- Пролог
- Глава 1. Праведница
- Глава 2. Праведный гнев
- Глава 3. Чужая Голгофа
- Глава 4. Суд совести
- Глава 5. Простите меня, Христа ради
- Глава 6. Тяжелее поста
- Глава 7. Грешница
Пролог
Марина встала из-за стола. Обычная для нее постная еда: хлеб и вареные овощи без масла. Марина – прилежная постница. Худая, с пронзительным взглядом черных глаз, тридцатилетняя черноволосая женщина. Правда, цвет ее волос не видел никто – бессменный черный платок прикрывал ее голову, казалось, круглосуточно.
Марина служила в храме: когда нужно, расстилала ковры, следила за подсвечниками, убирала. А еще молилась. Длинное монашеское правило, включая пятисотницу. Наполовину монашеская одежда – все черное: платок, блузка, длинная до пола юбка. Образцовая, ревностная православная христианка. Так считала сама Марина.
От ее молодых зорких глаз не могло укрыться ничего: она с другого конца храма видела, когда неправильно ставили свечку или крестились, когда проходили между праздничной иконой и солеей, когда… Марина уже вернулась из церковной трапезной и увидела, как девушка в брюках и с распущенными волосами зашла в храм. «Да как же так можно!» – возмутилась в душе ревностная христианка и направилась к вошедшей делать ей замечание.
Глава 1. Праведница
В тот момент, когда Марина, словно коршун, изготовилась к стремительной атаке на нарушительницу священного устава, ее обогнали. Старая смотрительница, тетя Зина, вдруг проявила неожиданную резвость. Шаркая разношенными ботинками, она подошла к растерянной девушке в обтягивающих джинсах и, вместо того чтобы сделать ей замечание, ласково взяла под руку.
– Ты, милая, не бойся. В первый раз? – голос у тети Зины был тихий, скрипучий, но какой-то располагающий к себе.
Девушка, светловолосая, с большими испуганными глазами, часто закивала:
– Я… да. Мне сказали, тут можно записку подать… о здравии? – голос ее дрожал.
Марину будто кипятком ошпарило. «О здравии? В брюках? Да тетя Зина совсем из ума выжила! Разве так можно? Это же непростительно!» Праведный гнев клокотал в ней, требуя выхода. Она демонстративно, громко вздохнув, прошествовала мимо них к свечному ящику. Всем своим видом показывая пренебрежение. Девушка проводила ее взглядом, полным той самой робости, которую Марина часто видела у новеньких и считала должной данью своему авторитету.
Записка, которую подала девушка, была написана коряво, печатными буквами, словно ребенком. Марина, принимая ее, брезгливо поморщилась, глядя, как длинные волосы посетительницы падают на свечной ящик, касаясь записок. Ей нестерпимо хотелось сделать замечание, пристыдить. Но тетя Зина, как назло, все еще стояла рядом, охраняя свою подопечную. Марина лишь процедила сквозь зубы, ткнув пальцем в сторону иконы Божией Матери:
– Свечку ставьте вон туда, только с молитвой, не просто так. И голову покройте. В следующий раз без платка не пустим.
Девушка, виновато кивнув, отошла. Марина почувствовала глубокое удовлетворение: она обозначила границы, она вправила мозги этой неразумной. Порядок есть порядок.
Глава 2. Праведный гнев
Вечером того же дня Марина, как обычно, стояла дома на молитвенном правиле. В ее маленькой комнатке, больше похожей на келью, теплилась лампада, ровным строем на полках выстроились тома святых отцов – авва Дорофей, Иоанн Лествичник, Игнатий Брянчанинов. Она чеканила слова Иисусовой молитвы, но мысли ее, словно назойливые мухи, кружились вокруг дневных событий.
«Почему тетя Зина не сделала замечание этой… этой… почему потакает? Вот я бы навела порядок!»
Она не замечала, что осуждение давно перестало быть для нее грехом. Оно стало естественным фоном, воздухом, которым она дышала. На исповеди, которая случалась раз в две-три недели, она торопливо перечисляла священнику стандартный набор: «рассеянность в молитве, объедение в гостях (немножко, самую малость), раздражение». Про осуждение она даже не думала – ну какой же это грех, если это правда? Она же не клевещет – лишь констатирует факты: в брюках пришла, не так крестится, не там стоит.
На другой день, во время воскресной Литургии, Марина углядела новую жертву. Женщина средних лет, без платка, стояла, задрав голову к иконам, и совершенно не кланялась. Она явно ничего не понимала в службе. Марина, как тигр, подкралась к ней и зашипела прямо в ухо:
– Женщина! Сейчас земной поклон! И вообще, без платка в храм нельзя. Это неуважение к святыне.
Женщина вздрогнула, словно от удара током. Лицо ее, усталое и бледное, залилось неровными красными пятнами.
– Простите… я не знала… я сейчас выйду…
Она торопливо закрестилась, мелко и неловко, не попадая себе по лбу, и, сжавшись в комок, почти выбежала из храма. Марина, удовлетворенно поправив платок, повернулась к алтарю и с новой силой стала класть поклоны, чувствуя себя воином, защитившим крепость от врага.
Глава 3. Чужая Голгофа
После службы, когда народ разошелся, Марина осталась убирать храм. Взяв тряпку и ведро с водой, она вышла в притвор и замерла за тяжелой дверью, услышав голоса. На скамейке, в углу, сидела та самая «женщина без платка». Рядом с ней – пожилой священник, отец Александр, которого в храме любили за тихий нрав и рассудительность. Они не видели Марину.
Женщина говорила, и голос ее срывался, повисая в воздухе горькой нотой:
– Батюшка, я больше не могу. Я думала, в церкви легче станет, думала, тут люди – ангелы. А тут на меня накричали, как в автобусе. Зачем я только пришла? Мать говорит: «Панихиду заказать надо, сходи, душу отведи». А мне еще больнее стало. За что? Я же к Богу шла…
Отец Александр положил свою крупную, старческую руку ей на плечо:
– Ты не на людей смотри, Таня. Ты на Бога смотри. Люди со своими немощами, со своими страстями. Ты прости их. Твоя рана сейчас и так слишком велика, чтобы еще и обиды собирать.
– Сына моего… Коленьку… Убили…– женщина, которую назвали Таней, всхлипнула, вытирая слезы. – Ему 22 года всего было. На прошлой неделе похоронила. Я сама не своя, батюшка. Света белого не вижу. Думала, приду, свечку поставлю, легче станет… А тут… такая злая женщина… в черном платке…
Марину словно окатили ледяной водой. Сердце ее сжалось от стыда и боли. «Коленьку… похоронила». 22 года. Она вспомнила свой «праведный гнев», свои шипящие слова, этот испуганный взгляд. У нее перехватило дыхание. Руки, сжимавшие мокрую тряпку, задрожали мелкой дрожью. Впервые в жизни Марина увидела себя со стороны. Не ревностную христианку, не хранительницу устава, а злую, мелочную, жестокую бабу, которая, как нашкодившего щенка, пнула истерзанного душевной болью человека.
Она не вышла к ним. Не нашла в себе сил. Стояла за дверью, прижав ладонь ко рту, чтобы не зарыдать в голос, и слушала, как отец Александр утешает Татьяну.
Глава 4. Суд совести
Всю ту ночь Марина не спала, только ворочалась с боку на бок. Псалтирь, которую она перед тем попыталась читать по привычке, расплывалась перед глазами сплошным серым пятном. Пятисотница превратилась в пытку: слова молитвы застревали в горле. Образ Татьяны, ее опустившиеся плечи, глаза, переполненные болью, стоял перед ней, как наяву.
Марина вдруг вспомнила евангельские строки: «Не судите, да не судимы будете» (Мф.7:1). Раньше они казались не касающимися ее. Теперь же жгли огнем, прожигали душу насквозь. Она вдруг поняла страшную вещь: ее «ревность по Бозе» была просто маской, ширмой для чудовищной гордости. Она искала в храме не Бога, а подтверждения своей «правильности», исключительности. И находила его самым легким способом – за счет унижения других, указывая на их недостатки.
Она вспомнила слова аввы Дорофея, которого так любила цитировать другим, указывая на книгу: «Никто не может увидеть грех брата своего, если не отделит его (брата) от себя стеною, за которой сам сидит». И ее словно молнией озарило: эта стена была у нее. И стена эта – гордость. Кирпичик за кирпичиком, год за годом выстроенная ею.
Глава 5. Простите меня, Христа ради
Прошло три дня. Три дня мучительной внутренней борьбы. Марина почти не выходила из своей комнаты, ссылаясь на недомогание. А на четвертый, придя в храм к началу службы, она увидела Татьяну. Та стояла у подсвечника, робко, все так же сжигаемая горем.
Марина, собрав всю свою волю в кулак, двинулась к ней. Татьяна, увидев приближающийся черный силуэт, испуганно отшатнулась, вжав голову в плечи – жест, который теперь ножом полоснул по сердцу Марину.
И тогда Марина… поклонилась ей в пояс. Низко, до земли, как перед иконой.
– Простите меня, Христа ради, – сказала она громко. Голос ее дрожал и срывался. – Меня зовут Марина. Я тогда… простите меня, окаянную. Я не знала о вашем сыне. Да если и не знала – разве можно так с человеком? Вы не думайте, мы тут не все такие. Я… я одна такая дурная, гордая, слепая. Простите!
Татьяна стояла, потеряв дар речи. Несколько прихожан, входивших в храм, замерли. Тетя Зина, стоявшая у входа, перекрестилась и вытерла слезу.
– Да вы что… – растерянно прошептала Татьяна, не зная, как реагировать на это публичное унижение от той самой «злой женщины». – Я… я уж думала, не приду больше. Думала, все…
– Приходите, – горячо зашептала Марина, и слезы градом катились по ее бледным щекам. – Вы приходите, Таня. Ради Коли. Ради себя. А я… Пойдемте, я вам покажу, где какие иконы, расскажу, как записки подавать. Я все расскажу. Если позволите…
Глава 6. Тяжелее поста
С этого дня началась настоящая, а не надуманная духовная жизнь Марины. Пост она соблюдала с той же легкостью и даже некоторым удовольствием – это было привычно и давало ощущение уверенности. А вот с осуждением началась самая настоящая непримиримая, изматывающая война.
Привычка видеть чужие недостатки, как ржавчина, въелась в нее. Идя в храм, она ловила себя на мыслях: «Опять эта Мария накрасилась, как… Стоп! Не суди!» – Она прикусывала язык до боли, до крови.
Бороться с этим оказалось чудовищно трудно. Поститься было легко и приятно. А не осуждать – значило постоянно чувствовать себя слепой, слабой, немощной. Каждый раз, когда в голову приходила осуждающая мысль, Марине казалось, что она вынимает из своей души занозу, рвет живую ткань.
Однажды, увидев у ворот храма пьяного мужчину, который приставал к прихожанкам, она уже открыла рот, чтобы возмутиться, но вдруг остановилась на полуслове. В голове пронеслось: «А может, и у него горе? Может, он жену похоронил? Или сам умирает от неизлечимой болезни? Господи, прости нас всех – пьяных и трезвых, умных и глупых, брючных и платочных!»
Марина стала по ночам, после правила, молиться за Татьяну. И за Коленьку, которого никогда не видела. И за того пьяного. И за тетю Зину, которую она незаслуженно презирала. Потихоньку, очень медленно, в ее сердце, замороженном многолетним холодом «праведности», вместо льда осуждения начала просачиваться живая вода сострадания.
Глава 7. Грешница
Прошло полгода. Татьяна стала постоянно ходить в храм причащаться. Одевалась скромно, научилась понимать службу. Они теперь часто стояли рядом на воскресной Литургии. Но Марина больше не делала никому замечаний. Вообще. Если кто-то подходил к ней, путаясь в записках, она отвечала мягко и приветливо, как тетя Зина.
В одно воскресное утро к ней в церкви робко подошла совсем юная девушка с копной ярко-рыжих волос, в короткой юбке. Она растерянно оглядывалась по сторонам, сжимая в руке мятую бумажку. Марина почувствовала внутри привычный, почти неуловимый укол. «Срам-то какой… Господи, ну зачем так-то, в храм…» – молнией пронеслось в голове. Но она уже научилась перехватывать эти мысли на подлете, на самой границе сознания.
– Заблудилась, милая? – спросила Марина, и в голосе ее прозвучала та самая тихая, уютная ласка, которой когда-то тетя Зина встретила Татьяну. – Проходи, не бойся. Господь всем рад. Хочешь, я расскажу тебе, что тут и как? Записку подать? Пойдем, я помогу.
Девушка подняла на нее глаза, полные такой знакомой робости и благодарности, и робко улыбнулась:
– Мама попросила записки подать. Она сильно болеет…
Марина смотрела на нее и вдруг увидела себя прежней: черный платок, поджатые в осуждении губы, пронзительный, колючий взгляд. И, повернувшись к алтарю, где золотом горел иконостас, она прошептала про себя:
– Господи, слава Тебе! Оказывается, я живая. Оказывается, я умею любить. Прости меня, дуру гордую, за все те годы, что я Тебя не видела за своим собственным «уставом».
Слезы текли по ее щекам. Но это не были слезы жалости к себе. Это были слезы благодарности Богу. Тихой, глубокой радости от того, что Господь, по Своей неизреченной милости, не оставил ее в темноте мертвой и гордой «праведности», а вывел на свет Божий через боль покаяния.
Комментировать