Культура как жемчужина

диакон Андрей

Чтобы при сотруд­ни­че­стве школы и Церкви не было неожи­дан­но­стей, надо знать — а как в прин­ципе Пра­во­сла­вие отно­сится к куль­туре. Может, лишь на первых порах бого­словы заве­ряют педа­го­гов, что пра­во­сла­вие и куль­тура нахо­дятся в твор­че­ском един­стве, а затем ока­зы­ва­ется, что дети все более и более погру­жа­ются в мир цер­ков­ной жизни и теряют всякий инте­рес к миру куль­туры, к тому миру, с кото­рым и должна, прежде всего, позна­ко­мить детей свет­ская школа?

В глазах хри­сти­а­нина куль­тура похожа на жем­чу­жину. Речь идет не о кра­соте, а о схо­же­сти про­ис­хож­де­ния. Жем­чу­жина воз­ни­кает из грязи, из пес­чинки, попав­шей внутрь ракушки. Мол­люск, защи­ща­ясь от чуже­род­ного пред­мета, попав­шего к нему в тело, обво­ла­ки­вает его слоями пер­ла­мутра, то есть, строит еще одну рако­вину, но на этот раз уже внутри, а не вокруг себя. То, что посто­рон­нему кажется укра­ше­нием, на самом деле явля­ется при­зна­ком нару­ше­ния есте­ствен­ного хода орга­ни­че­ской жизни, болез­нью.

Куль­тура похожа на жем­чу­жину. Она воз­никла как след­ствие болезни чело­ве­че­ства. Куль­ту­рой мы обво­ла­ки­ваем грязь, попав­шую в наши души. Слоями куль­тур­ного пер­ла­мутра мы засло­ня­емся от пустоты, вторг­шейся в нашу жизнь.

Куль­тура — это след­ствие гре­хо­па­де­ния. Ведь куль­тура создает вто­рич­ный мир, вто­рич­ную реаль­ность. Это искус­ствен­ный мир сим­во­лов, с помо­щью кото­рых чело­век оче­ло­ве­чи­вает тот мир, в кото­рый он вверг себя грехом. Святой Ириней Лион­ский гово­рил, что смерть — это раскол. Писа­ние же и опыт сове­сти гово­рят, что смерть есть след­ствие греха и воз­мез­дие за грех. Грех раз­би­вает един­ство людей с Богом, с миром, с ближ­ними и с самим собой.

Тер­тул­лиан сказал, что утра­чен­ное людьми в гре­хо­па­де­нии можно выра­зить сло­вами familiriatis Dei — бли­зость Бога. В вос­при­я­тии Адама Бог ста­но­вится чем-то чужим, дале­ким и даже враж­деб­ным. Тот, чей голос первый чело­век вос­при­ни­мал своим серд­цем, теперь пред­став­ля­ется кем-то сугубо внеш­ним, ходя­щим далеко вдали. То, что кри­ти­кам Библии пред­став­ля­ется грубым антро­по­мор­физ­мом, недо­стой­ным при­ни­же­нием Боже­ства к уровню грубых чело­ве­че­ских пред­став­ле­ний, на деле есть рас­сказ о том, как чело­век впер­вые почув­ство­вал свое непо­до­бие с Богом.

Бог стал чужим для чело­века. И теперь для тех, кто лишен глу­бо­кого и лич­ного опыта “мисти­че­ского бого­по­зна­ния” потре­бу­ется созда­вать “бого­сло­вие”. Тем, кому не достает знания Бога, нужно теперь усва­и­вать знание о Боге. Речь о Боге рож­да­ется как замена речи к Богу. Если бы мы могли непо­сред­ственно созер­цать Бога — нам не нужны были бы бого­слов­ские факуль­теты.

Так назы­ва­е­мое “школь­ное” бого­сло­вие, бого­сло­вие, гово­ря­щее о Боге “в тре­тьем лице” есть вполне фено­мен куль­туры. Не видя Лика Божия непо­сред­ственно, чело­век создает Его образы (бого­слов­ские, ико­но­гра­фи­че­ские, мис­си­о­нер­ские). Это и есть соб­ственно куль­тур­ное твор­че­ство — созда­ние системы обра­зов для частич­ного пости­же­ния пер­вич­ной реаль­но­сти.

Свя­ти­тель Феофан Затвор­ник так гово­рил об этой куль­тур­ной изнанке бого­сло­вия: “Науч­ность есть холо­дило. Не исклю­ча­ется из сего даже и бого­слов­ская наука, хотя тут пред­мет, холодя обра­зом тол­ко­ва­ния пред­мета, самым пред­ме­том может иной раз и невзна­чай падать на сердце“1.

Итак, даже рели­ги­оз­ная куль­тура есть нечто болез­нен­ное. Фото­гра­фии, порт­реты, образы нужны лишь тогда, когда рядом нет люби­мого лица. В Небес­ном Иеру­са­лиме, как воз­ве­щает Апо­ка­лип­сис, храма не будет. Не будет там, оче­видно, и икон, и книг по бого­сло­вию. Там все можно будет познать “лицом к лицу”, а не в куль­тур­ном гада­нии “как сквозь туск­лое стекло”.

Тот текст апо­стола Павла, кото­рый пере­во­дится на рус­ский язык как “туск­лое стекло”, в гре­че­ском ори­ги­нале бук­вально упо­ми­нает “зер­кало”. Однако, метал­ли­че­ские зер­кала, бывшие в упо­треб­ле­нии в те вре­мена, давали весьма иска­жен­ные отра­же­ния. В связи с этим, по смыслу рус­ский пере­вод точнее цер­ковно-сла­вян­ского (“яко в зер­цале”). Для нашей же темы заме­тим, что “сквозь туск­лое стекло” чело­век все-таки и видит сам пред­мет своих поис­ков (хоть и с раз­мы­тыми очер­та­ни­ями), а в зер­кале он видит не сам пред­мет, но его образ. Мир рели­ги­оз­ной куль­туры как раз и рас­став­ляет систему более или менее мутных зеркал, в кото­рых мы улав­ли­ваем тени и отра­же­ния того мира, к реаль­ному, а не к образ­ному соеди­не­нию с кото­рым стре­мится сердце.

Но гре­хо­па­де­ние поро­дило еще одну пустоту, еще один разрыв — и этот разрыв также люди пыта­ются скре­пить пле­ноч­кой куль­туры. Этот раскол про­изо­шел в самом чело­веке — раскол душев­ного чув­ства и ума (ибо вряд ли можно назвать про­ду­ман­ным дей­ствием попытку Адама спря­таться от Бога под кустом). Чело­век ста­но­вится до неко­то­рой сте­пени чуждым самому себе. Отныне одной из важ­ней­ших задач куль­туры будет — само­по­зна­ние. И точно также как знание о Боге, вла­де­ние бого­слов­ской диа­лек­ти­кой и эру­ди­ро­ван­ность в тон­ко­стях пат­ри­стики не могут заме­нить собою таин­ство реаль­ного соеди­не­ния с Богом — так же и самая вир­ту­оз­ная куль­тура само­по­зна­ния не может глу­бинно исцелить чело­века, вос­со­здать в нем “цело­муд­рен­ность“2. О том, какое раз­ли­чие про­ле­гает между миром окуль­ту­рен­ной само­ре­флек­сии и дей­стви­тель­ной целост­но­стью чело­века, гово­рит Сам Спа­си­тель: “И когда тво­рите мило­стыню, то пусть левая рука ваша не знает, что делает правая”. Если совест­ное чув­ство “навы­ком обу­чено раз­ли­че­нию добра и зла” — то мора­ли­сти­че­ская лите­ра­тура кажется просто не нужной. Если добро есте­ственно стру­ится из души — то совсем не обя­за­тельно зами­рать на каждом шагу и мучить голов­ной мозг “кате­го­ри­че­ским импе­ра­ти­вом” Канта: “А что будет, если мак­сима моей воли станет все­об­щим зако­ном миро­зда­ния?”.

Еще одна болез­нен­ная и куль­ту­ро­твор­ная пес­чинка втис­ну­лась в меж­че­ло­ве­че­ские отно­ше­ния. Первое из послед­ствий гре­хо­па­де­ния, опи­сы­ва­е­мых в Библии — это вза­и­мо­от­чуж­ден­ность людей. “И уви­дели они, что наги, и усты­ди­лись”. Стыд рож­да­ется от ощу­ще­ния чужого взгляда, осо­зна­ва­е­мого именно как чужой. Не сты­дятся родных. Как гово­рил преп. Исаак Сирин — “Любовь не знает стыда“3.

Куль­тура наво­дит мосты между разо­шед­ши­мися душами. Пра­вила эти­кета и обще­ствен­ные законы, слова и книги учат нас, “облом­ков Адама” (по слову бла­жен­ного Авгу­стина) мир­ному и вза­и­мо­по­ни­ма­ю­щему сосу­ще­ство­ва­нию. Если бы мы могли пони­мать друг друга от сердца к сердцу — нам не нужна была бы куль­тура. Каждое обще­ние людей стре­мится пере­ра­сти за слова. По насто­я­щему близки люди, кото­рые могут вместе мол­чать, пере­да­вая свои ощу­ще­ния и мысли от сердца к сердцу, минуя уста, минуя куль­туру. То, что нам так трудно понять друга есть след­ствие греха, и из этой труд­но­сти рож­да­ется куль­тура как слож­ное искус­ство речи (худо­же­ствен­ной, музы­каль­ной, фило­соф­ской и т.п.), обра­щен­ной к другим.

Кроме того, если подобно Адаму, мы могли бы непо­сред­ственно пости­гать суть вещей — нам не нужна была бы слож­ная меха­ника науки. Чело­век творит вто­рич­ный мир, мир обра­зов именно потому, что его умное зрение осла­бело, и он уже не видит Бого­со­здан­ные “сло­веса тварей”. Вне своего про­све­ще­ния Лого­сом душа, по слову преп. Мак­сима Испо­вед­ника, “мед­ленно про­дви­га­ется по пути рас­су­доч­ного позна­ния“4. То, что по ту строну греха и куль­туры мог делать Адам, напро­тив, пред­по­ла­гает “непо­сред­ствен­ное созер­ца­ние лого­сов и причин сущих“5. Сход­ное позна­ние и ныне доступно чело­веку — тем, “Кому Гос­подь доз­во­лил взгляд В то сокро­вен­ное гор­нило, Где пер­во­об­разы кипят“6.

В опыте умной молитвы подвиж­нику откры­ва­ется “веде­ние словес твари”. Это состо­я­ние так опи­сы­ва­ется в “Откро­вен­ных рас­ска­зах стран­ника духов­ному своему отцу”: “Молитва Иису­сова весе­лила меня в пути, и люди все стали для меня добрее… И когда я начи­нал молиться, все окру­жа­ю­щее меня пред­став­ля­лось мне в вос­хи­ти­тель­ном виде: древа, травы, птицы, земля, воздух, свет — все как будто гово­рило мне, что суще­ствует для чело­века, все сви­де­тель­ство­вало Божию неиз­ре­чен­ную любовь к чело­веку… И я понял, что такое “веде­ние словес твари” и как “всякая тварь вос­пе­вает Бога”.

Недо­ста­ток “логос­ного” (“сло­вес­ного”) зрения мы вос­пол­няем нашими сло­вами. Ком­пен­са­тор­ность всей нашей (даже бого­слов­ской) куль­туры хорошо видна из рас­сказа заме­ча­тель­ного цер­ков­ного писа­теля С. И. Фуделя. “В зырян­скую ссылку 1923 года с пер­выми паро­хо­дами было достав­лено сразу очень много епи­ско­пов. С одним из них доб­ро­вольно поехал его келей­ник-монах и еще один “воль­ный”, юноша лет 20-ти, сразу обра­тив­ший на себя наше вни­ма­ние. Он нес подвиг мол­ча­ния: ни с кем ни о чем нико­гда не гово­рил, а когда это было нужно, объ­яс­нялся зна­ками. Он был духов­ный сын этого епи­скопа, и неза­долго перед этим окон­чил сред­нюю школу. Я помню его хоро­шие и тоже с какой-то весе­ло­стью, как у отца Алек­сия Мечева, — глаза. Один раз он у меня ноче­вал. Я все ждал, что вот вече­ром он вста­нет на долгую молитву, даже, может быть, “стуча вери­гами”, как в “Дет­стве и Отро­че­стве”, а он вместо этого знаком спро­сил меня о чем-то, улыб­нулся, пере­кре­стился, и лег. И на сле­ду­ю­щий день он меня удивил. Он сидел на сун­дуке около двери и, зная, что он там будет сидеть, я зара­нее поло­жил туда стопку книг: “Подвиж­ни­ков бла­го­че­стия XVII и XIX веков”. “Вот, — думал я по глу­по­сти, — он обра­ду­ется”. А он открыл книгу, начал было читать, но тут же закрыл и больше не при­ка­сался. Мы гово­рим, пишем, читаем о подвиге, а подвиж­ники молчат и его совер­шают“7.

Каждый чело­век знает, что бытие полнее наших слов о нем. Куль­тура создает слова о бытии, затем она эти слова зати­рает до штам­пов и ищет новые слова и образы, чтобы вер­нуть зна­че­ние преж­ним, или, чтобы с помо­щью слов ска­зать по сути о том же. И все лишь для того, чтобы в конце концов упо­до­бить чело­века свя­тому, опи­сан­ному Рильке: “святой стоял, обро­нив обломки слов, раз­бив­шихся о созер­ца­нье”.

Куль­тура отра­жает бытие (внеш­него или внут­рен­него мира чело­века) и тем самым удва­и­вает его. Но это значит, что бытие само по себе внекуль­турно, а зада­чей очень многих куль­тур­ных ини­ци­а­тив поэтому ста­но­вится поиск выхода за рамки куль­туры, прорыв к самому “лону бытия”. Самое важное вообще совер­ша­ется вне мира куль­туры. Есть куль­тур­ные сим­волы, сопро­вож­да­ю­щие созда­ние семьи. Но рож­де­ние ребенка слиш­ком серьезно и поэтому пре­вос­хо­дит рамки любой куль­туры. Смерть застав­ляет куль­туры думать, гово­рить и мол­чать о своем таин­стве, но сама оста­ется вне куль­туры. Куль­тура предо­став­ляет мате­рию для цер­ков­ных “обря­дов”, но При­сут­ствие, кото­рое “обря­жа­ется” цер­ков­ными сим­во­лами, являет несо­кро­вен­ность того Духа, кото­рый не от куль­туры исхо­дит, и не в искус­стве почи­вает.

Если чело­век забу­дет, что куль­тура — не более, чем очки, и начнет слиш­ком при­стально всмат­ри­ваться в сами линзы, забыв, на что они направ­лены, он впадет в состо­я­ние, назван­ное у отца Геор­гия Фло­ров­ского “ересь эсте­тизма”. Об этом же горь­кие слова Нико­лая Бер­дя­ева: “чело­век поте­рял доступ к Бытию и с горя начал позна­вать позна­ние”.

Чело­век может поте­ряться в зер­каль­ном лаби­ринте куль­тур­ных обра­зов. Он может напи­сать эссе на тему “Еван­гель­ские образы в твор­че­стве рус­ских сим­во­ли­стов” — и при этом забыть, что кроме “обра­зов Христа” есть Сам Хри­стос и к Нему можно обра­титься прямо и “на Ты”. Тогда чело­век при­чи­та­ется к сооб­ще­ству тех, кого апо­стол Павел назвал “всегда уча­щихся и нико­гда не могу­щих дойти до позна­ния истины” (2Тим. 3,7). Апо­стол еще пре­ду­пре­дил, что таких вечных сту­ден­тов будет осо­бенно много к концу времен…

Итак, любая рели­гия (за исклю­че­нием, быть может, рели­гий Китая) довольно нега­тивно отно­сится к куль­туре. Куль­тура, создан­ная чело­ве­ком — вто­рич­ный мир и его созда­ние — сви­де­тель­ствует о кон­фликте с миром исход­ным, создан­ным Твор­цом. Куль­тура тво­рится чело­ве­ком, а рели­гия ставит чело­века перед лицом того, что нахо­дится по ту сто­рону куль­туры, за пре­де­лами чело­ве­че­ской реаль­но­сти.

И все же — перед любой рели­гией встает про­блема вто­рич­ного оправ­да­ния куль­туры. Да, пер­вич­ный импульс — отри­ца­ние руко­твор­ной куль­туры. Но затем при­хо­дит пони­ма­ние того, что не хлебом единым жив чело­век, даже если это хлеб небес­ный. Люди даже о мире сверх­че­ло­ве­че­ском узнают от людей. Рели­гия соци­аль­ным путем входит в соци­аль­ную жизнь. Рели­гия самого небес­ного про­ис­хож­де­ния нуж­да­ется в земных меха­низ­мах своей пере­дачи.

В хри­сти­ан­стве про­блема оправ­да­ния куль­туры носит еще и спе­ци­фи­че­скую окраску — оправ­да­ние живо­писи перед лицом вет­хо­за­вет­ных запре­тов.

В хри­сти­ан­ской тра­ди­ции доста­точно часто и ясно гово­ри­лось о том, что в эсха­то­ло­ги­че­ской пер­спек­тиве, “под знаком Веч­но­сти” куль­тур­ное твор­че­ство недо­ста­точно соте­рио­ло­гично. Доста­точно вспом­нить Роза­нова: сла­дость мира (в том числе куль­тур­ного) про­горкла перед Иису­сом Слад­чай­шим. Но эта же эсха­то­ло­ги­че­ская пер­спек­тива научает и ценить мир куль­туры. Да — в огне При­ше­ствия мир куль­туры сгорит. Да, когда мы узрим Истину лицом к лицу, зер­кала куль­туры будут уже не нужны. Послед­нее время при­зо­вет к чему-то боль­шему, чем “куль­тур­ный про­гресс”. Но: если время обычно, если не настали еще те 1260 дней, опре­де­лен­ные для бег­ства в пустыню (Откр. 12:6) хри­сти­а­нин имеет право учиться в уни­вер­си­тете и пре­по­да­вать в нем, изби­рать в пар­ла­мент и быть избран­ным, писать книги и читать их, поку­пать и про­да­вать, есть, пить, жениться и выхо­дить замуж, рожать детей и вос­пи­ты­вать их…

Когда явится Сын Чело­ве­че­ский — зна­ме­ние При­ше­ствия, начер­тан­ное на небе­сах, будет видно всем. Но пока этого не про­изо­шло — “иссле­дуйте Писа­ния”. Св. Иоанн Зла­то­уст начи­нает свое изъ­яс­не­ние Еван­ге­лия от Матфея с неожи­дан­ного заяв­ле­ния — “по насто­я­щему, нам не сле­до­вало бы иметь и нужды в помощи Писа­ния, а над­ле­жало бы вести жизнь столь чистую, чтобы вместо книг слу­жила нашим душам бла­го­дать Духа, и, чтобы, как те испи­саны чер­ни­лами, так и наши сердца были испи­саны духом. Но так как мы отвергли такую бла­го­дать, то вос­поль­зу­емся уж хотя бы вторым путем“8.

Ска­зан­ное Зла­то­устом о Еван­ге­лии можно отне­сти и ко всем тек­стам, создан­ным в лоне хри­сти­ан­ства. Живя в Боге — можно жить без них. Но, живя вдали от Бога, — надо всмат­ри­ваться в те отра­же­ния, что горний мир оста­вил на земле.

В Эдеме куль­туры не было, и в Небес­ном Иеру­са­лиме ее не будет. Но мы не нахо­димся ни там, ни там. А значит — мы должны уметь жить в куль­туре, поль­зо­ваться куль­ту­рой и созда­вать куль­туру.

Утвер­жде­ние о том, что куль­тура есть след­ствие греха никак не озна­чает, что куль­тура есть грех. В биб­лей­ском миро­вос­при­я­тии наше тело в том состо­я­нии, как оно есть (тяже­лое, болез­нен­ное, смерт­ное) — это след­ствие гре­хо­па­де­ния, что не мешает рас­смат­ри­вать тело как храм Духа, живу­щего в нем (1Кор. 6:19). То, что после гре­хо­па­де­ния наша мысль идет кро­пот­ли­вым и тяже­лым путем ана­ли­ти­че­ского пости­же­ния вместо инту­и­тив­ного созер­ца­ния логоса — есть след­ствие греха, но никто из Отцов Церкви не гово­рит, что логика и рас­су­док есть грех. Бого­сло­вие и духов­ная лите­ра­тура рож­да­ются вдали от Бога — но сами по себе они никак не нечто гре­хов­ное.

Мир вто­рич­ных обра­зов, мир куль­туры не только порож­ден гре­хо­па­де­нием; он дан для того, чтобы уте­шать пад­шего чело­века, чтобы до неко­то­рой сте­пени исце­лить его. Лекар­ство не нужно здо­ро­вому. Если чело­век заку­пает меди­ка­менты и потреб­ляет их — значит, он болен. Обилие лекарств дома — несо­мнен­ный при­знак болезни хозя­ина. Но не лекар­ства — при­чина болезни, и не через сожже­ние их лежит путь к выздо­ров­ле­нию. Да, куль­тура рож­дена болез­нью чело­ве­че­ства. Это очки, кото­рые не нужны здо­ро­вым глазам. Но сорвать с бли­зо­ру­кого очки и рас­топ­тать их под тем пред­ло­гом, что здо­ро­вый чело­век не нуж­да­ется в очках — было бы мед­ве­жьей услу­гой. Если чело­век идет на косты­лях — он оче­видно не здоров. Но сло­мать их — неми­ло­сердно. Куль­тура и есть те костыли, в кото­рых нуж­да­ется наша душа, их можно отбро­сить только по выздо­ров­ле­нии.

Поэтому, пока мы не вполне вошли в Цар­ство Отца — костыли нам нужны. Поэтому Цер­ковь, воз­ве­щая цель чело­ве­че­ского стран­ствия, бес­ко­нечно воз­вы­ша­ю­щу­юся над миром куль­тур­ных дости­же­ний и цен­но­стей, все же нико­гда не ста­но­ви­лась луд­дист­ским дви­же­нием. Через мега­фоны куль­туры мы лучше слышим друг друга. Через ее транс­фор­ма­торы мы яснее познаем мир; и репро­дук­торы куль­туры же порой впер­вые доно­сят до чело­века весть о дей­стви­тель­ном Творце. Эта тех­ника порой страшно “фонит”. Но лишь очень немно­гие могут лучше слы­шать вообще без нее.

Когда я учился в Бого­слов­ском Инсти­туте в Румы­нии, я был удив­лен тем, что семи­на­ри­сты зачи­ты­ва­лись худо­же­ствен­ной лите­ра­ту­рой. Мос­ков­ского семи­на­ри­ста редко уви­дишь с рома­ном в руке. Здесь чаще читают свя­то­оте­че­ские, бого­слов­ские или фило­соф­ские книги (или уж если нашла охота “раз­го­веться” — какую-нибудь книжку-одно­дневку). Но мои одно­курс­ники по Мос­ков­ской духов­ной семи­на­рии прак­ти­че­ски не читали худо­же­ствен­ную клас­сику. Напро­тив, в Буха­ре­сте я не видел семи­на­ри­стов с фило­соф­скими кни­гами; мне почти не встре­ча­лись сту­денты, чита­ю­щие Святых Отцов, и очень редко — с бого­слов­скими тру­дами. Но клас­си­че­ская худо­же­ствен­ная лите­ра­тура лежала под подуш­кой почти у каж­дого.

Посте­пенно я понял в чем дело. Святых Отцов не читали просто потому, что в те годы их тво­ре­ния в Румы­нии почти не изда­ва­лись, а в доком­му­ни­стич­ский период на румын­ский язык успели пере­ве­сти совсем немно­гое из пат­ри­сти­че­ского насле­дия. Фило­соф­ских книг не читали потому, что из стран пра­во­слав­ной тра­ди­ции лишь в России возник фено­мен свет­ской хри­сти­ан­ской фило­со­фии; в румын­ской куль­туре людей, похо­жих на Соло­вьева или Тру­бец­кого не было (позд­нее меня позна­ко­мили с рабо­тами румын­ского мыс­ли­теля Алек­сандра Нойки, но он был полу­за­пре­щен, и даже в Церкви был изве­стен еще очень мало, да и его мыс­ли­тель­ный уро­вень несо­по­ста­вим даже с бер­дя­ев­ским).

И буду­щие пас­тыри изу­чали внут­рен­ний мир чело­века по худо­же­ствен­ным книгам. Не для раз­вле­че­ния они пере­ли­сты­вали “собра­ния сочи­не­ний”, а для само­по­зна­ния.

Несо­мненно, что клас­си­че­ская лите­ра­тура может спо­соб­ство­вать воз­рас­та­нию, по край­ней мере, в одной хри­сти­ан­ской доб­ро­де­тели — доб­ро­де­тели сочув­ствия. Тютчев назы­вал сочув­ствие бла­го­дат­ным даром. Но ника­кое дей­ствие бла­го­дати не может дей­ство­вать в чело­веке без его соб­ствен­ного усилия. Школу состра­да­ния юноша с соб­ствен­ной сред­не­бла­го­по­луч­ной судь­бой может пер­вично пройти по книгам — Досто­ев­ского и Дик­кенса, Цве­та­е­вой и Кьер­ке­гора. Состра­дать книж­ному герою легче, чем живому чело­веку. Ведь в отли­чие от послед­него он не ждет от меня ника­кой кон­крет­ной помощи; его боль можно понять, не пожерт­во­вав ничем своим. Но именно потому, что это легче, можно пред­по­ло­жить, что юноша, не научив­шийся откли­каться на чужую боль, пре­дельно обна­жен­ную в книге (хоро­шей книге) или в фильме (хоро­шем фильме) может так и не научиться чув­ство­вать боль живых людей — даже когда станет свя­щен­ни­ком.

О. Алек­сандр Ель­ча­ни­нов в своем “Днев­нике” запи­сал, что “чем духов­нее пас­тырь, тем меньше значит его обра­зо­ва­ние”. Из этой мысли сле­дует и обрат­ное: чем менее духо­вен свя­щен­ник, тем более необ­хо­димо ему обра­зо­ва­ние. Не можешь гово­рить “от избытка сердца” — что ж, говори не от себя, а от избытка уче­но­сти; вспомни, как в чело­ве­че­ской и цер­ков­ной исто­рии другие люди обре­тали ответы на вопросы, вновь постав­лен­ные сейчас перед тобой.

…Конечно, все ска­зан­ное выше вполне при­ме­нимо лишь к хри­сти­ан­ской куль­туре. Хри­сти­ан­ская куль­тура — не обя­за­тельно та, кото­рая прямо гово­рит или рас­суж­дает о Христе. Г. Федо­тов одна­жды назвал “Капи­тан­скую дочку” позд­него Пуш­кина самым хри­сти­ан­ским про­из­ве­де­нием рус­ской лите­ра­туры, хотя рели­ги­оз­ные мотивы в этой пове­сти почти неза­метны. Но чело­век, как он пока­зан в этой книге, может быть увиден только через хри­сти­ан­скую тра­ди­цию пока­я­ния и всмат­ри­ва­ния в сер­деч­ную глу­бину. У хри­сти­а­нина вос­пи­ты­ва­ется не только свой взгляд на Бога, но и на чело­века, и на мир людей, на мир Божий. И всегда можно понять: глазом хри­сти­а­нина уви­дена та чело­ве­че­ская реаль­ность, что вопло­щена в данном тексте или каким-то иным взором.

И здесь мы под­хо­дим уже к иной теме, выхо­дя­щий за рамки данной статьи: гра­ницы цер­ков­ной жизни и хри­сти­ан­ской куль­туры не сов­па­дают. Чело­век может жить в Церкви и быть даже свя­щен­но­слу­жи­те­лем, но смот­реть на людей не еван­гель­ским, а потре­би­тель­ским взгля­дом языч­ника. Опыт России ХХ века пока­зал, что люди, живу­щие вне созна­тель­ной хри­сти­ан­ской веры и даже в фор­маль­ном про­ти­во­сто­я­нии ей, могут про­дол­жать тво­рить по сути именно хри­сти­ан­скую куль­туру (совет­ский кине­ма­то­граф 60–80 годов в своих лучших лентах дает тому пример). Чело­ве­че­ская душа не сразу обла­ча­ется во Христа. Но, ока­зы­ва­ется, и не сразу раз­об­ла­ча­ется от одежд, тканых Еван­ге­лием. Поэтому и не может еще быть одно­знач­ного ответа на вопрос: при­вело ли 70-летнее ате­и­сти­че­ское удушье лишь к глу­бо­кому обмо­року хри­сти­ан­ской куль­туры России, или к необ­ра­ти­мому пара­личу, или даже к смерти…

Наша куль­тура — след­ствие гре­хо­па­де­ния. Еван­гель­ские собы­тия — тоже след­ствие гре­хо­па­де­ния (не надо было бы стра­дать Богу на Гол­гофе, если бы чело­век не впал в смерть). И все лучшее, что есть в рус­ской и в евро­пей­ской куль­туре — родом из Еван­ге­лия. Опыт греха и пока­я­ния, опыт духов­ного оску­де­ния и воз­рож­де­ния запи­сан и на стра­ни­цах аске­ти­че­ской лите­ра­туры, и худо­же­ствен­ных книг, и исто­ри­че­ских хроник. Одна­жды Алек­сандр Блок, читая аске­ти­че­скую энцик­ло­пе­дию пра­во­сла­вия — “Доб­ро­то­лю­бие” — напи­сал на полях: “Знаю, все знаю!”. Воз­можно и обрат­ное узна­ва­ние: узна­ва­ние себя, болей и радо­стей своей души в мире свет­ской хри­сти­ан­ской куль­туры.

Значит — хри­сти­ан­ский педа­гог не будет “эстет­ство­вать”, не будет уве­рять детей, что искус­ство суще­ствует ради искус­ства, и, что спа­се­ние чело­ве­че­ства придет через куль­туру и пра­виль­ный подбор коло­рита. Но он — если у него у самого есть нор­маль­ное духов­ное и бого­слов­ское вос­пи­та­ние9 — не будет выма­зы­вать грязью и гор­чи­цей двух­ты­ся­че­лет­нюю исто­рию хри­сти­ан­ского чело­ве­че­ства и его куль­туры. “Все испы­ты­вайте, хоро­шего дер­жи­тесь” (1Фес. 5:21).


При­ме­ча­ния:

1. Св. Феофан Затвор­ник. Письма. Вып. 2. — М., 1898. С. 130.
2. “Цело­муд­рие есть здра­вый (целый) образ мысли, то есть не име­ю­щий какой-либо недо­ста­ток, и не допус­ка­ю­щий того, кто его имеет, укло­няться в невоз­дер­жа­ние или ока­ме­не­ние” (Преп. Петр Дамас­кин. Поуче­ния. 2, 18).
3. Преп. Исаак Сирин. Тво­ре­ния. С. 600.
4. Преп. Максим Испо­вед­ник. Мис­та­го­гия // Тво­ре­ния. Ч. 1. — М., 1993. С. 166.
5. Преп. Максим Испо­вед­ник. Мис­та­го­гия. С. 166.
6. Тол­стой А. К. Иоанн Дамас­кин // Собра­ние сочи­не­ний Т. 1. — М. 1963. С. 515.
7. Фудель С. И. У стен Церкви. // Надежда. Вып. 2. — М., 1986. С. 226.
8. Св. Иоанн Зла­то­уст. Тол­ко­ва­ния на свя­того Матфея Еван­ге­ли­ста. Т. 1. — М., 1993. С. 5.
9. Напри­мер, если ему зна­комы такие строки св. Фео­фана Затвор­ника: “Дело одно, осталь­ное — при­де­лок… Есть у нас пове­рье, и чуть ли не все­об­щее, что коль скоро зай­мешься чем-либо по дому или вне него, то уже высту­па­ешь из обла­сти дел Боже­ских и Богу угод­ных. Оттого, когда поро­дится жела­ние — жить Бого­угодно, то обык­но­венно с этим сопря­гают мысль, что уж коли так, то беги из обще­ства, беги из дома, — в пустыню, в лес. Между тем и то и другое не так. Дела житей­ские и обще­ствен­ные, от кото­рых зави­сит сто­я­ние домов и обществ, и испол­не­ние их не есть отбе­га­ние в область небо­го­угод­ную, а есть хож­де­ние в делах Боже­ских. Своим пове­рьем точно дела­ете их неугод­ными Богу, потому что испол­ня­ете их не с тем рас­по­ло­же­нием, с каким хочет Бог, чтобы они были испол­ня­емы. Божьи дела не по Божьему у вас тво­рятся… Но вопрос все еще оста­ется нере­шен­ным: так как же — можно читать иное что, кроме духов­ного? Сквозь зубы говорю вам, чуть слышно: пожа­луй, можно, — только немного и не без раз­бора… не зана­возьте свою чистую головку” (Св. Феофан Затвор­ник. Что такое духов­ная жизнь и как на нее настро­иться. — М., 1914. 86, 179, 251, 252 с.).

Школь­ное бого­сло­вие, про­то­ди­а­кон Андрей Кураев

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки