к его собственным приверженцам.

Тот же самый апостол, перечисляя служения в церкви, упоминает об апостолах, евангелистах, учителях и пастырях.

Ужели должно думать, достопочтенные братья, что св. Павел, великий апостол языков, забыл упомянуть о первом из этих служений, о папстве, если бы папство было Божественного установления? Это забвение кажется мне столь же невозможным, как если бы историк настоящего собора не упомянул ни одним словом об его святейшестве, Пие IX. («Несколько голосов: «замолчи, еретик, замолчи!»).

Успокойтесь, достопочтенные братья, я еще не кончил. Воспрещая сим продолжать, вы доказываете перед светом, что делаете несправедливость и заграждаете уста малейшего члена этого собрания. Я продолжаю:

Апостол Павел ни в одном из своих посланий к различным церквам не упоминает о первенстве Петра. Если бы это первенство существовало, если бы, одним словом, Церковь имела в своем обществе верховную главу, непогрешимую в учении, то ужели великий апостол языков забыл бы упомянуть об этом? Впрочем, что я говорю? Он, по всей вероятности, написал бы длинное послание об этом важнейшем вопросе. Итак, когда воздвигается здание церкви, ужели можно было забыть основание и фундамент для оного? Теперь если вы не признаете, что апостольская церковь была еретической, чего никто из нас не желает и не осмеливается утверждать, то мы должны сознаться, что Церковь никогда не была прекраснее, чище, святее, как в времена апостольские, когда не было пап. (Крики: «Неправда! Неправда!»). Пусть монсиньор ди-Лаваль не отрицает этого. Если кто из вас, достопочтенные братья, осмеливается думать, что церковь, имеющая в настоящее время своею главою папу, тверже в вере и чище в нравственности, чем церковь апостольская, тот пусть скажет это открыто перед лицом всего света, потому что настоящее собрание служит центром, из которого наши слова разлетаются от полюса до полюса. Я продолжаю:

Я не нашел ни малейшего следа или намека на папскую власть ни в одном из посланий св. Павла, св. Иоанна и св. Иакова. Св. Лука, историк миссионерских подвигов апостолов, также молчит касательно этого важнейшего вопроса.

Молчание этих святых мужей, которых послания составляют часть канона боговдохновенного писания, всегда представлялось мне сомнительным и невозможным, если бы Петр был папою, и также неизвинительным, как если бы Тьер, описывая историю Наполеона Бонапарта, забыл назвать его императором.

Я вижу пред собою одного из членов собрания, который, указывая на меня пальцем, говорит: «Вот епископ-схизматик, который пришел к нам в овечьей одежде».

Нет, нет, достопочтенные братья, я не взошел в это торжественное собрание как вор, окном, но дверью, как и вы сами; титло епископа дало мне право на это, точно так же, как моя христианская совесть понуждает меня высказать откровенно то, что я считаю истиною.

Но что меня изумило высшим образом, то это – молчание св. Петра. Если бы апостол был тем – чем мы называем его теперь, т. е. наместником Иисуса Христа на земле, то он вероятно знал бы это; если же он знал это, то почему же он ни единожды не действовал как папа? Он мог бы действовать так в день Пятидесятницы, когда произнес свою первую речь, и не действовал; на соборе Иерусалимском, и не действовал; в Антиохии, и не действовал; равно также он не выставляет себя папою ни в первом, ни во втором своем послании, написанных к церкви. Теперь можете ли вы, достопочтенные братья, представить себе св. Петра папою?

Впрочем, если вы желаете доказывать, что он был папою, то естественно должны доказать, что он не знал об этом факте. Теперь я спрашиваю всякого рассудительного и мыслящего человека, совместимы ли эти два предположения?

Обратимся к началу. Я говорю, при жизни апостолов, церковь никогда не думала, что должен быть какой-либо папа. Если желаем доказать противное, то мы должны бросить в огонь все священные писания, или всецело их игнорировать.

Но я слышу со всех сторон: не был ли св. Петр в Риме? Не был ли он распят в нем головою вниз? Не в этом ли вечном городе находится кафедра, с которой он учил, и алтари, при которых он совершал божественную литургию?

Достопочтенные братья! Что св. Петр был в Риме, это единственно основывается на предании; но если бы он и действительно был епископом римским, то как из этого епископства вы можете заключить об его главенстве?

Скалегер, один из ученейших людей, не поколебался сказать, что епископство св. Петра и пребывание в Риме должно быть отнесено к смешным легендам. (Неоднократные крики: «заградите ему уста, заградите ему уста; пусть он убирается с кафедры»).

Достопочтенные братья! Я готов замолчать, но не лучше ли в таком собрании, как наше, исследовать все по заповеди апостольской и верить во все справедливое? Но, достопочтенные братья, мы имеем такого свидетеля, перед которым должны преклониться и безмолвствовать все, не исключая его святейшества Пия IX. Этот свидетель – история.

Она – не легенда, которая может быть составлена в роде того, как горшечник составляет глину для своих сосудов, напротив, она подобна алмазу, который вырезает на стекле неизгладимые слова. Если доселе, основываясь единственно на ней, я не нашел никаких следов папства во времена апостолов, то это не моя вина, а вина истории. Желаете ли вы поставить меня в положение лица, обвиняемого во лжи? Сделайте одолжение, если только можете.

Я слышу справа следующие слова: «Ты еси Петр, и на сем камне Я созижду церковь Мою» (Мф.16).

Я сейчас готов отвечать на это возражение, мои достопочтенные братья; но прежде чем сделать это, я желаю ознакомить вас с результатом моих исторических исследований.

Не нашедши никаких следов папства во времена апостольские, я сказал себе: я найду то, чего ищу, в летописях церкви. Да; говорю откровенно, я искал папу в первые четыре столетия, – и не нашел его.

Надеюсь, никто из вас не сомневается в великом авторитете св. епископа Иппонийского, великого и блаженного Августина. Этот благочестивый учитель, честь и слава католической церкви, был секретарем на соборе Меливийском (Melive). В определениях этого достопочтенного собрания находятся следующие замечательные слова: «Кто захочет апеллировать к тем, которые находятся по ту сторону моря, тот нигде не будет принят в общение в Африке».

Африканские епископы признавали римского епископа так незначительным, что даже наказывали отлучением тех, которые пожелали бы жаловаться ему.

Те же самые епископы, на шестом Карфагенском соборе, под председательством Аврелия, епископа этого города, писали к Целестину, римскому епископу, для предостережения его – не принимать апелляций ни от африканских епископов, ни от священников, или клириков; и что он не должен более присылать своих легатов или уполномоченных, и что он не должен водворять в церкви человеческую гордость.

Что римский патриарх с самых первых времен старался сосредоточить в себе всевозможную власть – это очевидный факт; но равно также очевидный факт, что он не имел того главенства, которое приписывают ему ультрамонтаны. Если бы он владел им, то как африканские епископы, и св. Августин – первый в числе их, – могли осмелиться воспретить апелляцию на их определения к его верховному трибуналу?

Я без затруднения сознаюсь, что римский патриарх занимал первое место. В одном из законов Юстиниана говорится: «Согласно с определением четырех соборов, мы постановляем, чтобы св. папа древнего Рима был первым из епископов, а чтобы святейший архиепископ Константинопольский, Нового Рима, был вторым». «Итак, склонись пред главенством папы», – скажете вы мне. Не будьте так поспешны, достопочтенные братья, в своих умозаключениях, что будто бы закон Юстивиана был написан в пользу защищаемого вами учения.

Первенство есть одно, – а власть юрисдикции другое дело. Представим себе, например, что во Флоренции составился собор всех епископов королевства, – первенство, конечно, было бы отдано примасу Флоренции, как между восточными было бы предоставлено патриарху Константинопольскому, а в Англии – архиепископу Кентерберийскому. Но ни тот, ни другой, ни третий из занятого ими положения не могут рассчитывать на юрисдикцию касательно своих собратий.

Важность римских епископов проистекала не от какой-либо божественной силы, но от важности того города, в котором находилась их кафедра. Монсиньор Дарбуа не выше по своему достоинству архиепископа Авиньонского; но, несмотря на то, Париж дает ему преимущества, которого он не имел бы, если бы его дворец, вместо берегов Сены, находился на берегах Роны. То, что истинно и справедливо в религиозных делах, точно так же истинно и справедливо в делах гражданских и политических. Флорентийский префект нисколько не выше префекта города Пизы; но в гражданском и политическом отношениях он имеет большую важность.

Я сказал, что с самых первых столетий римский патриарх стремился к вселенскому господству над церковью. К несчастью, он почти достиг этого; но не успел всецело в своих притязаниях потому, что император Феодосий II постановил законом, чтобы Константинопольский патриарх имел одинаковую власть с римским. (Treod. cod. de sacr. etc.)

Отцы Халкидонского собора поставили епископов нового и древнего Рима в то же самое положение относительно всех дел, даже церковных (Сап. 28).

Шестой Карфагенский собор запретил всем епископам принимать на себя титул князя епископов или верховного епископа.

Что касается до титула вселенского епископа, который приняли на себя папы позднее, то св. Григорий I, полагая, что его преемники никогда не подумают украсить себя им, написал следующие слова: «Да не пожелает ни один из моих предшественников принять на себя это нечестивое имя, потому что когда какой-либо патриарх присваивает себе название вселенского, то титул патриарха не заслуживает доверия. Итак, пусть христиане чуждаются желания присваивать себе такой титул, который поселяет недоверие к их собратьям».

Слова св. Григория были направлены против его константинопольского собрата, который претендовал на первенство в церкви. Папа Пелагий II называет Иоанна, константинопольского епископа, который домогался верховного священства, безбожным и нечестивым. «Не заботьтесь, – говорил он, – о титуле вселенский, который незаконно присвоил себе Иоанн, – пусть никто из патриархов не берет на себя этого нечестивого наименования, потому что чего нам ждать, если в среде священнослужителей являются подобные стремления? Над нами сбудется то, что было предсказано: «он есть князь сынов гордости» (Pelag. II. Lett. 13).

Эти авторитетные свидетельства, а я могу представить более сотни подобных, не доказывают ли яснее солнечного света в полдень, что первые римские епископы никогда не были признаваемы за вселенских епископов и глав церкви? И с другой стороны, кто не знает, что с 325 года, в котором был собран первый Никейский собор, до 580 года, в котором был созван второй Константинопольский Вселенский собор, между более чем 1109 епископами, присутствовавшими на шести первых вселенских соборах, западных епископов находилось не более девятнадцати человек?

Кто не знает, что эти соборы созывались императорами без оповещения, а иногда помимо желания римского епископа? Быть может, вы скажете, что Осий, епископ Кордовский, председательствовал на Первом Никейском соборе и издал постановления его? Но тот же самый Осий впоследствии председательствовал на Сардийском соборе, на котором, впрочем, отсутствовал легат Юлия, епископа Римского. Не говорю более, достопочтенные братья, а перехожу теперь к сильному доказательству, на которое вы сослались прежде для подтверждения главенства римского епископа.

Под камнем (pietra), на котором основана святая церковь, вы разумеете Петра (Pietra). Если бы это было истинно, то спор прекратился бы; по наши предки, – а они, конечно, что-нибудь да знали – думали не так, как мы.

Святой Кирилл в своей четвертой книге о Святой Троице говорит: «Я думаю, что под камнем мы должны разуметь непоколебимую веру апостолов». Святой Иларий, епископ Пуатьерский, в своей второй книге о Святой Троице, говорит: «Камень (pietra) есть благословенный и единственный камень веры, исповедуемой устами святого Петра; и в шестой книге о Троице он говорит: «На сем камне исповедания веры основана церковь». Бог, по слову святого Иеронима (в шестой книге на святого евангелиста Матфея), основал Свою церковь на этом камне, и от сего камня апостол Петр получил свое название. После него святой Златоуст в пятьдесят третьей беседе на евангелиста Матфея говорит: «На сем камне Я создам церковь Мою, то есть на вере исповедания». Теперь каково было исповедание апостола? Вот оно – Ты Христос, Сын Бога Живого.

Амвросий, святой архиепископ Медиоланский (в толковании второй главы послания к Ефесеям», св. Василий Севский и отцы собора Халкидонского учат точно так же.

Из всех учителей христианской древности св. Августин занимает одно из первых мест по учености и святости; итак, прислушайтесь к тому, что он пишет в своем втором трактате на первое послание св. Иоанна: «Что означают слова: «Созижду церковь Мою на сем камне? Они означают – на сей вере, – на тех словах: Ты Христос, Сын Бога Живаго.»

В 124 его беседе на св. Иоанна мы находим следующее знаменательное выражение: «на сем камени твоего исповедания Я создам церковь Мою – Камень же был Христос.»

Великий епископ так мало верил, что церковь была основана на св. Петре, что в своей тринадцатой беседе к пасомым сказал следующее: «ты Петр, и на сем камне (pietra) твоего исповедания, на сем камне слов твоих: Ты Христос, Сын Бога Живаго, Я создам церковь Мою…»

Мнение св. Августина об этом знаменитом месте было мнением всего христианства в его время. Посему, для краткости, я высказываю следующие положения:

1. Иисус Христос дал Своим апостолам ту же самую власть, какую и св. Петру.

2. Апостолы никогда не признавали в св. Петре наместника Иисуса Христа и непогрешимого учителя церкви.

3. Св. Петр никогда не думал быть папою, и никогда не действовал, как действуют папы.

4. Соборы четырех первых столетий, признавая высокое положение, занимаемое римскими епископами в Церкви ради важности Рима, приписывали ему только первенство чести, – но никогда первенства власти, или юрисдикции.

5. Святые отцы, в знаменитом месте: «Ты Петр, и на сем камне создам церковь Мою», никогда не думали находить тот смысл, что церковь основана на Петре (super Petrum), но на камне (super petram), то есть на исповедании веры апостола.

Я торжественно заключаю на основании данных истории, разума, логики, здравого смысла и христианской совести, что Иисус Христос не дал никакого главенства святому Петру, и что римские епископы сделались владыками церкви не иначе, как подавляя постепенно, один за другим, все права епископства. (Голоса: «Замолчи, безсовестный протестант! Замолчи»).

Я не безсовестный протестант. Нет, тысячу раз, нет!

История не есть католическая, или англиканская, или кальвинистическая, или лютеранская, или греческая, или армянская, или ультрамонтанская. Она есть то, что есть – то есть, несколько сильнее всех исповеданий веры и канонов вселенских соборов²⁹⁷.

Пишите против нее, если смеете! Но вы не можете уничтожить исторических фактов, точно так же, как вынув из Колизея какой-либо камень, не можете ниспровергнуть этим колоссальное здание. Если я сказал что-либо исторически ложно, докажите мне это на основании исторических данных, и, не колеблясь ни на минуту, я готов честно защищаться; но будьте терпеливы, и вы увидите, что я сказал не все, что желал, или должен был сказать; и если бы мне готовился даже огненный костер на площади святого Петра, я не должен молчать, а обязан продолжать.

Монсиньор Дюпанлу в своих известных замечаниях по поводу настоящего Ватиканского собора сказал и весьма основательно, что если мы признаем Пия IX непогрешимым, то по необходимости должны, и, вследствие естественной логики, обязаны признать равно непогрешимыми всех его предшественников. Хорошо! Но здесь, достопочтенные братья, история возвышает свой авторитетный голос в доказательство, что некоторые папы погрешали.

Вы можете протестовать против этого или отрицать это, как вам угодно, но я докажу это.

Папа Виктор (192) сначала одобрил монтанизм, и потом осудил его.

Марцеллин (296–303) был идолопоклонником. Он взошел в храм Весты и принес жертву богине. Вы скажете, что это было делом слабости; но я отвечаю, наместник Иисуса Христа умирает, но не делается отступником.

Либерий (358) согласился на осуждение Афанасия и решился принять арианство, для того чтобы его вызвали из ссылки и возвратили прежнюю кафедру.

Гонорий (625) придерживался монофелитизма; отец Гратри основательно доказал это.

Григорий I (578–90) называет того антихристом, кто берет на себя титул вселенского епископа, и несмотря на то, Бонифаций III (607–8) понудил отцеубийцу императора Фоку дать себе означенный титул.

Пасхалий II (1088–1099) и Евгений III (1145) одобряли дуэли; Юлий II (1609) и Пий IV (1560) воспрещали оные. Евгений IV (1431–1439) признавал Базельский собор и восстановление употребления св. чаши в церкви богемской. Пий II (1158) уничтожил эту привилегию. Адриан II (867–872) объявил гражданские браки действительными; Пий VII (1800–23) осуждал их. Сикст V (1585–1590) обнародовал издание Библии и известной буллой одобрил чтение оной. Пий VII осуждал читающих оную. Климент XIV (1700–21) уничтожил орден иезуитов, дозволенный Павлом III; Пий VII восстановил оный.

Но к чему обращаться к столь отдаленным доказательствам? Святейший отец наш, присутствующий здесь, в своей булле, заключающей в себе правила для настоящего собора, не уничтожил ли, на случай своей смерти во время заседаний оного, то, что в прошлом могло противоречить ему, – даже решения своих предшественников? Никогда не кончил бы, достопочтенные братья, если бы хотел предложить вашему вниманию все противоречия пап в их учении. Итак, если вы провозглашаете непогрешимость действительного папы, то вы должны или доказать невозможное, то есть что папы никогда не противоречили один другому, или иначе заявить, что по откровению Св. Духа, вам бывшему, непогрешимость папства имеет свое начало только с 1870 года. Осмелитель ли вы сделать это?

Простой народ весьма легко может относиться безразлично и пропускать без внимания те богословские вопросы, которых не понимает и которые считает маловажными; но как бы безразлично ни относился он к религиозным вопросам, касательно фактов он держит себя иначе. Теперь не обольщайте себя. Если вы подпишете догмат папской непогрешимости, то наши враги – протестанты тем смелее войдут в протест, что имеют на своей стороне историю, тогда как мы имеем против них только наше собственное отрицание. Что мы скажем им, когда они выставят пред нами всех римских епископов – до его святейшества Пия IX? Ах! – если бы они все были как Пий IX, то мы действительно торжествовали бы, – но, увы! это не так. (Крики: «замолчи, замолчи; довольно, довольно»). Не кричите, монсиньоры! Бояться истории – значит считать себя побежденными; и, сверх того, если бы вы могли вылить на нее всю воду Тибра, то и это не изгладило бы в ней ни малейшей страницы. Позвольте мне говорить: я буду по возможности кратко относительно этого весьма важного вопроса.

Папа Виргилий (538) купил папство у Велизария, полководца императора Юстиниана. Конечно, верно и то, что он нарушил свое обещание и ничего не заплатил за него.

Согласно ли с постановлениями апостольскими покупать тиару? Второй Халкидонский собор положительно запретил это. В одном из его постановлений мы читаем следующее: епископ, получающий свой сан за деньги, да лишится оного, и да отлучится.

Папа Евгений III (в оригинале IV) (1145) подражал Вигилию. Св. Бернард, блестящая звезда своего века, порицал папу следующими словами: можешь ли ты показать мне в этом великом городе Риме какое-либо лицо, признающее тебя за папу, если только оно не было подкуплено золотом, или серебром?

Достопочтеннейшие братья! Будет ли вдохновен Св. Духом тот папа, который производит куплю при вратах храма? Имеет ли он какое-либо право учить церковь непогрешимо?

Вы очень хорошо знаете историю Формоза, чтобы прибавлять к ней что-либо. Стефан IX приказал вырыть его тело, одеть в папское облачение, персты, которые он слагал для благословения, отсечь, – и потом бросили его в Тибр, объявив клятвопреступником и беззаконным! За это он был впоследствии заключен в темницу, отравлен и удавлен. Но смотрите, как велось дело в последствии. Роман, преемник Стефана, и после него Иоанн Х восстановили память Формоза.

Но вы скажете мне – это басни, а не история. Басни! Ступайте, монсиньоры, в ватиканскую библиотеку и прочитайте Платина, историка папства, и летописи Барония (897).

Это такие факты, которые для чести папского престола не следовало бы обнародовать; но когда идет дело о нововведении такого догмата, который может произвести в нашей среде великий раскол, то ужели любовь к св. церкви, католической, апостольской и римской должна наложить на наши уста молчание? Я продолжаю.

Ученый кардинал Бароний, говоря о папском дворе, замечает (обратите особенное внимание на эти слова) – чем явилась римская церковь в эти дни. Как она бесславна! В Риме управляют только всесильные придворные. Они-то продают, променивают и покупают епископство и страшно сказать, – они осмеливаются возводить на престол св. Петра своих любимцев, лже-пап (Бароний – 912).

Скажете ли вы, что эти лже-папы не истинные? Пусть так; но в таком случае, если в продолжение пятидесяти лет римский престол был занят антипапами, то как вы сохраните связь епископского преемства?

Могла ли церковь, по крайней мере, в продолжение полутора столетия, существовать без главы и оставаться без вождя? Теперь смотрите: большая часть этих антипап занимают место в генеалогическом древе папства, и вероятно те самые, которых описал Бароний; потому что даже Дженебрардо, великий льстец папства, осмелился заметить в своих летописях (901): «Это столетие несчастливо, так как почти в продолжение 150 лет папы не имели ни малейших добродетелей своих предшественников, и сделались скорее отступниками (Apostates), чем апостолами (Apostles)».

Можно понять, как должен был краснеть знаменитый Бароний, передавая потомству деяния этих римских епископов. Говоря об Иоанне XI (931), законном сыне папы Сергия и Мароции, он записал в своих летописях следующие слова: «святая церковь, то есть римская, была дерзко попрана таким чудовищем». Иоанн XII (956), избранный папой на восемнадцатилетнем возрасте – по влиянию придворных, был нисколько не лучше своего предшественника.

Мне совестно, достопочтенные братья, осквернять ваш слух такими мерзостями. Я умалчиваю об Александре VI, отце и любовнике Лукреции; я отвращаюсь от Иоанна XXII (1316), который отвергал бессмертие души, и был низложен святым собором констанским.

Некоторые возразят, что этот собор был только частный; пусть так; но если вы отвергаете авторитет его, то, по законам логики, должны признать незаконным и избрание Мартина V (1417), бывшее на оном. Что сделается тогда с папским преемством? Можете ли вы отыскать нить его?

Я не говорю о волнениях и расколах, которые бесчестили тогда церковь. В эти несчастные дни римский престол был занимаем двумя, а иногда тремя соперниками. Кто из них был истинный папа?

Повторяю еще раз, если вы определяете непогрешимость настоящего римского епископа, то должны признать непогрешимость всех его предшественников, без всякого исключения. Но можете ли вы сделать это, когда история с ясностью солнечного света подтверждает, что папы заблуждались в своем учении? Можете ли вы сделать это и доказать, что корыстолюбивые, кровосмесители, убийцы, святокупцы-папы были наместниками Иисуса Христа? О! Достопочтенные братья, доказывать подобную чудовищность, – поистине было бы гораздо хуже, чем предательство Иисуса Христа Иудою: это значило бы бросить грязью в Его лицо. (Крики: «Долой с кафедры, скорее! заградите уста еретику!»).

Достопочтеннейшие братья! Вы покрываете воплями мой голос; но гораздо достойнее вас было бы взвесить мои основания и мои доказательства в виду спорного вопроса. Поверьте мне, историю нельзя перевернуть по своему; она есть и останется на веки самым энергическим протестом против догмата папской непогрешимости. Вы можете провозгласить оный единодушно; но я никогда не подам за него своего голоса.

Монсиньоры! Истинно верующие обращают к нам свои взоры, ожидая от нас хоть какого-нибудь врачевства для излечения бесчисленных зол, бесчестящих церковь; ужели вы обманете их надежды? Какова будет наша ответственность пред Богом, если мы оставим без всякого внимания этот торжественный случай, посланный нам Богом для уврачевания истинной веры?

Воспользуемся им, мои братья; вооружимся святой храбростью; сделаем сильное и благородное усилие; возвратимся к учению апостольскому, потому что без него мы имеем одни только заблуждения, тьму и ложные предания.

Воспользуемся нашим разумом и умственными силами для того, чтобы признавать единственно непогрешимыми учителями в деле нашего спасения апостолов и пророков.

Твердые и непоколебимые на камне Боговдохновенного Священного Писания, мы с полной верой пойдем пред лицом мира, и, подобно апостолу Павлу, в присутствии вольнодумцев, мы будем знать единого Иисуса Христа, и сего распятого. Мы одержим победу проповедью безумия Креста, как Павел победил ученых людей Греции и Рима, и римская церковь будет иметь свой славный 89 год. (Бурные крики: «Долой! Вон протестанта, кальвиниста, предателя церкви!»).

Ваши крики, монсиньоры, не страшат меня. Если мои слова пламенны, то мой ум холоден: я ни Лютеров, ни Кальвинов, ни Павлов, ни Аполлосов, но Христов. (Новые крики: «анафема, анафема, отступнику!»)

Анафема, монсиньоры, анафема! Вы хорошо знаете, что протестуете не против святых апостолов, под покровом которых находится св. церковь. Ах! Если бы, покрытые саванами, они могли выйти из своих гробниц, ужели они сказали бы что-либо иное, несогласное с моею речью?

Что вы сказали бы им, когда своими писаниями они говорят вам, что папство уклонилось от Евангелия Сына Божия, возвещенного ими и так бескорыстно запечатленного их кровию? Ужели вы осмелились бы сказать им – мы предпочитаем вашему учению наших собственных пап, нашего Беллармина, нашего Игнатия Лойолу? Нет, нет, тысячу раз нет, если только вы не заградили ваш слух, чтобы не слышать, не закрыли ваши очи, не притупили ваш ум, чтобы не разуметь. Ах! Если всевышний Царь желает наказать нас – пусть десница Его так же тяжело падет на нас, как некогда на Фараона. Он не имеет нужды для этого дозволить солдатам Гарибальди изгнать нас из этого вечного города. Ему стоит только дозволить им обоготворить Пия IX, как мы обоготворили Пресвятую Деву.

Оставьте, оставьте, достопочтенные братья, ваши угрожающие жесты; спасите церковь от гибели, которая грозит ей; ищите единственно в Священном Писании то правило веры, по которому мы должны веровать и исповедовать. Я сказал: «Да поможет мне Бог!»

Эти последние слова, замечает журнал, были приняты с такими знаками неодобрения и шума, как будто все это происходило на театре, а не на соборе.

Все отцы встали; многие оставили залу. Весьма многие из итальянцев, американцев и немцев, и некоторые из французов и англичан, окружили смелого оратора и, дружески пожимая ему руки, свидетельствовали свое полное с ним согласие.

Эта речь, которая, по замечанию того же журнала, в шестнадцатом столетии могла бы доставить отважному епископу славу умереть на костре, в настоящее столетие вызвала только пренебрежение Пия IX и всех тех, которые желают извлекать свою пользу из невежественного состояния народов. Бедные слепцы, они сами упадут в ту яму, которую ископали для других (Пс.7:16)!

C. И. H.

Между всеми христианскими вероисповеданиями православию по преимуществу принадлежит свойство с одной стороны объединять народы православной веры, а с другой не только не стремиться на уничтожение национальной их самобытности, но напротив поддерживать и охранять эту самобытность. Между тем как католичество и протестантство, по существу своих принципов – папства и авторитета разума, стремились и стремятся всегда к обезличению национальностей и подчинению их своим верховным авторитетам. Православная Церковь – единая, как имеющая единую Божественную Главу и неизменно содержащая единую богооткровенную веру, во временно – земном (воинствующем) своем состоянии является в виде отдельных и самобытных национальных церквей. Национальности, входящие в состав православной Церкви, связанные между собою единством православной веры, не обезличиваются и не поглощаются никаким отвлеченным принципом, но живут каждая своею самобытною жизнью. Православная вера равно одушевляет к борьбе за независимость и национальную самобытность как греков, так и славян. И как скоро упрочивается политическая независимость, или по крайней мере национальная самобытность народа, исповедующего православную веру, тотчас является в нем и самобытно-национальная церковь.

Как у других народов, входящих в состав православной Церкви, так и у народа русского, пастыри или представители Церкви в тяжелые времена народных бедствий по преимуществу являлись охранителями народной самобытности. Так было в северной Руси в мрачный период монгольского ига. Так было в западной Руси в тяжелый период подчинения ее польскому господству. Но монгольское иго не касалось веры русского народа и почти не трогало внутренних основ русской народной самобытности, влияя главным образом на политическую независимость народа. Напротив, польское господство, выражая собою господство одушевленного религиозной нетерпимостью католичества, поражало народную веру и вместе с тем стремилось к уничтожению самой национальной самобытности западно-русского народа. Для западно-русса сделаться католиком значило тоже, что сделаться поляком, т. е. совершенно утратить свою русскую народную самобытность. Это с особенною ясностью выразилось в истории западно-русских княжеских и боярских фамилий, – за переходом в католичество, они совершенно ополячивались. Поэтому весьма высокое значение для западной Руси имеет народная заслуга представителей православной Церкви в этом крае. Они по преимуществу охраняли народную самобытность западной Руси в тяжелый период подчинения ее польскому господству. Православие и русская народность в западной Руси всегда составляли единое неразрывное органическое целое, и представители православия были здесь естественными представителями русской народности. От того борьба за народную самобытность против угнетающего господства польщизны всегда здесь неразрывно была соединена с борьбою за православие против угнетающего влияния католицизма, и наоборот.

Но никогда не угрожала самобытности западно-русского народа большая опасность, как во времена унии, посредством которой польское католичество стремилось незаметно, с притворным сохранением православно-русских обрядовых форм, подчинить себе западно-русскую народность. Уния была мастерским изобретением иезуитского коварства. Дворянские западно-русские роды большею частью уже перешли в католичество и ополячились. Простой народ крепко держался православия. Чтобы действовать на него в виду своих целей, иезуиты придумали унию, то есть такое соединение православия с католичеством, при котором внешняя, обрядовая сторона православия оставлена нетронутою. Уния сохраняла, по крайней мере на первых порах, неизменными внешние обрядовые православно-русские формы. Этим она с одной стороны сразу не оттолкнула от себя простой народ, у которого, как известно, всегда и во всяком деле на первый план выступают внешняя сторона дела, а не внутренняя его сущность, а с другой униатскому духовенству давала возможность если не быть, то казаться наравне с православно-русским духовенством представителями русской народности и затем при могущественном покровительстве и содействии польско-католического иезуитизма, мало-помалу совершенно оттереть на задний план православно-русское духовенство. В эту-то тяжелую и крайне опасную для национальной самобытности западно-русского народа эпоху представители православия явились едва ли не единственными и во всяком случае самыми ревностными и неутомимыми охранителями русской народности в западном крае России. И по преимуществу эта высокая и священная, хотя вместе с тем крайне тяжелая и опасная, миссия выпала на долю сельских пастырей православной Церкви, как находящихся в постоянном и непосредственном общении с народом. Укрепляемые и руководимые своими, ревностными по вере православной, архипастырями, сельские пастыри одни почти в эту тяжелую годину твердо держали в руках своих светоч православия и знамя русской народности в западном крае России. Потому велика и достопамятна их историческая заслуга для русского народа в этом крае.

По воссоединении западно-русских областей с их обширным отечеством, в западно-русском народе естественно снова должно было развиться и окрепнуть сознание его кровного родства и национального единства со всем православно-русским народом. А так как ослабление православия в западно-русских областях, во время подчинения их польскому господству, шло об руку с ослаблением народно-русской самобытности; то и укрепление последней, по воссоединении этих областей с обще-русским отечеством, неизбежно должно было идти об руку с укреплением православия. Поэтому конечным актом, долженствовавшим увенчать укрепление народно-русской самобытности в западном крае, естественно было и неизбежно должно было быть воссоединение западно-русских униатов с православной Церковью. Таким образом и здесь конечный и решительный шаг в деле укрепления народной западно-русской самобытности по преимуществу принадлежит пастырям Церкви, как ревнителям православия.

С тех пор, как западный край вошел в состав обширной русской земли и западно-русский народ, по воссоединении униатов с православной Церковью, вошел в состав великой православно-русской семьи, никто, конечно, не угрожает явно самобытности западно-русского народа, и ни один из здравомыслящих обитателей западного края не решится открыто оспаривать то, что это край искони русский. Однако недавние события доказали, что польско-католический фанатизм еще не отказался от надежды восстановить свое господство над этим краем и снова подчинить себе западно-русскую народность. Несмотря на всю, подтвердившуюся самым делом, неразумность и неосновательность этой надежды, уже одна возможность попытки осуществить ее в действительности показывает, что дело укрепления народно-русской самобытности в западном крае еще не вполне окончено и что для полного его окончания еще требуется энергическая деятельность всех ревнителей обще-русской народной самобытности. Западно-русский народ в настоящее время переживает одну из самых знаменательных эпох своей истории, именно эпоху окончательного слияния с обще-русской народной семьей, – эпоху окончательного и всестороннего укрепления своей национальной самобытности, такого укрепления, которое отняло бы у враждебных западно-русскому народу сил всякую надежду когда-нибудь снова подчинить его своему господству, которое сделало бы немыслимой самую возможность попытки к осуществлению подобной надежды. Но как во все другие знаменательные эпохи исторической жизни западно-русского народа представителями и охранителями его национальной самобытности по преимуществу являлись представители православия, так на них же и в настоящее время всецело лежит эта высокая и священная миссия. И по преимуществу миссия эта лежит на сельских пастырях, как таких представителях православия, которые, как прежде находились, так и теперь находятся в ближайшем, непосредственном общении с народом. Они страдали вместе с народом под гнетом польско-католического господства и этими общими страданиями неразрывно связали свою судьбу с судьбою западно-русского народа. С тем же народом они переживали и светлые дни постепенного освобождения этого бедного и приниженного народа от двойного польско-шляхетского и католико-иезуитского гнета. Им же и теперь принадлежит неотъемлемое право и священная обязанность потрудиться в деле окончательного, полного и бесповоротного слияния западно-русского народа с обще-русской православной семьей.

Каким же образом могут и должны действовать теперь сельские пастыри, как представители православно-русского элемента в западном крае России? Их деятельность имеет и неизбежно должна иметь две существенные черты, именно как деятельность ревнителей православия и как деятельность представителей и охранителей русской народности, хотя в практике обе эти черты естественно сливаются в одно неразрывное целое, так как православие в западном крае всегда служило и будет служить одним из главнейших выразителей русской народности.

Конечно, в настоящее время православие в западном крае не подвергается опасности и представители его не преследуются, как все это было во время владычества Польши. Конечно, западно-русский народ теперь в православии, в чем неопровержимо убеждает история его многовековой борьбы за веру православную против преобладающего католицизма. Но если где, то особенно в этом крае пастыри Церкви должны бодро стоять на страже своей, ибо здесь близок сильный и коварный враг православия, и должны направлять все свои усилия к тому, чтобы с одной стороны не дать этому врагу времени и возможности посевать в крае плевелы неправославия, а с другой к тому, чтобы плевелы, прежде посеянные, с благоразумною осторожностью с корнем исторгнуть из среды западно-русского народа. Особенно деятельны в этом отношении должны быть сельские пастыри, потому что корень и основа православно-русского элемента в западном крае сосредоточивается по преимуществу в селениях. Между тем в селениях и доселе еще нередко выдается, а может быть и нарочито выставляется, противоположность между пышною католическою обстановкою и скромною внешностью православно-церковной обрядности, что не всегда остается без влияния на простые сердца и безхитростные умы поселян. В тех местностях западно-русского края, где по преимуществу господствовали уния и католичество, сохраняются и доныне неизменными некоторые, унией и католичеством введенные обряды, как наприм. одпусты²⁹⁸. Одпусты эти по своему происхождению суть чисто-католические обряды, чуждые православной Церкви. То же самое следует сказать и о других церковных обрядах и молитвословиях, введенных унией и католичеством. А между тем в долгий период господства унии и католичества в западном крае народ привык смотреть на эти обряды, как на необходимую принадлежность церковной обрядности, не считая даже их неправославными. Как же должны поставить себя пастыри Церкви в отношении к таковым обрядам? Так как для простого народа церковно-обрядовая сторона религии кажется весьма важною и существенной, то едва ли было бы удобно сразу устранить все привычные народу обряды и едва ли не благоразумнее до времени удержать некоторые из них, но не иначе, как соглашая их с духом православия. Сельским пастырям в западном крае тем труднее сразу уничтожить и тем легче до времени сохранить особенно те из униатско-католических обрядов, какие униатское и католическое духовенство, может быть и преднамеренно, совершало и совершает во дни святых, преимущественно чтимых русским народом. И так как в большей части селений западного края и доселе вместе с православными храмами существуют и католические костелы; то совершение подобных обрядов в православных храмах одновременно с совершением их в костелах, разумеется только в дни святых, чтимых православною Церковью, легко может отвлекать народ от посещения костелов, которое, хотя бы делалось только и из любопытства, не всегда может быть безвредно, особенно для простых поселян.

Но эти обряды должны быть вполне проникнуты православием и строго согласованы с общим строем православно-церковной обрядности. Что же касается обрядов и молитвословий, совершаемых католическим населением не в дни православных праздников и особенно чтимых православною Церковью святых; то исполнение таковых обрядов и молитвословий православными пастырями, хотя бы то и с благовидною целью – отвлечь своих прихожан от костелов не согласно с пастырским призванием их. Между тем есть священники, которые, чтобы отвлечь прихожан своих от костелов, учреждают у себя процессии и торжественные обрядности даже во дни католических праздников и святых. Так, например, в некоторых православных приходах отпусты совершаются 13 июня – в день памяти католического святого Антония Падуанского. Конечно, в этот день воспоминаются и православные святые, но память их православная Церковь празднует не с особенной торжественностью, и народ православно-русский чтит день памяти этих святых не преимущественно пред другими днями. Причиною же избрания этого дня для совершения отпустов в тех православных приходах, которые некогда были униатскими или католическими, служит именно особое чествование памяти Антония Падуанского католическою частью народонаселения, а также и то, что в тех приходах в этот день обыкновенно бывает и ярмарка, обычно установившаяся во времена польско-католического господства в крае. В этом случае нельзя оправдывать совершение одпустов в этот день в православных храмах необходимостью отвлекать народ от посещения костелов. Подобная цель может быть достигнута только прекращением ярмарочного торга в этот день, равно как и в другие дни католических святых, особенно чтимых католической частью населения. Если бы в подобных случаях, в силу нравственного влияния православных пастырей, ярмарки были переносимы на другой ближайший день, посвященный памяти святых, особенно чтимых православно-русским народом, или вообще на ближайший день православного праздника; тогда в костелы на отпусты в дни памяти католических святых стекались бы исключительно католики, а для православных эти дни оставались бы обыкновенными будничными днями. Еще в некоторых православных западно-русских приходах совершается торжественное богослужение не с крестным ходом вокруг храма 27 мая в католический праздник Тела Господня. Не знаем, чем руководствуются в подобных случаях приходские священники; но во всяком случае необходимость отвлекать народ от посещения костелов нисколько не может служить оправданием подобных чисто католических празднований. Напротив, если бы в этот день не совершалось особенно-торжественного богослужения в православном приходском храме; то прихожане, считая этот день обыкновенным будничным днем, спокойно предавались бы своим хозяйственным занятиям и не обращали бы особого внимания на католическое празднование. Между тем торжественное богослужение в православном храме, соединенное с особенной церковной процессией, придает этот дню в понятиях простого народа значение большого праздника. А так как в этот день и в костелах совершается торжественная процессия; то народ легко переходит из храма в костел, и в глазах его теряется различие между католичеством и православием.

Затем православные пастыри западного края России постоянно должны иметь в виду, что приверженность к внешней церковно-обрядовой стороне не может сделать народ истинно православным. Католичество ограничивает религиозное развитие народа почитанием только внешней церковной обрядности, не возводя его на высоту понимания внутреннего содержания этой обрядности. От того-то там такое чрезмерное развитие обрядовой пышности и декоративности, увлекающей и поражающей чувства и фантазию зрителей, и такое настойчивое стремление покровом непонятного языка оградить от понимания народа внутренний смысл обрядности и основные начала христианства. По духу же и учению православной Церкви обрядовая образность не должна приковывать исключительно к себе благоговейное внимание верующих, но должна служить только средством лучшего уяснения основных начал христианства и духовнаго усвоения их. В богопознании, о богопочитании равномерно должны участвовать как тело, так и дух человека, и потому православная церковнообрядовая образность, не отличаясь декоративной пышностью и широкой торжественностью, поражающей внешние чувства человека и приковывающей к себе исключительно его внимание, носит на себе печать священного спокойствия и возвышенной простоты, возводящей дух человека от внешнего к внутреннему, от видимого к невидимому. Отсюда обязанность как всякого православного пастыря, так в особенности сельского пастыря в западном крае России не ограничивать благочестие верующих одним только благовейным почитанием церковно-обрядовой внешности, но возвышать их религиозное развитие до внутреннего, духовного богопознания и богопочитания. Потому нигде так не важно для сельского пастыря избирать предметом как церковных, так и частных собеседований с пасомыми изъяснение внутреннего смысла церковной обрядности, как в западно-русском крае. И особенно это важно в отношении тех обрядов, которые сохраняются в православных приходах от времен униатско-католического господства в крае и которые совершаются в православных храмах одновременно с костелами. А так как торжественно-декоративная католическая обрядность всегда перед глазами у западно-русского народа, то подобные изъяснительные собеседования необходимо должны до некоторой степени иметь характер сравнительно-полемический. Западно-русские православные пастыри постоянно должны иметь в виду, что сохранение в православных приходах некоторых, католичеству собственно свойственных, обрядов есть не более, как временная уступка укоренившейся в народе во времена униатско-католического господства в крае привычке к пышно-декоративным католическим обрядам, и что конечною целью их пастырской деятельности должно быть уяснение народу значения этих обрядов в духе православия, а также уяснение и того, что те из этих обрядов, какие не согласуются с духом православия, не могут иметь место в сем последнем. Только с достижением этой конечной цели народ вполне уяснит себе глубокое различие между священною простотою православной и декоративною торжественностью католической обрядности; и только тогда прекратится безразличное хождение некоторых как в храмы, так и в костелы, и безразличное участие как в православных, так и в католических церковных обрядах и процессиях. А подобное безразличие в некоторых местностях западного края действительно существует. Именно, оно существует в тех местностях западного края, где уния и католичество в прежние времена успели прочно укрепиться и привлечь к себе значительные массы народа.

Вот на это-то обстоятельство и должно быть обращено самое серьезное внимание православных сельских пастырей в западном крае. Самые настойчивые убеждения должны быть обращены на то, чтобы искоренить в народе безразличное хождение и в храмы и в костелы, безразличное участие и в православных и в католических обрядах и процессиях, безразличное чествование в домах и католических и православных икон и т. п. Все это, конечно, могут назвать мелочами; но в этих мелочах выражается внутренний склад религиозных убеждений, как и вообще в совокупности жизненных мелочей выражается духовный склад человека. Да и может ли что-нибудь в деле религии быть названо мелочью? Вся энергия православных пастырей должна быть направлена на укрепление в народе искренних и глубоких религиозных убеждений. Кто имеет твердые религиозные убеждения, тот не будет безразлично относиться к молитвословиям других исповеданий. И если православный, при одновременном молитвословии как в православном храме, так и в костеле, безучастно, из пустого любопытства присутствует в последнем; едва ли не так же безучастно он будет присутствовать и при православном богослужении. Если же он при этом принимает искреннее участие в молитвословии другого исповедания; то, значит, он предпочитает его православию и находит в нем лучшие условия для молитвенного обращения к Богу, чем в православии. И то и другое было бы печальным явлением как везде в православной России, так в особенности в западнорусском крае, где наиболее драгоценна твердость в религиозных убеждениях, простирающаяся до самых незначительных проявлений.

В нынешний день воспоминаем мы торжественное вшествие Иисуса Христа в Иерусалим. Он торжественно вошёл в св. град, сидя на молодом осле, как имели обычай въезжать в свою столицу древние цари израильские. Весь народ с радостью устремился к Нему на встречу. Многие снимали с себя одежды и устилали ими дорогу; другие, держа в руках своих финиковые ветви, окружали со всех сторон шествующего Спасителя; все громогласно восклицали: «Осанна Сыну Давидову! Благословен грядый во имя Господне!» – И с такими радостными кликами провожали Его до самого храма иерусалимского.

Св. Церковь, вспоминая это торжественное событие, собрала нас сегодня в храм и, чтобы живее напомнить, как некогда встречали Иисуса Христа в Иерусалиме, она даёт нам в руки ветви, подобно тому, как держал их народ израильский, встречая Иисуса Христа. В своих священных песнях она неоднократно повторяет радостное восклицание: «Осанна Сыну Давидову! Благословен грядущий во имя Господне!» Всё это она делает для того, чтобы мы с радостью обращали свои сердца к Господу, невидимо среди нас присутствующему во храме, как израильтяне встречали Его при шествии в Иерусалим.

Вижу, братия, что сердца ваши в нынешний день исполнены особенной радостью; вы и оделись сегодня по праздничному, чтобы встретить грядущего к нам Господа; каждый из вас спешит принять священную ветвь, чтобы участвовать в общем торжестве. Смотря на это множество народа со священными в руках ветвями, невольно переносишься в то время, когда Господь торжественно шествовал в Иерусалим, и припоминаешь ту торжественную встречу, какую некогда делал Ему народ израильский; невольно уста повторяют: «Осанна Сыну Давидову! Благословен грядущий во имя Господне!»

Но подражая радости, с какою народ израильский встречал Иисуса Христа, шествующего в Иерусалим, мы должны беречь себя от того нечестия, которое исполняло сердца израильского народа. В чём же этот народ показал своё нечестие? В том, что он своего Царя и Спасителя, Иисуса Христа предал на смерть. Не более как через шесть дней после того радостного события, когда восклицал: «Осанна Сыну Давидову! Благословен грядущий во имя Господне!» – тот же самый народ неистово кричал к правителю иерусалимскому Пилату: «распни, распни Его!» Таково было непостоянство сердца иудеев! То оно радуется и благословляет своего величайшего Благодетеля; то ожесточается против Него до того, что готово предать Его на смерть. Народ израильский, привязанный к мирским благам, к богатству, славе и удовольствиям, радовался; когда Иисус Христос с торжеством, как царь, входил в Иерусалим; он мечтал, что Иисус Христос в скором времени воссядет на престол Давида – отца своего и доставит народу богатство, славу и всякие земные удовольствия. Стало быть, Он встречал Его не с любовью к Нему, а с любовью к себе самому. Поэтому, когда увидел, дел, что Иисус Христос хочет обогатить свой народ не благами земными, а благами духовными, и спасти его не силою и могуществом земных царей, а своим смирением и уничижением; то и озлобился против Него и стал неистово кричать: «распни, распни Его!» От сего-то нечестия должны мы беречь свои сердца.

Но неужели можно дойти до такого неистовства, чтобы кричать: «распни, распни Его?» На это конечно не решится из нас самый преступный человек. Но если внимательнее всмотреться в жизнь, если прислушаться к голосу совести, то нельзя не заметить, что дело, о котором нам страшно и помыслить, совершается нами весьма часто. Так ли мы живем, как желает и требует от нас наш Спаситель? Исполняем ли мы все Его святые заповеди? Любим ли Его так, чтобы, ради Его, готовы были отказаться от всякого неправого дела, которое может доставить нам выгоду или удовольствие? Словом: идем ли мы по стопам Его? Если же нет в нас искренней любви к Иисусу Христу и старания подражать Его святому примеру и во всем исполнять св. волю Его; то мы становимся подобными израильскому народу, который свое богатство, славу и удовольствия считал для себя дороже своего Царя и Господа. О таких людях св. апостол говорит, что они второе распинают Господа.

Никто из нас не дерзнет и помыслить о том, чтобы вопиять: «распни, распни Его!» Но сколько у нас ненависти против наших ближних! Как часто у нас проходят часы и дни в том, чтобы придумать какое-либо зло для наших ближних, отмстить им за какую-нибудь обиду, или из зависти повредить им! Как часто мы грубым словом или насмешкою огорчаем своего ближнего и заставляем его гневаться на нас! Сколько бывает таких случаев, что мы не только отказываемся помочь нашему ближнему в какой-нибудь нужде или беде, но и сами делаем ему неправду – или обманом, или насилием? А всё, что мы делаем нашим ближним, Господь наш Иисус Христос относит к Себе самому: «Всё, что вы делаете для братий моих, вы делаете для Меня», – говорит Он. Стало быть всякая обида, какую причиняем мы нашему ближнему, есть обида самому Иисусу Христу. Притесняя ближних наших, мы в лице их распинаем самого Христа.

Видите, братия, что каждый из нас не далек от того нечестия, которое совершил народ израильский. При нынешней торжественной встрече Господа Иисуса Христа во храме с ваиями, ветвями и хвалебными в честь Его песнями, вознесём к Нему молитву, да даст Он силы любить Его более всего и всех и во всём и всегда исполнять святую и благую волю Его. Аминь.

Для человека, на первых ступенях его умственного развития, вся природа представляется живым и чувствующим существом. Собственные чувства и состояния первобытный человек переносит и на бездушную природу, в ней ищет сочувственного отзыва на свои скорби и радости. Ветер и лес, огонь, река, солнце, звёзды… все предметы видимой природы – это живые существа; они знают, что делается с людьми, какая судьба их ждёт впереди, и так или иначе выражают им своё сочувствие. И доселе в народе существует много поверий, основывающихся на этом давнем и теперь уже более или менее забытом родстве с природой³⁰⁰. Христианская вера, строго разграничивая область духа и материи, не могла мириться с таким оживотворением бездушной материи, составлявшим основу языческого культа. Но обличая вытекающие из оживотворения природы языческие представления, наша проповедь иногда пользовалась народными представлениями и также переносила на природу свойства существ одушевлённых, разумных, и ставила природу, покорную велениям Господа и с неизменной правильностью исполняющую все предначертанное ей, в назидание людям, уклоняющимся по своей злой воле от святых велений Господа. Показавши неизменное, правильное течение всего совершающегося в природе, один анонимный проповедник замечает: «все, братие, боится Бога и трепещет повелений Его. Только мы, люди, все преступаем повеления Его, заповедей Его не храним, отцев своих не слушаем, по злому своему уму, по первому проклятию и непокорливому безумию».³⁰¹ «В слове от видения Апостола Павла³⁰² говорится, между прочим, что солнце, месяц и звезды, море и реки, и земля вопиют к Богу о неправдах человеческих и испрашивают у Него дозволения наказать людей; но милосердый Бог, в ожидании покаяния грешных людей, медлит своим праведным судом. Это представление о стихиях, вопиющих к Богу против неправд человеческих, до такой степени привилось к народному сознанию, что дало собою тему для народного стиха, в котором земля также представляется жалующейся Господу на людские беззакония. «Тяжел мне, Господи, вольный свет, тяжелее много грешников, боле беззаконников. Господь отвечает в духе того же благосердия, как это представляется в «видении апостола Павла»: «потерпи же ты сыра земля, потерпи же ты несколько времечка, не придут ли рабы грешные к самому Богу с покаянием…»³⁰³. В народном сознании прежние, язычеством воспитанные, понятия о матери-земли, как о чем-то священном, божественном, не утратились, а только видоизменились. Она представлялась святынею уже в христианском смысле, как безгрешная и нетерпящая грехов людских, грехов – опять уже в христианском смысле, то есть именно тех грехов, какие указывались и обличались в жизни проповедниками в нашу жизнь новых христианских начал и, между прочим, церковными проповедниками. Не удивительно, что простой человек, совершивший грешное, по его сознанию, дело, прежде всего мог почувствовать, что он оскорбляет тем мать свою, сыру землю, которая сама по себе безгрешна, а постоянно подавляется тяжкими грехами человеческими; не удивительно, что пред этой святыней своей захочет он излить свои покаянные чувства. Припомним здесь учение стригольников о том, что вместо священников можно исповедоваться земле³⁰⁴. Эта мысль отступников православия родилась, кажется нам, на народной почве. В сборнике русских духовных стихов Варенцова приводится один стих, – это стих на тему: «какого тяжкаго греха земля не может простить». Мы приводим этот стих, потому что в нем высказывается очень ясно та мягкость, снисходительность морали, какая составляет характерную особенность нашей древней народной проповеди.

Уж как каелсе молодец сырой земле:

Ты покай, покай, матушка сыра земля!

Есть на души три тяжки греха,

Да три тяжкие греха, три великие:

Как первый на души велик-тяжек грех –

Я бранил отца с родной матерью;

А другой на души велик-тяжек грех –

Уж я жил с кумой хрестовою,

Уж мы прижили младого отрока;

А третий то на души велик-тяжек грех –

Я убил в поле брателка хрестового,

Погубил ишо челованьице хрестное.

Не считаем нужным объяснять, сколь тяжким, по суду русских людей, должно было казаться первое прегрешение – оскорбление отца с матерью. Но замечательно, что два последних греха, в которых каялся молодец сырой земле, были грехами против новой христианской веры. Замечательно и то, что народ, если он был творцом духовного стиха, умеет разграничивать в уставах новой веры существенное от второстепенного. Вот какую речь ведёт он от лица земли:

Как спроговорит матушка сыра земля:

Во первом греху тебя Бог простит,

Хоть бранил отца с родной матерью,

Втогды глупой был, да неразумной слыл;

И во другом-то греху тебя Бог простит,

Хоша жил с кумой со хрестовою,

Хоша прижили младого отрока, –

Втогды холост жил, да нежонатой слыл;

А во третьем-то греху не могу простить,

Как убил в поле брателку христового,

Погубил челованьице хрестное!³⁰⁵

Солнце было когда-то высшим божеством для наших язычествующих предков: народ с благоговением смотрел на своего благодетеля, который прогонял страшную, пугающую тьму, уничтожал своими тёплыми, животворными лучами мертвящую стужу нашей длинной, морозной зимы и приносил откуда-то тёплые летние дни, водворяя всюду радость и жизнь. Это благоговейное отношение к благодетелю солнцу вытекало прежде всего из ощущений чисто физического свойства. Но, кроме физической стороны, в человеке есть другая духовная, нравственная. В раннюю эпоху народной жизни преобладающее значение имеет первая, т. е. физическая сторона, а духовная, нравственная ещё как бы спит. Христианство было возбудителем духовных сил русского народа и указало для него другое солнце, другой свет не вещественный, а духовный, – свет, прогоняющий не ту тьму, которая вне человека, а которая в нём самом, тьму неведения и неверия – пробуждающий к жизни не окружающую природу, а самую душу человека, проливая в неё животворные лучи всеоживляющей, всесозидающей любви. Но с переменою верований не могло совершенно изгладиться в народном сознании представление о солнце, как о начале живом и благотворном. Нам кажется, что отголосок старинных языческих понятий о солнце отражается в том, часто встречающемся в наших древних проповедях, сказании, что солнце не заходит в течение всей светлой недели, и тем как бы высказывает своё сочувствие народному торжеству и вместе с людьми радуется великому событию Христова воскресения!

Все высказанные нами замечания о характерных особенностях анонимной проповеди, доказывающих её народность, касаются более внешней стороны – языка и образности выражений. Теперь мы перейдём к рассмотрению того, какова была эта проповедь в своём внутреннем содержании, каких сторон русского быта касалась она. Первый и существенный вопрос русского человека, принявшего новую веру и желавшего жить по уставам новой веры – это вопрос о том, «како жити христианом»? Все древнерусские проповеди служат прямым ответом на этот один, общий вопрос. Всё различие между ними состоит от того, что один из них, как напр. «слово св. отец како жити крестьяном», «поучение ко всем христианом», и некотор. друг., – носят на себе характер энциклопедичности и касаются по возможности всех вопросов, какие ставились жизнью нашей древней проповеди, так что могли быть домостроями своего времени; тогда как другие – были менее энциклопедичны и ограничивались не многими вопросами, круг которых, впрочем, весьма не широк. Так как все древнерусские проповеди, говоря вообще, были слишком похожи одна на другую по своему содержанию и повторялись не только в мыслях, но даже нередко и в самых выражениях, – – то мы считаем излишним подробный анализ содержания древнерусской анонимной проповеди, тем более, что основные, средоточные пункты нашей древней, как анонимной, так и авторизованной проповеди были одни и те же, так что сказанное уже нами о содержании проповедей, принадлежащих известным нашим проповедникам, может быть до некоторой степени приложено и к анонимной проповеди. Некоторою особенностью анонимной проповеди можно поставить то, что здесь более настойчивым образом обличается двоеверство, смущавшее русских христолюбцев, ревнителей правой веры. Судя по тому, что в двоеверстве обличаются не только невегласы, невежи, но и вежи, т. е. люди передовые, более других знающие и служившие для других образцом, нужно думать, что эта проповедь древнего происхождения, той древней эпохи, когда язычество ещё не сделалось преданием старины, а было живою основою жизни³⁰⁶. Полною применимостью к потребностям времени и характеру слушателей отмечены древние слова, объясняющие происхождение и значение христианских праздников³⁰⁷, убеждения ходить в церковь – это главное училище новой веры, чаще совершать молитву, которая могла служить самым обычным и более или менее сознательным выражением и вместе укреплением новой веры. Показывая важность и святость молитвы, как домашней, так и общественной-церковной, наша древняя проповедь настойчиво проводит ту мысль, несколько поэтическую, хотя и не противоречащую догматическому учению, что в этом деле святом принимают самое живое и непосредственное участие наши ангелы-хранители. Самая мысль молиться внушается ангелом Божиим. «Если в ночи придёт тебе мысль, восстань и помолись Богу. Разумей, яко святой ангел приста тебе, и той есть глаголяй тебе»³⁰⁸. Не послушает человек этого ангельского внушения – ангел делается печален, и, являясь пред лицо Божие, с плачем поведает грех того человека³⁰⁹. Но зато с каким участием и радостью относятся ангелы Божии к тем, кто усерден к молитве и часто посещает храм Божий: «елико бо церкви обыйдет человек в ночи или во дни, то и стопы ногу его чтомы суть от святых ангелов»³¹⁰. Поп Аммоний видел ангела, который стоял одесную алтаря и записывал входящих в церковь, заглаждая выходящих по лености³¹¹. Ангелы Божии наблюдают и за тем, как люди стоят в церкви, и радуются, если видят истовую молитву: «Мнози убо невегласи, – поучает русский златоуст, – махающе по лицу своему рукою, творяще крестятся, всуе труждаются занеже не исправляют истово креста на лице своем, тому бо маханию бесы радуются. А еже кто крестится истово, покладая руку свою на челе и на животе, и на правом раме, и потом на левом, то ангелы зряще веселятся, истинного креста воображаема на лицах их. И ангел Господень написует тогда входящие в церковь Господню со страхом и верою». За этими поэтически образными, религиозными представлениями об ангельском соучастии и содействии в исполнении обязанностей, возлагаемых уставом новой, христианской веры, сказалось, нам кажется, сознание собственной религиозной немощи и бессилия и нужда в помощи существ более сильных и крепких верою – ангелов.

Направляя свои усилия к укреплению народа в православии, сельские пастыри тем самым укрепляют в западнорусском народе и сознание его национального единства с общерусской народной семьёй, так как православие и русская народность, как мы уже говорили, составляют одно неразрывное органическое целое. Но принадлежность к русской народной семье, кроме религиозных отношений, должна проявляться и во всех других жизненных отношениях. Она должна быть руководящим и всеобъемлющим началом народной жизни. Если где, то особенно в западно-русском крае космополитизм имеет вредное влияние, потому что здесь русская народность непосредственно становится с другою народностью, долгое время господствовавшею в крае и доселе не вполне отказавшеюся от притязаний на это господство. Поэтому здесь русский человек должен быть вполне и во всем русским. Не относясь враждебно к другим национальностям, сближаясь с ними по возможности и даже заимствуя от них достойное заимствования, он однако не должен делать никаких уступок в характеристических национально-русских особенностях, не должен рабски подражать чуждым национально-жизненным обычаям, тем более не должен стыдиться своей национальности и принадлежность свою к русской народной семье маскировать приемами, свойственными другой национальности. Принадлежа к господствующей в крае национальности, русский человек должен свободно и широко проявлять в своей жизни свои добрые национальные черты, должен быть тверд в национальных убеждениях и твердость эту проявлять во всех практически жизненных мелочах, потому что жизнь – и частная и общественная – именно и слагается из совокупности так называемых мелочей; необходимость великих национальных подвигов не часто встречается в жизни. Только тот народ может пользоваться уважением других народов, который сам уважает свою национальность. И поляки, может быть, отчасти и потому не отказываются от притязаний на господство в западно-русском крае, что нередко замечают в представителях русского народа, действующих в этом крае, какое-то странное, чтобы не сказать более, национальное самоунижение.

Что же может и должен делать сельский пастырь для укрепления в западно-русском народе сознания национального единства с обще-русской православной семьей? Ясно понимающие свою национальную задачу западно-русские сельские пастыри прежде всего озаботятся, чтобы вся их собственная как семейная жизнь, так и общественная деятельность была запечатлена истинно-русским народным характером. Сельский пастырь и везде в России является ближайшим к народу представителем образованных классов общества и служит для народа образцом как частной, так и общественной жизни и деятельности. Но особенно важное значение в этом отношении имеет положение сельского пастыря в западном крае. В недалеких отношениях к простому народу, кроме священников, стоят на Руси ещё помещики и управляющие имениями, и этот класс людей, во всяком случае сравнительно образованных, в Великороссии, будучи по национальности большею частью однороден с народом, производит значительное влияние на быть народный. В западном же крае этот класс большею частью не только чужд народу по национальности и характеру своей цивилизации, но, в силу исторически образовавшихся воззрений на общественное устройство, относится к народу с пренебрежением и нередко даже враждебно. Между большинством этого класса и народом нет ничего общего. Далее, большая часть местностей в средних русских губерниях мало представляет удобств для преимущественного, или исключительного занятия земледелием. От того жители этих местностей занимаются преимущественно ремесленными и промышленными предприятиями; вследствие чего они имеют частые сношения с городскими жителями, преобладающее большинство которых в Великороссии по национальности совершенно однородно с сельским населением. Неизбежное при этом ознакомление с горожанами естественно не остаётся без влияния на сельский народный быт. В западном же крае народ преимущественно занимается земледелием, а если и производит кое-какие торговые обороты большей частью также земледельческими и вообще сельскохозяйственными продуктами, то все эти обороты находятся в руках скупщиков-евреев. Равным образом при посещении городов поселяне западного края на каждом шагу сталкиваются с теми же евреями-скупщиками и факторами, а с людьми не еврейского происхождения имеют только официальные сношения, при которых, разумеется, нет места никакому бытовому влиянию. Таким образом в западно-русском крае сельские пастыри являются почти единственными представителями цивилизованной жизни, близкими к народу и производящими влияние на быт народный. Потому-то и составляет дело чрезвычайной важности то, чтобы весь быт сельских пастырей в западном крае был истинно русским бытом и чтобы вся их общественная деятельность была запечатлена истинно-русским народным характером.

И прежде всего язык сельских пастырей, равно как и семейств их, должен быть чисто-русский. Вообще говоря, в семействах сельских пастырей западного края в настоящее время и на самом деле господствует русский язык. Но в общественной жизни западного края были условия, подрывавшие господство русского языка. Эти условия исчезли только в недавнее время, да и то не вполне, и последствия их до известной степени чувствуются ещё и в настоящее время. Язык высшего сословия в крае, дававшего тон всей общественной жизни края, был польский. Естественно, что всё, соприкасавшееся с этим сословием, связанное с ним какими бы то ни было житейскими интересами, – всё, желавшее иметь какое-нибудь значение в обществе, вынуждено было говорить по-польски. Кто не владел польским языком, или не желал говорить на нем, тот оставался одиноким, изолированным среди всех проявлений общественной жизни. Вследствие подобных условий общественной жизни, польский язык господствовал во всех семействах, принадлежащих к образованным классам общества, к шляхетскому сословию края. Не удивительно, что и члены священнических семейств, не желавшие быть совершенно лишенными участия в общественной жизни и замкнутыми в своем исключительном кружке, вынуждены были говорить по-польски. Да и сами священники, житейские интересы которых в прежнее время во многих отношениях были связаны с помещичьим сословием края, в своих сношениях с лицами этого сословия также вынуждены были объясняться по-польски. Таким образом в семействах священнических образовалась привычка к польскому языку. А привычка, издавна укоренившаяся, составляя, как говорится, вторую природу человека, не легко и не скоро исчезает. Потому не удивительно, если и доселе иногда слышится в семействах священнических польская речь. Но в настоящее время нет никаких побуждений к употреблению польского языка: в общественной жизни господствуют русские элементы и сами поляки по возможности стараются говорить по-русски; нет также и никаких интересов, которые бы вынуждали к употреблению польского языка. Напротив, влиятельное положение сельских пастырей в среде западно-русского народа обязывает их быть во всех отношениях точными и непреклонными представителями православно-русского элемента в крае. Поэтому употреблять польскую речь в обыкновенных между собою разговорах, без всякого серьезного побуждения, по одной только причине тогда как сами поляки равно так и все другие не русские обыватели края, при всяком удобном случае стараются нарочно выказать знание русского языка, составляет непростительное легкомыслие, непростительное невнимание духа времени, непростительное невнимание к народно-русским интересам в крае.

Конечно, некоторая особенность в выговоре западно-русских сельских священников, равно как и семейств их, неизбежна вследствие постоянного общения их с народом, говорящим частью на малороссийском, частью на белорусском наречии, со значительной примесью в том и другом польских слов и оборотов. Но западно-русский народ, сколько мы знаем по собственным наблюдениям, почти вполне ясно понимает великорусскую речь, любит употреблять ее в разговорах с людьми из цивилизованных классов и как бы гордится знанием ее, нередко даже обижаясь, если в разговоре с ним люди из цивилизованных классов намеренно избегают великорусской речи. Это и понятно, так как малорусская и белорусская речь напоминает западнорусскому народу тяжелое время крепостного состояния, когда эта речь служила как бы клеймом, обозначавшим его низшее положение в общественном строе; тогда как великорусская речь является в глазах западнорусского народа принадлежностью элемента высшего и господствующего в крае. Поэтому западнорусские сельские пастыри имеют полную возможность и должны считать непременной своей обязанностью в сношениях с народом употреблять чисто-русскую речь и через то распространять и укреплять знание ее в народе. Особенно многого в этом отношении можно ожидать и требовать от молодых священников, которым современное школьное образование должно было доставить вполне основательное знание русского языка. И если где, то особенно в западнорусском крае должно быть обращаемо самое серьезное внимание на изучение русского языка в духовных школах. Но школа в этом отношении не может сделать всего, без поддержки семейства. Русский язык только тогда сделается своим – родным языком для воспитанников духовных школ западного края, когда они будут начинать изучение его ещё до школы в семействах, когда они с первых дней своей жизни от всех окружающих будут слышать, если неисключительно, то преимущественно, русскую речь и особенно если постоянно будут её слышать от тех близких к ним людей, которые с нежной заботливостью ухаживают за ними во время детства. Если таким образом русская речь, как говорится, всосётся в них с молоком матери, то в последствии никакие влияния не ослаблят в них привязанности к этой родной речи. Поэтому, если вообще непростительно русскому человеку, хорошо знакомому с русским языком, без особой нужды употреблять польскую речь в обыкновенных разговорах, то тем более непростительно употреблять её без настоятельной нужды в присутствии детей. Говорят, что много мешает усвоению детьми чистой русской речи в домах священников прислуга из местного простонародья, и в этом есть доля правды. Дети чрезвычайно восприимчивы, и если находятся преимущественно на попечении прислуги, то легко усвояют как её манеры, так и обычную её речь. Но против этого, до некоторой степени, конечно, неизбежного неудобства можно с успехом бороться. Для этого родители должны возможно больше держать детей при себе, возможно чаще разговаривать и заниматься с ними, вообще на развитие их обращать возможно большее внимание, а прислугу остерегать от употребления в присутствии детей не русской речи и саму её приучать к речи русской. Таким путём легко можно до наименьшей степени ослабить влияние на детей разговорной речи домашней прислуги. Тот факт, что не только в домах польских помещиков, но и в домах их оффициалистов из поляков, даже в домах самой беднейшей шляхты вся прислуга из малорусов или белорусов выучивалась говорить по-польски и польским языком говорила как своим родным, служит крепким ручательством в том, что сельский священник западного края, особенно при теперешних благоприятных обстоятельствах, легко может водворить чисто-русскую речь не только в своей семье, но и в своём приходе. Одно здесь требуется от священника – добрая воля и усердие к своему долгу.

Проявляя в своём домашнем быту чисто русские народные черты, западно-русский сельский пастырь, ясно понимающий свою национальную задачу, озаботится, чтобы и в его отношениях к пасомым вполне господствовало православно-русское направление. Кто внимательно наблюдал отношения сельских пастырей к пасомым как в православно-русских, так и в католических приходах, тот, без сомнения, заметил различие этих отношений. Отношения ксендза к прихожанам носят на себе характер аристократизма. Все его симпатии лежат в поместной аристократии, а простой народ он только терпит, как необходимую основу аристократии. Такое направление выражается во всех его отношениях к простому народу, как официальных, так и частных. Отношения православно-русского сельского пастыря напротив запечатлены характером патриархальной простоты и благодушия, которые вообще составляют основные черты русского народного характера. Принадлежа по образованию и общественному положению к более высшему, чем простой народ, классу общества, он вполне и искренно прост в обращении с простым народом, и чем выше его образование, тем искреннее и полнее эта простота. Он внимательно изучает все стороны быта народного, содействующие или препятствующие его духовному развитию, и заботится о развитии первых и ослаблении других. Он охотно беседует с народом о духовных его нуждах, внимательно выслушивает обращающихся к нему за разрешением разных недоумений и дает добрые советы; вообще относится к пасомым, как отец к детям. Подобные патриархально-отеческие отношения к простому народу особенно должны быть свойственны западно-русским сельским пастырям, так как история неразрывно связала их с народом общими страданиями под двойным игом польско-католического господства. И подобный характер отношений сельских пастырей к простому народу, как представляющий явную противоположность отношениям ксендзов к народу, особенно сильно может содействовать как распространению и укреплению православия, так и возвышению русской народности в крае.

Все сказанное нами о деятельности сельских пастырей западного края России, как представителей православия и русской народности в крае, сводится к следующему. Было время, когда западно-русские сельские пастыри призваны были совершать высокие подвиги для поддержания православия и охранения самобытности западно-русского народа, когда они мужественно боролись с сильными и коварными врагами православия и русской народности в западном крае, – когда они терпели преследования и бедствия за свою верность православию и русской народности. В это тяжелое время они оказались достойными своего высокого призвания. Теперь настало другое время, когда существенные черты православия и русской народности должны быть проведены до мельчайших подробностей жизни западно-русского народа, так чтобы совершенно изгладились все чуждые примеси, внесённые в жизнь этого народа многовековым польско-католическим господством, и чтобы вся жизнь его носила на себе чистый православно-русский характер. Как история деятельности западно-русских сельских пастырей, так и характер их современной деятельности убеждают в том, что они и в настоящее время явятся добрыми и энергическими деятелями для полного водворения православия и русской народности в западном крае России.

П.Р.

Один из священников обратился к редакции с таким вопросом: «Должно ли допускать к св. причащению живущих несколько лет с наложницами, равно и сих последних, не желающих вступить в брак законный, несмотря на увещания, которых подобные люди не хотят почасту выслушивать? А таковых особ в моём приходе, к прискорбию, три пары. Я допускаю их к сему величайшему таинству с тяжким прискорбием и утеснением своей совести».

Ответ на этот вопрос заключается в «Известии Учительном», находящемся при служебнике. Там прямо сказано, что не должно допускать к таинству св. причащения «явных грешников», как недостойных, а в числе явных грешников поименованы: «наложниц имеющие и самые тыя наложницы», и строго внушается, что сие иерею «ведати подобает». Правда, Духовный Регламент запрещает приходскому пастырю буквально следовать древним правилам касательно епитимии и надолго отлучать грешников от св. причащения. Но это постановление регламента касается тех грешников, которых грехи не явны и не производят соблазна в Церкви, притом таких, которые на исповеди выражают раскаяние в своих грехах и не показывают упорства оставаться при них постоянно; таких же грешников, которых грехи известны всему приходу, и о которых всякий знает, что они не намерены оставлять этих грехов, постановление это вовсе не касается. Такие грешники, как явно пренебрегающие властью церковною, должны подлежать всей строгости суда церковного. Они тоже должны быть по отношению к Церкви, как сказал Спаситель, что «язычник и мытарь». Иначе какое же будет различие между покорными сынами Церкви, свято сохраняющими её уставы и повинующимися гласу своего пастыря, и теми, которые эти уставы ни во что не вменяют и увещаний своего пастыря вовсе не хотят слушать? Какой был бы соблазн для сынов Церкви, со страхом приступающим к святейшему таинству, когда наряду с ними стали бы допускаться явные и нераскаянные грешники? Чем оградит пастырь святость таинства брака, если он, так сказать, пред лицом самого Христа, станет давать одинаковые права наряду с законными и честными супругами, лицам беспутно живущим и презирающим брак? И когда особенно может быть вредно такое безразличие, как в нынешние времена, когда так много приносится к нам с запада идей, противных православному учению о браке?!

Мы не думаем, чтобы всё это было неизвестно достопочтенному и искренно преданному делу своего служения о. иерею, предложившему редакции поставленный выше вопрос; напротив, мы убеждены, что ему совершенно известно правило, заключающееся в «Известии Учительном», и вся важность нарушения этого правила. Он решается допускать к святейшему таинству упомянутых им лиц «с крайним прискорбием и утеснением своей совести». – Может быть, эти лица представляются пастырю в таких обстоятельствах, по которым трудно отнести их к категории явных грешников, по недостаточности положительных юридических доказательств в глазах целого прихода, что они имеют незаконные сожительства. Может случиться, что хотя молва народная громко свидетельствует о таком сожительстве, но если дело повести судебным порядком, не найдётся ни одного доказательства, которое подтверждало бы справедливость этой молвы. Стало быть, суд священника над такими лицами исключительно будет основываться на том признании, какое будет сделано ему при исповеди. И священник своим судом, то есть отлучением этих лиц от причащения, только будет подтверждать народную молву, следовательно поступок неявный сам сделает явным перед всем народом. В таком случае действительно священник может прийти в затруднение и опасаться обвинения в том, что он открытое ему на исповеди делает всем известным. Если в самом деле пастырь имеет дело с такими грешниками, то долгом считаем заметить, что его положение в таких случаях не есть вовсе безысходное. В «Ставленной Граммате» священнику дано ему ясное руководство на те случаи, когда он в своей пастырской практике бывает поставлен в недоумение и затруднение. В этих случаях он обязан отдавать дело на суд своего епископа. В частности, относительно исповеди, в «Ставленной Граммате» сказано, что «вящшия вины он (священник) должен нам (то есть епископу) представляти». Какая же ещё вящшая вина может быть, как не эта, когда лица, принадлежащие к его приходу, живут в преступной связи между собою, не обращают никакого внимания на увещания своего пастыря и подают своим поведением соблазн прочим прихожанам, хотя нельзя представить прямых улик их преступного поведения?

Итак, если пастырь не видеть никакой надежды исправить согрешающих, то он должен предать это дело на суд своему архипастырю, или просить его наставления, как ему поступать с такими лицами.

Поздравляю вас, возлюбленные мои, с принятием Святых Таин! Так вы сей час поздравляли друг друга; так и я поздравляю вас теперь.

Что́ удостоились мы получить ныне – это такое неоцененное приобретение наше, такое преддивное и прерадостное событие, какое мог устроить и устроил для нас только один Бог по безмерной любви своей к нам! Мы сподобились ныне самым тесным образом соединиться с Господом Богом и Спасителем нашим Иисусом Христом.

Милосердый Господь наш всегда пребывает с нами. С нами Он и тогда, когда поддерживает и хранит нашу жизнь. С нами Он и тогда, когда мы молимся Ему – в домах ли своих, наедине, или же в этом-вот святом храме, совместно с другими. С нами Он и тогда, когда мы творим добрые дела и удаляемся от худых. Но во всех этих случаях Он пребывает с нами благодатною силою своею. Теперь же через причащение Честного и Святого Тела и Крови Его мы соединились с Ним и по душе и по телу, теперь Он живёт в нас, – теперь Он в нас пребывает, а мы в Нём, как Сам Он об этом сказал: «ядый Мою плоть, и пияй Мою кровь, во Мне пребывает, и Аз в нем» (Ин.6:56). Вот что мы приобрели, вот что совершилось с нами через принятие Святых Таин!

Что может быть для нас драгоценнее такого приобретения, что может быть отраднее такого события?! Прислушайтесь к сердцу своему, и вы услышите, что оно бьётся теперь такою небесною радостью, какую мы испытываем в жизни своей только тогда, когда причащаемся Тела и Крови Христовой. Посмотрите друг на друга: какая неземная радость сияет у всех на лицах, какой у всех светлый, небесный взор! Отчего же это, как не оттого, что Господь не коснулся только нас, Своею благодатью, но честным и святым Телом Своим и Божественной Кровью Своей вселился в нашу душу и в наше тело?! О, если бы эти блаженные минуты превратились для нас не в дни и месяцы, а в целые годы, во всю нашу жизнь. О, если бы эта радость наша с течением времени не только не умалялась, но более и более возрастала и укреплялась!

Что же нам делать, чтобы это было так? А оно должно быть так. Не прерывать, не расторгать сожительства нашего с Господом Богом Спасителем нашим, в какое мы ныне вступили с ним через принятие Святых Таин. А для этого нужно жить и вести себя не так, как нам хочется, но так, как угодно вселившемуся в нас Господу Богу. Если бы какой-нибудь знатный человек, великий твой благодетель, желая вполне тебя облагодетельствовать, захотел поселиться у тебя в доме и жить с тобою, чтобы лучше видеть твои нужды и удобнее помогать тебе во всем, в чем ты будешь нуждаться, что стал бы делать в таком случае ты со своей стороны, как стал бы ты жить, как вести себя? Не правда ли, что ты всеми мерами постарался бы держать дом свой в чистоте и опрятности, во всем исполнять волю своего благодетеля, делать только то, что угодно ему, и не дозволять себе ничего такого, чего бы ему не желалось и что могло бы оскорбить его и заставить удалиться от тебя? Да, именно об этом постарался бы ты из всех сил, чтобы только не лишиться своего благодетеля и его благодеяний. Если бы ты сделал так для благодетеля-человека, то не тем ли более обязан ты сделать это для Бога – величайшего твоего благодетеля, Который, для того, чтобы вполне облагодетельствовать тебя, не возгнушался вселиться ныне и в душу твою и в тело твое?

Храни же, причастник Христов, душу твою в чистоте. Не держи в уме твоём мыслей худых и богопротивных, но имей всегда мысли добрые и Богу угодные. Не давай сердцу твоему волноваться от вражды, зависти, гнева, ненависти и других буйных движений; но пусть оно покойно и радостно бьётся любовью ко всем, кротостью, терпением, милосердием и другими благими чувствованиями. Направляй желания твои и волю твою только к тому, что Богу приятно, ближним полезно и спасительно для твоей души; но отнюдь не к тому, что оскорбительно для Бога, обидно для ближнего твоего и пагубно для тебя самого. Храни, причастник Христов, в чистоте и тело твое. Не оскверняй уст твоих непозволенной нищетой и опьяняющим питьём, а языка твоего – напрасной божбой, срамословием, злоречием, клеветой и другими непотребствами, на какие так способен язык наш; но ешь, пей и говори только то, что угодно Богу, и так, чтобы всё это служило во славу Божию, а не в хулу имени Божия и не в поношение и соблазн ближнему твоему. Не засматривайся глазами твоими на чужое добро и не смотри зверским оком на ближнего твоего, если бы тебе пришлось даже потерпеть и обиду от него; но взирай на пребывающего в тебе Христа Бога твоего, Который, Сам не имея где главы подклонити, всегда творил добро людям, и, вися на кресте, с состраданием смотрел на врагов Своих и молился за них. Не оскорбляй слуха своего срамословными песнями; но услаждай его пениями и богохвалениями матери твоей св. Церкви. Не простирай рук своих на хищения, грабежи, кражи и разбои, а упражняй их в честном и полезном труде. Не ходи на совет нечестивых и на безобразия в домах пьянства; но пусть скоры будут ноги твои на то, чтобы ходить тебе по путям заповедей Божиих и поспешать на богослужения во храм Божий. Не скверни тела твоего блудодеянием; но очищай его воздержанием и умерщвлением плотских похотей! Храните же, причастники Христовы, возлюбленные о Господе братья и сестры мои, в чистоте душу свою и тело свое, исполняйте во всем волю Божию, делайте только то, что угодно Богу, и не дозволяйте себе ничего такого, что может оскорбить Его, и Господь никогда не оставит сожительства своего с вами, а через то и настоящая духовная радость ваша не только не прекратится, но будет возрастать и укрепляться. Живите и ведите себя не так, как вам хочется, а как угодно живущему в вас Богу, и – радости вашея никтоже возмет от вас... Радость ваша исполнена будет (Ин.16:22, 24).

Но если бы мы на пути такой богоугодной жизни встретили какое-либо затруднение и искушение, или же дошли бы до утомления и изнеможения; то и тогда не должны терять бодрость и присутствие духа, ибо на всякий такой случай мы имеем себе самого надежного руководителя и самого крепкого помощника в Господе нашем Иисусе Христе, Который для того и вселился в нас, чтобы руководить нас и помогать нам во всяких нуждах наших. Тебя вот увлекают прежние привычки к худым делам, давние связи и знакомства с сообщниками порочной и преступной жизни. Удержись и подумай: как ты – причастник Христов, решишься теперь на то, что делал ты худого прежде, и что делается не иначе, как в сообществе с врагом Божиим – диаволом? Удержись, говорю, и призови Господа Бога твоего в помощь, и Он, всесильный, поможет тебе разорвать всякие связи с худыми привычками и с худыми людьми. Тебе-вот пришли в голову грешные мысли, дурные желания и намерения. Брось их: займи ум твой мыслью о живущем в тебе Господе Иисусе Христе, Сыне Божием, а сердце твое молитвою к Нему. Представились тебе новые неожиданные случаи к худым и нечестивым делам. Не увлекайся новизною и не отдавайся случайности; но осмотрись и ту же минуту обратись к тому же Господу Иисусу с молитвою, чтобы Он не попустил тебе впасть во искушение. Но вот искушения и напасти одолевают тебя со всех сторон, вот скорби и бедствия постигают тебя! Мужественно борись с искушениями, терпеливо переноси скорби. Знай, что, приобщившись всецело Господу Иисусу Христу, ты приобщился и страстем Христовым (1Пет.4:13–14), то есть тем искушениям, напастям, скорбям и страданиям, какие Он претерпел за наши грехи. Не изнемогай в борьбе и не падай духом; молись пострадавшему за нас Христу Богу и несомненно надейся, что Он не попустит тебе искуситися больше, чем сколько можешь, и избавит тебя от всех скорбей твоих, ибо сказано: «Многи скорби праведным, и от всех их избавит я Господь» (Пс.33:20). Не сокрушаться должны истинные причастники Христовы в скорбях и страданиях, какие встречают их на пути богоугодной жизни и не считать их для себя стыдом и поношением; но радоваться о них и ставить их себе в честь и обращать их в славу Божию, ибо не эти страдания и скорби унижают и бесчестят человека, а те, какие он терпит за худые дела свои. «Да не кто от вас, – говорит Апостол, – постраждет яко убийца, или яко тать, или яко злодей, или яко чуждопосетитель: аще ли же как христианин, да не стыдится, да прославляет же Бога в части сей. И – понеже приобщаетеся христовым страстем, радуйтеся, яко да и в явлении славы Его возрадуетеся веселящеся» (1Пет.4:13–17).

Не расторгайте же, возлюбленные мои, того тесного союза с Господом Богом и Спасителем нашим Иисусом Христом, в какой вы ныне вступили с Ним через приобщение божественного Тела и пречистой Крови Его; но поддерживайте и укрепляйте союз сей благочестивой и богоугодной жизнью. И – Господь Бог не отступится от вас ни в сей, ни в будущей жизни: Божественное Тело Его и честная Кровь Его, служа источником радости вашей и благих дел в настоящей жизни, послужит вам залогом бессмертия и блаженства в жизни будущей, как об этом сказал сам Спаситель: «Ядый Мою плоть и пияй Мою кровь имать живот вечный, и Аз воскрешу его в последний день» (Ин.6:54), – воскресит, конечно, не для осуждения и наказания, а для оправдания и блаженства. Аминь.

С.П. Котлярев

Было некогда блаженное время, когда Господь наш Иисус Христос, по воскресении своём из мёртвых, в прославленном теле своём, являлся своим божественным ученикам. Они видели Его своими глазами, осязали своими руками, слышали Его божественный голос, возвещающий вечную радость; пред ними Он вкушал пищу, чтобы не оставить в них ни малейшего сомнения в своём воскресении. Не одному, не двум, но нескольким ученикам, и даже целым сотням верующих являлся воскресший Спаситель. В самый первый день по воскресении Он явился Марии Магдалине, когда она плакала и рыдала при опустевшем гробе, думая, что кто-нибудь похитил тело Господа, – и в другой раз ей же, вместе с другими благочестивыми женами; явился апостолу Петру, двум ученикам, вечером шедшим из Иерусалима в деревню Эммаус; наконец в тот же вечер явился всем почти апостолам, собранным в одной горнице. Господь желал, чтобы все любившие Его ученики знали о Его воскресении и радовались. Но апостолу Фоме не пришлось видеть Господа вместе с другими, и потому он не мог разделять общей радости. Он не довольствовался словами апостолов, свидетельствовавших о воскресении Христа; для его сердца, исполненного пламенной любви к Спасителю, мало было этого свидетельства. «Я не поверю сему, – говорил он, – если не увижу на руках Его язвы гвоздиные, и не вложу перста моего в эти язвы, и не вложу руки моей в рёбра Его». Ап. Фома уже не видеть только желает своего Господа, но осязать Его, даже вложить руку с прободённым копьём ребро Его. поскольку это желание проистекало из пламенной любви к Господу, то милосердный Господь не замедлил удовлетворить оное. Через восемь дней по воскресении, когда собраны были вместе все ближайшие ученики Христовы в одной горнице, является среди их воскресший Иисус Христос, и, преподав им мир, обращается прямо к Фоме: «Ты не хотел верить, доколе руки твои не будут осязать Меня: подай же перст твой сюда и посмотри руки Мои, подай руку твою и вложи в рёбра Мои, и не буди не верующим, но верующим» (Ин.20:27).

Братие! Кто из нас не любит воскресшего Господа, и кто не желал бы, подобно св. апостолу Фоме, увидеть Воскресшего! Почему Господь не благоволит удовлетворить этому искреннему желанию? Почему, для полноты духовной радости, не является нам в прославленном Своём теле?

Господь делает только то, что нужно для славы Божией и спасения людей. В то время, когда воскрес Спаситель, нужны были частые явления Его ученикам, чтобы утвердить в них веру в воскресение. Тогда у всех было в свежей памяти, как Господь был мучим и поруган. На Голгофе стоял ещё облитый Его кровью крест. А вокруг гроба не успели ещё изгладиться следы тех лиц, которые погребали Спасителя. Своекорыстные сторожа уже пустили молву о похищении тела Распятого. Повсюду видно было одно торжество врагов Господа, и ещё ничто не говорило о Его славе. Общество верующих во Христа было весьма незначительно, да и то должно было запирать дверь «страха ради иудейского». Очень легко тогда могло закрасться в душу сомнение у тех, кто не успел видеть Воскресшего; поэтому Господь и спешил рассеять это сомнение своими частыми явлениями.

В других совсем обстоятельствах находимся мы теперь. Нам ничто не говорит о крайнем уничижении Господа; напротив, всё свидетельствует о великой славе Его. Уже целые миллионы людей прославляют Его, как своего Царя и Господа. О Его святом имени во всю землю изыде вещание и в концы вселенные глаголы о Нем. Вера в Спасителя переродила мир и явила целые сонмы святых людей, которые Его именем побеждали самые законы природы. Мы имеем целые тысячи нетленных мощей святых угодников, в которых, по вере во Христа воскресшего, обитал Дух Божий и которым телам даже по смерти даровал нетление. Самый гроб Христов блистает теперь на земле светлее всякого чертога царского. Со всех концов земли стремятся излить пред ним чувства благоговения и благодарности к Спасителю. Самый крест Христов, бывший прежде орудием позорной казни, сделался теперь предметом поклонения и орудием славы и почестей для самих царей. Возможно ли при всем этом возникнуть хотя малейшему сомнению в действительности воскресения Спасителя? Зачем же после всего этого могут быть нужны теперь явления Воскресшего? Если же и при таких несомненных свидетельствах о воскресении Спасителя, возродится у кого-нибудь желание увидеть Господа и осязать Его своими руками; то такое желание будет свидетельствовать уже не об искренней любви к Нему, а изобличить суетное и дерзкое любопытство, которое не только не достойно того, чтобы Господь удовлетворил ему, но напротив достойно осуждения.

Братие! Мы, как истинные последователи воскресшего Христа Спасителя, должны желать не того, чтобы Он явился пред нашими глазами и осязаем был нашими руками; но того, чтобы мы ощущали Его присутствие в нашей душе, чтобы Он вообразился в наших мыслях и чувствованиях. А этого мы можем достигнуть тогда, когда всею душою станем любить нашего Господа: ибо любящим Господа дано великое обетование самим Спасителем. Он сказал: «кто любит Меня, тот возлюблен будет Отцом Моим; и Я возлюблю его, и являюсь ему Сам» (Ин.14:21). Аминь.

Пасхой назывался один из важнейших праздников церкви ветхозаветной, именно тот, в который она воспоминала своё чудесное избавление от рабства египетского и в частности от десятой казни, которой Бог поразил египтян через ангела, избившего в одну ночь всех первенцев египетских. Так как это избавление тесно связано было у евреев с закланием единолетнего, непорочного агнца, кровью которого, по повелению Божию, были вымазаны двери жилищ еврейских; то всегдашним отличительным признаком этого праздника было заклание агнца и употребление его с особенными, законом определёнными обрядами. В названии же праздника пасхой – по-еврейски pesach³¹³ «проходить мимо» – имелся в виду тот момент, когда ангел погубляющий, видя кровь на дверях жилищ еврейских, проходил мимо их, оставляя неприкосновенными первенцев еврейских. И будет вам, – сказано древним израильтянам, – день сей в память, и празднуйте тот праздник Господу во все роды ваша: законно вечно празднуйте его… И будет, егда возглаголют вам сынове ваши: что есть служение сие; и рцыте им: жертва пасха сия Господу, иже покры дома сынов израилевых во Египте, егда поби египтяны, домы же наши избави (Исх.12:14, 26–27).

Еврейская пасха и законные обряды, сопровождавшие празднование её, напоминая собой обстоятельства избавления евреев от рабства египетского, в то же время служила прообразом будущего избавления рода человеческого кровью Искупителя. Закалываемый во время этого праздника однолетний и непорочный агнец прообразовал собой Агнца, вземлющего грехи мира (Ин.1:29). Строгий закон, запрещавший евреям при заклании и употреблении пасхального агнца сокрушать кости его (Исх.12:10), служил прообразом страданий Искупителя мира, при которых не была сокрушена ни едина из костей Его. Священная радость, с которой евреи обязаны были проводить семь дней этого великого праздника, служила прообразом той радости, которая должна наполнять сердца верующих, по избавлении их от греха и смерти заслугами Искупителя. По этой причине, а также и потому, что искупление рода человеческого Господом нашим Иисусом Христом совершилось в прообразовавший оное еврейский праздник пасхи, христианская Церковь, установив у себя в память этого великого события священный и радостный праздник, перенесла и на свой новый праздник имя Пасхи, и с самых первых дней своего существования ежегодное радостное воспоминание спасительных страданий и воскресения Спасителя стала называть Пасхою.

Перенесши древнее название на новый христианский праздник, Церковь засвидетельствовала этим, что как в древнем еврейском, так и новом – христианском празднике выражается одна и та же идея, именно идея избавления падшего рода человеческого заслугами Искупителя, с тою только разницею, что древний праздник Пасхи знаменовал обещанное и ожидаемое искупление, а новый – уже совершившееся. Вследствие этого праздник Пасхи в христианской Церкви является как бы продолжением древнеустановленного Богом праздника. Но после того, как этот древний праздник перешел в Церковь христианскую, все прообразовательные обряды, сопровождавшие еврейский праздник, должны были уничтожиться. И если неуверовавшие в пришедшего Искупителя иудеи продолжали и продолжают праздновать свою древнюю Пасху, то сия последняя, как потерявшая свое значение, уже не имеет никакого сродства с Пасхою христианскою и становится с нею в противоречие. Поэтому Церковь христианская с самых первых дней ее существования отличала свою Пасху от Пасхи неверующих и враждебных христианству иудеев. Она в своих пасхальных обрядах старалась выразить дух христианского праздника, как воспоминание совершившегося искупления, и отделить себя посредством их от иудеев.

Первая отличительная черта христианского праздника Пасхи обнаружилась в том, что Церковь стала праздновать этот праздник не семь дней, как праздновали евреи, а четырнадцать. Это произошло от того, что праздник Пасхи сложился у христиан, соответственно воспоминаемому событию, из двух праздников, тесно соединённых между собой. Первые семь дней этого праздника посвящались собственно для воспоминания страданий и смерти Спасителя, а последние семь дней – для воспоминания славного Его воскресения. Что такой период времени у первенствующих христиан назначался для празднования Пасхи, об этом находим свидетельства у отцов Церкви, напр. Игнатия Богоносца, Тертуллиана, Иринея, Августина и в законах древних христианских императоров. Так в одном законе Константина Великого говорится, что Пасха состоит из двух недель, из которых одна предшествующая, а другая последующая³¹⁴. Феодосий Младший в своём кодексе, упоминая о празднике Пасхи, говорит: «мы храним святые дни Пасхи, заключающие в себе семь предшествующих дней и семь последующих»³¹⁵. Для обозначения той и другой части праздника христиане употребляли особые названия. Первая часть у них называлась крестной Пасхой – pascha crucifixionis, πάσχα σταυρώσιμον, а вторая воскресной Пасхой – pascha resurrectionis, πάσχα ἀναστάσιμον. Впрочем, эти названия относились главным образом к двум дням четырнадцатидневной Пасхи – первое ко дню, в который Иисус Христос страдал и умер на кресте, а второе к тому, в который Он воскрес. Сообразно с характером этих двух воспоминаемых событий, христиане неодинаково праздновали обе половины праздника. В первой половине его они постились и сетовали о грехах своих, бывших причиной страданий и смерти Спасителя, а во второй – они радовались и торжествовали победу Искупителя над грехом и смертью³¹⁶.

Отличаясь от евреев числом дней, посвященных празднику Пасхи, первенствующие христиане старались отличаться от них и тем, что не в одни и те же с ними дни праздновали свою Пасху. В одном из правил Апостольских мы находим строгое предписание не праздновать Пасху вместе с евреями³¹⁷. Но это правило на первых порах не во всех христианских церквах соблюдалось в точности. Одни из христиан, именно малоазийские, праздновали Пасху в те числа месяца, в которые Иисус Христос пострадал и воскрес. А как страдания и смерть Христовы совершились 14 числа низана, первого лунного весеннего месяца, а воскресение Его было 16 низана, то у малоазийских христиан Пасха крестная празднуема была 14 низана, а воскресная 16. Так как закон предписывал евреям ветхозаветную Пасху начинать с 15 низана, то очевидно, что у малоазийских христиан время празднования Пасхи совпадало с временем Пасхи иудейской. Другие же христиане, в особенности западные, старались праздновать Пасху не в те числа месяца, когда Иисус Христос пострадал и воскрес, а в те дни седмицы, когда совершились эти события. Известно, что он пострадал и умер в пятницу, а воскрес в день недельный. Поэтому, если 14 низана приходилось в начале или среди седмицы, то они всегда отлагали празднование крестной Пасхи до пятницы и следовательно праздновали воскресную Пасху в день недельный. Если же эти числа приходились в пяток и воскресенье, то, чтобы не смешаться с иудеями, западные христиане отлагали празднование Пасхи до следующей седмицы. Таким образом, у них Пасха никогда не совпадала с иудейскою.

В самом начале, когда ещё христиан было немного и отдалённые друг от друга церкви мало имели между собою сношений, такая разность не обращала на себя внимания Церкви. Но во II веке, с увеличением числа христиан, когда усилилось стремление к взаимному общению, а с другой стороны, когда жестокие гонения, воздвигнутые язычниками на христиан, заставляли их бежать из одной страны в другую отдалённую, эта разность обратила на себя серьезное внимание. Часто случалось, что христиане, прибывшие с запада в Малую Азию, не желая отставать от своего обычая, праздновали здесь Пасху позже христиан малоазийских, и наоборот – христиане малоазийские, проживая в Риме и других западных странах, по своему обычаю начинали праздновать Пасху раньше туземных христиан. Такое разногласие обычаев в праздновании Пасхи производило то, что в одном и том же месте, в одни и те же дни некоторые христиане радовались, а другие скорбели и постились, и наоборот. Это возбуждало немалый соблазн и ослабляло братский союз между христианами. Пастыри Церкви давно желали установить единство в праздновании Пасхи и ожидали только ослабления гонений языческих, чтобы снестись взаимно по этому предмету.

Когда в царствование Антонина Пия императорским эдиктом прекращено было гонение на христиан, знаменитый представитель церкви малоазийской, св. Поликарп, епископ Смирнский, в 161 году по Рожд. Христ., посетивши Рим, совещался о времени празднования пасхи с епископом Римским Аникитой. Совещания эти не привели к соглашению двух разных обычаев: епископ Римский настаивал на обычае западной церкви, а св. Поликарп не мог отказаться от обычая малоазийских церквей, и оба епископа, после совещаний, остались каждый при своём мнении. Впрочем, это разногласие во мнениях не расторгло братского союза между представителями двух великих церквей, – и в знак церковного единения епископ Аникита и св. Поликарп вместе совершили литургию; при чём Аникита уступил Поликарпу первенство, как мужу апостольскому.

Последовавшее затем жестокое гонение от Марка Аврелия снова отвлекло внимание христиан от этого предмета. Но лишь только умер Марк Аврелий и на престол вступил сын его Коммод, который не расположен был гнать христиан и доставил им спокойствие, пастыри Церкви тотчас же опять обратили внимание на эту разность, и Римский епископ Виктор с особенной ревностью взялся установить единство во времени празднования пасхи. Его особенно смутили еретики иудействующие, которые проповедывали в западных странах и в самом Риме, что христиане должны праздновать пасху по закону Моисееву. Но, взявшись за это дело, Виктор, по своей раздражительности и честолюбию, дошёл до крайности. После сношений с церквами западными и некоторыми восточными, он открыл в Риме собор, на котором постановил, чтобы повсеместно в церквах была празднуема пасха по римскому обычаю, и это постановление разослал по всем церквам, с угрозою отлучения, если где-нибудь станут отступать от него. Малоазийские христиане воспротивились этому требованию. В центральном городе церквей малоазийских, именно в Ефесе, они открыли многочисленный собор под председательством знаменитого в то время епископа Ефесского Поликрата. Этот собор, отвергший требование римского епископа Виктора, утвердил малоазийский обычай и сообщил об этом церкви римской. Римский епископ Виктор, раздраженный таким определением Ефесского собора, в порыве гнева готов был расторгнуть союз с церквами Малой Азии и отлучить малоазийских христиан от общения с Церковью. В это дело вступился один из западных епископов, – св. Ириней Лионский, который был учеником Поликарпа Смирнского, но как епископ западный праздновал пасху по западному обычаю, в одно время с Виктором. Своим письмом к Виктору, проникнутым духом христианской любви, он удержал его от такой крайней меры и побудил остаться в прежнем союзе с церквами малоазийскими.

Два различные обычая празднования пасхи продолжали потом существовать во всей своей силе во весь третий век и даже до Никейского Вселенского собора, бывшего в 325 году. Шесть жесточайших гонений, воздвигнутых на христиан с начала III века до начала IV, заставляли христиан взаимно терпеть эту разность и не давали развиться никаким спорам по этому предмету. Никейский Вселенский собор, как только покончил свое главное дело – осуждение лжеучения Ария, тотчас же занялся установлением церковного единства во времени празднования пасхи. Взяв за основание для себя 7 правило Апостольское, отцы Первого Вселенского собора развили постановление об этом предмете во всей подробности. Они положили совершать воскресную пасху повсеместно в день воскресный после полнолуния первого лунного весеннего месяца. Но так как лунный год короче солнечного, вследствие чего первый весенний лунный месяц мог через несколько лет приходиться раньше весеннего равноденствия, как это иногда и бывало у иудеев при неточности их счисления; то отцы собора выразились точнее, постановив праздновать пасху в день воскресный после полнолуния, бывающего в весеннее равноденствие или после него. Для определения на будущее время пасхальных границ равноденствия и полнолуния принят был собором девятнадцатилетний лунный круг, так как после этого периода новолуние и полнолуние возвращаются опять на прежние числа месяцев. Крайними пределами празднования пасхи признаны те же, какие были и для пасхи иудейской, именно 21 марта (в которое было и весеннее равноденствие во время никейского собора) и 18 апреля, но так, чтобы пасха христианская всегда совершалась после иудейской в день воскресный. А если бы в такой день случилась и пасха иудейская, то христианская должна быть отнесена на следующий день воскресный. Например, если первая приходится в 18 число апреля, когда случится воскресный день, то последняя празднуется 23 апреля, которое уже составляет крайний предел празднования нашей пасхи³¹⁸.

Таким образом по определению Никейского собора совершенно устранялось совпадение христианской пасхи с иудейскою. После такого определения уже не могло быть разногласий относительно празднования пасхи, за исключением тех, которые могли произойти от неправильного исчисление фаз луны. Для предупреждения этих разностей, Никейский собор поручил епископу Александрийскому, в епископальном городе, которого находилась знаменитая астрономическая школа, чтобы он другим церквам предварительно указывал день празднования Пасхи³¹⁹. Авторитет Никейского собора, на котором собиралась вся Вселенская Церковь в лице своих представителей, имел обязательную силу для всех частных церквей. Его определения разосланы были по всем церквам и всюду приняты были как неизменные правила. А как ещё на востоке оставалось несколько христиан, продолжавших держаться древнего малоазийского обычая, то бывший в скором времени после Никейского Антиохийский собор, которого определениям Церковь впоследствии усвоила вселенское значение, высказал строгое осуждение всем дерзающим нарушать постановления Никейского собора. «Все, дерзающие нарушати определения святого и великого собора, в Никее бывшаго, о святом празднике Пасхи, да будут отлучены от общения и отвержены от Церкви, аще продолжат любопрительно возставати противу сего установления. И сие речено о мирянах. Аще же кто из предстоятелей Церкви, епископов, или священнослужителей, после сего определения, дерзнет к развращению людей и к возмущению церквей особиться и с иудеями совершати Пасху, такового святый собор отныне осуждает быть чуждым Церкви. И не токмо таковых собор отрешает от священнослужения, но и всех, дерзающих быти в общении с ними, по их извержении из священства. Изверженные же лишаются и внешния чести, каковыя они были причастны по правилам и по священству»³²⁰. После таких строгих определений соборных разногласие о времени празднования Пасхи прекратилось и в Церкви до настоящего времени более не возникало серьезных вопросов по этому предмету.

Что касается того, с какого момента у христиан должен прекращаться пост и начинаться праздник Пасхи, то об этом предмете ещё с III века возник в Церкви вопрос, который в разное время решаем был различно. Причиной возникновения этого вопроса служило то обстоятельство, что не для всех ясно было сказание евангелистов о моменте воскресения из мертвых Спасителя. На основании сказаний евангелистов, одни из христиан прекращали пост и начинили праздник Пасхи в самую полночь; другие (африканские) с вечера; некоторые (из восточных христиан) в средние часы ночи, не прежде впрочем, первого часа по полуночи, а иные с четвёртой стражи, или с рассвета. Для решения этого вопроса нужно бы с точностью дознать час самого воскресения Христова, как действительного наступления праздника Пасхи; но этого совершенно нельзя определить по разности сказания об этом евангелистов: ибо евангелисты различно описали посещение гроба Спасителя учениками Его и веровавшими женами, приходившими ко гробу в разное время. Евангелисты только заметили, что все посещавшие гроб Спасителя нашли его праздным и услышали от ангела весть о воскресении Господа, – а это было: свитающи – на рассвете во едину от суббот – в первый день после субботы, по словам евангелиста Матфея (Мф.28:1), – заутра, в тот же первый день после субботы – еще сущей тьме, по замечанию Иоанна Богослова (Ин.20:1), – зело рано, по сказанию евангелиста Луки (Лк.24:1), изело заутра, возсиявшу солнцу, по выражению евангелиста Марка (Мк.16:2).

Поэтому ещё в половине III века Пентапольский епископ Василид нарочито предлагал вопрос св. Дионисию Александрийскому, в который час должно прекращать пост пред наступлением дня св. Пасхи. Св. Дионисий одобрил воздержание тех, которые продолжали пост до утра воскресенья, но не похвалил разрешающих его не задолго до полуночи, как малодушных и не терпеливых. На основании общего вывода, который можно было сделать из сказаний евангелистов о времени воскресения из мёртвых Спасителя, он только заметил, что действительное наступление праздника Пасхи можно считать с полуночи между субботою и воскресеньем и, не определяя самого часа наступления праздника Пасхи, только поставлял правилом не начинать его раньше полуночи. Так как и после этого долгое время не установился одинаковый обычай в Церкви относительно часа, в который нужно начинать праздник воскресения Христова, что приводило многих в недоумение и затруднение; то наконец Шестой Вселенский Собор издал следующее положительное правило по сему предмету: «верным, дни спасительного страдания в посте и молитве и в сокрушении сердца провождающим, подобает прекращать пост в средние часы ночи по Великой Субботе: поскольку божественные евангелисты Матфей и Лука первый речениями в вечер субботний, а второй речениями зело рано – изображают нам глубокую ночь»³²¹. С этого времени и утвердился повсеместно однообразный обычай начинать торжество праздника Пасхи тотчас после полуночи.

Сентября 9. Неделя 15 по Пятидесятнице.

Объяснено воскресное Евангелие, в котором Спасителем дан ответ на вопрос законоучителя: какая заповедь больше в законе?

– Растолкуй ты нам, батюшка, притчу, где говорится: подите зовите на брак с улиц и переулков всех, кто попадётся. Эту притчу читали в прошлое воскресенье, а ты не был что-то здесь пред обедней, да и о. Алексей не пришёл.

– Не удалось, родимый, ни мне, ни о. Алексею.

– Оно вот и неловко, как не выслушаешь толкования: стоишь в церкви, слышишь что читают, а не понимаешь, что это за брак у царева сына, и с чего это на брак к царскому сыну зовут с переулков, кого попало.

– Ну, а ты как предполагал? Что значит брак сына царева?

– Я про себя думал, что это чуть ли не Царство небесное, в которое Господь зовёт всех; так опять думаю себе: это не подходит… ведь в Царство-то небесное не пускают всякого, кого попадут на улицах и переулках, а пускают только праведников.

– Догадка твоя справедлива, и недоразумение твоё разрешится, когда узнаешь смысл притчи: Я вам изложу самую притчу, сказанную Господом, и стих за стихом объясню, что это значит. «Царствие небесное, – говорится в притче, – подобно человеку царю, который сделал брачный пир для сына своего». Царь, сделавший брачный пир, есть Бог Отец; сын царя – есть Сын Божий, Господь наш И. Христос; у Него невеста церковь, то есть общество православно-верующих во Христа; под браком разумеется Царство небесное, в котором истинно верующие навсегда соединятся с Господом Иисусом Христом, подобно тому, как бывает у нас на земле, что жених с невестою соединяются на всю жизнь неразрывными узами брака. Далее в притче говорится: «и послал царь рабов своих пригласить званных на брачный пир, но они не хотели прийти. Тогда послал царь других рабов и велел сказать званным: обед я приготовил, тельцы мои заколоты и всё готово, приходите на брачный пир, но званные опять пренебрегли его приглашением и пошли кому куда надо и хотелось, кто на поле своё, а кто на торговлю свою. Прочие же, схватив рабов его, оскорбили и убили их». Рабы – это пророки и апостолы; званные на пир – это иудеи, которых Бог призывал в Царство небесное, в Царство своего Сына Христа. Стало быть эти слова притчи значат вот что: Бог посылал пророков и апостолов звать иудеев в Царство небесное. Пророки предсказывали о пришествии Христовом и приготовляли иудеев к принятию Спасителя и к вере в Него. Апостолы, по вознесении Иисуса Христа на небо, проповедовали иудеям пришедшего Спасителя и призывали их в царство Христово, но иудеи отказались от приглашения, т. е. не уверовали в пришедшего Спасителя, не пошли в Его царство. Мало этого: они оскорбили посланников Божиих и многих из них убили: так, они сажали пророка Иеремию в ров, пророка Исаию убили, апостолов проповедовавших Христа после Его вознесения били в своём синедрионе, сажали в темницы, заключали в узы и вскоре после вознесения Господня убили в Иерусалиме св. апостола Иакова, сбросив его с кровли церковной. Потом притча говорит: «Услышав о сем, царь разгневался и, послав войска свои, истребил тех убийц и сжег их город» (Мф.22:7). Бог разгневался на иудеев – убийц своих посланников, истребил и город их (подразумевается Иерусалим) сжег. В этих словах Христовых заключается пророчество о взятии и разрушении Иерусалима римлянами. Действительно так и сбылось. Иудеи тогда находились под властью римлян. Через тридцать слишком лет по вознесении Господнем они взбунтовались против своих властителей, вынужденные жестокостями римских прокураторов, преемников Пилата. Началась война. Римские полководцы овладели всеми народами Иудеи, и наконец Тит, сын избранного в императоры Веспасиана, осадил Иерусалим и взял его. Город был ограблен и сожжён; храм сожжён и разрушен; самые основания города срыты и сравнены с землёю. При войне с римлянами, осаде и взятии Иерусалима погибло множество иудеев: бежавшие из Иерусалима во время осады попадались римлянам в плен и были распинаемы на крестах, иногда более 500 человек в день; а по взятии Иерусалима все замешанные в возмущении были казнены, многие были сосланы в рудокопни в римские провинции, многие были проданы: насчитывают пленных до 100 тысяч, а всех погибших во время осады более миллиона. Так Бог наказал иудеев за неверие в посланного им Мессию и убийство посланников Божиих! Так-то исполнилось пророчество Христово, заключающееся в словах: «царь послал войска свои, истребил тех убийц и город их сжег». Далее говорится в притче: тогда он сказал рабам своим: брачный пир готов, а званные не были достойны, – и так пойдите на распутии, т. е. перекрестки дорог, и всех, кого найдете, зовите на брачный пир. Рабы вышли на дороги, собрали всех, кого только нашли, и злых и добрых, – и брачный пир наполнился гостями. Здесь под рабами разумеются апостолы, а те, каких рабы найдут на распутиях, – это язычники, идолопоклонники, многобожники, не веровавшие в единаго истинного Бога. Стало-быть это значит: когда иудеи отвергли Мессию Христа, не уверовали в Него, отказались войти в царствие Божие; тогда Бог послал апостолов к язычникам и их призвал в свое царство, язычники повиновались призванию Божию, приняли проповедь апостолов, наполнили церковь Христову, вошли к царство Божие. Оно так и есть: все нынешние христианские народы из язычников и идолопоклонников. Предки наши славяне, были также язычники; русские, принявшие христианскую веру при св. князе Владимире, были тоже язычники и покланялись идолам. В конце притчи говорится: царь, войдя посмотреть возлежащих, увидел там человека, одетого не в брачную одежду, и сказал ему: «друг, как ты вошел сюда не в брачной одежде?» Он молчал. Видно нельзя было представить ничего в свое оправдание. Тогда царь сказал слугам: связавши ему руки и ноги, возьмите его и бросьте во тьму кромешную; там будет плачь и скрежет зубов. Брачная одежда означает одежду невинности, полученную в крещении, чистоту души. Человек, не имеющий брачной одежды, тот, кто, хотя он и верует во Христа, не сохранил в чистоте одежды невинности, но осквернил её грехами; или просто сказать: кто осквернил свою жизнь грехами и пороками и не имеет добрых дел. Итак, последние слова притчи будут значить вот что: из призванных в царство Христово язычников и уверовавших во Христа не все войдут в Царство небесное и удостоятся блаженства вечного: те из них, которые не делали добра, жили порочно, греховно и не очистили своих грехов слезами покаяния, будут на страшном суде Христовом извержены во тьму кромешную, где будет плач и скрежет зубов. – Теперь твоё недоразумение, Ульянович, кажется, разрешилось. Брачный пир – значит Царствие небесное; в Царствие небесное всех призывают, но не всех туда принимают, а иных людей, и веровавших во Христа, изгоняют во тьму кромешную.

– А какие, батюшка, будут муки на том свете, кроме тьмы кромешной?

– А ты как слыхал об этом?

– Да я слыхал, что кроме огня вечного и тьмы кромешной будут другие разные муки: червь неусыпающий, змеи лютые, сера горючая, смола кипучая, мраз лютый, болото тинное и смрадное.

– Я уже вам говорил, что будут разные степени вечных мучений. Это, по указанию слова Божия, тьма, огонь, скрежет зубов; а болото тинное и смрадное, мраз лютый, сера горючая, смола кипучая, – это применительные к нашим понятиям чувственные представления разных степеней вечной муки, вымышленные воображением. В Апокалипсисе упоминается об озере, горящем огнем и серою (Откр.19:20; 20:10; 21:8), но о змеях лютых, болоте тинном, о морозе и смоле, как особых степенях мучений, нигде в слове Божием не говорится.

– А к чему, батюшка, бывают на теле у человека родимые пятна?

– Какие это родимые пятна?

– Да вот у иных на теле есть эдакие круглые или продолговатые пятнышки, на которых кожа бывает рыжеватая или темноватая, не такая, как на всём теле.

– А от чего люди родятся с разными волосами на голове? У одних волосы белые, у других чёрные, у третьих русые, у иных рыжие. Природа так производит. Точно так же и родимые пятна есть произведение природы, но от чего именно, от каких причин являются такие пятна на коже, – никто не знает: это тайна природы. А к чему или для чего бывают эти пятна, – тоже не могу вам объяснить: нельзя объяснить то, что в законах природы необъяснимо.

– Говорят вот что: до того места, где у человека родимое пятно, он на том свете будет посажен в кипящую смолу. У кого, примерно, родимое пятно на лодыжке или на колене, тот будет стоять в смоле по лодыжку, или по колено; у кого пятно на боку или на шее, тот будет кипеть в смоле до этих мест, а у кого на руке, тот будет погружен в смолу, только концы рук останутся поверх смолы до родимого пятна.

– Да об этих пустяках толкуют в деревнях бабы, да маленькие ребята, – заметил другой из слушателей.

– Нельзя не подивиться, что такие бессмысленные поверья держатся между православными христианами, хотя бы и в деревнях. Ужели же деревенская женщина не может понять, что в муку вечную человек будет ввержен за грехи, а не за то, что у него есть родимое пятно? Родимые пятна бывают иногда и у добрых, благочестивых людей; наоборот – этих пятен не бывает у отъявленных грешников и злодеев. Зачем же из-за родимого пятна добродетельный человек будет ввержен в кипящую смолу? Ужели грешник, из-за того только, что у него нет родимого пятна, избавлен будет муки вечной? И у нас в земной жизни наказывают человека за преступления и проступки, а никого не наказывают за то, что у него рыжие волосы, или за то, что у него бородавка на лбу. Поверье это прямо противоречит словам И. Христа и апостолов. И. Христос сказал: «Идут в муку вечную грешники», а тут верят, что идут в муку вечную те, у которых есть родимые пятна. Апостол Павел говорит, что Царства Божия не наследуют неправедные, и потом перечисляет грешников, именно блудников, идолослужителей, прелюбодеев, малакий, мужеложников, воров, лихоимцев, пьяниц, хищников, которые Царства Божия не наследуют (1Кор.6:9–10; Евр.5:5). В другом послании апостол Павел перечисляет пороки: прелюбодеяние, блуд, нечистоту, непотребство, идолослужение, волшебство, вражду, ссоры, зависть, гнев, распри, соблазны, ереси, ненависть, убийство, пьянство, бесчинство и т. п., и говорит далее, что делающие это Царства Божия не наследуют (Гал.5:19–21). Видите ли? За грехи и пороки люди будут лишены Царства Божия, а не за родимые пятна.

– Я перво́й не верю этому, – сказал кто-то.

– Недостаточно самому не верить; надобно и других разуверить, если придётся услышать от кого эти толки, что это поверье ложно, нелепо и вредно. Поверье это ложно потому, что вечную участь человека поставляет в зависимости от такой пустой причины, от пятнышка на коже; вредно потому, что иной человек, веря этому и видя у себя родимое пятно, будет думать, что ему уж не миновать вечной муки в смоле, и будет жить как попало и грешить, сколько можно: «Уж за одно, – скажет, – кипеть в смоле-то; как ни живи, а с родным пятном все-таки в смолу на том свете попадёшь. Вот ведь то, чего может довести это ложное поверье!

Десять уроков русского языка. Составил учитель русского языка С.-Петербургского Вознесенского Уездного Училища К. Новоспасский. Курс первый. Санкт-Петербург. 1872 г.

Отечественный язык составляет существеннейший предмет обучения в начальных школах, и обучать детей этому языку необходимо с особенным вниманием, умением и искусством. В недалёком прошедшем обучение детей русскому языку в начальных школах велось у нас без надлежащего умения, а от того и с малыми успехами. Учителя русского языка, незнакомые с новыми приёмами педагогики, держались приёмов старых школ, в каких и сами они обучались. То они давали детям уроки, несоразмерные с их молодыми силами, то объясняли им эти уроки языком школьным, употребляя слова и выражения отвлечённые, то просто заставляли детей заучивать научные термины, вместо того, чтобы объясняться с ними языком простым, ясным, приспособленным к их пониманию и способностям, требующим развития. Такое преподавание русского языка вело к тому, что ученики в конце грамматического курса не умели сами от себя правильно составить несколько небольших даже фраз, а ещё менее умели правильно и без ошибок изложить эти фразы на бумаге.

В настоящее время в начальных школах наших дело обучения детей отечественному языку стало вестись по новейшим, выработанным педагогикой, лучшим методам, и благодарение Богу – стали появляться талантливые учители, которые, ведя дело преподавания русского языка с надлежащим уменьем и успехом в школе, хотят вместе с тем поделиться своими приемами преподавания с собратьями по профессии, и с этой целью издают руководства к обучению русскому языку. Одно из таких руководств, заглавие которого выписано выше, находится перед нами. На этом руководстве, как интересном в педагогическом отношении, мы и остановим свое внимание.

Составитель руководства, как показало нам чтение его, поступил согласно с современными требованиями педагогики. Современная педагогика требует, чтобы грамматика русского языка служила руководством для преподавателя, а никак не для детей, которые должны изучать её практически, под руководством преподавателя. При составлении «Десяти уроков русского языка», как говорится в предисловии, автор «имел в виду облегчить труды преподавателей русского языка и самих учеников». Десять уроков русского языка г. Новоспасского составляют у него первый курс, после которого он предполагает ещё издать, курс второй и третий.

Содержание этого первого курса следующее: из десяти уроков, или отделов, пять уроков назначено для синтаксиса и пять для этимологии. На I уроке дети изучают одушевлённые, неодушевлённые и отвлечённые, с их родами – мужским, женским и средним; на II уроке – состав простых предложений безличных и личных; III урок есть продолжение второго, с тем только различием, что здесь изучается, кроме подлежащего и сказуемого, место, время и сравнение; на IV уроке дети изучают второстепенные части предложения, именно – определение и дополнение; на V – предложения слитые; VI урок рассматривает грамматический состав слов: имена существительные нарицательные, собственные и собирательные, а также и местоимения; VII – глаголы, выражающие неопределённые и определённые действия, и предлоги, которые пишутся отдельно и слитно; VIII – имена прилагательные, наречия и союзы; IX – слова, слоги и буквы, ударения, простые и сложные слова; Х урок заставляет детей изучать главнейшие формы склонения и спряжения³²³. В конце всех десяти уроков (заключённых в 21 странице в восьмую долю листа) приложены важнейшие правила правописания и статьи для диктовки и разбора. Из изложенного нами содержания «первого курса» видно, что в 10 уроках автор исчерпывает главнейшие правила этимологии и синтаксиса.

Составитель «Десяти уроков русского языка» не вдаётся, подобно другим авторам грамматик, в сухую теорию языка, столь затруднительную для понимания детей; напротив, он главным образом держится в своём курсе практического метода, признающегося современной педагогикой лучшим методом не только при первоначальном обучении детей, но и при обучении детей старшего возраста. Этот метод основан у него на диктовке слов и предложений и разборе их, посредством чего ученики приучаются правильно писать по-русски и вместе с тем знакомятся с грамматикой. Для лучшего ознакомления с этим методом, посмотрим, как г. Новоспасский ведёт грамматические уроки. Каждый урок начинается у него диктовкой слов или предложений, или, лучше сказать, примеров, приспособленных к уроку, с предварительным объяснением грамматических правил, или отделов, под которые подводятся диктуемые примеры. В продолжении диктовки учитель постоянно имеет в виду научить учеников правильно писать, и потому как можно чаще обращается к ученикам и спрашивает, как написать то или другое слово, и при этом сообщает ученикам то или другое правило правописания из тех правил, какие удачно сгруппированы и приложены в конце уроков. По окончании диктовки ученики пишут в тетрадях своих продиктованные примеры, и таким образом посредством диктовки учителя и собственных упражнений они сами составляют уроки. «Само собою разумеется, – замечает автор курса, – что эти упражнения не исключают занятий чтением по-русски, напротив чтение должно быть при этом необходимо»; ученики, после каждого урока диктовки, при чтении сами отыскивают в прочитанной статье те или другие слова и предложения, бывшие предметом урока.

Что касается до примеров, заключающихся в каждом уроке, то об них можно сказать, что они подобраны удачно, понятны для детей младшего возраста и заимствованы не из отвлечённой области, а большей частью из практической жизни, знакомой детям, – к тому же многие из них взяты из сочинений наших образцовых писателей. Также и статьи для диктовки и разбора представляют предметы большей частью понятные детям. В них говорится, например, о «появлении ласточки», «колокольчике», об «одежде», «воде», «лесе и степи», «урожае», «всенощной в деревне», «деревенском вечере», «зиме», «зимней дороге», «ночи», «осени» и т. п. Между этими статьями большей частью приведены статьи наших лучших отечественных писателей, например: Пушкина, Козлова, Лермонтова, Кольцова, Никитина, Аксакова, Тургенева, Майкова, Некрасова и друг. Вообще эти статьи составляют удачный выбор автора.

Уроки г. Новоспасского снабжены также указаниями, как вести с детьми катехизацию, т. е. какие вопросы следует предлагать детям по окончании диктовки и какие ответы вызывать в них на эти вопросы. При этом нельзя не заметить, что составитель уроков, делая такие указания, не упустил из виду требований современной педагогики. В настоящее время катехизация, состоящая в кратких, но в то же время отчетливых и ясных вопросах, признается за лучшее средство к возбуждению внимания у детей и к поддержанию его одновременно у всего класса, к развитию их мышления и к облегчению усвоения преподаваемого им. Для ознакомления с приемами катехизации автора, выписываем 2 урок, в котором говорится о составе простых предложений. По окончании диктовки личных предложений: «птица поет», «столь стоит», «вода жидка» и проч. – учитель предлагает ученикам следующие вопросы: «Птица поет. Кто поет? – Птица поет. – Что делает птица? – Птица поет. – Птица – слово подлежащее; поет – сказуемое». Точно такие же вопросы предлагаются и при разборе других предложений. Или, например, в 3 уроке, где говорится о подлежащем, сказуемом, месте, времени и сравнении, встречающихся в простых предложениях, мы видим, между прочим, следующую катехизацию: «Дом стоит на горе.» – «Что стоит на горе?» – «Дом стоит на горе.» – «Что говорится о доме?» – «О доме говорится, что он стоит на горе.» – «Где стоит дом?» – «Дом стоит на горе.» – «Дом – подлежащее слово; стоит – сказуемое; на горе – место…» «Крест под облаками, как свеча горит.» – «Что горит под облаками?» – «Крест горит под облаками.» – «Что говорится о кресте?» – «О кресте говорится, что он горит под облаками.» – «Где горит крест?» – «Крест горит под облаками?» «Как горит крест под облаками?» – «Крест под облаками как свеча горит.» – – «Крест – подлежащее; под облаками – место; как свеча – сравнение; горит – сказуемое.»

После диктовки и катехизации в каждом уроке изложены краткие грамматические правила, относящиеся к данному уроку. Эти правила просты и понятны. Чтобы видеть эти правила, берем их буквально из 6 урока, где говорится об именах существительных и местоимениях. «Различие между частями предложения и частями речи, – говорит г. Новоспасский, – состоит в том, что в первом случае слово берется в связи с другими, а в последнем отдельно от других слов. В этом последнем случае каждое слово принадлежит к особому разряду слов и называется частью речи. Слово, означающее предмет, есть имя существительное. Имя существительное бывает или собственное (единичное), или нарицательное (общее), или собирательное. Собственные имена пишутся прописной буквой. Имена существительные изменяются в окончаниях, из которых нужно отличать прямые от непрямых». Затем указываются прямые окончания существительных мужского, женского и среднего рода. «Местоимением, – продолжает автор, – называется слово, которое употребляется вместо имени существительного. Между местоимениями нужно заметить личные первого, второго и третьего лица (они указываются автором). Местоимения также изменяются в окончаниях, как имена существительные, и между ними нужно также отличать местоимения с окончанием прямым и непрямым».

В заключение о книге г. Новоспасского следует сказать, что она, отличаясь удачной сгруппировкой в 10 уроках важнейших первых сведений по теории языка, педагогичностью метода, удачным выбором статей для диктовки и разбора и простотой изложения и выражения, в виду недостатка упрощенных пособий по русскому языку, может быть рекомендована, как полезное руководство при обучении русскому языку в сельских школах и при начальном обучении в семействах. Желательно было бы, чтобы поскорее явились в печати обещанные автором второй и третий курсы. Но при этом не можем не заметить, что лицо, недостаточно подготовленное к преподаванию русского языка, должно иметь у себя для справок и для объяснения грамматических правил детям, которые в книжке г. Новоспасского очень кратки, более солидное руководство, которое разрешало бы при случае его недоумения по теории языка. Таким руководством может служить грамматика Перевлесского, выдержавшая, с начала пятидесятых годов, множество изданий и оказавшая большую услугу русскому юношеству.

Цена книги г. Новоспасского не дорогая. Она стоит всего 30 к. с. Продается в книжных магазинах в Санкт-Петербурге и у автора: «По Лиговке, в доме Воздвиженского Приходского Училища, возле церкви Иоанна Предтечи», в Санкт-Петербурге.

И. Л.

Рассеяние еврейского народа по лицу всей земли, предсказанное Пророком со многими поразительно ясными подробностями ещё за пятнадцать столетий прежде события, и продолжающееся немного не две тысячи лет, – это рассеяние имеет великое значение в деле домостроительства Божия о спасении человеческого рода.

Некогда избранные Богом, теперь же отверженные, рассеянные во всех царствах земных, во всех языцех от края земли до края ея, отмеченные неизгладимою печатью гнева Божия, современные нам евреи, как и отцы их, служат живыми памятниками правды Божией, карающей их за то, что они в лице Иисуса Христа не хотели узнать обетованного Мессии, но отвергли Его, предали на смерть и сделались богоубийцами; за то, что они противились и присно противятся Духу Святому, всеми средствами – естественными и сверхъестественными призывающему их на великую вечерю царства Божия. И теперь, как прежде, в продолжение восемнадцати столетий рассеянные по всей земле евреи, против воли и желания своего, служат всемирными проповедниками той несомненной истины, что религия, данная Иисусом Христом, есть единая истинная Богооткровенная религия, что основанная и управляемая Им Церковь, одна среди бурь житейского моря может безопасно привести к тихому пристанищу всех пребывающих в ней, как в спасительном ковчеге.

В этом отношении нельзя не признать поучительными для всех, кто хочет поучаться путям промысла Божия, сведения, сообщаемые немецкой газетой Algemeine Zeitung относительно расселения евреев в настоящее время. Вот в немногих словах взятые из означенной газеты эти сведения, дополненные некоторыми географическими данными в пояснение. Палестина дана была в наследие сынам Израиля, но в настоящее время в ней евреев живёт очень немного, сравнительно со временами феократии, когда Иудея имела политическую самостоятельность, хотя они – евреи и до сих пор землю сию считают своим отечеством и стремятся к ней всем своим сердцем. Значительно в большем числе, чем в Палестине, евреи живут в других странах Азии. В Западной Аравии – в Йемене и Геджасе, также и в Персии, и в странах, лежащих по реке Евфрату существуют многочисленные еврейские колонии. В Кохин-Хине или в государстве аннамском – в Индокитае живут евреи белые и чёрные. Последних считают прозелитами из туземцев. Число евреев в Европе гораздо больше, чем в Азии. В первой полагают их четыре миллиона сто тысяч, а в последней только полтора миллиона. В Европе они живут главным образом среди добродушных славянских племён – в той её полосе, которая простирается от Нижнего Дуная до Балтийского моря, преимущественно в наших юго-западных губерниях. Евреев, живущих на славянских землях, считают до четырёх миллионов, тогда как в остальной Европе их не более ста тысяч. Из Европы, вместе с коренными жителями, евреи переселялись и переселяются в Америку и в Австралию. Замечают, что там они размножаются гораздо быстрее переселенцев христианских. В Америке евреи по преимуществу живут в больших торговых городах, которые более других дают пищи любимой евреями торговой деятельности. Большое очень число евреев обитает в Африке – особенно в северной её части. Между Марокко и Египтом – в Варварийских владениях евреи составляют главный элемент народонаселения.

Так непреложно исполняются определения правды Божией в судьбах евреев в поучение всех народов!

Опыт истории библейской женщины

Пр. К. Л. Кустодиева. СПБ. цена 1 руб. без пересылки.

Книга знакомит с религиозною, общественною и семейною жизнью еврейской женщины.

Учебный комитет при Св. Синоде рекомендует её для семинарских и училищных библиотек за «полноту и содержательность исторического рассказа, живость, характерность и типичность изложения событий», по каковым достоинствам «книга читается с живым интересом, несмотря на всеобщую известность предмета».

Журналы рекомендуют её «как прекрасное пособие к изучению свящ. истории в наших школах, особенно в наших женских гимназиях, институтах и епархиальных женских училищах; как хороший подарок нашим девицам при выпусках, как подарок женихов своим невестам и супругов своим супругам». Прав. Обозрение, Новости, Руководство для сельских пастырей и др.

Склад книги: в Москве, в книжных магазинах А. Н. Ферапонтова, на Никольской, и в магазине Общества распространения полезных книг, на Моховой, д. Терлецкого. В Петербурге: у Кораблева и Сирякова, в Публичной библиотеке.

День Пасхи древние христиане чествовали с великим благоговением, как день воскресения Господня. Святой Григорий Назианзин называет этот день «царём дней», «праздником праздников», столько же превосходящим все другие праздники, сколько солнце превосходит звёзды³²⁴. День этот был днём особенной радости и веселья для христиан; по словам святого Иоанна Златоуста, он был днём вожделенным и спасительным, основанием мира, случаем нашего примирения, прекращением вражды³²⁵; а у некоторых древних христианских писателей прямо назывался «Господним днём радости»³²⁶.

Всю ночь под праздник светлого воскресения Христова христиане проводили обыкновенно во храме. В первой половине ночи они старались настроить себя к тому, чтобы с совершенною верою и полною радостью встретить час воскресения Христа. С этою целью в это время ночи читали Деяния Апостольские, как самую сильнейшую и наглядную проповедь о воскресении Христа. В самый же час воскресения Христа они возжигали бесчисленное множество светильников во храме и наполняли его фимиамом. Доколе не установился определенный чин богослужения, христиане выражали радость свою в эти торжественные часы пением псалмов Давидовых, в которых изображается слава Божия или победа Господа над врагами, а также воспевали гимны, которые составлялись самими христианами в религиозном восторге. В самые первые времена христианства, когда на Церковь обильно изливались дары Святого Духа, вдохновенные лица выступали из среды верующих с своими торжественными гимнами. Впоследствии времени установился обычай, в силу которого клирики, обладавшие поэтическим даром, к этому времени являлись во храм с заранее приготовленными священными песнями. С VIII века пасхальный чин богослужения украсился торжественными песнями св. Иоанна Дамаскина, которые и были приняты восточной Церковью во всеобщее употребление. Эти неподражаемые священные песни не престают и доселе возбуждать у христиан восторженные чувства, приличные радостнейшему воспоминанию славного воскресения Христа.

Пастыри Церкви во время богослужебных собраний в праздник Пасхи, в своих поучениях живо изображали пред христианами событие воскресения Христа и те неизреченные блага, которые излились на верующих через заслуги воскресшего Спасителя. Стоя на амвоне среди храма, они более чем когда-либо изображали собою того ангела, который с отваленного от гроба камня возвестил мироносицам о воскресении из мертвых Господа. Церковь до настоящего времени сохранила множество восторженных слов, сказанных св. отцами в день пасхи. Один из них она даже включила в чин пасхального богослужения.

Выражения священного восторга во время богослужения в этот день завершались у христиан литургиею и общением со Христом в таинстве Евхаристии. Это общение у древних христиан было делом обычным при каждом совершении литургии. Но в обыкновенные дни они, сознавая свое недостоинство взирать на св. дары, закрывали завесою то место, которое назначалось в храме для совершения таинства. В праздник же Пасхи христиане, стараясь выразить свою особенную близость и дерзновение ко Христу, во все время богослужения оставляли эту завесу открытою. Когда вошло в обычай отделять алтарь от храма иконостасом, христиане продолжали оставлять отверстыми в праздник Пасхи царские врата. Это отверстие царских врат, по толкованию св. Иоанна Златоуста, пред взором стоящих во храме христиан, знаменует отверстие небес заслугами Искупителя³²⁷. При теснейшем сближении со Христом, христиане с особенною силою старались выразить взаимное общение в братском лобзании друг друга, сопровождаемом радостными приветствиями: «Христос воскресе», – «Воистину воскресе».

Сильно занятые мыслию о взаимном общении во Христе, христиане в праздник Пасхи старались свидетельствовать свою любовь и отсутствующим братьям приветственными посланиями; а в некоторых церквах вошел даже обычай, по которому епископы, в знак общения и духовного сорадования, посылали в иные приходы св. дары, желая преподать ими благословение. Но св. Церковь не одобряла этот обычай, и Лаодикийский собор одним из своих правил предписал в праздник пасхи не посылать святых даров в иные приходы в виде благословения»³²⁸.

Христианская Церковь, с первых времен ее существования, ввела в обычай употреблять для взаимных праздничных даров красные яйца, как символ искупления кровию Спасителя и надежды воскресения. Древнее предание Церкви гласит, что этот обычай ведет свое начало от святой Марии Магдалины. По преданию, она, по вознесении Спасителя на небо, пришедши в Рим, предстала перед императора Тиверия и, поднесши ему красное яйцо, сказала: «Христос воскресе», и таким образом начала свою проповедь. Предание это подтверждается свидетельством одной рукописи X века, принадлежащей ученому греку Константину Экономиду, и хранящейся в монастыре святой Анастасии близ Солуня, в которой сказано, что обыкновение дарить друг друга в праздник пасхи красными яйцами ведет начало от времен апостольских и первою виновницею его представляется святая Мария Магдалина.

Торжество христиан и выражение их взаимной любви не ограничивались только одним первым днем пасхи. Они всю Светлую седмицу праздновали посещением святых храмов, приобщением святых тайн, священными гимнами и слушанием поучений. Святой Златоуст говорит: «В продолжение семи дней мы собираемся и предлагаем вам духовную трапезу, дабы вы насладились божественными глаголами, дабы каждый день вас поучать и вооружать против диавола»³²⁹. Имея в виду теснейшее и радостное общение верующих со Христом и между собою, отцы Церкви всю Светлую седмицу нередко называли «духовным браком» на котором христиане во всю эту неделю предстоят священному брачному ложу³³⁰.

Для большого удобства предаваться духовной радости, Церковь поставляла в обязанность христианам в продолжение этой Седмицы отлагать всякие житейские дела. В постановлениях Апостольских говорится, что во все семь дней, начиная со дня воскресения Христова, верующие должны быть свободны от дел, чтобы присутствовать при богослужении и общественных поучениях³³¹. Это общепринятое правило Церкви впоследствии вошло в состав канонических постановлений VI Вселенского собора. В одном правиле этого собора говорится: «от святого дня воскресения Христа Бога нашего до недели новые, во всю седмицу, верные должны, во святых церквах, непрестанно упражняться в псалмах и пениях и песнях духовных, радуясь и торжествуя во Христе, и чтению божественных писаний внимая, и святыми тайнами наслаждаясь. Ибо таким образом со Христом купно воскреснем и вознесёмся»³³². Торжество этого праздника усугублялось ещё и тем, что нарочито откладывали до него крещение оглашенных. Их обыкновенно крестили в ночь под первый день Пасхи, и потом они в продолжение семи дней являлись в общество верующих в белых одеждах, и ежедневно приветствуемы были во храме священною песнию: «елицы во Христа креститеся…». Поэтому иногда эти семь дней назывались днями новорожденных, под которыми разумелись крещенные, как возрожденные во Христе³³³.

Празднование Светлой седмицы ещё отмечено было у древних христиан особенным обычаем, которому в прочие праздники не было ничего подобного. Он состоял в употреблении так называемого артоса, или священного хлеба, который во всё время пасхального богослужения лежал на видном и почётном месте в храме. Христиане, по окончании каждой службы, с благоговением лобызали этот священный хлеб, и когда потом садились за вечерю любви, обычно совершавшуюся у них после литургии, то полагали его на первом месте. По окончании же трапезы они возвышали этот хлеб, произнося «Христос воскресе», и снова переносили его на прежнее почётное место в храме, и это продолжали делать во всю Светлую седмицу. Глубокая мысль скрывалась в этом обычае, – он служил для христиан выражением их живой веры в особенное присутствие среди них воскресшего Господа. Смотря на артос, они переносились к тем блаженным временам, когда Спаситель, по своём воскресении, являлся среди учеников, беседовал с ними о царствии Божием, предлагал им пищу и Сам вкушал её перед ними (Ин.21:12–13; Деян.1:3–4). Обычай этот ведёт своё начало от времён апостольских. Предание говорит, что апостолы, привыкшие разделять в продолжение сорока дней с воскресшим Господом трапезу, по вознесении Его на небо, при единодушных собраниях в сионской горнице, полагали особенную часть хлеба, как бы назначая её для своего Божественного Учителя. Они живо помнили Его непреложное обетование: се Аз с вами есмь во вся дни до скончания века (Мф.28:20) и веровали, что Он присутствует среди них так же, как и до вознесения, хотя чувственными глазами Его не видели. В этом предании, записанном у Симеона Солунского, говорится, что первенствующие христиане, подражая апостолам, стали наблюдать такой обычай во дни светлой седмицы³³⁴. По окончании пасхальной седмицы пастыри Церкви раздробляли артос и раздавали по частям верующим, которые благоговейно хранили частицы его в домах своих и употребляли их прежде всякой другой пищи.

Желая придать во все продолжение праздника Пасхи и своей домашней трапезе священный характер, христиане в первый день этого праздника приносили во храм для освящения некоторые снеди, именно – хлеб, называвшийся пасхою, сыр, яйца и мясо некоторых животных, особенно агнца. Впрочем, употребление для освящения агнца не было у них подражением Пасхе иудейской. Христиане этим только выражали свое воспоминание о Спасителе, как Агнце, вземлющем грехи мира.

Доколе Церковь находилась под гнетом языческих гонений и не имела гражданских прав, христиане всю радость в праздник Пасхи сосредоточивали в своем, так сказать, домашнем кругу и не могли публично заявлять об ней, чтобы не обратить на себя внимания гонителей. Не могли, например, они в эти дни открыто выразить чувств взаимной любви усердным служением в пользу бедных, или обильными благотворениями, давать свободу рабам и прочее. Но когда христианская вера сделалась господствующею в Римской империи, римские императоры друг перед другом старались своими эдиктами содействовать полнейшему обнаружению христианам радости и взаимной любви в продолжение праздника Пасхи.

В праздник Пасхи христианские императоры, стараясь подражать Христу, Который сокрушил вереи вечные ада, повелевали отворять темницы и выпускать оттуда узников. Это обыкновенно называлось у них «пасхальным прощением». Такой обычай получил свое начало в 367 году в царствование Валентиниана. Так как по неудобству тогдашних путей сообщения разрешение государей об освобождении узников, объявлявшееся обыкновенно в первый день пасхи, не могло распространиться в продолжение седмицы по всем пределам государства; то императоры давали своими эдиктами полномочие областным правителям всюду отворять темницы в праздник пасхи. Впоследствии положительный закон об освобождении узников в день пасхи был внесен в кодекс Феодосия³³⁵и Юстиниана³³⁶. По разрушении Западной Римской империи этот же закон удержался и у германских народов, по принятии ими христианства, как об этом свидетельствует церковный историк Кассиодор³³⁷. Из пасхального прощения по законам императорским исключались только святотатцы, виновные в оскорблении величества, грабители усопших, отравители, прелюбодеи, хищники и убийцы: ибо эти преступники своею свободою могли помрачить пасхальное торжество. Епископам отдаленных от столицы стран императоры предоставляли право наблюдать за приведением в исполнение их воли гражданскими чиновниками относительно пасхального прощения. Впрочем эти прощения нисколько не клонились к тому, чтобы служить поблажкою преступлениям. Освобожденные из темницы не считались невинными в своих преступлениях. Они только освобождались от заслуженных наказаний; но в общественном мнении они все-таки стояли низко и известны были под названием преступников прощенных. Одушевляясь примерами христианских государей, и частные люди старались ознаменовать пасхальное торжество дарованием свободы своим рабам, которая признаваема была действительною и по законам гражданским.

Кроме освобождения узников и признания свободы за отпущенными рабами, христианские государи старались в праздник Пасхи поощрять общую благотворительность верующих примером особенной щедрости. Церковный историк Евсевий, в своём жизнеописании Константина Великого, свидетельствует, что этот император, с рассветом дня Пасхи, обыкновенно отверзал щедрую руку народам и областям своей империи в богатейших дарах³³⁸. Примеру императоров в раздаче даров бедным и нуждающимся следовали и частные лица.

Но особенно государи заботились о том, чтобы в дни праздника Пасхи доставить верующим полную свободу в выражении ими религиозных чувств. С этой целью они постановили, чтобы судебные дела во дни Светлой седмицы были прекращаемы, и вообще не было бы делопроизводства в присутственных местах. Только по одному делу допускалось исключение из этого общего правила – именно по делу об отпущении на волю рабов, так как оно в дни Пасхи принимало религиозный характер. В кодексе Феодосиевом говорится: «во дни Пасхи все публичные и частные дела прекращаются. Впрочем, в сии дни позволяется отпускать на волю рабов, и делопроизводство о них не запрещается»³³⁹.

Равным образом со времени Константина Великого все христианские государи требовали, чтобы в дни св. Пасхи прекращаемы были народные зрелища и мирские увеселения, так как тогдашние шумные и грубые забавы общенародные вовсе несообразны были с духом и значением церковного торжества. Сильная привычка народа к зрелищам была причиной того, что во многих местах империи, особенно отдаленных от столицы, распоряжение императоров о сем предмете не соблюдалось. Поэтому отцы Карфагенского собора, бывшего в первой половине V века, вынуждены были обратиться с особенною просьбою к императорам, чтобы издан был по сему предмету определенный, постоянный закон. «Подобает просити (христианских государей) и о сем, – говорится в одном из его правил, – да воспретится представление позорищных игр в день воскресный, и в прочие светлые дни христианския веры: тем паче, что в продолжение осьми дней святыя пасхи (под осьмым днем здесь разумеется Фомино воскресение) народ более собирается на конеристалище, нежели в церковь. Должно пременити определенные для позорищ дни, когда они встречаются с праздничными, и никого из христиан не должно принуждати к сим зрелищам»³⁴⁰. Вследствие этого был издан императорский закон, положительно воспрещавший зрелища в дни св. пасхи³⁴¹. Когда существовал этот закон, то отцы VI Вселенского собора уже прямо от своего лица предписали христианам, чтобы отнюдь со дня воскресения Господня до следующей седмицы не было конского ристания или иного народного зрелища³⁴².

Все, с древних времен утвердившиеся в Церкви, обычаи относительно празднования св. пасхи перешли и в русскую церковь с самого начала её существования, по принятии ею из Греции христианства. Изменение произошло только в некоторых частностях, зависящих от обстоятельств места и времени.

Агапами, или вечерами любви в древней христианской Церкви назывались общественные трапезы, которые учреждались верующими во свидетельство и для поддержания взаимной любви друг к другу³⁴³. История вечерей любви принадлежит собственно к истории таинства Евхаристии, в связи с которыми они первоначально и существовали. Но мы предположили себе проследить историю их отдельно, как особого учреждения, в котором с самых первых времён христианства проявился дух любви, единения и благотворительности в Церкви Христовой.

Как произошли в христианской Церкви вечери любви, где начало их? Люди, неблагоприятствующие христианству, вечери любви, существовавшие в древней христианской Церкви, объясняют заимствованием отвне, именно они указывают на существование общественных трапез с религиозным характером у иудеев и язычников, и в них видят начало христианских вечерей любви. На это следует сказать, что действительно у тех и у других было нечто похожее на вечери любви древних христиан; но это сходство не простирается далее того, что как иудейские, так и языческие трапезы учреждались на остатки от жертвоприношения. Что же касается остального, то там не было ничего похожего на христианские общественные трапезы. Так, напр., иудеи и язычники, устрояя общую трапезу, приглашали к ней только родственников и друзей; у христиан же на вечерях любви присутствовали все участвующие в богослужении, без различия их происхождения, звания и состояния. Далее, язычники и иудеи приглашали своих друзей и родственников на трапезы не для особенных каких целей, а просто для того, чтобы есть и пить; между тем христиане, приходя на свои трапезы, имели в виду цели высшие, духовные, а не угощение только. Что действительно христианские агапи имели цели высшие, чем насыщение плоти, лучше всего видно из первого послания ап. Павла к коринфянам, где он обличает некоторых из них, как за беспорядки, за то, что они приходили на вечери любви для того только, чтобы есть и пить. «Разве у вас нет домов на то, чтобы есть и пить? Кто голоден, пусть ест дома», – говорит Апостол (1Кор.11:22,34). Итак, коль скоро христианские вечери любви имели другие высшие, духовные цели, каких не было на общественных трапезах иудеев и язычников; то очевидно, что они не могли быть заимствованы ни у тех, ни у других; но составляют исключительную принадлежность нового христианского учения. Какие же это высшие духовные цели христианских вечерей любви?

На общественных христианских трапезах присутствовали, как сказано выше, все верующие, без различия их происхождения, званий и состояний. Такой дух любви, обнимающий собою всех людей, есть дух только религии христианской, в которой нет различия между иудеем и еллином, между мужеским полом и женским, между рабом и свободным; но в которой все едино о Христе, все между собою братья и сестры, как дети одного Отца Небесного. Сам Иисус Христос указал на любовь, как на отличительный признак Своего учения: «заповедь новую даю вам, – сказал Он своим ученикам, а след. и всем нам, – да любите друг друга» (Ин.13:34). И действительно религия христианская, если рассматривать её по тому духу, который проникает её, может быть названа в собственном смысле религией любви: Ибо Бог Отец, по бесконечной любви своей к роду человеческому, для спасения его не пощадил даже Единородного Сына своего (Ин.3:16); Бог Сын, вследствие той же любви, сошёл с неба на землю, проповедал здесь евангелие царствия, пострадал и умер на кресте, чтобы своими страданиями и смертью избавить нас от вечной смерти, а наконец послал Духа Св., посредством Которого излилась в сердца наши бесконечная любовь Божия (Мф.20:28; Рим.5:5). Дух божественной любви, проникающий так глубоко всю христианскую религию, есть поэтому единственный источник и основание христианских вечерей любви. Что это действительно так, показывает самое начало их. По свидетельству книги Деяний Апостольских, первые верующие в Иерусалиме, несмотря на различие своего происхождения, звания и состояния, так были согласны между собою и в мыслях, и в чувствах, и в действиях, или иначе проникнуты были такою любовью друг к другу, что не только составляли одно нераздельное общество, но как говорится о них, имели одно сердце и одну душу. «Народу же веровавшему бе сердце и душа едина» (Деян.4:32). «Вси же веровавшии бяху вкупе, и имяху вся обща: и стяжания и имения продаяху, и раздаяху всем, его же аще кто требоваше. По всяже дни терпяще единодушно в церкви, и ломяще по домом хлеб, приимаху пищу в радости и простоте сердца» (Деян.2:44–46; Сн.4, 32. 34). Таким образом, единодушие первых верующих и общение их во всём, начиная с духовного – молитвы и кончая материальным – пищею, является естественным следствием духа христианской религии. Этим-то духом любви и единения общественные трапезы христиан отличались от таковых же трапез у иудеев и язычников.

Что касается формы, в какой выразился дух христианской любви между верующими, именно вечери, или общей трапезы, то и её нет надобности объяснять заимствованием у иудеев, или же у язычников. В жизни человечества есть много сходного, много тождественного не от того только, что одни народы перенимают у других, а и от единства человеческой природы. Христиане могли выразить дух любви своей друг ко другу и единение своё между собою в форме вечери или общей трапезы не из подражания иудеям или язычникам; но по указанию человеческой природы, требующей выражения внутреннего, духовного содержания такою, а не иною внешнею формою. Впрочем, они имели для этого и свой высокий пример. При учреждении своих трапез христиане имели образцом последнюю вечерю своего Божественного Учителя, на которой Он установил и таинство св. евхаристии, повелев апостолам творить сие в Его воспоминание (Лк.22:19). Итак, в христианстве вообще и в последней пасхальной вечери И. Христа в частности лежит образец, или форма для христианских вечерей любви, а отнюдь не в иудействе, или в язычестве.

Как совершались вечери любви христианами в век апостольский, какой там соблюдался порядок, подробных сведений об этом мы не имеем в писаниях апостольских. Но на основании книги Деяний Апостольских (Деян.4:35, 37; 5:2; 6:1–6) и первого послания ап. Павла к Коринфянам (1Кор.11:20–34), откуда видно, что общественные христианские трапезы состояли под главным наблюдением самих апостолов, мы можем заключать о том порядке и благочинии, какие господствовали на них. Апостолы смотрели на это учреждение как на одно из лучших средств к поддержанию и водворению духа христианской любви между верующими и потому постоянно заботились о них. Эту заботу о вечерях любви они передали и своим преемникам – епископам. Игнатий Богоносец, епископ Антиохийский, прямо говорит в одном из своих посланий: «непозволительно без епископа совершать вечерю любви»³⁴⁴. Такое заключение о благочестивом характере вечерей любви в век апостольский и в век мужей апостольских, основанное на том, что вечери эти подчинены были надзору апостолов и епископов, вполне подтверждается христианскими писателями последующего времени. Минуций Феликс, живший во второй половине второго века, говорит: «собрания наши (на которых предлагалась верующим и трапеза) отличаются не только целомудрием, но и трезвенностью; на них мы не предаёмся пресыщению яствами, не услаждаем пира вином, самую веселость мы умеряем строгостью, целомудренной речью и ещё более целомудренными движениями тела. Мы все имеем в виду одну добродетель и в своих собраниях ведём себя также тихо, как каждый порознь»³⁴⁵. Тертуллиан, почти современник его, оставил даже довольно подробное описание того порядка, который соблюдался на общественных христианских трапезах. В своей апологии христианства, показав начало их, или побуждение к учреждению их в духе любви, выражающемся в самом названии их – agapes, он говорит: «Вы знаете, как наши вечери благочестивы: всё, что на них происходит, благоприлично, и учреждено соответственно видам религии. Во время вечери не терпится никакой низости, никакой нескромности: садятся за стол не иначе, как помолясь Богу: едят столько, сколько нужно для утоления голода; пьют как пристойно людям, строго соблюдающим воздержание и трезвость; насыщаются так, что тою же ночью могут возносить молитвы Богу; беседуют, зная что Бог всё слышит. По омовении рук и зажжении светильников, каждый приглашается петь хвалебные песни Богу, извлечённые из Священного Писания, или кем-либо сочинённые. Вечери оканчиваются, как и началась, молитвою. Выходят оттуда не для того, чтобы производить бесчинства, буйства и смертоубийства, но идут домой тихо, скромно, целомудренно: выходят паче из школы добродетели, нежели от вечери»³⁴⁶. К этому следует ещё присовокупить, что в заключение вечери верующие давали друг другу лобзание, которое всегда служило видимым знаком любви. Такой порядок существовал на общественных христианских трапезах в конце второго и в начале третьего века; нет сомнения, что этот порядок к позднейшим временам перешёл из века апостольского, ибо Церковь христианская старалась свято и ненарушимо сохранять предания, имеющие своё начало в учреждениях апостольских.

Средствами, на которые устроились вечери любви, первоначально в церкви иерусалимской были общие имущества христиан (Деян.2:44–46); потом доброхотные приношения более достаточных христиан. Известно, что в первенствующей Церкви верующие, собираясь для общественной молитвы, приносили из своих домов всё, что необходимо было для богослужения, как-то: фимиам для каждения, елей для лампад и освящения, хлеб и вино для таинства евхаристии. При этом хлеб и вино они приносили не в таком только количестве, какое нужно было для Евхаристии, но в таком, чтобы их достаточно было и для братской трапезы, которая устроилась в связи с богослужением. Для этой же трапезы более достаточными из христиан приносимы были и разные яства, приготовленные дома – мучные, рыбные, молочные и даже мясные³⁴⁷, не говоря уже об овощах и плодах, которые приносимы были всеми верующими в качестве начатков и десятины в пользу клира и бедных. Эти доброхотные приношения древних христиан, особенно умножавшиеся в дни воскресные и в праздничные, были достаточными средствами для устроения общих трапез.

Время, в которое совершались вечери любви, указывается уже самим названием их: оно было вечернее или ночное, так как и та вечеря, которая послужила для них образцом – тайная вечеря Иисуса Христа, совершена была вечером. Впрочем, нельзя сказать, чтобы свои вечери христиане устроили только вечером или ночью; во времена гонений на христиан, в первые три века, они не всегда могли собираться в одно место для общественной молитвы и для трапезы, когда бы следовало, потому что опасались преследований со стороны врагов; они делали это, когда было возможно, следовательно – во всякое время дня, хотя лучшим временем для христианских собраний всегда было ночное, как более безопасное от нападений врагов. Так Плиний младший, наместник Вифинии, донося императору Траяну о христианах подчинённой ему области, говорит, что они в определённый день (в воскресный) собираются на молитву пред рассветом (след. ночью), поют песни Христу, как Богу, расходятся и снова собираются (след. не ночью) для вкушения пищи. «Но это последнее, – продолжает Плиний, – они перестали делать вследствие моего указа, которым я, по твоему повелению, запретил тайные собрания»³⁴⁸. Таким образом, во времена Траяна и вообще во времена гонений христиане собрались для учреждения вечери любви и ночью и днём, когда только было возможно. Но с четвёртого века, когда христианство получило свободу в своих действиях, вечери любви стали совершаться днём – после литургии³⁴⁹.

Что касается частнейшего вопроса о времени совершения вечерей любви: пред причащением или после причащения они устроялись; то не все церковные писатели думают о нём согласно. Одни, основываясь на известном месте первого послания ап. Павла к коринфянам (1Кор.11:20–27), полагают, что в век апостольский вечери любви предшествовали таинству Евхаристии, так как верующие в этом случае подражали примеру Спасителя, Который установил таинство св. причащения по вечери (Лк.22:20; сн. 1Кор.11:25). Другие же, на основании свидетельств позднейшего времени, Плиния младшего, Киприана, Тертуллиана, Василия В., Златоуста и др., утверждают, что вечери любви учреждались после совершения Евхаристии. Разногласие это бл. Августин примиряет так: он полагает, что в век апостольский вечери любви сначала предшествовали Евхаристии, т. е. что христиане причащались Тела и Крови Христовых по принятии пищи на общих трапезах; но после того, как Апостол узнал о беспорядках на вечерях любви в коринфской церкви, вследствие которых одни оставались голодными, а другие упивались и в таком виде причащались, вечери любви были перенесены на конец богослужебных собраний, т. е. прежде совершалось таинство Евхаристии, а потом устроилась трапеза. Он думает, что эта перемена сделана ап. Павлом, когда он, по своему обещанию, пришёл в Коринф с целью устроить тамошние дела (1Кор.11:34)³⁵⁰.

О месте, в котором устроялись вечери любви, исследователи христианских древностей не совсем согласны. На основании свидетельств книги Деяний Апостольских (Деян.2:46; 20:7–11), они признают два вида общественных христианских трапез: одни из них учреждались будто бы в частных домах отдельными обществами ежедневно, а другие – в известные дни, в воскресные и праздничные всею Церковью, всеми верующими. Но указанные места книги Деяний Апостольских, на которых они основывают своё мнение, не дают права на такое заключение. В первом из них (Деян.2:46) говорится о христианах церкви иерусалимской, которые до воздвигнутого на них гонения каждый день единодушно пребывали в храме иерусалимском для молитвы, а для преломления хлеба, т. е. для совершения таинства Евхаристии и для общей трапезы собирались в домах верующих, так как этого не могли они делать во храме, в виду всех иудеев. В другом месте (Деян.20:7–11) говорится о собрании верующих в Троаде во едину от суббот, то есть в воскресный день, вместе с апостолом Павлом, для преломления хлеба, в одной из горниц дома. Таким образом и в том и в другом месте говорится не о двух различных видах христианских собраний, а об одном и том же, именно о собрании верующих для преломления хлеба, или, что тоже, для таинства евхаристии и для общественной трапезы, для каковой цели как жившие в Иерусалиме христиане собирались по домом, так и жившие в Троаде, по случаю отшествия оттуда апостола Павла, собрались в одной из горниц дома. Поэтому безошибочно можно утверждать, что местами для устроения вечерей любви всегда служили места богослужебных собраний христиан: где они молились, там после молитвы и разделяли общую трапезу, а такими местами, как известно, были сначала частные домы, а потом отдельные, особенным образом устроенные здания, которые называются храмами, или церквами. Об учреждении в церквах вечерей любви говорится в 28 правиле Лаодикийского собора (364 г.) и в 74 правиле VI Вселенского собора, а также у многих отцов и учителей Церкви. В одной из своих бесед³⁵¹ Златоуст так говорит об этом: «все собравшиеся (в церковь) верные не тотчас уходили домой по выслушании учения, после молитв, после приобщения таинств, но богатые и более достаточные, принося с собою из дому хлеба и яств, приглашали бедных, устрояли общие трапезы, общие угощения, общие вечери в самой церкви; так что и от общения в трапезе, и от благоговения к месту, и от всего у них скреплялась любовь, и происходило для них великое удовольствие и великая польза».

Вечери любви имели весьма важное значение, особенно в первые три века христианства, в самые тяжкие для него времена. Они служили лучшим средством не только для поддержания взаимной любви между верующими, но и для утверждения в них истин веры и правил христианской жизни. Уже Тертуллиан, как выше сказано, о вечерах любви говорил, что они были школами добродетели. И действительно молитвы, которыми начинались и оканчивались вечери, религиозно-нравственные беседы участвующих в трапезе, под руководством епископов и пресвитеров, главных распорядителей на этих трапезах, и священные песни, которые пелись после принятия пищи, словом весь внешний порядок здесь служил для назидания верующих. Бывшие язычники, привыкшие на своих пиршествах к излишествам в пище и особенно в питии, здесь учились воздержанию и умеренности; здесь на самом деле они видели, как можно строгость и чистоту христианского учения переносить и в материальные отношения. Присутствуя за одной братской трапезой, где не было различия между богатым и бедным, низким и знатным, владыкой и рабом, где все были равны между собою, каждый из них приучался смотреть на людей, как на братьев, и незаметно, без всяких со своей стороны усилий, усвоял себе дух христианской любви. Благочестивые беседы о христианских подвигах любви и самоотвержения во имя веры естественно укрепляли немощных и ободряли слабых в борьбе с окружавшими в то время христиан опасностями. Нравственное мужество, вынесенное из христианских бесед на вечерах любви, не одного сохранило для Церкви Христовой, и спасло от падения. Но не одной нравственной стороной общественные трапезы христиан были благодетельны для Церкви; не менее благотворны были они и своей материальной стороной. Очень рано они получили характер христианской благодетельности, которая имела чрезвычайно важное значение в те времена, когда христиане подвергались жестоким преследованиям от язычников. Тертуллиан, защищая эти общественные христианские трапезы от укоров со стороны язычников в расточительности, говорит: «Чего бы ни стоили вечери наши, мы считаем себя довольно вознаграждёнными тем, что делаем добро: мы облегчаем тем состояние бедных людей»³⁵². О благодетельном значении вечерей любви не только для бедных, но и для богатых, на средства которых они устраивались, – вообще для всех верующих говорит Златоуст следующее: «Бедные получали не малое утешение (от вечерей) и богатые великое благоволение, как от питаемых, так и от Бога, для Которого они это делали… От этого обыкновения происходило бесчисленное множество благ, а главное: в каждом собрании дружба их делалась более и более пламенной, после того, как благодетельствующие и благодетельствуемые соединялись между собой дружелюбием»³⁵³.

Но не для одних верующих были и нравственно и материально полезны вечери любви, утверждая в сердцах их дух любви; они были ещё одним из средств для распространения христианской веры между язычниками, особенно с четвёртого века, когда христиане, не скрываясь от язычников, стали устраивать их для всех бедствующих, в том числе и для язычников. Присутствуя на христианских вечерах с целью утолить чувство голода, язычники мало-помалу знакомились там с христианским учением, переменяли о нём свои прежние, ложные мнения и затем переходили в христианство. Что это действительно так было, лучше всего доказывается свидетельством Юлиана Богоотступника, который сам смотрел на христианские вечери любви, как на одно из средств к распространению христианства между язычниками. Воспитанный в христианской Церкви, он хорошо знал не только её учение, но и те способы, которыми она распространяет его. Желая поддержать упадавшее язычество, он внушает жрецам его подражать в делах благотворительности христианам и при этом указывает на вечери любви, как на одно из средств в руках их к привлечению язычников в Церковь Христову. «Благоговение к Богу, – говорит он, – доказывается тем, когда жрец возбуждает ближних любить богов; человеколюбие доказывается, когда он и от немногого достояния охотно уделяет бедным и свою щедрость старается распространить на многих. На сей предмет требуется обращать тем больше внимания, что ненавистные галилеяне (таким именем он называл христиан), замечая, что жрецы небрегут о бедных, иначе начали заботиться о сем роде человеколюбия и тем утвердили заговор своего общества. Ибо подобно тем, которые, приманив к себе детей гостинцами, заставляют их следовать за собою на кораблях, и через то кратковременная сладость обращается детям в горесть на целую жизнь, они, начиная с так называемых вечерей любви и служения при столах пиршеств, доводят язычников до презрения богов»³⁵⁴. Этот отзыв о вечерах любви злейшего врага христианства служит лучшею похвалою для них и доказательством благотворнейшего влияния их на распространение и утверждение христианства между язычниками.

Как однако ни благотворны были для Церкви Христовой вечери любви, особенно в нервные три века христианства; но она не могла непосредственно пользоваться их влиянием, когда с одной стороны вечери эти с течением времени утратили свой первоначальный характер и служили для еретиков поводом к нареканию на Церковь, а с другой, когда Церковь получила возможность достигнуть тех же целей другими путями.

Беспорядки на вечерях любви появились очень рано – ещё при апостолах; но апостолы позаботились тогда же исправить их. Видно, что увещания апостольские имели большую силу, потому что во втором веке мы не встречаем никаких указаний на беспорядки при общественных христианских трапезах. Тертуллиан, писавший апологию в защиту христианской религии 199 г., с великою похвалою, как мы видели, отзывался о них; верующие выходили из-за стола, будто из школы добродетели, научившись там и истинам веры и правилам жизни христианской. Но через два года в своём сочинении о посте, которое впрочем писал он уже по уклонении своём в монтанизм, когда, будучи строгим к себе, сделался беспощаден к слабостям других, он уже восстаёт против злоупотреблений на вечерях. Надо полагать, что недостатки, хотя и неважные, существовали там и тогда, когда Тертуллиан писал свою апологию; но христианская любовь заставила его умолчать о них, тем более, что он писал апологию в защиту христианства. Теперь же он восстал против председательства духовенства на вечерях любви, против той чести, какою оно пользовалось здесь, против присутствия женщин там и против лобзания, какое давали друг другу в знак взаимной любви участвующие в трапезах и разных злоупотреблений при этом³⁵⁵, с такою неумолимою строгостью, что готов был уничтожить и самые благие учреждения, на которых они допускались, – он восстал даже против самых вечерей любви. Не так строго смотрели на это православные церковные писатели; мы не говорим, чтобы они не видели никаких беспорядков на вечерах христианских; но они не теряли надежды исправить зло, чтобы пользоваться одним добром от этих учреждений. Желая возвратить им апостольский характер, Климент Александрийский даёт о них надлежащее понятие тем христианам, которые, забыв о духе учреждения, делали обильные приношения и учреждали роскошные пиршества, в надежде заслужить тем милость Божию, искупить свои грехи. «Любовь, – говорит он в своём «Педагоге», – есть небесная пища; на небе это небесная трапеза. Наша же земная трапеза, хотя и ради любви учреждается, но не есть самая любовь, а доказательство общительного доброжелательства. Итак, старайтесь, чтобы сокровище ваше не погибло; ибо Царствие Божие не есть ястие и питие, но правда и мир и радость о Св. Духе. Кто в здешней трапезе принимает участие, тот достигает того, что в ней есть высшего, т. е. Царствия Божия, когда в тоже время стремится к святому общению любви, к небесному соединению³⁵⁶. Впрочем, несмотря на все меры к восстановлению духа и характера вечерей любви в первоначальной чистоте и святости, он более и более клонились к упадку. В третьем веке является на степени закона то преимущество на них клириков, против которого так горячо восставал Тертуллиан. Во второй книге постановлений апостольских читаем следующее: «Кто на любовь, или на пир, как Господь наименовал (Лк.14:13), решился звать стариц, те пусть посылай к той, о которой знают диаконы, как о бедствующей почасту (значит, не всегда звали тех, кого бы следовало). А на пиру обычное пастырю, разумею начатки, хотя бы и не присутствовал он на пиру, пусть отделяют, как священнику, в честь Бога, вручившего ему священство. А диаконам пусть дают, в честь Христа, вдвое против того, сколько даётся каждой старице. А пресвитерам, как постоянно труждающимся около слова учения, пусть отделяют двойную же часть, в благодать апостолов Господних, которых и место занимают они, как советники епископа и венец церкви, ибо они – – собор и совет церковный. А если и чтец есть, то и он пусть получает одну часть, в честь пророков. Столько же пусть получает и певец и привратник. Каждому достоинству пусть оказывают миряне подобающую честь в даяниях и пожертвованиях жизненных»³⁵⁷. (Понятно, что выполнение этого постановления, при многочисленности клира, будет ущербом для бедных). Постановление это впрочем скоро было отменено Лаодикийским собором. «Не подобает освященным лицам, или причетникам, или мирянам, призываемым на трапезу любви, уносити от нея части (вероятно, остатки от двойных долей, которые были им назначены): ибо сим причиняется оскорбление церковному чину», говорится в 27 правиле его. Справедливость однако требует сказать, что добрая сторона вечерей любви долго одерживала верх и, за немногими исключениями, все факты за первые три века говорят в пользу их. Даже после этого времени, когда они вследствие исторических обстоятельств не имели уже своего древнего характера, в них осталось много хорошего и полезного для Церкви Христовой, как показывает выше приведённое нами свидетельство об этих вечерах злейшего врага всего христианского – Юлиана Богоотступника.

С четвёртого века судьба христианской веры изменилась к лучшему: из религии преследуемой она делается религией государственною и, вдобавок к своей нравственной силе, получает ещё и материальные средства для своего существования. Вследствие этих исторических обстоятельств и судьба вечерей любви должна была измениться; та цель, которую они преследовали до этого времени, теперь достигалась другими средствами и легче и вернее. Бедные, неимущие, странники, члены клира получили возможность существовать не вечерами любви, а особенными средствами, дарованными Церкви равноапостольным Константином и его благочестивыми преемниками. На эти средства Церковь завела у себя богадельни, сиротские домы, больницы, приюты для престарелых и беспомощных, странноприимные домы и другие благотворительные учреждения, которые давали средства жизни всем нуждающимся в них. Понятно, что вечери любви, имевшие в виду те же благотворительные цели, должны были или совсем уничтожиться, или же, оставшись без определённой цели, выродиться.

Христианская благотворительность, и после того, как Церковь получила другие средства не только для своего существования, но и для благотворения нуждающимся, по примеру прежних времён, не переставала устроять вечери любви; но ими стали пользоваться не действительно нуждающиеся, которые находили кровь и пищу в богоугодных заведениях, устроенных Церковью, а люди праздные и здоровые, любившие поесть и попить на чужой счёт лучше, чем у себя дома. Чуждые духа благочестия, они естественно не могли вести себя на вечерах любви благоговейно, как прилично было, а объедались и упивались без страха и своим поведением производили большой соблазн. Еретики, зорко наблюдавшие за всем, что происходило в православной Церкви, такие беспорядки на вечерах любви стали относить к самой Церкви и поносить её за это. Вот почему отцы Церкви и соборы, как поместные, так и вселенские, стараются с одной стороны защищать вечери любви от нападения со стороны еретиков, а с другой – отделить их от Церкви, чтобы они, если будут существовать, перешли в частный быт в верующих, в домашнюю их область. Так Гангрский собор (340 г.), защищая вечери любви против еретиков-евстафиан, которые презирали вечери любви и учреждающих их, одиннадцатым правилом своим постановил: «аще кто презирает творящих вечери любви по вере, и созывающих братию в честь Господа, и не хочет иметь общение в приглашениях, низким почитая творимое: да будет под клятвою». Несколько времени спустя, собор Лаодикийский (364 г.) запретил совершать вечери любви в церквах, чтобы оградить святость места от оскорбления, какое наносили злоупотреблявшие на вечерах. «Не подобает, – говорится в 28 правиле его, – в храмах Господних или церквах совершать так именуемые трапезы любви, и в доме Божием ясти и возлежание творити». Такое же запрещение сделано было и в области Карфагенской, хотя с ограничением его: по нужде странствования можно устроять трапезу и в церкви. «Епископы, или клирики в церкви да не пиршествуют: разве случится по нужде странствования в ней отдохновение имети. И мирянам, елико можно, да возбраняются таковые пиршества», – говорит 51 правило Карфагенского собора (418 г.). Словом, отцы Церкви как восточной, так и западной прилагали все своё старание об отменении обычая устроять вечери любви в церквах, и старания их увенчались успехом.

На востоке успех в этом достигнут раньше, чем на западе, вследствие исторических обстоятельств. На востоке с IV в. церковь начала быстро развивать свои благотворительные учреждения и довела их до высокой степени совершенства; на западе напротив, вследствие наплыва новых диких народов, церковь не могла так скоро и хорошо организоваться. Приступив к обращению язычников, она должна была действовать в отношении к ним снисходительно, терпеть народные обычаи и только, так сказать, окрашивать в христианский колорит языческие учреждения. Вследствие этого вечери любви на западе существовали гораздо дольше, чем на востоке, и гораздо в худшем виде. Просветители язычников, относясь осторожно к народным обычаям, щадя их, старались дать языческим пиршествам вид христианских вечерей любви. В шестом веке папа Григорий I писал миссионеру Августину, просветителю Англии следующее: «Говорят, что народ имеет обыкновение приносить в жертву быков; надобно, чтобы этот обычай обратился для него в христианское торжество и чтобы в день освящения храмов, точно так, как и в праздники святых, мощи которых находятся в этих храмах, дозволять им строить шалаши из ветвей кругом тех же храмов, как то было в прошлое время, пусть они собираются туда, пусть приводят туда своих животных, которые тогда будут убиваемы ими не как жертвы диаволу, но для трапезы христианской, во имя и в славу Бога, Которому они пусть воздадут благодарение за своё насыщение»³⁵⁸. Таким образом на западе, вследствие сложившихся там исторических обстоятельств, сами представители церкви давали полуязыческий характер христианским вечерам любви, которыя в последствии времени выродились в чисто языческие пиршества в Германии, особенно же в Галлии. Новообращенные германцы также устраивали религиозные пиршества или возле церкви, как англичане, или в самой церкви, которую на этот раз убирали зелёными ветвями деревьев. Животные закалывались возле церкви, а самое пиршество было с музыкой и песнями. В Галлии же христианские пиршества, устраиваемые в подражание древним вечерам любви, превратились в чисто языческие вакханалии: в церквах затевалась пляска и происходили бесчинства разного рода, даже в жертву святым закалывались животные. Такие беспорядки побудили пастырей церкви заботиться сначала об искоренении беспорядков на этих по имени христианских пиршествах, а когда эти меры оказались бессильными к исправлению недостатков, они запретили и самые вечери любви.

По вышеизложенным историческим обстоятельствам востока и запада, на востоке последнее известие о вечерах любви мы встречаем уже в конце VII века, в 74 правиле VI Вселенского собора, между тем как на западе даже в IX веке папа Евгений жаловался на беспорядки на вечерах любви.

В настоящее время вечери любви в первоначальном своём виде существуют только у абиссинских христиан, у которых они даже стоят в связи с таинством Евхаристии. Нечто похожее есть и у гернгутеров, которые иначе называются моравскими братьями. Общество их пред каждым причащением и в праздники за час до литургии садится за общую трапезу и среди молитв и духовных песен пьёт чай с хлебом, который называется по этому «хлебом любви». Как на следы древнего предания о вечерях любви указывают также на обычай, существующий в Риме, Австрии, Баварии и др. местах, устроят трапезу для бедных в Великий четверток, с которой соединяется и омовение ног.

М. П.

3

Наши древние проповедники ясно понимали, как слаба была вера их слушателей, и как мало способны они были к религиозному подвижничеству. (Мы говорим, конечно, о массе, не разумея многих исключений). Потому-то в нашей древней проповеди мы не замечаем никакого ригоризма, а напротив, отличительной чертой этой проповеди служит какая-то мягкость, снисходительность к немощам слушателей и приспособительность к их положению. Мы представляем несколько образцов такой мягкости и снисходительности, из многого немногое. Убеждая к частой молитве, неизвестный проповедник в поучении «Об уставе жития человеческого» даёт такие наставления: «подобает умеющим грамоте петь себе на всякий день утреню и часы, вечерню и повечерницу и полунощницу, да не оставит ничтоже, не исправив. Аще кто не умеет грамоте, то пети ему псалом «помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей…». Аще же и того не умеет, да поклонится пред Богом по силе и речёт «Господи, помилуй» триста, и то ему пети за утреню и за часы, и за вечерню, и за повечерницу. То есть указано неумеющим грамоте пети, и так творить по все дни»³⁶⁰. Ещё более умеренность и снисходительность требований высказывается в одном слове о посте, где разрешается несоблюдение даже Великого поста, кроме среды и пятницы: «аще кто не постигнет болезни ради вся сия святые дни постные равно держати постом, и того ради да держит сия два дни постяся среду и пяток… табо два дня без мясопуста повелено христианам всегда имети. Что есть того легчайши, – замечает далее проповедник, как бы желая убедить слушателей в снисходительности требований христианских, – иже до полудни поститися»³⁶¹. В наставлениях пастырям обыкновенно внушалось, чтобы они были снисходительны к немощам человеческим; и, не делая впрочем вредных послаблений, не стращали своею строгостью вверенной им от Бога паствы. Вот является пред священником с покаянными чувствами сирота, раб, находящийся в услужении. По церковным законам, на него должна быть наложена строгая епитимия, а между тем и время и силы его находятся в полном распоряжении его господина, который может быть до такой степени суровым, что не позволит своему слуге заниматься выполнением церковных предписаний. Что же делать в таком случае пастырю, – назначать ли непосильное бремя? «А сиротам, – ответим мы на этот вопрос словами одного «поучения попом», – неможте великой епитимьи дати. пишет бо в заповедях. сущим под игом работным. на пол даяти им епитимью. да не можте отяготити, до все каются. Иго бо Христово легко есть»³⁶². Эта заботливость о том, чтобы исполнение уставов Церкви было по силам исполняющих, доходит иногда до мелочей. Вот напр. какие наставления читаем мы в том же поучении «попом»: «егда жена носит в утробе младенец, не велите ей кланятися до земли, ни в Великий пост, в том врежают и изметают младенцы. Аще мы оттого не возбраним. то наша вина…. а кланятися до пояса не праздне суща»³⁶³. Впрочем, эти наставления могут казаться мелочными только на современный взгляд, когда привыкли трактовать и всю церковную обрядность как нечто мало значащее, – а в древнюю пору, когда напротив, в обрядности полагалась почти вся сущность веры, подобные наставления не могли казаться мелочными. Снисходительность пастырей доходила даже до такого величия любви и всепрощения, какое возможно только в христианстве: «Аже пригодится кому душегубство, – говорится в том же поучении попом, – то возбраняйте. Аже будет крепок, то больше ему дати заповедь. Да не токмо греха избудет, но и спасению сподобится. Пакы ли кто будет слаб, да и легчайшую заповедь дайте, да в отчаяние не впадет…».³⁶⁴ Но снисходительная к грешнику кающемуся и вызванному на грех какими-нибудь невзгодами жизни, хотя бы то был грех душегубства, наша проповедь жестоко и настойчиво обличала другого рода душегубство – прикровенное и не сознающее своей преступности. В этом случае в нашей проповеди, останавливающейся вообще на преступлениях внешних, напрашивающихся, так сказать, на внимание даже поверхностного наблюдателя, сказалось глубокое понимание жизни и проникновение в её сокровенные, но оттого не менее тяжёлые язвы. Обличая мнимую праздность людей, которые, притесняя своего ближнего по праву господина, кредитора, судьи, и т. п., не замечают, что этот прикровенный гнет может быть в самом деле тяжелее открытых нападений разбойников, и медленно совершают тоже самое страшное дело душегубства, какое сразу совершает открытый разбойник, – проповедник объясняется следующим образом: «Душегубства же различна суть: не едино то еже убити человека, но и се еже не по вине челядь казнити: и не по силе делом или наготою и гладом или должника резы насиловати»³⁶⁵. Не показывая преступности подобных отношений и их несоответствия с законами религии и морали, проповедник указывает только, какими печальными последствиями сопровождаются эти ненормальные отношения. «Они же ли удавятся или потопятся или в поганыеи забежат», – говорит проповедник о судьбе угнетаемых личностей, – и это указание следствий, вытекающих из неправильных отношений между сильными и слабыми, богатыми и бедными, убедительнее и яснее выражало мысль проповедника, чем какие-либо доводы и убеждения, как и вообще мысль, выраженная в образе, поясненная примером лучше усваивается, чем отвлеченные рассуждения. Обличая пороки чувственности, между которыми на первом плане всегда указывалось пьянство, как порок сравнительно более заметный³⁶⁶, проповедь ставит их менее преступными, более извинительными, чем притеснения ближнему. В «Предисловии покаяния», древнем поучении священникам, неправильное собрание богатства поставляется «горее пьянства». «Неправедное собрание горее есть пьянства. Пьяный ибо проспиться, а богатства неправедного не мочься проспати»³⁶⁷. Потому-то в обличениях притеснителей всякого рода проповедь древне-русская отличается особенной, ей несвойственной, резкостью. Так, судиям неправедным она грозит не только муками ада, но и несчастиями в здешней жизни, которые, как проклятие Божие, будут вечно тяготеть и над потомством этих судей неправедных. «Слышите князии и судьи человечестии, – говорится в одном из этих обличительных слов, – не оправдите виноватаго мзды ради, и не устыдитеся сильнаго лица… без испытания не приемлите клеветы на сироты и вдовицы. Лучше убо приобрести имя доброе с благословением, неже богатство много с клятвою. Не суди неправедно человека во образ Божий сотвореннаго, его же ради Христос кровь свою пролия. Проклят всяк судяй неправедно. И огонь снесть домы вземлющих мзду: и чада их не поживут нечестия ради мзды отец их, юже неправдою взимаху. О властели неправдивии, и мздоимцы, яже собрасте от вдов и сирот, то в негасимом огне подгнета будет душам вашим»³⁶⁸. Жалобы на неправый суд проходят, можно сказать, чрез всю историю Древней Руси. Уже в слове Даниила Заточника встречаются саркастические замечания о княжеских тиунах, которых нужно бояться как огня, а чиновники этих тиунов (рядники) сравниваются с искрами, от которых трудно уберечься и тому, кто от огня спасется. С давних пор в народе были распространены сатирические повести о неправом суде (повесть о Шемякином суде, сказки о Ерше Щетинникове и т. п). При неустройстве общественном, суд неправый, суд притесняющий слабых, был явлением почти неизбежным: на отправление общественной обязанности тогда смотрели прежде всего с личной эгоистической точки зрения, и получить от князя область в управление – это, на официальном даже языке, значило получить средства ко обогащению, «кормиться»; произнесение судебного приговора давало судье право на пеню с обвиненного, и чем строже был приговор, тем больше брал денег судья. В силу этих же причин, то есть того же непонимания общих интересов и не сдерживаемых ни разумом, ни чувством эгоистических стремлений отдельных личностей к преобладанию, в древнерусской жизни был силен гнёт богатых над бедными, господ над своею челядью, вообще сильных над слабыми. Церковь всегда стояла на стороне «труждающихся и угнетенных», а потому естественно, что она через своих проповедников строго и грозно обличала притеснителей всякого рода – будет ли то суровый домовладыка, держащий в наготе и всяком убожестве свою домашнюю челядь, немилосердный ростовщик, берущий непосильные проценты и не имеющий никакого снисхождения к бедности, коварный и властный человек, под благовидными предлогами отбирающий себе имение беззащитных вдов и сирот и т. п. Даже молитва и милостыня не оправдывала в глазах Церкви таких врагов человеческого благополучия. Если бы кто-нибудь из них пришёл в церковь и, для спокойствия своей совести, начал ставить множество свеч пред образами, раздавать щедрую милостыню нищим от своего имения неправдой нажитого, то он выслушал бы от пастыря Церкви речь такого содержания: «Богач! Ты зажёг на светильниках церкви свои свечи. Но вот сюда же пришли обидимые тобой рабы, сироты и вдовы с воздыханиями на тебя к Богу. Они слезами своими погасят твою свечу. О лицемерие! Лучше бы тебе не обидеть их, чем освещать храм Божий несправедливо собранным воском. Лучше помогай тем, кого ты изобидел. Это лютость, а не милостыня – рабов обидеть, а других миловать, одних заставлять работать, а других наделять. Если и подашь ты когда милостыню убогим, но если рабы твои, пасущие стада, потравили нивы сиротины, а другие рабы твои муками и неправдою приневолены к работе, босые и нагие, голодные и избитые невинно, а иные изморенные безмерными накладами, иные сель тобою лишенные и ограбленные, – те все с плачем вопиют на тебя к Богу. Что и милостыня твоя, неправедный судья! Лучше оставь неправды твои и сделай рабов своих беспечальными, чем Богу безумно приносить неправедно собранное имение: тот истинно милостивец, кто от своей силы, от своего труда даёт»³⁶⁹. Желая показать, как неприятна Богу жертва от неправедного стяжания, наши проповедники обыкновенно сравнивают подобную жертву с закланием сына пред лицом отца его. «Милостыня неправедная подобна сему: якобы отец зрел сына закалываема – коль зло ему? тако Богу зло есть смотрети, аще чюжим (то есть нажитым неправдою) кто милостыню даёт. Луче таковому не творити: тех бы помиловал, а не грабил»³⁷⁰.

При непонимании общих интересов, когда каждый преследовал только личные цели, хотя бы они достигались страданиями других, при отсутствии правильной организации суда и управления, при постоянных войнах внутри (княжеские междоусобия) и жестоких, опустошительных нападениях совне (татары), – естественно, что в древнерусском обществе было много людей несчастных, убогих, нуждающихся в защите и помощи. Но защита и помощь, по представлению передовых людей древнерусского общества – учителей Церкви, могла выражаться главным образом, если не исключительно, в благотворительности, в милостыне. Нам кажется, что учение о милостыне вызывалось потребностями жизни, и потому получило широкое развитие в древне-русской проповеди, – при чем самая милостыня сделалась предметом олицетворений, и вообще все учение древне-русской проповеди о милостыне является пред нами в богатом поэтическом убранстве. Так, напр., милостыня представляется девицей, имеющей золотые крылья. «Девица есть крыле имущи злоте, бело имущи лице и тихо: крилата есть и легка, у престола предстоящи царска. Внегда судими будем, внезапу предстанет и явится и измет нас от мучения, своима крилома одевающи»³⁷¹. В других поучениях милостыня представляется голубицею, возносящею на позлащенных крылах своих щедрого раздаятеля к Богу³⁷². Милостыня, по учению древне-русской проповеди, и в здешней жизни дает спокойствие и счастие человеку милостивому, и за гробом служит для него средством спасения. Душа, оставив тело человеческое, идет на небо, но ее на пути встречают бесы и в это время бывают душе «многи истязания от бесов». Ангелы оставляют в эту пору душу и средствами для борьбы с бесами служат добрые дела, покаяние, а больше всего милостыня. «Егоже бо греха забвением зде не покается, то милостынею избавится от насилия бесовских мытарств. Да сие ведуще, братие, убоимся горькаго того часа, егда срящут ны суровии, и немилостивии мытари, к ним же недоумеем что рещи. Тем ныне покаемся от всего зла, и по силе нашей сотворим милостыню, могущую ны проводити от земли на небо»³⁷³. Образно представляя изречение Христа Спасителя: «понеже сотвористе единому сих братий Моих меньших, Мне сотвористе», – наша проповедь рассказывает о том, как Господь принимает иногда на себя образ нищего и испытывает таким образом благочестие и милосердие христиан³⁷⁴. Много рассказов о чудесных видениях, наглядно доказывающих ту же истину, что «дающий нищему самому Христу в руки влагает»³⁷⁵. Вообще много рассказывается чудесных случаев, доказывающих особенную милость Божию тем, кто совершает подвиги нищелюбия³⁷⁶. Под влиянием этих поучений о милостыне и ещё более, конечно, под влиянием несчастий, бедности и гнета, которые так часто выпадали на долю русского человека, в народе сложилось много духовных стихов, в которых воспевается бедность и убожество, и высказываются вместе с мольбами о милости горькие жалобы на притеснения людей богатых и сильных. Симпатии народные естественно принадлежат людям убогим, которых народная фантазия наделяет нравственными совершенствами и в несчастиях настоящего утешает светлыми надеждами «пресладкого райского жития», тогда как богатых напротив народная фантазия рисует мрачными красками, и в будущем сулит им адские муки. Припомним здесь стих о Лазаре, и доселе так часто воспеваемый нищей братией. Если в бедном Лазаре народ выразил собственные скорби и страдания, то напротив в судьбе богатого Лазаря народная фантазия видела как бы праведную месть за его жестокое обращение со своим бедным братом. Не потому ли народная фантазия так охотно останавливалась на изображениях мук богатого Лазаря, начавшихся с того, что Господь послал по душу его «ангелов немилостивых, грозных», которые вынимали душеньку «нечестно, нехвально» и бросили душеньку во тьму глубоко, в палящий огонь…³⁷⁷. Не только в духовных стихах, которые служили выражением народного воззрения, но и в церковных поучениях встречаются вариации Евангельского рассказа об адских муках Лазаря в чисто народном духе. Так в одном старинном поучении рассказывается, что к евангельскому богачу, когда он просил устудить его страждущий язык «преступле немилостивый бес, стекляницу имый горящую смолы, глагола ему: испи, вжадался еси в кваса место онаго»³⁷⁸. Проповедь о милостыне, как мы замечали уже, вызывалась условиями русской жизни, чем с одной стороны объясняется её широкое развитие, а с другой доказывается её народность. Но при всём своём развитии, проповедь о милостыне не впадала в крайности и не требовала милостыни, как самопожертвования. Напротив, порицала даже, как мы также уже имели случай заметить, крайности в деле благотворительности, когда милостыня была в ущерб благополучия домашних и прислуги, или когда она делалась от неправедных стяжаний. Милостыня, по представлению нашей проповеди, должна быть посильной, чтобы не разорять благотворителя, и праведной, чтобы не служить оправданием для грешных приобретений. Подобную умеренность требований, а вместе с тем – практическую применяемость к существующим условиям жизни встречаем и во всех других пунктах древнерусской проповеди. В ней нет ригоризма, и её требования, хотя идеальны, но в то же время и практически приложимы к жизни. Как бы опасаясь учением о воздержании и целомудрии и обличениями ростовщичества, и вообще всякого приобретения, впасть к крайности, проповедь строго разграничивает обличаемое ею злоупотребление от того, что составляет обычную норму жизни. «Да аще хочеши, чадо, в жизни вечней быти, – наставляет неизвестный древнерусский учитель, – и то первое укажу ти, чадо мое милое, возлюбленное Богом, отверзися пьянства, а не от пития. Отверзися объядения, а не ествы; отверзися блуда, а не законныя женитвы; отверзися неправеднаго имения, а праведнаго не крый; ни щади нищим даяти; отверзися куп давати в резы, а Бога деля дай…» Под давлением понятий грубого, варварского века, проповедник даже не восстает против продажи в рабство, но обличает только злоупотребление при этом, желание обогащаться посредством выгодной перепродажи и изгойства, т. е. задержанием у себя детей свободного или проданного в другие руки отца их.³⁷⁹

Не разнообразна была наша древняя русская проповедь по своему содержанию, не отличалась она какой-нибудь высотой своих идеалов, – но её сила и значение в том именно и заключаются, что, повторяя постоянно одно и то же, она внедряла, так сказать, свои идеи в народное сознание, предлагая только возможное к исполнению, и только то, на что ясно указывали потребности жизни, она сделалась законом жизни, руководящим началом для благочестивых русских людей. Древняя проповедь до такой степени привилась к народному сознанию и жизни, что и доселе ещё живет в народных понятиях и обычаях, и доселе народ в своей религиозной и отчасти общественной жизни руководствуется теми понятиями, какие постоянно внушались нашей древней проповедью. В этом проникновении древней русской проповеди в сознание и жизнь народа можно видеть одно из самых сильных и убедительных доказательств её народности и практического характера.

В. Маврицкий

Общество мормонов, образовавшееся в настоящем столетии и живущее в настоящее время в Северо-американских соединённых штатах, есть явление не приносящее чести XIX веку, самодовольно хвалящемуся великими успехами в науках и образованностью. Нелепости религиозного учения мормонов и безобразия жизни членов сего общества дошли теперь до того, что сами Соединённые Штаты – государство, как известно, самое либеральное, никого ни в чём не стесняющее, решились наконец принять средства к упразднению мормонизма. В настоящее время многие деятельные члены этого общества и сам его вождь привлечены к суду за прелюбодеяние, или точнее за множенство, допускаемое мормонами.

Основателем секты мормонов был Джозеф Смит, родившийся в начале текущего столетия, человек низкого происхождения, пользовавшийся дурной славой. Выдавая себя за божественного посланника, Смит успел собрать вокруг себя нескольких таких же, как и сам он, невежественных по уму и распутных по жизни, последователей и составить таким образом новое небольшое сначала религиозное общество. Выгоняемые из всех штатов, где хотели приютиться, мормоны принуждены были наконец удалиться за Скалистые горы. Поселившись в пустынной местности территории Утах, они устроили там селения и города. Главный свой город они назвали Новым Иерусалимом. Общество мормонов, простирающееся теперь почти до ста тысяч, главным образом состоит из европейских переселенцев и преимущественно из англичан. Агенты мормонизма с особенным успехом вербовали в своё общество из низших классов мужчин, недовольных своим состоянием и склонных к крайнему мистицизму, и женщин большею частью разгульной жизни, бедных и невежественных. Природные американки в обществе мормонов попадаются чрезвычайно редко.

В настоящее время устройство религиозной общины мормонов состоит в следующем. Высшая власть, которую непонимающие дела называют церковною, принадлежит Брайгаму Юнгу и двум другим мормонам, его помощникам. Двенадцать мормонов, именуемых апостолами, образуют высший совет. Иерархию свою мормоны делят на два разряда: на иерархию по чину Мелхиседекову и иерархию по чину Ааронову. К первому разряду, стоящему выше второго и пользующемуся общественною властью, принадлежат: так называемые апостолы, семьдесят святых, патриарх, высший первосвященник и старейшины; ко второму разряду относятся лица, удовлетворяющие частным религиозным требованиям общины и состоящие в зависимости от иерархии по чину Мелхиседекову.

Сущность вероучения мормонов состоит в том, что они не знают единого Бога, но признают многих богов. Они веруют, что более великие и славнейшие святые из людей после смерти становятся на небе богами и возвышаются один над другим могуществом, славою и величием. Переселившиеся на небо прежде выше тех, которые перешли туда после. Последний бог есть правитель мира. Бог настоящего поколения есть Джозеф Смит – основатель мормонизма. Высший над ним, теперь не имеющий уже отношений к миру, есть Бог Иисус, над которым есть высший Бог и отец Адам; выше Адама – Бог Иегова, а выше Иеговы – Элоим. Все эти боги имеют множество жён. По примеру своих многожённых богов и мормоны, если есть средства содержать, могут иметь жён сколько угодно. Согласно с таким учением теперешний вождь и глава мормонов Брайгам Юнг, все сановники общины и все достаточные её члены имеют большие гаремы, совершенно как турецкие паши.

В таких уродливых верованиях, в такой распущенности нравов выразился в Америке современный нам материализм, по сознанию самих американцев!