Иван Васильевич Киреевский

Иван Васильевич Киреевский

Вели­кий рус­ский мыс­ли­тель Иван Васи­лье­вич Кире­ев­ский один из ярчай­ших выра­зи­те­лей идей Свя­той Руси. Кире­ев­ский в чис­ле пер­вых обос­но­ван­но и твер­до объ­явил об осо­бом пути Рос­сии и о спа­си­тель­ной роли Пра­во­сла­вия как един­ствен­но­го истин­но хри­сти­ан­ско­го веро­уче­ния. «Все, что пре­пят­ству­ет пра­виль­но­му и пол­но­му раз­ви­тию Пра­во­сла­вия, – писал И. В. Кире­ев­ский, – все то пре­пят­ству­ет раз­ви­тию и бла­го­ден­ствию наро­да рус­ско­го, все, что дает лож­ное и не чисто пра­во­слав­ное направ­ле­ние народ­но­му духу и обра­зо­ван­но­сти, все то иска­жа­ет душу Рос­сии и уби­ва­ет ее здо­ро­вье нрав­ствен­ное, граж­дан­ское и поли­ти­че­ское. Поэто­му, чем более будут про­ни­кать­ся духом Пра­во­сла­вия госу­дар­ствен­ность Рос­сии и ее пра­ви­тель­ство, тем здо­ро­вее будет раз­ви­тие народ­ное, тем бла­го­по­луч­нее народ и тем креп­че его пра­ви­тель­ство и, вме­сте, тем оно будет бла­го­устро­ен­нее, ибо бла­го­устрой­ство пра­ви­тель­ствен­ное воз­мож­но толь­ко в духе народ­ных убеждений».

Кире­ев­ский родил­ся 22 мар­та 1806 г. в дво­рян­ской семье. Отец его являл­ся страст­ным про­тив­ни­ком Воль­те­ра и одна­жды сжег у себя в име­нии все его сочи­не­ния. Умер он, когда Иван Васи­лье­вич был еще маль­чи­ком; вос­пи­та­ние детей (у Ива­на Васи­лье­ви­ча был млад­ший брат Петр, извест­ный «соби­ра­тель» народ­но­го твор­че­ства, исклю­чи­тель­но чистый и цель­ный чело­век, – и сест­ра) было в руках мате­ри – жен­щи­ны заме­ча­тель­ной по рели­ги­оз­но­сти и силе харак­те­ра. Она была в тес­ной друж­бе с род­ствен­ни­ком ее, извест­ным нам поэтом Жуков­ским, и под вли­я­ни­ем его была горя­чей поклон­ни­цей немец­ко­го роман­тиз­ма. Остав­шись вдо­вой, она вышла вто­рич­но замуж за Ела­ги­на – поклон­ни­ка Кан­та и Шел­лин­га (послед­не­го Ела­гин даже пере­во­дил на рус­ский язык). В такой сре­де, насы­щен­ной умствен­ны­ми и духов­ны­ми инте­ре­са­ми, рос Иван Васи­лье­вич. Когда семья пере­еха­ла в Моск­ву, Иван Васи­лье­вич стал брать уро­ки на дому, пре­крас­но изу­чил древ­ние и новые язы­ки, слу­шал пуб­лич­ные кур­сы про­фес­со­ров уни­вер­си­те­та (в част­но­сти, шел­лин­ги­ан­ца Пав­ло­ва). Выдер­жав экза­мен, Кире­ев­ский посту­пил на служ­бу в Архив Мини­стер­ства ино­стран­ных дел, где встре­тил ряд талант­ли­вых моло­дых людей (осо­бая друж­ба свя­зы­ва­ла его с А. Н. Коше­ле­вым), вме­сте с кото­ры­ми осно­вал обще­ство «любо­муд­ров». В этом фило­соф­ском круж­ке зани­ма­лись почти исклю­чи­тель­но немец­кой фило­со­фи­ей. По закры­тии круж­ка (в 1825) Кире­ев­ский, про­дол­жая свои заня­тия по фило­со­фии, начи­на­ет печа­тать свои ста­тьи (лите­ра­тур­но-кри­ти­че­ско­го харак­те­ра), кото­рые обра­ща­ют на себя все­об­щее внимание.

В 1831 Кире­ев­ский пред­при­ни­ма­ет поезд­ку в Гер­ма­нию, слу­ша­ет лек­ции Геге­ля (с кото­рым зна­ко­мит­ся лич­но), Шлей­ер­ма­хе­ра – в Бер­лине, потом едет к Шел­лин­гу в Мюн­хен. Изве­стие о появ­ле­нии холе­ры в Москве и тре­во­га о сво­их близ­ких застав­ля­ют Кире­ев­ско­го поки­нуть Гер­ма­нию и вер­нуть­ся в Рос­сию. Здесь он пред­при­ни­ма­ет изда­ние жур­на­ла под очень харак­тер­ным назва­ни­ем «Евро­пе­ец», где ста­вит себе зада­чу содей­ство­вать сбли­же­нию и вза­и­мо­дей­ствию рус­ской и запад­ной куль­тур. Это пора увле­че­ния той иде­ей уни­вер­саль­но­го син­те­за, кото­рая оду­шев­ля­ла ран­них немец­ких роман­ти­ков. Но жур­нал Кире­ев­ско­го был закрыт вла­стя­ми как раз за его ста­тью «Девят­на­дца­тый век»; само­го Кире­ев­ско­го не постиг­ла кара толь­ко бла­го­да­ря энер­гич­но­му заступ­ни­че­ству Жуков­ско­го, кото­рый был в это вре­мя вос­пи­та­те­лем наслед­ни­ка (буду­ще­го Алек­сандра II). На 12 лет после это­го Кире­ев­ский замолчал.

***

Новый этап в жиз­ни Ива­на Васи­лье­ви­ча начи­на­ет­ся с женить­бы его в 1834 году на Ната­лье Пет­ровне Арбе­не­вой, духов­ной доче­ри иеро­мо­на­ха мос­ков­ско­го Новоспас­ско­го мона­сты­ря о. Фила­ре­та – одно­го из подвиж­ни­ков, воз­рож­дав­ших с XIX века, сле­дуя заве­ту преп. Паи­сия Велич­ков­ско­го, забы­тое к это­му вре­ме­ни стар­че­ство. Жена Кире­ев­ско­го отли­ча­лась не толь­ко сво­ей глу­бо­кой рели­ги­оз­но­стью, но и зна­ни­ем тру­дов Св. Отцов Пра­во­слав­ной Церк­ви, в то вре­мя как у ее супру­га отсут­ство­ва­ло как пер­вое, так и вто­рое, что, впро­чем, явля­лось вполне зако­но­мер­ным след­стви­ем мно­го­лет­не­го блуж­да­ния его разу­ма в нед­рах запад­но­ев­ро­пей­ской, пол­но­стью ото­рван­ной от фун­да­мен­та хри­сти­ан­ско­го бла­го­ве­стия куль­ту­ры про­те­стант­ско­го тол­ка с ее фило­со­фи­ей «вне веры». Одна­ко имен­но под вли­я­ни­ем жены у Ива­на Кире­ев­ско­го про­буж­да­ет­ся инте­рес к тво­ре­ни­ям Св. Отцов, и по мере погру­же­ния в их мыс­ли начи­на­ет наби­рать силу бла­го­дат­ный про­цесс интел­лек­ту­аль­но-духов­но­го пре­об­ра­же­ния его само­гό. Это­му же спо­соб­ству­ет после­ду­ю­щее зна­ком­ство с о. Фила­ре­том, посе­ще­ния Опти­ной Пустыни.

Теперь он не толь­ко зна­ет, где имен­но нахо­дят­ся кор­ни само­быт­ной рус­ской фило­со­фии, не име­ю­щей ниче­го обще­го с раци­о­наль­ны­ми фило­соф­ски­ми систе­ма­ми его быв­ших «учи­те­лей», но (и это глав­ное!) им все силь­нее овла­де­ва­ет ясное осо­зна­ние того, что сохра­не­ние Пра­во­сла­вия в Рос­сии озна­ча­ет сле­до­ва­ние ее Боже­ствен­но­му Про­мыс­лу. Прав­да, новые зна­ния тре­бу­ют упо­ря­до­че­ния, оформ­ле­ния, то есть того, чем как раз вир­ту­оз­но вла­де­ет столь извест­ная ему немец­кая фило­соф­ская шко­ла. Но ведь это, в свою оче­редь, тре­бу­ет отре­ше­ния от повсе­днев­ных дел, углуб­ле­ния в сугу­бо науч­ную рабо­ту. А Кире­ев­ско­го еже­днев­но и еже­час­но отвле­ка­ет от все­го это­го зло­бо­днев­ность про­блем, тре­во­жа­щих обще­ство и тре­бу­ю­щих его непо­сред­ствен­но­го уча­стия в их обсуж­де­нии в каче­стве все­сто­ронне обра­зо­ван­но­го талант­ли­во­го пуб­ли­ци­ста, хотя нату­ре его были при­су­щи вовсе не чув­ство сопер­ни­че­ства, жела­ние вос­тор­же­ство­вать над про­тив­ни­ком, а поис­ки мира и спо­кой­ствия (по сви­де­тель­ству одно­го из мона­хов Опти­ной Пусты­ни он был «весь душа и любовь»).

Дело в том, что опуб­ли­ко­ван­ное в жур­на­ле «Теле­скоп» в октяб­ре 1836 года «Фило­со­фи­че­ское пись­мо» Чаа­да­е­ва поло­жи­ло нача­ло жар­ко­му спо­ру в лите­ра­тур­ных сало­нах Моск­вы о судь­бах Рос­сии, кото­рый к сере­дине 40‑х пере­рос в не менее острую жур­наль­ную поле­ми­ку, раз­де­лив ее участ­ни­ков на запад­ни­ков и сла­вя­но­фи­лов (гла­вой и вдох­но­ви­те­лем послед­них стал все­це­ло пре­дан­ный Церк­ви и обы­ча­ям рус­ской ста­ри­ны Алек­сей Сте­па­но­вич Хомя­ков). Иван Кире­ев­ский, бла­го­да­ря раз­но­сто­рон­но­сти при­об­ре­тен­но­го им интел­лек­ту­аль­но-духов­но­го опы­та, к это­му вре­ме­ни ока­зал­ся на самом перед­нем крае про­ти­во­бор­ству­ю­щих сто­рон, и его ста­ли счи­тать наи­бо­лее глу­бо­ким и после­до­ва­тель­ным выра­зи­те­лем сла­вя­но­филь­ства наря­ду с А.С. Хомя­ко­вым, хотя сам он в пись­ме к нему выска­зы­вал­ся вполне опре­де­лен­но: «…я и теперь еще люб­лю Запад… Я при­над­ле­жу ему моим вос­пи­та­ни­ем, мои­ми при­выч­ка­ми жиз­ни, мои­ми вку­са­ми, моим спор­ным скла­дом ума, даже сер­деч­ны­ми мои­ми привычками».

В 1845 году Кире­ев­ский на корот­кое вре­мя ста­но­вит­ся фак­ти­че­ским редак­то­ром глав­но­го печат­но­го орга­на сла­вя­но­фи­лов – жур­на­ла «Моск­ви­тя­нин», но, не полу­чив офи­ци­аль­но­го раз­ре­ше­ния на редак­тор­ство, отка­зы­ва­ет­ся от этой рабо­ты. Неуда­ча пости­га­ет его и при попыт­ке занять кафед­ру фило­со­фии в Мос­ков­ском Уни­вер­си­те­те. В 1852 году сла­вя­но­фи­лы нача­ли изда­вать жур­нал «Мос­ков­ский сбор­ник», но после выхо­да пер­вой же его книж­ки жур­нал запре­ща­ют «как про­по­ве­ду­ю­щий абсурд­ные и вред­ные идеи», опять-таки из-за опуб­ли­ко­ван­ной здесь ста­тьи Кире­ев­ско­го «О харак­те­ре про­све­ще­ния Евро­пы и о его отно­ше­нии к про­све­ще­нию Рос­сии», при­чем, сам он попа­да­ет под глас­ный над­зор поли­ции (исто­рия два­дца­ти­лет­ней дав­но­сти повто­ря­ет­ся, таким обра­зом, с пора­зи­тель­ной точ­но­стью). Под­вер­га­ясь гоне­ни­ям, Кире­ев­ский, тем не менее, пишет имен­но в это вре­мя сво­е­му дав­не­му дру­гу и еди­но­мыш­лен­ни­ку А.И. Коше­ле­ву: «не теряю наме­ре­ния напи­сать, когда мож­но будет, курс фило­со­фии… пора для Рос­сии ска­зать свое сло­во в фило­со­фии». Имен­но с этой целью он отныне посе­ля­ет­ся у себя в Дол­бине, пре­ры­вая уеди­не­ние лишь для обще­ния со стар­ца­ми Опти­ной Пусты­ни, где теперь быва­ет доволь­но часто.

После смер­ти Нико­лая I и вос­ше­ствия на пре­стол Алек­сандра II в Рос­сии пове­я­ло вет­ром сво­бо­ды. В 1856 году в Москве под редак­тор­ством Коше­ле­ва был осно­ван жур­нал «Рус­ская бесе­да». В пер­вом же его номе­ре появ­ля­ет­ся ста­тья Ива­на Кире­ев­ско­го «О необ­хо­ди­мо­сти и воз­мож­но­сти новых начал для фило­со­фии», кото­рая заду­мы­ва­лась им как вве­де­ние к боль­шой рабо­те. На этот раз после пуб­ли­ка­ции ста­тьи жур­нал никто закры­вать не соби­рал­ся, одна­ко выхо­да ее в свет не суж­де­но было уви­деть само­мý авто­ру: отпра­вив­шись в Петер­бург наве­стить сына, Иван Кире­ев­ский вне­зап­но забо­лел там холе­рой и скон­чал­ся 11 июня 1856 года; прах его был захо­ро­нен в Опти­ной Пусты­ни. Так завер­шил­ся зем­ной путь само­быт­но­го рус­ско­го мыс­ли­те­ля, посе­яв­ше­го зер­на новых зна­ний в надеж­де на то, что вре­мя для сбо­ра обиль­но­го уро­жая непре­мен­но наступит.

***

Путь духов­но­го про­свет­ле­ния Ива­на Кире­ев­ско­го доста­точ­но поучи­те­лен, хотя и отде­лен от нас зна­чи­тель­ным отрез­ком вре­ме­ни. И начи­на­ет­ся он вовсе не с усво­е­ния и накоп­ле­ния зна­ний, тре­бу­е­мых, соглас­но убеж­де­нию, весь­ма укре­пив­ше­му­ся в алек­сан­дров­скую эпо­ху в выс­ших кру­гах рус­ско­го дво­рян­ства, для дости­же­ния необ­хо­ди­мо­го соот­вет­ствия меж­ду обра­зом мыс­ли и обра­зом жиз­ни. Прав­да, сам два­дца­ти­лет­ний юно­ша, овла­дев­ший имен­но таки­ми зна­ни­я­ми, полон бла­гих наме­ре­ний исполь­зо­вать их на лите­ра­тур­ном попри­ще на бла­го Рос­сии: «Чего мы ни сде­ла­ем общи­ми сила­ми? – пишет он в это вре­мя Коше­ле­ву. – Мы воз­вра­тим пра­ва истин­ной рели­гии, изящ­ное согла­сим с нрав­ствен­но­стью, воз­бу­дим любовь к прав­де, глу­пый либе­ра­лизм заме­ним ува­же­ни­ем зако­нов и чисто­ту жиз­ни воз­вы­сим над чисто­тою слога».

Конеч­но, здесь явно слыш­ны отго­лос­ки роман­тиз­ма, усво­ен­но­го Кире­ев­ским еще в отро­че­ские годы. Что же каса­ет­ся упо­ми­на­е­мой им «истин­ной рели­гии», то труд­но пред­по­ло­жить, что речь идет о Пра­во­сла­вии, если иметь в виду, что в лите­ра­тур­но-фило­соф­ском круж­ке, чле­ном кото­ро­го он в то вре­мя состо­ял, немец­кая фило­со­фия, по сло­вам того же Коше­ле­ва, «вполне заме­ня­ла моло­дым людям рели­гию». Лишь про­ве­ден­ные позд­нее Кире­ев­ским 9 меся­цев за гра­ни­цей зарож­да­ют в нем пер­вые серьез­ные сомне­ния в доста­точ­но­сти, а глав­ное – в истин­но­сти при­об­ре­тен­ных им досе­ле зна­ний. Он убе­дил­ся воочию, что столь чти­мая им немец­кая фило­со­фия явля­ет­ся носи­те­лем не одной лишь высо­кой уче­но­сти, но и логи­че­ско­го обос­но­ва­ния вполне опре­де­лен­но­го обра­за жиз­ни наро­да стра­ны, кото­рая, как сле­ду­ет из его писем, отправ­ля­е­мых на роди­ну, про­из­ве­ла на него впе­чат­ле­ние «глу­пой» <…> «дубо­вой», «хотя дубов в Гер­ма­нии, кро­ме самих нем­цев, почти нет» <…> «незна­ча­щей». И хотя от этих сомне­ний до осо­зна­ния откро­ве­ний Пра­во­сла­вия было еще весь­ма дале­ко, перед Кире­ев­ским, судя по все­му, имен­но после воз­вра­ще­ния в Рос­сию поне­мно­гу нача­ли выри­со­вы­вать­ся неустра­ни­мые про­ти­во­ре­чия меж­ду рас­су­доч­ным зна­ни­ем и тем, что он назо­вет поз­же «веру­ю­щим мыш­ле­ни­ем». Из упо­мя­ну­той выше его ста­тьи «Девят­на­дца­тый век» (1835г.) сле­ду­ет, что он ясно ощу­ща­ет необ­хо­ди­мость поис­ка новых осно­ва­ний для рус­ско­го просвещения.

Сна­ча­ла Кире­ев­ский пыта­ет­ся вести такой поиск совер­шен­но само­сто­я­тель­но. Но ока­зы­ва­ет­ся, что одних соб­ствен­ных уси­лий даже для того, что­бы лишь потес­нить рас­су­доч­ные зна­ния, совер­шен­но недо­ста­точ­но – необ­хо­дим про­дук­тив­ный диа­лог с чело­ве­ком, спо­соб­ным не толь­ко обо­зна­чить вер­ное направ­ле­ние поис­ков, но еще и создать при этом бла­го­при­ят­ству­ю­щую вза­и­мо­по­ни­ма­нию атмо­сфе­ру. Все это смог­ла осу­ще­ствить жена Ива­на Васи­лье­ви­ча – Ната­лья Пет­ров­на: имен­но она обра­ти­ла вни­ма­ние супру­га, пона­ча­лу совер­шен­но не про­яв­ляв­ше­го инте­ре­са к бого­слов­ско­му фун­да­мен­ту Пра­во­сла­вия, на мыс­ли Св. Отцов, дава­ла читать их кни­ги, полу­чен­ные ею от о. Фила­ре­та. Имен­но бла­го­да­ря ей он сбли­зил­ся с ним самим, обна­ру­жив в лич­но­сти стар­ца ту «внут­рен­нюю цель­ность бытия», из кото­рой в даль­ней­шем как раз и про­рос­ла идея цель­но­го зна­ния. Ожи­вив в Кире­ев­ском все еще не осо­зна­ва­е­мую тем веру, ста­рец Фила­рет стал для него муд­рым руко­во­ди­те­лем, пол­но­стью отве­чав­шим умствен­ным и душев­ным запро­сам окорм­ля­е­мо­го им любо­муд­ра.

Сам Кире­ев­ский в пери­од обще­ния с о. Фила­ре­том и по мере зна­ком­ства с тру­да­ми Восточ­ных Отцов испы­ты­ва­ет все уси­ли­ва­ю­щий­ся скеп­ти­цизм по отно­ше­нию к столь чти­мой им ранее фило­со­фии, счи­тая, что «хри­сти­ан­ство на Запа­де иска­зи­лось свое­мыс­ли­ем». Исти­ны же, хра­ни­мые древним свя­то­оте­че­ским насле­ди­ем, часть кото­ро­го (сла­вян­ский свод «Доб­ро­то­лю­бия», создан­ный Паи­си­ем Велич­ков­ским) нахо­дит­ся в руко­пи­сях, а часть так и оста­ет­ся не пере­ве­ден­ной с гре­че­ско­го, могут быть, по выра­же­нию Кире­ев­ско­го, «свет­лым ука­за­те­лем пути». И то, что они все еще недо­ступ­ны тем, кто боль­ше все­го в них нуж­да­ет­ся, выгля­дит в его гла­зах вопи­ю­щей неспра­вед­ли­во­стью. Неуди­ви­тель­но, что у Ива­на Васи­лье­ви­ча и Ната­льи Пет­ров­ны, с кото­рой они дав­но ста­ли еди­но­мыш­лен­ни­ка­ми, воз­ни­ка­ет задум­ка издать на рус­ском язы­ке тру­ды свя­тых отцов Пра­во­слав­ной Церк­ви. Ею он делит­ся с иерос­хи­мо­на­хом Опти­ной пусты­ни Мака­ри­ем, с кото­рым сбли­зил­ся в нача­ле 40‑х гг. и кото­рый после кон­чи­ны в 1843 году стар­ца Фила­ре­та стал духов­ным настав­ни­ком четы Кире­ев­ских. И задум­ка эта вопло­ща­ет­ся в реаль­ность – после полу­че­ния бла­го­сло­ве­ния вла­ды­ки Фила­ре­та, мит­ро­по­ли­та Мос­ков­ско­го, в Опти­ной Пусты­ни с 1847 года под руко­вод­ством стар­ца Мака­рия начи­на­ет­ся изда­ние мно­го­том­но­го «Доб­ро­то­лю­бия», вклю­ча­ю­ще­го тво­ре­ния аввы Доро­фея, Мак­си­ма Испо­вед­ни­ка, Фео­до­ра Сту­ди­та, Вар­со­но­фия Вели­ко­го, Симео­на Ново­го Бого­сло­ва, Нила Сор­ско­го и дру­гих пра­во­слав­ных аске­тов. Супру­ги Кире­ев­ские при­ни­ма­ют в этом изда­нии актив­ней­шее уча­стие, помо­гая ему соб­ствен­ны­ми денеж­ны­ми сред­ства­ми, зани­ма­ясь кор­рек­ту­рой, под­дер­жи­вая связь с типо­гра­фи­ей, обща­ясь по мере надоб­но­сти с цен­зу­рой. Само­му Кире­ев­ско­му при­шлось не толь­ко вспом­нить изу­ча­е­мый в юно­сти гре­че­ский язык, но и осно­ва­тель­но углу­бить свои зна­ния. Зато теперь он может лич­но участ­во­вать в пере­во­де, а при необ­хо­ди­мо­сти еще и пра­вить тек­сты дру­гих переводчиков.

* * *

Пыта­ясь пред­ста­вить путь, на кото­ром у Кире­ев­ско­го воз­ник­ла идея цель­но­го зна­ния, нель­зя не уде­лить осо­бо­го вни­ма­ния преп. Иса­а­ку Сири­ну, чье насле­дие, несо­мнен­но, явля­ет­ся одной из самых замет­ных вех на этом пути. К тво­ре­ни­ям выда­ю­ще­го­ся отца-аске­та VII века, отка­зав­ше­го­ся от епи­скоп­ско­го зва­ния и выбрав­ше­го в каче­стве соб­ствен­ной жиз­нен­ной уста­нов­ки «оди­но­че­ство души перед лицем Божи­им» с целью дости­же­ния выс­шей сту­пе­ни духов­но­го подви­га, Кире­ев­ский обра­тил­ся на самом ран­нем эта­пе осво­е­ния свя­то­оте­че­ско­го насле­дия, чему име­ют­ся его соб­ствен­ные пись­мен­ные под­твер­жде­ния. Обна­ру­жив в мыс­лях-оза­ре­ни­ях преп. Иса­а­ка Сири­на под­лин­ную мето­до­ло­гию вос­хож­де­ния чело­ве­ка к Богу, он, имея бога­тый опыт осво­е­ния запад­но­ев­ро­пей­ских фило­соф­ских систем, почув­ство­вал насто­я­тель­ную потреб­ность в раз­ви­тии само­быт­но­го рус­ско­го фило­соф­ско­го язы­ка, «соглас­но­го с духов­ным язы­ком сло­вен­ских и гре­че­ских духов­ных писа­те­лей». Это ока­за­лось делом непро­стым, но резуль­та­тив­ным, что ста­но­вит­ся ясным из сле­ду­ю­ще­го примера.

Дело в том, что имен­но с тру­да­ми преп. Иса­а­ка Сири­на, сирий­ские под­лин­ни­ки кото­рых были в то вре­мя пра­во­слав­но­му миру недо­ступ­ны, в свя­зи с под­го­тов­кой их к изда­нию воз­ни­ка­ла слож­ность осо­бо­го рода. В рас­по­ря­же­нии Кире­ев­ско­го нахо­дил­ся гре­че­ский пере­вод, при­том, с араб­ско­го, сде­лан­ный в лав­ре преп. Сав­вы, по-види­мо­му, в IX веке, и, как выяс­ни­лось позд­нее, не лишен­ный мно­гих неточ­но­стей. Но ведь имен­но с него-то и был сде­лан Паи­си­ем Велич­ков­ским пер­вый рус­ский пере­вод, кото­рый дол­жен был вой­ти в оче­ред­ной том «Доб­ро­то­лю­бия», изда­ва­е­мо­го в Опти­ной Пусты­ни. Весь­ма чут­ко отно­сив­ший­ся к фило­соф­ской тер­ми­но­ло­гии Кире­ев­ский почув­ство­вал явное несо­от­вет­ствие пере­во­да на рус­ский язык сло­вом «разум» мно­го­крат­но встре­ча­ю­ще­го­ся в гре­че­ском вари­ан­те поня­тия γνώσις (зна­ние, позна­ние). Вла­ды­ка Фила­рет, к кото­ро­му он обра­тил­ся со сво­и­ми сомне­ни­я­ми, пред­ло­жил пере­ве­сти его, как «вéде­ние», что и было сде­ла­но. Каза­лось бы, исправ­лен, уточ­нен все­го лишь один тер­мин, но имен­но он-то как раз и выра­зил в тре­бу­е­мой пол­но­те смысл гар­мо­нич­но­го соеди­не­ния веры и зна­ния, сбли­зив бес­цен­ный духов­ный опыт древ­не­го подвиж­ни­ка с совре­мен­ным рус­ским Православием.

Замы­сел авто­ра, даже не запи­сы­вав­ше­го, а дик­то­вав­ше­го после поте­ри зре­ния от напря­жен­ной рабо­ты над Свя­щен­ны­ми Кни­га­ми свои духов­ные раз­мыш­ле­ния, помо­га­ет рас­крыть про­то­и­е­рей Геор­гий Фло­ров­ский. Он счи­та­ет, что преп. Иса­ак Сирин, будучи близ­ким к Аре­о­паги­ти­кам, стре­мит­ся к кафо­ли­че­ско­му син­те­зу, про­зре­вая вме­сте с тем эта­пы пути чело­ве­ка к Богу, заклю­ча­ю­щи­е­ся в после­до­ва­тель­ном изме­не­нии его обра­за мыс­ли и очи­ще­нии от стра­стей. А посколь­ку обыч­но вос­при­ни­ма­е­мый чув­ства­ми мир «есть рас­се­ян­ность и рас­се­я­ние, тече­ние стра­стей», то «отре­че­ние от мира есть сосре­до­то­чен­ность, соби­ра­ние и собран­ность, кре­пость и твер­дость, или посто­ян­ство души». И так как «мир есть обман чувств», сами они, есте­ствен­но, не могут быть носи­те­ля­ми истин­но­го зна­ния. Под­лин­ную же досто­вер­ность име­ет «духов­ное вéде­ние», то есть пря­мое созер­ца­ние Божьей муд­ро­сти, дей­ству­е­мой в тво­ре­нии, – «ощу­ще­ние Боже­ствен­ных тайн, сокро­вен­ных в вещах и в их при­чи­нах». Что же каса­ет­ся сту­пе­ней само­го позна­ния мира, то если пер­вая из них – замкну­тое в быва­нии «голое вéде­ние» – лож­ная и опас­ная, уже на вто­рой пости­га­ет­ся пре­муд­рость и про­мысл в стро­е­нии и тече­нии вещей, а на тре­тьей – вéде­ние ста­но­вит­ся духов­ным, воз­но­сит­ся над всем зем­ным, «иссле­ду­ет духов­ные тай­ны, пости­жи­мые мыс­лью тон­кой и про­стой». И еще выше мера есте­ства пре­вы­ша­ет­ся – ум очи­ща­ет­ся наи­ти­ем Духа, и вос­хи­ща­ет­ся к Боже­ствен­но­му созерцанию.

Необы­чай­но важ­ным пред­став­ля­ет­ся ком­мен­ти­ру­е­мое Геор­ги­ем Фло­ров­ским отно­ше­ние преп. Иса­а­ка Сири­на к молит­ве – дви­жу­щей силе подви­га. Она опре­де­ля­ет­ся им как «вся­кая бесе­да, совер­ша­е­мая втайне (внут­рен­но), и вся­кое попе­че­ние доб­ро­го ума о Боге, и вся­кое раз­мыш­ле­ние о духов­ном», ста­ло быть, явля­ет­ся пред­сто­я­ни­ем перед Богом и в мыс­ли, и в сло­ве, и в деле. А посколь­ку в истин­ной молит­ве «созер­ца­ние ума устрем­ле­но к Богу; к нему устрем­ля­ет ум все свои дви­же­ния», молит­ва все­гда тео­цен­трич­на, более того, имен­но ею опре­де­ля­ет­ся тео­цен­три­че­ское устро­е­ние самой души. Одна­ко ум при этом еще нахо­дит­ся в душев­ной обла­сти – духов­ный уро­вень пока не достиг­нут. Но как толь­ко это про­изой­дет, «все молит­вен­ное пре­кра­ща­ет­ся, насту­па­ет некое созер­ца­ние, – и не молит­вой молит­ся ум». Это состо­я­ние – плод и пре­дел молит­вы, в кото­ром исти­на есть созер­ца­ние: «Кто зре­ние ума сосре­до­то­чи­ва­ет внут­ри себя, тот зрит в себе зарю Духа».

Во всем изло­жен­ном выше нетруд­но обна­ру­жить истин­ный пер­во­ис­точ­ник идеи цель­но­го зна­ния Кире­ев­ско­го – для это­го доста­точ­но при­ве­сти опи­са­ние им самим цен­трич­но­сти чело­ве­че­ской лич­но­сти: «… в глу­бине души есть живое общее сре­до­то­чие для всех отдель­ных сил разу­ма, сокры­тое от обык­но­вен­но­го состо­я­ния духа чело­ве­че­ско­го», ста­ло быть, «необ­хо­ди­мо искать в глу­бине души того внут­рен­не­го кор­ня разу­ме­ния, где все отдель­ные силы сли­ва­ют­ся в одно живое и цель­ное зре­ние ума». Что же каса­ет­ся непо­сред­ствен­но цель­но­го зна­ния как «веру­ю­ще­го мыш­ле­ния», то оно от самόй лич­но­сти про­сто неот­де­ли­мо: «глав­ный харак­тер веру­ю­ще­го мыш­ле­ния заклю­ча­ет­ся в стрем­ле­нии собрать все отдель­ные силы души в одну силу, отыс­кать то внут­рен­нее сре­до­то­чие бытия, где разум и воля, и чув­ство, и совесть, пре­крас­ное и жела­е­мое, спра­вед­ли­вое и мило­серд­ное, и весь объ­ем ума сли­ва­ют­ся в одно живое един­ство, и таким обра­зом вос­ста­нав­ли­ва­ет­ся суще­ствен­ная лич­ность в ее пер­во­здан­ной неделимости».

***

Источ­ни­ком вдох­но­ве­ния были для Кире­ев­ско­го тво­ре­ния свя­тых отцов, кото­рые он изу­чал с чрез­вы­чай­ным вни­ма­ни­ем; с глу­бо­кой горе­чью отме­ча­ет Кире­ев­ский то обсто­я­тель­ство, что «духов­ная фило­со­фия восточ­ных отцов Церк­ви» оста­лась «почти вовсе неиз­вест­ной» запад­ным мыс­ли­те­лям. Сам же Кире­ев­ский, при­зна­вая, что «воз­об­но­вить фило­со­фию свя­тых отцов в том виде, как она была в их вре­мя, невоз­мож­но», все же исхо­дит имен­но от них, ими вдох­нов­ля­ет­ся в сво­их фило­соф­ских иде­ях. Неко­то­рые его мыс­ли, выска­зан­ные по это­му вопро­су, оста­лись совсем нерас­кры­ты­ми; дру­гие выра­же­ны в слиш­ком кон­спек­тив­ной фор­ме. Но в целом соб­ствен­ные постро­е­ния Кире­ев­ско­го дей­стви­тель­но стре­мят­ся фило­соф­ски рас­крыть и осве­тить дан­ны­ми совре­мен­но­сти основ­ные идеи свя­тых отцов о чело­ве­ке и мире. Идея син­те­за цер­ков­но­го созна­ния с выс­ши­ми и цен­ней­ши­ми ито­га­ми совре­мен­но­го про­све­ще­ния оста­лась доро­гой Кире­ев­ско­му до кон­ца жиз­ни. Кире­ев­ский цели­ком при­мы­ка­ет к идее пра­во­слав­ной куль­ту­ры, кото­рая долж­на сме­нить куль­ту­ру Запа­да. Рос­сии необ­хо­ди­мо, писал он, что­бы «пра­во­слав­ное про­све­ще­ние овла­де­ло всем умствен­ным раз­ви­ти­ем совре­мен­но­го мира, что­бы, обо­га­тив­шись мир­скою муд­ро­стью, исти­на хри­сти­ан­ская тем пол­нее и тор­же­ствен­нее яви­ла свое гос­под­ство над отно­си­тель­ны­ми исти­на­ми чело­ве­че­ско­го разума».

И.В. Кире­ев­ский в еще боль­шей сте­пе­ни, чем А.С. Хомя­ков, может быть назван «хри­сти­ан­ским фило­со­фом». Он был под­лин­ным фило­со­фом и нико­гда и ни в чем не стес­нял рабо­ты разу­ма, но поня­тие разу­ма, как орга­на позна­ния, у него все­це­ло опре­де­ля­лось тем углуб­лен­ным его пони­ма­ни­ем, какое сло­жи­лось в христианстве.

 

Источ­ни­ки: «Азбу­ка веры» / «Рус­ская народ­ная линия»

Print Friendly, PDF & Email

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки