Смех

***

Смех – 1) одна из форм пси­хо­ло­ги­че­ского воз­буж­де­ния; ярко выра­жен­ное (внешне или внут­ренне) состо­я­ние весе­лья, шут­ли­во­сти, иронии; 2) форма осуж­де­ния; 3) форма празд­но­сло­вия.

Хри­сти­а­нину подо­бает четко раз­гра­ни­чи­вать виды радо­сти и отде­лять чистую радость от празд­ной, а иногда и вовсе пагуб­ной весе­ло­сти.

***

Почему смех сопо­став­ля­ется с грехом?

Смех, как и плач, может быть спро­во­ци­ро­ван мно­же­ством раз­лич­ных причин. Также как и плач он может иметь или гре­хов­ный, или нрав­ственно ней­траль­ный окрас.

При­меры гре­хов­ного смеха встре­ча­ются в Книгах Писа­ния Вет­хого и Нового Заве­тов неод­но­кратно. Как пра­вило, там же ука­зы­ва­ется на при­чины, вызвав­шие смех.

Так, смех Сарры во время посе­ще­ния Авра­ама тремя Анге­лами (Быт.18:12) был вызван недо­ве­рием Божьему обе­то­ва­нию о рож­де­нии у неё дол­го­ждан­ного наслед­ника. Несмотря на то, что она имела для себя внут­рен­нее “оправ­да­ние” (ведь она была не только бес­плодна, но и стара), её смех вызвал укор со сто­роны Ангела и уязв­ле­ние сове­сти (Быт.18:13-15).

Смех иудеев над пору­ган­ным и Рас­пя­тым Хри­стом был связан с неве­рием Богу, внут­рен­ней злобой, высо­ко­ме­рием, зави­стью, нена­ви­стью ко Христу.

В повсе­днев­ной обще­ствен­ной жизни смех нередко гра­ни­чит с изде­ва­тель­ством одних людей над дру­гими, высме­и­ва­нием чело­ве­че­ских сла­бо­стей, недо­стат­ков. При этом сме­ю­щийся ставит себя выше того, над кем насме­ха­ется и кого уни­жает своими насмеш­ками. Очень часто подоб­ные изде­ва­тель­ства под­хва­ты­ва­ются окру­же­нием. В наи­бо­лее острых про­яв­ле­ниях насмешки обо­ра­чи­ва­ются трав­лей, нередко при­во­дят к тра­ге­диям. Такого рода смех име­ну­ется бес­чин­ством.

Биб­лей­ским при­ме­ром исполь­зо­ва­ния смеха (высме­и­ва­ния) ради изде­ва­тель­ства может слу­жить Голиаф, поно­сив­ший еврей­ский народ, а затем — вышед­шего против него Давида. Чем завер­ши­лась это про­ти­во­сто­я­ние, хорошо известно.

Доста­точно часто смех бывает обу­слов­лен стрем­ле­нием чело­века к весе­лью.

По боль­шому счёту весе­лье, как состо­я­ние осо­бого пси­хо­ло­ги­че­ского настро­е­ния, может быть вызвано и бого­угод­ным рас­по­ло­же­нием сердца, напри­мер радо­стью, свя­зан­ной с хри­сти­ан­ским тор­же­ством. Но бывает и по-дру­гому, когда чело­век ищет весе­лья в празд­но­сти, гре­хов­ных раз­вле­че­ниях и удо­воль­ствиях, что не только отвле­кает его от бла­го­че­сти­вых заня­тий, но и служит дурным при­ме­ром для окру­жа­ю­щих.

Можно ли утвер­ждать, что смех плох как тако­вой?

Вопреки рас­про­стра­нен­ному мнению, далеко не всегда смех оце­ни­ва­ется нега­тивно. 

В Свя­щен­ном Писа­нии поня­тие “смех” исполь­зу­ется как в отри­ца­тель­ном, так и в поло­жи­тель­ном ключе. С этой пози­ции гово­рится и о смехе пра­вед­ника (Иов.5:22), и о смехе со сто­роны Самого Бога (Прем.4:18).

В ряде слу­чаев смех может спо­соб­ство­вать избав­ле­нию чело­века от гне­ту­щего состо­я­ния: хандры, уныния, отча­я­ния.

Бывает, что смех побуж­дает чело­века к тому, чтобы взгля­нуть на себя со сто­роны. Именно с этой целью состав­лял свои басни Эзоп, обли­чая чело­ве­че­ские стра­сти и пороки.

Нельзя не отме­тить, что смех присущ даже без­греш­ным, невин­ным мла­ден­цам. Дет­ский смех нередко сим­во­ли­зи­рует радость. Более того, отсут­ствие смеха в жизни ребенка может слу­жить пока­за­те­лем нездо­ро­вья, серьез­ным пово­дом обра­титься к врачу.

В этой связи пони­маем: «сме­яться или не сме­яться?» есть неверно постав­лен­ный вопрос. Как тако­вой, смех нельзя под­ве­сти под одно­знач­ную нрав­ствен­ную кате­го­рию. Что каса­ется бого­слов­ской оценки смеха, здесь многое зави­сит от кон­крет­ных усло­вий и обсто­я­тельств. 

свт. Иоанн Зла­то­уст (т.12, ч.1, беседа 15):
«Не смех – зло, но зло то, когда он бывает без меры, когда он неуме­стен. Спо­соб­ность смеха внед­рена в нашу душу для того, чтобы душа иногда полу­чала облег­че­ние, а не для того, чтобы рас­слаб­ля­лась».

прп. Иоанн Лествич­ник (Лествица, Слово 26):
«Без­вре­мен­ный смех, напри­мер, иногда рож­да­ется от беса блуда; а иногда от тще­сла­вия, когда чело­век сам себя внут­ренне бес­стыдно хвалит; иногда же смех рож­да­ется и от насла­жде­ния (пищею)».

***

О СМЕХЕ И ВЕСЕ­ЛИИ

иеро­мо­нах Сера­фим (Пара­ма­нов)

1.

Смех и весе­лье свой­ственны при­роде чело­века, их невоз­можно исклю­чить из целого, не иска­зив и не нару­шив целост­но­сти самой при­роды. Но что есть смех? Каждая из отрас­лей чело­ве­че­ского знания даст на этот вопрос свой ответ. Меди­цина один, антро­по­ло­гия – другой, пси­хо­ло­гия – третий, био­ло­гия – чет­вер­тый и так далее… Но даже вни­ма­тельно изучив эти ответы, мы лишь рас­ши­рим и услож­ним сам вопрос. Фено­мен, или явле­ние смеха, оста­нется неяс­ным и про­ти­во­ре­чи­вым по той при­чине, что при­рода чело­века зату­ма­нена мно­гими про­ти­во­ре­чи­ями после гре­хо­па­де­ния пер­вого чело­века – Адама. В мир пришла смерть, и все мы, люди, при­частны ей как иска­же­нию и злу. Смерть побеж­дена при­ше­ствием в мир Спа­си­теля, низ­верг­нута и раз­бита вместе с око­вами ада, но, тем не менее, до конца земной исто­рии, зем­ного суще­ство­ва­ния она оста­ется чертой, поро­гом, кото­рый мы вынуж­дены пере­хо­дить между жизнью земной и Веч­но­стью. В создан­ном по образу и подо­бию Божию Адаме чело­веке все было пре­красно и совер­шенно, все свой­ства чело­ве­че­ства, все каче­ства, все при­знаки имели свой высший и пре­крас­ный смысл. Ничто не было иска­жено в первом чело­веке, и, прежде всего, его воля, до той поры пока в нее не закрался гре­хов­ный помысл, нахо­ди­лась в согла­сии с Боже­ствен­ной волей, Адам весь был в бла­го­дати. Все каче­ства чело­ве­че­ские, при­су­щие ему, пре­бы­вали в совер­шен­стве, цело­куп­но­сти, гар­мо­нии с Твор­цом. Каким было это состо­я­ние – жизни в Боге, в полном согла­сии с Боже­ствен­ной волей, мы знаем уже на при­мере святых. Путь подвига и укро­ще­ния падшей при­роды увен­чи­ва­ется у святых дости­же­нием непре­стан­ного бого­об­ще­ния, и одно из его оче­вид­ных бла­го­дат­ных свойств (по мере дости­же­ния) – духов­ная радость, неиз­ре­чен­ное лико­ва­ние всего суще­ства, необык­но­вен­ное удо­вле­тво­ре­ние, напол­не­ние лич­но­сти, пере­хо­дя­щее в бьющее ключом све­то­зар­ное весе­лие…

Счи­тать смех только «пси­хи­че­ской реак­цией» или «ата­ви­сти­че­ским пере­жит­ком агрес­сии» – значит глу­боко заблуж­даться. Вообще попытки судить о чело­веке вне связи с веро­уче­нием напо­ми­нают попытку опи­сы­вать слона на ощупь, с завя­зан­ными гла­зами. Все свой­ства нашей при­роды имеют начало в нашей сотво­рен­но­сти, а сле­до­ва­тельно – в замысле о нас Твор­цом Богом. И смех вос­хо­дит к этому изна­чаль­ному замыслу, но не явля­ется им. При­част­ный смерти и греху, чело­век раз­двоен, иска­жен. Пре­бы­ва­ю­щий между добром и злом, он дво­ится и в своих про­яв­ле­ниях, каче­ствах и свой­ствах. Это осо­бенно оче­видно на при­мере смеха. Мы будем гово­рить об этом подроб­нее ниже. Пока же важно отме­тить сле­ду­ю­щее: смех нам присущ, мы «люди сме­ю­щи­еся», но что такое есть смех, можно при­мерно уяс­нить, рас­смот­рев все уровни этого явле­ния смеха от низ­шего, пад­шего, демо­ни­че­ского, до высо­кого, свя­того и бла­го­дат­ного.

Свя­щен­ное Писа­ние в той части его, что име­ну­ется Ветхим Заве­том, не оста­нав­ли­ва­ется спе­ци­ально на рас­смот­ре­нии смеха и весе­лья. Но эти поня­тия упо­треб­ля­ются мно­же­ство раз в раз­лич­ных кон­текстах, наи­бо­лее часто в Книге Еккле­си­а­ста, или Про­по­вед­ника. Еккле­си­аст гово­рит сакра­мен­таль­ное: «время пла­кать, и время сме­яться» (Еккл. 3:4). У него ска­зано, что «сето­ва­ние лучше смеха, потому что при печали лица сердце дела­ется лучше» (Еккл. 7:3). Он срав­ни­вает смех глупых с «трес­ком тер­но­вого хво­ро­ста под котлом» (Еккл. 7:6)… Уста­нав­ли­вает буду­щее аске­ти­че­ское про­ти­во­по­став­ле­ние веселья/плача: «Сердце мудрых – в доме плача, а сердце глупых – в доме весе­лья» (Еккл. 7:4). Можно видеть по книге Про­по­вед­ника, что смех не отри­ца­ется, но раз­ли­ча­ется его умест­ность, спо­соб­ность иска­жать лицо и сер­деч­ный настрой, нако­нец, зву­чать, как «треск тер­но­вого хво­ро­ста»…

В Библии можно встре­тить при­меры иронии, насмешки, свое­об­раз­ного юмора. К при­меру, в 3‑й Книге Царств опи­сы­ва­ется состя­за­ние между слу­жи­те­лями язы­че­ского Ваала и про­ро­ком Илией. Святой пророк Илья пред­ло­жил уговор – при­не­сти жертву, не воз­жи­гая огня на дровах: чья молитва будет услы­шана, Ильи – к Гос­поду или жрецов к Ваалу, и воз­го­рится огонь на дровах, – тот и служит истин­ному Богу. – С утра до полу­дня «ска­кали они (жрецы Ваа­ловы. – Ред.) у жерт­вен­ника, кото­рый сде­лали» (3Цар. 18:26), но ничего не было. И «в пол­день Илия стал сме­яться над ними и гово­рил: кри­чите гром­ким голо­сом, ибо он бог; может быть, он заду­мался, или занят чем-либо, или в дороге, а может быть и спит, так он проснется!» (3Цар. 18:27).

Старая Сарра, родив от сто­лет­него Авра­ама сына Исаака, гово­рит: смех сделал мне Бог, кто не услы­шит обо мне, рас­сме­ется» (Быт. 21:6). Здесь можно усмот­реть само­иро­нию Сарры – «сде­ла­лась на ста­ро­сти лет посме­ши­щем»; юмо­ри­сти­че­скую само­оценку необыч­ной ситу­а­ции: «на смех под­ни­мут, услы­шав, что ста­руха родила».

В Новом Завете, в посла­нии св. апо­стола Павла к Ефе­ся­нам уже при­сут­ствует кос­вен­ный отказ от смеха: «Также сквер­но­сло­вие и пусто­сло­вие и сме­хо­твор­ство не при­личны вам, а напро­тив, бла­го­да­ре­ние» (Еф. 5:4). Верные «Пер­во­хри­сти­ан­ских времен, то «малое стадо», к кото­рому обра­ща­ется апо­стол, выкуп­лены слиш­ком доро­гой ценой – крест­ной смер­тью Самого Гос­пода, чтобы пре­да­ваться «сме­хо­твор­ству» в част­но­сти и раз­вле­че­ниям вообще. Осо­зна­ние вре­мени, в кото­ром живут святые апо­столы, – это энер­гич­ное, дея­тель­ное ожи­да­ние ско­рого Вто­рого при­ше­ствия Спа­си­теля, время эсха­то­ло­ги­че­ского ожи­да­ния конца исто­рии, поэтому не должно рас­слаб­ляться, отвле­каться на земное, на мало­зна­чи­тель­ное – нужно спе­шить в Цар­ство Небес­ное!

2.

Когда, позд­нее, эсха­то­ло­ги­че­ские ожи­да­ния при­ту­пи­лись, отча­сти остыли, а мир не пришел к концу, а напро­тив, рас­про­стра­нился по всей все­лен­ной тор­же­ством хри­сти­ан­ской импе­рии, все­мир­ным тор­же­ством хри­сти­ан­ства, тогда, в эти самые годы многие хри­сти­ане поки­дают города, семьи, бро­сают карьеру и бегут в еги­пет­ские и пале­стин­ские пустыни. Это начало мона­ше­ства и аске­ти­че­ского дела­ния. Иска­тели уеди­нен­ного подвига бегут из мира, в кото­ром слиш­ком оче­видно остыл жар спа­се­ния, при­ту­пи­лось чув­ство исклю­чи­тель­но­сти хри­сти­ан­ства, бого­об­ще­ния. Хри­сти­сти­ан­ское учение, раз­лив­шись по все­лен­ной, тем самым срас­тво­ри­лось с миром, при­внесло в себя обы­ден­ное, а вместе с тем, стало обра­зом жизни, повсе­днев­но­стью, осла­бело и при­ту­пи­лось, как непре­стан­ное радост­ное чув­ство всего нового, при­не­сен­ного в мир еван­гель­ской вестью. Иска­тели пустын­но­жи­тель­ства уходят из мира, по-новому заост­ряя про­ти­во­сто­я­ние греха и свя­то­сти, зем­ного цар­ства и Цар­ствия Небес­ного, богат­ства пре­хо­дя­щего, тлен­ного и неоску­де­ва­ю­щего духов­ного сокро­вища. С этими про­ти­во­по­став­ле­ни­ями при­хо­дит и пере­осмыс­ле­ние фено­мена смеха. В наши задачи не входит рас­смат­ри­вать «исто­рию смеха», она слиш­ком для этого необъ­ятна. Но мы можем попы­таться оста­но­вить вни­ма­ние на двух про­ти­во­сто­я­щих кате­го­риях: «смеха как греха» («и смех и грех») и «духов­ного весе­лья». Это про­ти­во­по­став­ле­ние про­чув­ство­вано и объ­яс­нено опыт­ной духов­ной прак­ти­кой мона­ше­ской аске­тики и мона­ше­ской свя­то­сти. «Свя­тость» и «гре­хов­ность», «Божье» и «бесов­ское» стали двумя край­ними полю­сами пони­ма­ния смеха в восточ­ном хри­сти­ан­стве и в таком ключе были усво­ены на Руси. В этой тра­ди­ции мы живем и сейчас. По-русски, как отме­чено С.С. Аве­рин­це­вым, «одно­слож­ное, отры­ви­стое, фоне­ти­че­ски весьма выра­зи­тель­ное «смех» систе­ма­ти­че­ски риф­му­ется со столь же одно­слож­ным и отры­ви­стым «грех». Посло­вица гово­рит: «Где смех, там и грех» (вари­анты: «Мал смех, да велик грех»; «Навели на грех, да и поки­нули на смех»; «И смех наво­дит на грех»)». В рус­ском Пра­во­сла­вии, по словам А.А. Пан­ченко, «дей­ство­вал запрет на смех и весе­лье. Это было бук­валь­ное тол­ко­ва­ние еван­гель­ской запо­веди: «Горе вам, сме­ю­щи­еся ныне, ибо вос­пла­чете и возры­да­ете» (Лк. 6:25). Книж­ники сред­них веков ссы­ла­лись на то, что в Писа­нии Хри­стос нико­гда не сме­ялся (это заме­тил еще Иоанн Зла­то­уст, осо­бенно почи­тав­шийся на Руси). Не слу­чайно за смех, коля­до­ва­ние, за пир с пляс­кой и т.п. нала­га­лись раз­лич­ной тяже­сти епи­ти­мьи: «Аще кто воз­гла­го­лет сам, хотя смеху людем, да покло­нится той дни 300». Соб­ственно, поклоны нала­га­лись уже за то, что люди рас­сме­я­лись ска­зан­ной шутке, за бала­гур­ство. А те, кто рас­сме­ялся, тоже под­па­дали под епи­ти­мью: «Посме­яв­шийся до слез, пост 3 дни, сухо ясти, поклон 25 на день…» «Смех до слез» прямо отож­деств­лялся с бесов­ством. Народ­ная фан­та­зия рисо­вала как место, где греш­ники «воют в при­скор­бии», а их стоны пере­кры­ва­ются рас­ка­тами дья­воль­ского хохота. Эта тра­ди­ция «дья­воль­ского хохота» отра­жена и в неболь­шом сти­хо­тво­ре­нии А.С. Пуш­кина, назван­ном «Под­ра­жа­ние ита­ли­ян­скому», о Иуде, пре­да­теле Гос­пода:

Как с древа сорвался пре­да­тель ученик,
Диавол при­ле­тел, к лицу его приник,
Дхнул жизнь в него, взвился с своей добы­чей смрад­ной
И бросил труп живой в гор­тань геенны глад­ной…
Там бесы, раду­ясь и плеща, на рога
Прияли с хохо­том все­мир­ного врага
И шумно понесли к про­кля­тому вла­дыке,
И сатана, при­встав, с весе­лием на лике
Лоб­за­нием своим насквозь прожег уста,
В пре­да­тель­скую ночь лоб­зав­шие Христа.

Дьявол часто опи­сы­ва­ется как «насмеш­ник», что вовсе не значит, что он люби­тель розыг­рыша и весе­лья. «Дья­воль­ский хохот», или «весе­лие сатаны», – это фигуры речи, встре­ча­е­мые как в поэзии, так и в писа­ниях подвиж­ни­ков, кото­рые не озна­чают, что силам зла при­сущи смех или юмор. Адский хохот – есть выра­же­ние край­него исступ­ле­ния, в кото­ром пре­бы­вают темные силы. В этом смысле – у них нет и не может быть нор­маль­ных реак­ций, а только одни край­но­сти – пре­дель­ная злоба, смер­тель­ная нена­висть, безум­ный хохот и т.д. Все то, что свой­ственно чело­веку, – печаль или радость, скорбь или смех, ирония или юмор, – на край­них полю­сах дья­воль­ского анти­мира полу­чают свое извра­щен­ное вопло­ще­ние. В дей­ствиях одер­жи­мых, зло­деев или безум­цев мы порой можем наблю­дать, во что вопло­ща­ются обыч­ные свой­ства чело­ве­че­ской натуры. Смех если и присущ бесам, то не насто­я­щий – ибо ничто, кроме зла (кото­рое само есть – иска­же­ние, лукав­ство, кри­визна – порча добра), им не свой­ственно, ничто, кроме нена­ви­сти. Не слу­чайно более тысячи лет назад именно слово «лука­вый» было выбрано при пере­воде молитвы «Отче наш» с гре­че­ского языка на сла­вян­ский. Его корень – лук. Лук – это оружие, овощ. Лукой древ­не­рус­ские книж­ники назы­вали бере­го­вые изгибы, отсюда луко­мо­рье – мор­ской залив. Лука – изо­гну­тая часть седла. Луковка – навер­шие храма. Что же общего у пере­чис­лен­ных вещей с сата­ной? Ответ прост: искрив­лен­ная форма. Кри­визна – общий при­знак всего «лука­вого». Именно поэтому в молитве «Отче наш» лука­вым име­ну­ется диавол. По-гре­че­ски лука­вый (ponhroj) значит «дурной, испор­чен­ный, худой, подлый, злой». Один из первых анге­лов, све­то­но­сец (lucifer), когда-то иска­зил себя, отпав от Бога, и с тех пор стре­мится в эту кри­визну втя­нуть чело­века, а через него весь мир. Падший дух – лжец. Он иска­жает Божие тво­ре­ние, отоб­ра­жая его в кривом зер­кале. Отсюда воз­мож­ность недоб­рого смеха, изде­ва­тель­ства и хулы. Предел его – смех над Богом.

Дья­вола назы­вают «обе­зья­ной Бога», но это сме­ю­ща­яся (или хохо­чу­щая) обе­зьяна. Дьявол сме­ется не потому, что ему радостно или весело, но смех его есть след­ствие его безу­мия, его бого­от­ступ­ни­че­ства, вели­чай­шего помра­че­ния. Отпад­ший и тем самым отлу­чен­ный от свя­то­сти Бога, он являет Его ничтож­ную про­ти­во­по­лож­ность, «шиво­рот-навы­во­рот». Что свято в Боге, то в дья­воле вывер­нуто на изнанку, поэтому харак­терно, что осо­бен­ную роль в сме­хо­вых, кар­на­валь­ных пере­оде­ва­ниях имели рогожа, мочало, солома, бере­ста, лыко. Это были как бы «ложные мате­ри­алы», излюб­лен­ные ряжен­ными и ско­мо­ро­хами. При­ме­ча­тельно, как отме­чено Д.С. Лиха­че­вым, что при раз­об­ла­че­нии на Руси ере­ти­ков «пуб­лично демон­стри­ро­ва­лось, что ере­тики при­над­ле­жали к анти­миру, к кро­шеч­ному (адскому) миру, что они «нена­сто­я­щие»». Нов­го­род­ский архи­епи­скоп Ген­на­дий в 1490 году при­ка­зал поса­дить ере­ти­ков на лоша­дей лицом к хвосту в выво­ро­чен­ном платье, в бере­стя­ных шлемах с мочаль­ными хво­стами, в венцах из сена и соломы, с над­пи­сями: «Се сата­нино воин­ство». Это было своего рода раз­вен­ча­ние и раз­де­ва­ние ере­ти­ков – при­чис­ле­ние их к изна­чаль­ному, бесов­скому миру. В этой же системе про­ти­во­по­став­ле­ний ско­мо­рохи име­но­ва­лись «при­чет­ни­ками» и даже «иере­ями смеха». Рус­ская ста­рин­ная посло­вица: «Бог создал попа, а бес – ско­мо­роха». В народ­ном созна­нии древ­но­сти ско­мо­рохи как бы «кон­ку­ри­руют» своим ско­мо­ро­шьим слу­же­нием смеху с бла­го­че­сти­вым слу­же­нием свя­щен­ства. Как выра­зился один древ­ний автор, люди «сва­дьбы творят и на браки при­зы­вают иереев со кресты, а ско­мо­ро­хов з дудами». В древ­не­рус­ской пове­сти «О некоем купце лихо­имце» рас­ска­зы­ва­ется о купце, кото­рый попал по смерти в ад. Его жена и дети печа­ли­лись и пла­кали о его участи. Под­мога яви­лась в лице ско­мо­роха, кото­рый велел сде­лать люлечку и спу­стить его на верев­ках в адскую про­пасть. На дне он увидел гроб, а вокруг «вся бесов­ская лица». Бесы пока­зали ему душу купца, «в лютее пла­мени жгому», открыв, что ее можно изба­вить от вечной муки, если вдова и сироты раз­да­дут непра­ведно нажи­тое иму­ще­ство церк­вам и нищей братии. Ско­мо­рох полю­бо­пыт­ство­вал о своей загроб­ной участи. «Они ему пока­заша хра­мину, испол­нену вели­кого зло­во­ния, и огнь паля­щий» – «се твое жилище есть». Далее в пове­сти рас­ска­зы­ва­ется, как ско­мо­рох провел бесов вокруг пальца, при­бег­нув к помощи бла­го­че­сти­вого свя­щен­ника, к кото­рому «при­паде с моле­ни­ями и сле­зами теп­лыми», моля его, да примет его с пока­я­нием…

3.

Что же про­ти­во­по­ложно «бесов­скому смеху», точнее, иска­жен­ным отра­же­нием какой духов­ной кате­го­рии явля­ется «сме­хо­твор­ство»? Мы нахо­дим ответ на этот вопрос в словах святых отцов. Непо­треб­ный, недолж­ный, «глупый», по выра­же­нию Еккле­си­а­ста, смех явля­ется выра­же­нием без­бла­го­дат­ного весе­лья. Смех – это своего рода зер­кало, в кото­ром отра­жа­ются и пре­об­ра­жа­ются все наши эмоции, как бы удва­и­вая «про­стран­ство души», отме­чает иссле­до­ва­тель (Л. Кара­сев). Отсюда и мно­го­об­ра­зие оттен­ков смеха, кото­рое не под­да­ется исчер­пы­ва­ю­щему пере­чис­ле­нию. Смех плюс гор­дость и смех плюс гнев дают нам новую гор­дость и новый гнев. А сми­ре­ние плюс молитва, кро­тость и воз­дер­жа­ние плюс весе­лие дают то неиз­ре­чен­ное состо­я­ние бла­го­дати, кото­рое поз­во­ляло прп. Сера­фиму Саров­скому встре­чать всех при­хо­дя­щих сло­вами «Радость моя».

«Бывает сми­ре­нии по страху Божию, и бывает сми­ре­ние из любви к Богу. Иной смирен по страху Божию, другой смирен по радо­сти, а сми­рен­ного по радо­сти сопро­вож­дают вели­кая про­стота, сердце воз­рас­та­ю­щее и неудер­жи­мое», – гово­рит прп. Исаак Сирин. «Когда при­бли­зится время вос­крес­нуть в тебе духов­ному чело­веку, тогда воз­буж­да­ется в тебе омерт­ве­ние для всего, воз­го­ра­ется радость в душе твоей, не упо­доб­ля­ю­щейся тварям, и помыслы твои заклю­ча­ются внутри тебя тою сла­до­стью, какая в сердце твоем» (он же). Святой отец пишет о «исто­ча­ю­щемся из сердца удо­воль­ствии, увле­ка­ю­щем все­цело ум», говоря о духов­ной радо­сти, при­но­си­мой неустан­ной молит­вой: «По вре­ме­нам неощу­тимо во все тело входит какое-то услаж­де­ние и радость, и плот­ский язык не может выра­зить этого, пока все земное не будет при этом памя­то­ва­нии почи­таться прахом и тщетою. Ибо это исте­ка­ю­щее из сердца услаж­де­ние иногда в час молитвы, иногда во время чтения, а иногда также вслед­ствие непре­стан­ного заня­тия и про­дол­жи­тель­но­сти мысли согре­вает ум. А эта радость чаще всего бывает без этих пово­дов, и очень часто во время про­стой работы, и так же часто по ночам, когда нахо­дишься между сном и про­буж­де­нием, как бы во сне и не во сне, бодр­ствуя и не бодр­ствуя. Но когда найдет на чело­века это услаж­де­ние, бью­ще­еся во всем теле его, в этот час думает он, что и Цар­ство Небес­ное не что иное есть, а это же самое». Стя­жа­ние бла­го­дати явля­ется в итоге непре­стан­ным пре­бы­ва­нием при земной жизни в Цар­ствии Небес­ном, а это пре­бы­ва­ние души в еди­не­нии с Гос­по­дом есть в том числе и радость и весе­лие, кото­рые ста­ра­ются доне­сти в своих писа­ниях святые подвиж­ники и отцы.

Свя­ти­тель Тихон Задон­ский: «Вера порож­дает радость и весе­лье в сердце веру­ю­щего. Радость эта не о пище и питии, не о чести, не о богат­стве, золоте, серебре, не о прочем, чем сыны века сего раду­ются, ибо эта радость плот­ская. Но есть радость духов­ная, радость о Гос­поде Спасе, о бла­го­сти и чело­ве­ко­лю­бии Его, уте­ше­ние и спо­кой­ствие в сове­сти, как учит апо­стол: «оправ­дав­шись верою, мы имеем мир с Богом через Гос­пода нашего Иисуса Христа» (Рим. Гл. 5). Ибо святое Еван­ге­лие есть радост­ная весть, и вера есть сер­деч­ное при­ня­тие Еван­ге­лия, поэтому при­ем­лю­щие его непре­менно при­ем­лют и духов­ную радость в серд­цах, как напи­сано о страже тем­нич­ном, упо­ми­на­е­мом в Дея­ниях апо­столь­ских: «и воз­ра­до­вался со всем домом своим, что уве­ро­вал в Бога» (Деян. 16:34). Поэтому эта радость во многих местах Свя­щен­ного Писа­ния пред­ла­га­ется верным как сла­дост­ная духов­ная пища, что и в Псал­мах, Еван­ге­лии и апо­столь­ских посла­ниях заме­тить можно».

Пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский: «Одна­жды я молил Гос­пода, чтобы Он ввел меня в обще­ние с Ним и пока­зал мне Свои небес­ные оби­тели. И Гос­подь не лишил меня Своей мило­сти. Он испол­нил мое жела­ние и про­ше­ние. Вот, я был вос­хи­щен в эти оби­тели, только не знаю, с телом или кроме тела. Бог знает – это непо­сти­жимо. А о той радо­сти и сла­до­сти небес­ной, кото­рую я вкушал там, ска­зать невоз­можно». После про­дол­жи­тель­ного мол­ча­ния, вздох­нув от глу­бины души, пре­по­доб­ный Сера­фим сказал своему уче­нику еще: «Ах, если бы ты знал, какая радость, какая сла­дость ожи­дает душу пра­вед­ного на Небе, то ты решился бы во вре­мен­ной жизни пере­но­сить всякие скорби, гоне­ния и кле­вету с бла­го­да­ре­нием… Там нет ни болезни, ни печали, ни воз­ды­ха­ния… Там радость и сла­дость неиз­гла­го­лан­ные, там пра­вед­нике про­све­тятся, как солнце. О если такой небес­ной славы не мог изъ­яс­нить и сам апо­стол Павел, то какой же другой язык чело­ве­че­ский может изъ­яс­нить славу и кра­соту гор­него селе­ния, в кото­ром водво­ря­ются пра­вед­ные души».

Прп. Феофан Затвор­ник: «Кто вкусил блага, при­не­сен­ные Гос­по­дом на землю: свет веде­ния, сво­боду от уз греха и силу на добро, исце­ле­ние ран сердца и сынов­ство Богу, – тот посто­янно пре­бы­вает в небес­ной, непри­твор­ной радо­сти.

Радость эта не есть минут­ное, слу­чай­ное, при­нуж­ден­ное увле­че­ние сердца, а есть отра­же­ние посто­янно-радост­ного состо­я­ния всего суще­ства, пре­иму­ще­ственно из отно­ше­ния к Богу и вос­при­я­тия от Него помя­ну­тых благ.

Можно насильно напря­гать свое сердце на радость, но эта радость будет извер­га­ема из него тотчас, как палка, вер­ти­кально погру­жа­е­мая в воду.

Можно на минуту обма­нуть сердце пред­став­ле­нием ему мнимых благ, но это будет не обра­до­ва­ние, а опья­не­ние, обык­но­венно кон­ча­ю­ще­еся еще боль­шим том­ле­нием. Блю­ди­тесь и не обма­не­тесь».

И, нако­нец, пре­по­дает свое виде­ние прп. Игна­тий Брян­ча­ни­нов: «Радость и весе­лие свой­ственны душе, ощу­тив­шей ожив­ле­ние, ощу­тив­шей избав­ле­ние из плена, в кото­ром дер­жали ее грех и падшие духи, ощу­тив­шей осе­не­ние Боже­ствен­ной бла­го­дати, ощу­тив­шей, что дей­ствием этой бла­го­дати она пред­став­лена лицу Божию, воз­ве­дена в непо­роч­ное и бла­жен­ное слу­же­ние Богу. Радость и весе­лие так сильны, что Святой Дух при­гла­шает ощу­тив­шего их к вос­клик­но­ве­нию. Как не вос­клик­нуть от радо­сти осво­бо­див­ше­муся, ожив­шему, окры­ла­тев­ше­муся, воз­нес­ше­муся с земли на небо? Вос­клик­но­ве­ние при­над­ле­жит духу чело­ве­че­скому. Оно сильно, но духовно: плоть и кровь не имеют и не могут иметь в нем уча­стия. Само­воль­ное дей­ствие их устра­ня­ется: они посту­пают в под­чи­не­ние дей­ству­ю­щей бла­го­дати Божией, служат ору­ди­ями в истин­ном подвиге и уже не увле­кают чело­века в непра­виль­ные состо­я­ния и дей­ствия».

Итак «плач о грехах», про­ти­во­по­лож­ный сме­хо­твор­ству и лице­дей­ству, труды пока­я­ния и молитвы при­но­сят: «радость, пред­ла­га­е­мую верным как сла­дост­ная духов­ная пища», что в свою оче­редь рож­дает «вос­клик­но­ве­ние», «игра­ние радо­сти в сердце», неудер­жи­мое сча­стье пол­ноты Божьего при­сут­ствия, кото­рое застав­ляло прп. Ефрема Сирина про­сить Гос­пода уме­рить Свою бла­го­дать, отсту­пить, при­умень­шить – с уди­ви­тель­ной про­сто­сер­деч­ной прось­бой, – отнять часть этой невме­сти­мой в немощ­ном чело­ве­че­ском сосуде Небес­ной радо­сти, при­па­сти ее на буду­щее и даро­вать тогда, когда душа спо­до­бится Небес­ного Цар­ствия…

4.

Сме­ялся ли Гос­подь? «После Бого­во­пло­ще­ния мы можем гово­рить о том, что Гос­подь вос­при­нял весь спектр чело­ве­че­ских чувств, – отме­чает диакон Михаил Першин. – Сын Божий стал и Сыном Марии, а значит, все про­яв­ле­ния чело­ве­че­ской жизни, кроме греха, Он усвоил Себе. Он хотел есть и вкушал, желал пить и пил, ходил по земле, ехал на осленке, печа­лился, плакал, молился, гово­рил, просил, даже умолял апо­сто­лов, был носим на руках Девы, был при­гвож­ден, стра­дал, умер, вос­крес. Он был одним из нас, вос­при­нял все послед­ствия паде­ния чело­века. Един­ственно, чего не было во Христе ни в малей­шей сте­пени, – это греха, ибо грех отде­ляет от Бога. Во Христе нет греха, поэтому вопрос стоит так: отно­сится ли радость и улыбка к гре­хов­ным про­яв­ле­ниям чело­ве­че­ской при­роды? И если да, то Гос­подь ни в мла­ден­че­стве, ни в дет­стве, ни в отро­че­стве, ни в юности, ни в зре­ло­сти Своей ни разу не улыб­нулся. Если же нет, какой была эта улыбка? Отве­тить на этот вопрос нам не дано. Пси­хо­ло­гия Бого­че­ло­века недо­ступна нашему созна­нию. И не только потому, что после гре­хо­па­де­ния чело­век утра­тил духов­ное виде­ние, но и в силу того, что мы тварны, а стало быть, не вез­де­сущи, но огра­ни­чены по при­роде. Тво­ре­ние не спо­собно загля­нуть в душу воче­ло­ве­чив­ше­гося Творца».

Слова свя­ти­теля Иоанна Зла­то­уста, что Гос­пода сме­ю­щимся «никто нико­гда не видел», глу­боко были про­чув­ство­ваны в Пра­во­сла­вии, что было отме­чено выше. Зла­то­уст про­во­дит линию спа­си­тель­ного про­ти­во­по­став­ле­ния: «я говорю… не запре­щая сме­яться, но удер­жи­вая от неуме­рен­ного смеха». В этих слвоах кро­ется ключ свя­то­оте­че­ского отно­ше­ния к смеху и весе­лью. – «Сме­яться, право, не грешно», сме­яться в хри­сти­ан­стве воз­можно, и смех еще отнюдь не грех. Всякая чело­ве­че­ская эмоция имеет свою разум­ную, здра­вую меру, не иска­жа­ю­щую состо­я­ние души, сер­деч­ный настрой. Так и плач может быть рас­ка­я­нием о грехах, но может быть выра­же­нием злобы и нена­ви­сти. (Схи­и­гу­ме­ния Мария (Дох­то­рова) писала о пере­жи­том: «Часто под утро враги начи­нали пла­кать как бы метал­ли­че­ским, без­душ­ным плачем»). И смех может рас­слаб­лять внут­ренне вни­ма­ние и бод­рость, а может, напро­тив, соби­рать и кон­цен­три­ро­вать чело­ве­че­скую лич­ность. Св. Иоанн Зла­то­уст гово­рит: «Не Бог, а дьявол учит играть». Неуме­рен­ный смех, без­ду­хов­ное весе­лье – такие при­знаки общего раз­вра­ще­ния чело­ве­че­ской сущ­но­сти, как и более явные пороки. «Чело­век сме­ю­щийся» посте­пенно теряет бодр­ство­ва­ние, само­кон­троль и нару­шает гра­ницы стыда, сове­сти, при­стой­но­сти. Это осо­бенно видно сего­дня на при­мере «раз­вле­ка­тель­ных юмо­ри­сти­че­ских пере­дач». Именно юмора, как про­яв­ле­ния остроты ума, неожи­дан­но­сти виде­ния обыч­ного через необыч­ное, там и недо­стает вообще. Сфера оби­та­ния так назы­ва­е­мого «попу­ляр­ного юмора» – пош­лость, бес­стыд­ство. Это пота­ка­ние пад­ше­сти нашей при­роды, фоку­си­ро­ва­ние вни­ма­ния на всем непри­стой­ном, хам­ском, цинич­ном: «их слава – в сраме» (Флп. 3:19). Тогда как при­рода духов­ного весе­лья в нрав­ствен­ной, сер­деч­ной чистоте, «дев­стве помыс­лов».

Еван­ге­ли­сты не нашли нужным упо­мя­нуть, что Гос­подь сме­ялся. Однако это не явля­ется отри­ца­нием самой воз­мож­но­сти смеха или улыбки Гос­пода в земной жизни. Подоб­ный нам по чело­ве­че­ству, Хри­стос не мог не улы­баться – без­условно, улыбка тро­гала Его святые уста, когда слушал споры уче­ни­ков о том, кто будет выше в Цар­ствии Небес­ном; Он вполне мог улыб­нуться, говоря Петру: «пойди на море, брось уду, и первую рыбу, кото­рая попа­дется, возьми, и, открыв у ней рот, най­дешь статир; возьми его и отдай им за Меня и за себя» (Мф. 17:27); несо­мненно, улыб­кой лучи­лись Его глаза, когда к Нему под­во­дили детей… Еван­ге­лие умал­чи­вает о такой грани жизни Христа, как смех, отме­чает в своей работе о. Михаил Першин, «однако не исклю­чено, что именно улыбка осе­няла лицо Спа­си­теля в то время, когда Он, скло­нив­шись, чертил пер­стом на песке, а при­сты­жен­ные иудеи ухо­дили прочь, отпу­стив на волю жен­щину, взятую в пре­лю­бо­де­я­нии, кото­рую соби­ра­лись было забить кам­нями» (ср. Ин. 8:1-11).

Являя Собой пол­ноту любви, Гос­подь излу­чал непре­стан­ную радость для окру­жа­ю­щих, Сам будучи источ­ни­ком радо­сти. Радость – есть отра­же­ние духов­ного пере­жи­ва­ния, катар­сиса, вос­торга, в конеч­ном счете – истины. Мы видим это на при­мере многих жиз­не­опи­са­ний. «Одна­жды, увидев пре­по­доб­ного Гри­го­рия Синаина, выхо­дя­щего из келлии с радост­ным лицом, я (жиз­не­опи­са­тель свя­того) в про­стоте сердца спро­сил его, чему он раду­ется. Он отве­тил: «Душа, при­ле­пив­ша­яся к Богу и сне­да­е­мая любо­вью к Нему, вос­хо­дит выше тво­ре­ния, живет выше види­мых вещей и, напол­нив­шись жела­нием Божиим, никак не может укрыться». Ведь и Гос­подь сказал: «Отец твой, видя­щий тайное, воз­даст тебе явно» (Мф. 6:6); и еще: «Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и про­слав­ляли Отца вашего Небес­ного» (Мф. 5:16). Ибо когда сердце ликует и весе­лится, ум в при­ят­ном вол­не­нии, то и лицо радостно, по пого­ворке: «Сердце весе­лится – лицо цветет»» (Афон­ский пате­рик).

На лицах иноков оби­тели аввы Апол­ло­ния сияла дивная радость, некий боже­ствен­ный вос­торг, какого ни уви­дишь у других людей на земле… Если же кто-либо иногда казался омра­чен­ным скор­бью, авва Апол­ло­ний немед­ленно спра­ши­вал о при­чине печали. Часто, если брат не гово­рил о при­чине скорби, авва сам откры­вал, что таи­лось у того на душе… Авва Апол­ло­ний гово­рил, что не должны пре­да­ваться скорби те, для кого спа­се­ние – в Боге и надежда – в Цар­стве Небес­ном. Пусть скор­бят языч­ники, пусть плачут иудеи, пусть рыдают греш­ные – пра­вед­ным при­лична радость! Если уж те, кто любит все земное, раду­ются тлен­ным и нена­деж­ным пред­ме­там, – нам ли не гореть вос­тор­гом, если мы только под­линно ожи­даем небес­ной славы и веч­ного бла­жен­ства? Не этому ли учит нас апо­стол: «Всегда радуй­тесь. Непре­станно моли­тесь. За все бла­го­да­рите» (1Фес. 5:16-18). (Жизнь пустын­ных отцов).

5.

Не стоит забы­вать и о том, что смех явля­ется тера­пев­ти­че­ским сред­ством. Он нужен чело­веку, чтобы высто­ять, не отча­яться в этом мире. Чем опасно слиш­ком серьез­ное отно­ше­ние к вещам? Тем, что на наших глазах могут ока­заться серые очки. Сквозь них мир пред­став­ля­ется без­ра­дост­ным, бес­пер­спек­тив­ным, а потому без­на­деж­ным. В этих слу­чаях смех жиз­ненно необ­хо­дим.

И даже пост пред­по­ла­гает радость. Как писал испо­вед­ник Сергий Фудель: «Если пост пони­ма­ется как прежде всего воз­дер­жа­ние от не-любви, а не от сли­воч­ного масла, то он будет пост свет­лый и время его будет «время весе­лое поста» (Сти­хира на «Гос­поди, воз­звах» во втор­ник вечера 2‑й сед­мицы Вели­кого поста)».

Над злом надо уметь посме­яться. «Ад все­смех­ли­вый», о кото­ром повест­вует канон на Пяти­де­сят­ницу, – это, в пере­воде с гре­че­ского, «ад все­осме­ян­ный». Смеш­ной в своей напы­щен­но­сти, диавол бес­си­лен в своей злобе и без­да­рен в своей пустоте.

Хри­стос, сойдя в ад, посме­ялся над сата­ной, сокру­шил все его планы и спас людей.

Хри­стос Вос­кресе! И мы празд­нуем Пасху «весе­лыми ногами». Эти строки Пас­халь­ного канона задают новое изме­ре­ние радо­сти и весе­лия. Воз­можна духов­ная радость и духов­ное весе­лье. Радость выра­жает себя в дей­ствии, в улыбке. От радо­сти можно пуститься в пляс. Не слу­чайно более эмо­ци­о­наль­ные народы Эфи­о­пии и Египта рит­мично при­пля­сы­вают во время литур­гии. Это не повод для под­ра­жа­ния, но один из аргу­мен­тов в пользу смеха. В екте­нье на освя­ще­ние воды в Бого­яв­ле­ние мы испра­ши­ваем: «О еже бытии воде сей ска­чу­щей в жизнь вечную…» Гос­подь вошел в иор­дан­ские воды при­нять кре­ще­ние – они отнюдь не рас­сту­пи­лись, но поска­кали в жизнь вечную, воз­ли­ко­вали, взыг­рали (как мла­де­нец во чреве), встре­пе­ну­лись со всей тварью, пред­чув­ствуя свер­ша­ю­ще­еся осво­бож­де­ние. – Вот послед­ний звонок на уроке перед лет­ними кани­ку­лами. Что будет со школь­ни­ками? Они поска­чут, заго­мо­нят, будут под­бра­сы­вать вверх порт­фели, поне­сутся по кори­до­рам. – Вот оно, состо­я­ние вод, состо­я­ние весе­лья и радо­сти! Пришел Иску­пи­тель, явился Бог в пол­ноте, глас был с небес…

Именно осме­я­нию дья­воль­ских козней посвя­щены рас­сказы первых мона­хов, собран­ные в «Древ­нем пате­рике», «Луге духов­ном» и «Лав­са­ике». Эти сбор­ники ценны тем, что состав­лены в IV-VI веках, в эпоху зарож­де­ния мона­ше­ства, и вполне пере­дают его дух. Для при­мера обра­тимся к «Лугу духов­ному», к опи­са­нию подви­гов аввы Сте­фана, пре­сви­тера Или­от­ского:

«Рас­ска­зы­вали еще о нем, что он одна­жды сидел в своей келии и читал – и вот снова види­мым обра­зом явился ему демон и сказал:

– Уйди отсюда, старик, здесь тебе не будет пользы.

– Если, как я хорошо знаю, ты жела­ешь моего уда­ле­ния отсюда, то вот сделай так, чтобы стул, на кото­ром сижу, начал ходить.

А сидел он на пле­те­ном стуле.

Выслу­шав слова старца, диавол сделал так, что захо­дил не только стул, но и вся келия.

– Ловок же ты! – сказал старец, увидев хит­рость диа­вола, – а я все-таки отсюда не уйду.

Старец сотво­рил молитву, и нечи­стый дух исчез».

А осно­ва­тель мона­ше­ства, пре­по­доб­ный Анто­ний Вели­кий, сам стро­гий аскет и подвиж­ник, при­бе­гал к смеху в педа­го­ги­че­ских целях:

«Некто, ловя в пустыне диких зверей, увидал, что авва Анто­ний шут­ливо обра­ща­ется с бра­ти­ями, и соблаз­нился. Старец, желая уве­рить его, что иногда бывает нужно давать послаб­ле­ние бра­тиям, гово­рит ему: «Положи стрелу на лук свой и натяни его». Он сделал так. Старец опять гово­рит ему: «Еще натяни». Тат еще натя­нул. Старце опять гово­рит: «Еще натяни». Ловец отве­чает ему: «Если я сверх меры буду натя­ги­вать, то пере­ло­мится лук». Тогда авва Анто­ний гово­рит ему: «Так и в деле Божием – если мы сверх меры будем нале­гать на братий, то от при­ра­же­ния они скоро сокру­шатся. Посему необ­хо­димо иногда давать хотя неко­то­рое послаб­ле­ние братии». Выслу­шав это, ловец был сильно тронут и, полу­чив вели­кую пользу, ушел от старца. И братия, утвер­див­шись, воз­вра­ти­лись в свое место».

«Внут­рен­няя направ­лен­ность, – закон­чим нашу статью сло­вами уже цити­ро­ван­ного о. Миха­ила Пер­шина, – при­дает высший смысл каж­дому чело­ве­че­скому дей­ствию. Так что хри­сти­ан­ская куль­тура, скорее, при­вет­ствует смех, но добрый. Един­ствен­ное, что недо­пу­стимо, – это соли­дар­ность с силами зла. Осме­я­ние чужого горя, Божией кра­соты, добра пре­вра­щает смех – милость Божию – в путь к пустоте.

Бывает, что смех опу­сто­шает. Бывает, что окры­ляет. Есть время для плача, есть и для весе­лья. Есть «время сето­вать» и «время пля­сать» (Еккл. 3:4).

Нужно лишь научиться раз­ли­чать».

Иеро­мо­нах Сера­фим (Пара­ма­нов), “Закон Любви. Как жить по-пра­во­слав­ному”

***

Сатира и вообще опасна соблаз­ном для вся­кого лите­ра­тора. Ведь так легко при­учить себя к иска­жён­ному воз­зре­нию на мир. Всё дело в мере. Можно поль­зо­ваться каким-то сред­ством в малых дозах, можно зло­упо­тре­бить слиш­ком — лекар­ство тогда пре­вра­ща­ется в яд. Это испы­тали многие сати­рики.
М.М. Дунаев

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки