Суеверия

См. раздел ИСКА­ЖЕ­НИЯ ХРИ­СТИ­АН­СТВА

***

Суеве́рие – пред­рас­су­док, сует­ная, ложная вера, кото­рой про­ти­во­по­став­ля­ется вера истин­ная; явля­ется одной из форм идо­ло­по­клон­ства.

Как пра­вило, внеш­ним обра­зом суе­ве­рие про­яв­ляет себя на пове­ден­че­ском уровне в упро­щен­ных обря­до­вых формах: исполь­зо­ва­нии талис­ма­нов, маги­че­ских жестах и прочих вещах, свя­зан­ных с апо­тро­пией (т. е. маги­че­ским риту­а­лом, пред­на­зна­чен­ным для обе­ре­га­ния от зла). Особое место в суе­ве­рии зани­мают при­меты: опре­де­лен­ным собы­тиям при­пи­сы­ва­ется про­гно­сти­че­ское зна­че­ние.

Суе­ве­рие осуж­да­ется Словом Божиим (Втор. 18:10–14; 1Тим. 4:7). Запо­ведь «не делай себе кумира» (Исх.20.4) воз­ла­гает на чело­века ответ­ствен­ность за то, чтобы рели­ги­оз­ное покло­не­ние не ста­но­ви­лось суе­вер­ным, чтобы оно совер­ша­лось в духе истины. К сожа­ле­нию, в исто­рии рели­гий нередки под­мены веры суе­ве­рием. «Суе­вер­ные при­меты в мир­ских людях сопро­тив­ля­ются вере в Про­мысл Божий; а в нас, мона­хах, – духов­ному разуму», пишет прп. Иоанн Лествич­ник

Осно­ва­ние суе­ве­рия заклю­ча­ется в духов­ном неве­же­стве – недо­статке пра­виль­ных рели­ги­оз­ных позна­ний, в лег­ко­мыс­лен­но­сти, а глав­ное – в сла­бо­сти или отсут­ствии истин­ной веры.

***

В чем сущ­ность суе­ве­рия?

Сущ­ность суе­ве­рия заклю­ча­ется в том, что суе­вер­ный чело­век при­над­ле­жа­щее только Богу при­пи­сы­вает тво­ре­нию и, вместо того, чтобы наде­яться на Бога, воз­ла­гает свои упо­ва­ния на тварей.

Откуда берутся суе­ве­рия?

Одна из наи­бо­лее частых причин воз­ник­но­ве­ния суе­ве­рий – малая воцер­ко­в­лен­ность. Как пра­вило, суе­вер­ные люди довольно редко ходят в храм, а если и ходят, то не раз­ви­ва­ются пра­вильно в духов­ном отно­ше­нии: редко молятся, редко читают духов­ную лите­ра­туру, редко испо­ве­ду­ются и при­ча­ща­ются Святых Хри­сто­вых Таин. Или вовсе этого не делают. Можно ска­зать, что они будто бы «зазем­ли­лись», зацик­ли­лись на мате­ри­аль­ном. Но и они в своих невзго­дах и неуря­ди­цах ищут спа­се­ния, как они это пони­мают. Таким якорем спа­се­ния для них явля­ются мате­ри­аль­ные вещи, кото­рым при­да­ется таин­ствен­ное мисти­че­ское зна­че­ние. Про­ис­хо­дит страш­ное и воис­тину сата­нин­ское дело: чело­век (образ и подо­бие Божье) начи­нает покло­няться мате­ри­аль­ным вещам, судьба кото­рых: обра­титься в прах. Так рож­да­ется суе­ве­рие – вера всуе, то есть напрас­ная сует­ли­вая вера, не при­но­ся­щая ника­кого духов­ного плода. Так раз­ви­ва­ется совре­мен­ное неоязы­че­ство. Можно ска­зать, суе­ве­рие подобно кри­вому стеклу, иска­жа­ю­щему наш взгляд.

Какие бывают суе­ве­рия?

Все суе­ве­рия делятся на несколько групп. К наи­бо­лее зна­чи­тель­ной группе при­над­ле­жат язы­че­ские суе­ве­рия. Эти суе­ве­рия напря­мую свя­заны с анти­хри­сти­ан­ским язы­че­ским миро­со­зер­ца­нием. Они имеют свои истоки в поли­те­и­сти­че­ских рели­гиях, кото­рые отри­цают бытие Еди­ного и Един­ствен­ного Бога, отвер­гают Его как Един­ствен­ного Творца мира. Вместо Бога они обо­жеств­ляют создан­ные Богом явле­ния твар­ного мира, наде­ляя их свой­ствами Боже­ства. Так воз­ни­кает масса мелких «божков», кото­рые будто бы обла­дают атри­бу­тами все­ве­де­ния, вез­де­су­щия, все­мо­гу­ще­ства, спо­соб­но­стью созда­вать мир и др., но в то же время явля­ются частью самого пре­хо­дя­щего и измен­чи­вого мира.

Напри­мер, аст­ро­ло­гия обо­жеств­ляет без­лич­ные кос­ми­че­ские объ­екты, наде­ляя их спо­соб­но­стью влиять на жизнь людей, кон­тро­ли­ро­вать и опре­де­лять чело­ве­че­ские судьбы. Но такой спо­соб­но­стью в полной мере может обла­дать лишь Созда­тель чело­века, Кото­рый знает его жизнь от момента зача­тия до смерти.

Оккуль­тизм учит о «скры­тых силах», спо­соб­ных влиять на чело­ве­че­скую жизнь, обо­жеств­ляет их, кате­го­ри­че­ски отри­цая бла­го­дат­ную силу Самого Творца Все­лен­ной.

Не объ­яс­няя вра­зу­ми­тельно при­роду скры­тых сил, оккуль­тизм оправ­ды­вает сомни­тель­ную прак­тику цели­тель­ства, якобы избав­ля­ю­щую чело­века от всех плохих жиз­нен­ных ситу­а­ций. Причем избав­ле­ние про­ис­хо­дит вне вся­кого обра­ще­ния к Богу, создав­шему чело­века и всегда спо­соб­ного прийти ему на помощь.

К наи­бо­лее модным оккульт­ным док­три­нам можно отне­сти фэн-шуй, кото­рый с помо­щью скры­тых сил помо­гает чело­веку обу­стро­ить свой дом вплоть до опре­де­ле­ния даты покупки мебели и мате­ри­ала инте­рьера.

К язы­че­ским суе­ве­риям несо­мненно при­над­ле­жит и уфо­ло­гия, смы­ка­ю­ща­яся с оккуль­тиз­мом. Она раз­вер­ты­вает сомни­тель­ное учение о тво­ре­нии чело­века неве­до­мыми при­шель­цами. Послед­ние, согласно док­три­нам уфо­ло­гов, уже давно пре­вра­ти­лись в скры­тые оккульт­ные силы, мани­пу­ли­ру­ю­щие чело­ве­ком и даже кос­мо­сом, что поз­во­ляет рас­смат­ри­вать их как язы­че­ских богов, создав­ших чело­века и управ­ля­ю­щих миром.

Менее зна­чи­тель­ные суе­ве­рия – это суе­ве­рия, рас­про­стра­нен­ные в народе. От язы­че­ских их отли­чает то, что они не пред­став­ляют целост­ного язы­че­ского миро­со­зер­ца­ния, а суще­ствуют отры­вочно и обособ­ленно, не вклю­ча­ясь в какую-либо целост­ную систему миро­по­ни­ма­ния.

Для удоб­ства их лучше назвать народ­ными, поскольку их пере­дача осу­ществ­ля­ется не от неко­его «экс­перта» язы­че­ских знаний (цели­теля, кол­дуна, оккуль­ти­ста, экс­тра­сенса или уфо­лога), а от про­стого, неосве­дом­лен­ного в рели­гии чело­века к такому же чело­веку.

Вместе с тем эти суе­ве­рия, несо­мненно, свя­заны с язы­че­ством. Их можно оха­рак­те­ри­зо­вать как неосо­знан­ное язы­че­ство, а неко­то­рые как фети­шизм, поскольку без­от­чет­ный страх чело­века перед чис­лами, датами, поступ­ками, пред­ме­тами пред­став­ляет собой тот или иной аспект язы­че­ского миро­воз­зре­ния, язы­че­ское или фети­шист­ское отно­ше­ние к миру. Так, вера в завя­зан­ные узелки, пла­точки, счаст­ли­вые или несчаст­ли­вые дни пред­по­ла­гает веру во все­мо­гу­ще­ство вещей и чисел, а значит, ведет к их обо­жеств­ле­нию.

Язы­че­ские суе­ве­рия всегда стре­ми­лись про­ник­нуть в Цер­ковь. Но Цер­ковь твердо про­ти­во­стоит им своим дог­ма­ти­че­ским уче­нием, утвер­жда­ю­щим пер­во­при­чину мира только во все­мо­гу­щем Боге. Тем не менее, для язы­че­ского созна­ния оста­ется воз­мож­ность исполь­зо­вать рели­ги­оз­ную прак­тику Церкви для своих нехри­сти­ан­ских целей. Такое исполь­зо­ва­ние Церкви не по назна­че­нию рож­дает око­ло­цер­ков­ные суе­ве­рия.

Напри­мер, исполь­зо­ва­ние бого­слу­жеб­ной прак­тики с нехри­сти­ан­скими (неду­ше­спа­си­тель­ными) целями ведет к обря­до­ве­рию. Здесь уже нет места Бого­по­зна­нию и Бого­по­чи­та­нию, поскольку бого­слу­же­ние исполь­зу­ется для дости­же­ния сию­ми­нут­ных выгод, а не для настав­ле­ния души и стя­жа­ния Боже­ствен­ной бла­го­дати. Око­ло­цер­ков­ные суе­ве­рия – всегда псевдо­хри­сти­ан­ство. Они не имеют ничего общего с хри­сти­ан­ской рели­гией, а только при­кры­вают цер­ков­ной прак­ти­кой не пре­одо­лен­ное язы­че­ское миро­воз­зре­ние.

Неко­то­рые «цер­ков­ные» суе­ве­рия:

 Подо­брал поте­рян­ный кре­стик – взял на себя «крест» или грехи чело­века.

Бере­мен­ную в храме могут сгла­зить, и в ребенка все­лится бес.

Кре­ще­ние дает ребенку «небес­ную защиту» и исце­ляет от болез­ней.

Паде­ние иконы в доме – к смерти кого-то из близ­ких.

Если чело­веку стало плохо в храме – это потому, что он греш­ник.

Умер­ший на Свет­лой сед­мице (или умер­ший в храме) сразу попа­дает в рай.

Если зака­зать поми­наль­ную службу по живому чело­веку, он умрет.

На 40‑й день нужно открыть фор­точку, чтобы отпу­стить душу умер­шего.

Встал во время отпе­ва­ния между гробом и алта­рем – скоро умрешь.

Со лба покой­ного слетел венчик, а ты рядом – опять умрешь.

Посмот­рел из окна на ката­фалк и про­цес­сию, насту­пил на «покой­ни­чью» елку – считай, что уже помер.

За мытье полов после выноса тела покой­ного сорок грехов про­ща­ется.

Если перед погре­бе­нием усоп­шему на лицо блин поло­жить, а после похо­рон на помин­ках этим блином накор­мить свя­щен­ника, покой­нику Цар­ствие небес­ное будет.

Если батюшка во время испо­веди порвал бумажку «с гре­хами», грехи про­стятся.

Икона или кре­стик в машине защи­тит от аварии, в кошельке – от кражи денег, в доме – от пожара.

Если постав­лен­ная вами свеча потухла или чадит – это к несча­стью.

Если в святое место поме­стить запи­сочку с жела­нием, оно испол­нится.

Встре­тил на улице свя­щен­ника или монаха – быть беде.

Будешь есть вилкой в день При­ча­стия, бла­го­дать про­ткнешь.

После собо­ро­ва­ния три дня нельзя умы­ваться, чтобы таким обра­зом «закре­пить» дей­ствие елея.

Вен­чался в мае – маяться будешь.

Неко­то­рые «мир­ские» суе­ве­рия:

Нож со стола упадет – придет муж­чина, вилка упадет – придет жен­щина, чайная ложка упадет – придет девочка (на счет маль­чи­ков суе­ве­рия нет)

Попала навстречу жен­щина с пустыми вед­рами – удачи не будет.

Чтобы избе­жать «сглаза» (напри­мер, после похвалы), нужно посту­чать по дереву.

Если посы­пать моло­до­же­нов моне­тами и зерном, в доме будут водиться деньги и всегда будет доста­ток.

Если умер близ­кий, зана­ве­ши­вать зер­кала, чтобы не уви­деть там душу покой­ника.

Если потря­сти или под­бро­сить гроб с покой­ни­ком, душа покой­ного ста­но­вится ближе к небу и попа­дет в рай.

Если поло­жить в гроб деньги, пачку сига­рет, бутылку водки, то умер­ший ни в чем не будет нуж­даться «на том свете».

Суе­ве­рия вокруг «пре­сло­ву­той» кошки:

 Черная кошка пере­шла дорогу – быть беде.

Черная кошка пере­бе­жала дорогу – быть скорой беде.

Если одна и та же черная кошка дважды пере­шла дорогу, значит: вари­ант 1 – второй пере­ход кошкой дороги отме­няет беду, кото­рая должна слу­читься вслед­ствие пер­вого пере­хода; вари­ант 2 – второй пере­ход кошкой дороги, наобо­рот, уси­ли­вает беду.

Белая кошка пере­шла дорогу – к сча­стью.

Изре­че­ния афон­ских святых и стар­цев о суе­ве­риях

прп. Паисий Свя­то­го­рец:
«Чело­веку невни­ма­тель­ному и веду­щему рас­се­ян­ный образ жизни пред­став­ля­ется, что все течет своим чере­дом. Все собы­тия явля­ются резуль­та­том слу­чай­ного сте­че­ния обсто­я­тельств… Такие люди обычно бывают в то же время суе­вер­ными. Боль­шое зна­че­ние при­дают вли­я­нию звезд на чело­ве­че­скую жизнь, следят за вся­кими глу­пыми пред­ме­тами, напри­мер: чтобы кошка не пере­бе­жала дорогу, чтобы не рас­сы­пать соль на столе, не здо­ро­ваться через порог, не спать ногами к дверям и так далее. У неко­то­рых суе­вер­ных людей коли­че­ство таких примет дости­гает огром­ного числа. Но напрасно эти люди только услож­няют свою жизнь. Если на все эти глупые суе­вер­ные при­меты не обра­щать вни­ма­ния, то будет лучше всего, ибо всем миром вообще и жизнью каж­дого чело­века, в част­но­сти, управ­ляет Бог».
«…чтобы диавол не пре­льстил нас с помо­щью фан­та­зий, вооб­ра­же­ния. Вооб­ра­же­ние — вещь хоро­шая, и если она исполь­зу­ется с толком, то обла­дает вели­кой силой. Люди, под­вер­жен­ные пре­ле­сти, вооб­ра­жают уви­ден­ное или про­чи­тан­ное ими так, как им хочется. А потом верят, что кар­тина, нари­со­ван­ная их вооб­ра­же­нием, явля­ется дей­стви­тель­ной. Для того чтобы эти несчаст­ные полу­чили помощь, им сле­дует нахо­диться под посто­ян­ным [духов­ным] наблю­де­нием, потому что диавол посто­янно обво­дит их вокруг пальца».

прп. Иосиф Исих­аст:
«Чело­век ста­но­вится посме­я­нием для бесов. И тогда они изде­ва­ются над ним с помо­щью картин и виде­ний, явле­ний и откро­ве­ний, сим­во­лов и чисел, пред­рас­суд­ков и гада­ний и целой кучи суе­ве­рий. Бог да сохра­нит от такого извра­ще­ния!».
«Итак, ум — это эконом души, кото­рый при­но­сит пищу — то, что дашь ему ты. Итак, когда он мирен и ты даешь ему что-то хоро­шее, что ему нужно, он пере­но­сит это в сердце. Сна­чала он очи­ща­ется от всех пред­рас­суд­ков, в плену кото­рых нахо­дился в миру».

прп. Нико­дим Свя­то­го­рец:
«Многие живот­ные ока­зы­ва­ются мудрее и умнее вас, ибо они, не изучая аст­ро­но­мию и не иссле­дуя дви­же­ние звезд, по своей при­роде от рож­де­ния спо­собны пред­ви­деть буду­щее …».

архи­манд­рит Фило­фей, игумен мона­стыря Кара­кал, ученик старца Ефрема Фило­фей­ского:
«Лука­вый водит людей за нос. Он стре­мится заста­вить чело­века боятся соб­ствен­ной тени, чтобы он пере­стал чув­ство­ваться себя сво­бод­ным. Вместо того, чтобы пойти в цер­ковь, он начи­нает метаться по кол­ду­нам, экс­тра­сен­сам, гадал­кам и меди­у­мам, тем самым губя свою душу».
«Сатана делает людей посме­ши­щем. Зачем нам зави­сеть от каких-то сме­хо­твор­ных «примет»? Мы должны оста­ваться такими как нас сотво­рил Бог – сво­бод­ными. Гос­подь наш Иисус Хри­стос осво­бо­дил нас от тира­нии диа­вола и смерти. Когда мы нако­нец это поймём?».
«Мы не должны бояться того, чего нам не стоит бояться. Очень печально, когда люди (порой, обра­зо­ван­ные и учёные мужи) имеют такие фобии и пси­хо­ло­ги­че­ские зави­си­мо­сти».

старец Иосиф Вато­пед­ский:
«Труд­нее отречься от страст­ных пред­став­ле­ний, жела­ний и «пред­рас­суд­ков», как назы­вают отцы дей­ствен­ные грехи, кото­рые суще­ствуют как при­вычки и вос­по­ми­на­ния в разум­ной части нашего суще­ства, а глав­ным обра­зом, в самом нашем сердце».

***

О суе­ве­рии

П.А. Фло­рен­ский

Чтобы статья моя могла быть понята в жела­тель­ном смысле, необ­хо­димо отчет­ливо уяс­нить себе точку зрения, с какой я веду свое рас­суж­де­ние, и с самого начала прин­ци­пи­ально согла­ситься или не согла­ситься с нею. Ввиду этого, я оста­нов­люсь на ней настой­чи­вее даже, чем, быть может, это тре­бу­ется, и зара­нее скажу о той задаче, кото­рую себе ставлю.

Никто или почти никто, думаю, не будет воз­ра­жать против мнения, что суе­вер­ное пред­став­ле­ние у извест­ного лица о пред­мете или явле­нии воз­можно лишь постольку, поскольку у него в данный момент на него же нет науч­ного или истинно-рели­ги­оз­ного взгляда.

Чтобы уста­но­вить смысл слова суе­ве­рие, я обра­ща­юсь к созна­нию, сто­я­щему на довольно высо­кой сту­пени раз­ви­тия, но пока еще не име­ю­щему науч­ных или рели­ги­оз­ных взгля­дов и, осо­бенно, не име­ю­щему гно­сео­ло­гии. Вот почему я вполне утвер­ди­тельно говорю о явле­ниях вроде вам­пи­ризма, пер­во­на­чально реаль­ных для такого созна­ния. Придет ли оно к отри­ца­нию или утвер­жде­нию их после науч­ного обра­зо­ва­ния, мне нет дела. Я хочу наблю­дать явле­ния в их в чистом виде; меня, как автора этой статьи, совер­шенно не каса­ется вопрос о реаль­но­сти спи­ри­ти­че­ских и т. п. явле­ний; суще­ствен лишь бес­спор­ный пси­хи­че­ский факт — тот именно, что суще­ствуют спи­риты, суще­ствуют люди, веру­ю­щие в чудеса, суще­ствуют оккуль­ти­сты и поклон­ники демо­но­ла­трии (покло­не­нию демо­нам, культа нечи­стой силы). Делать оценку всех этих воз­зре­ний я отка­зы­ва­юсь; важно то, что име­ются данные созна­ния извест­ного направ­ле­ния. Они и состав­ляют мой фун­да­мент.

Боль­шин­ство слов, свя­зан­ных с каким-нибудь срав­ни­тельно отвле­чен­ным поня­тием и пущен­ных в житей­ский обиход, обычно пости­гает одна судьба: они сти­ра­ются, обес­цве­чи­ва­ются, и в конце концов их начи­нают упо­треб­лять почти без какого-нибудь опре­де­лен­ного, уло­ви­мого содер­жа­ния. Кажется, яснее всего про­яви­лась эта участь над словом, много зна­ча­щим для­со­став­ле­ния взгляда на мир – словом суе­ве­рие. Кстати и некста­ти­у­по­треб­ля­ется оно теперь обще­ством, осо­бенно с оттен­ком пори­ца­ния. Моя задача – фик­си­ро­вать рас­плыв­шийся облик этого слова, очер­тить туман­ную гра­ницу его при­ме­не­ния.

Чтобы пока­зать, как неопре­де­ле­нен смысл этого слова, при­веду несколько на удачу взятых опре­де­ле­ний, причем рас­по­ложу их в порядке, веду­щем к рас­кры­тию истин­ного смысла слова. «Суе­ве­рие,— гово­рится в «Meyer’s Conversation Lexikon»,— есть состо­я­ние дове­рия, веры в сверхъ­есте­ствен­ные про­ис­ше­ствия, кото­рые не соот­вет­ствуют, или уже более не соот­вет­ствуют, вере боль­шин­ства, или над нею воз­вы­ша­ются». Тут суе­ве­рие опре­де­ля­ется вполне условно – верою боль­шин­ства. Но ведь упо­треб­ляют это слово, вовсе не про­из­водя ста­ти­сти­че­ских изыс­ка­ний; да и «боль­шин­ством» кого именно вера в данное явле­ние дела­ется суе­ве­рием? Неболь­шая группа лиц ведь назы­вает неко­то­рые воз­зре­ния кре­стьян­ства суе­ве­ри­ями, но где же тут боль­шин­ство?

В своей пере­писке с Гуго Век­се­лем («Пере­писка Бене­дикта де-Спи­нозы», пер. Гуре­вич. Письма LV–LХ, р. 333—359) Спи­ноза, среди града насме­шек по адресу веря­щих в духов, разо­брав аргу­менты Бок­селя в пользу суще­ство­ва­ния духов, заме­чает: «Однако, оста­вив все это (т. е. аргу­менты), я должен в заклю­че­ние ска­зать, что как эти, так и все им подоб­ные осно­ва­ния никого немо­гут убе­дить в суще­ство­ва­нии духов и при­ви­де­ний,— разве только тех, кто зажи­мает уши перед дово­дами разума и отда­ется во власть вся­че­ского суе­ве­рия, кото­рое настолько враж­дебно здра­вому смыслу, что для уни­же­ния авто­ри­тета фило­со­фов готово верить всяким сказ­кам старых баб». Спи­ноза тут один высту­пает против всей народ­ной массы и леги­она авто­ри­те­тов, назы­вая суе­ве­рием (хотя и просто в смысле вздор­но­сти, неле­по­сти) веро­ва­ние неболь­шин­ства даже, а всех пого­ловно. Осо­бенно хорошо видно, как одинок он был в этом своем мнении, из письма Бок­селя (LIХ): «Не защит­ники, а про­тив­ники суще­ство­ва­ния духов выска­зы­вают недо­ве­рие к фило­со­фам, потому что все фило­софы, как древ­ние, так и новые, раз­де­ляют убеж­де­ние в суще­ство­ва­нии духов. Об этом сви­де­тель­ствует Плу­тарх в своих сочи­не­ниях о воз­зре­ниях фило­со­фов и о гении Сократа. О том же сви­де­тель­ствуют стоики,пифагорейцы, пла­то­ники, пери­па­те­тики, а также Эмпе­докл, Тиреец Максим, Апулей и др. Из совре­мен­ных также никто не отвер­гает при­ви­де­ний». Пра­вильно или непра­вильно упо­треб­ля­ется зна­че­ние слова у Спи­нозы – не в том дело; так или иначе, но мы видим, как неопре­де­ленно зна­че­ние этого слова и как мало значит боль­шин­ство для выяс­не­ния поня­тия суе­ве­рия.

Точно так же в опре­де­ле­нии суе­ве­рия, кото­рое мы раз­би­раем, ссылка на сверхъ­есте­ствен­ность собы­тий ничего не пояс­няет, так как при­зна­ние сверхъ­есте­ствен­но­сти собы­тия зави­сит от точки зрения лица, выска­зы­ва­ю­щего мнение, что данный чело­век суе­ве­рен. А между тем отчет­ливо чув­ству­ется, что когда мы видим в ком-нибудь суе­ве­рие, то мы не счи­таем своего суж­де­ни­яот­но­си­тель­ным, но счи­таем его объ­ек­тивно-ценным, как счи­таем объ­ек­тивно-ценным суж­де­ние свое о пове­де­нии. Хотя и в том, и в другом случае мы допус­каем воз­мож­ность ошибки, но гипо­те­ти­че­ски, при усло­вии стро­гой про­ду­ман­но­сти и знании всех обсто­я­тельств, мы не счи­таем свое суж­де­ние зави­ся­щим от слу­чай­ных взгля­дов, как не счи­тает судья своего при­го­во­рас­убъ­ек­тив­ным.

Если мы возь­мем опре­де­ле­ние суе­ве­рия из сло­варя Littre (Diction de la langue francaise), то по нему ока­зы­ва­ется, что «суе­ве­рие есть осно­ван­ное на боязни или неве­же­стве чув­ство рели­ги­оз­ного почи­та­ния, вслед­ствие кото­рого часто при­хо­дят к сози­да­нию себе ложных обя­зан­но­стей, к вере в химеры и упо­ва­нию на бес­силь­ные вещи». Оче­видно, и тут поня­тие суе­ве­рия дела­ется неопре­де­лен­ным вслед­ствие ссылки на услов­ные (обу­слов­лен­ные точкою зрения) при­знаки, как-то: ложные обя­зан­но­сти, химеры, бес­силь­ные вещи. Все это нахо­дится в зави­си­мо­сти от личных (слу­чай­ных для самого явления)взглядов лица, выска­зы­ва­ю­ще­гося о суе­вер­но­сти того или дру­гого чело­века, и понятно, что об одном и том же случае мнения могут быть прямо про­ти­во­по­лож­ные, и притом оба про­тив­ника будут правы по опре­де­ле­ни­юLittre. Но зато в опре­де­ле­нии Littre указан важный новый момент: именно тот, что суе­ве­рие есть неко­то­рое чув­ство, и притом типа чувств рели­ги­оз­ных. Littreне опре­де­ляет ближе харак­тер этого чув­ства, но он все-таки ста­ра­ется опре­де­лить суе­ве­рие по содер­жа­нию чув­ства, по пред­мету суе­вер­ных фак­тов­пси­хики, а не по форме их, кото­рая, как будет видно далее, и естьобъ­еди­ня­ю­щий при­знак этих фактов. Важно не то, по поводу чего у нас есть неко­то­рое чув­ство (так как пред­мет чув­ства слу­чаен), не то, как оно про­яв­ля­ется вовне (закли­на­ния е1с.), а то, как субъ­ект суе­ве­рия, суевер, отно­сится к своему пред­став­ле­нию.— Неудач­ность опре­де­ле­ния Littre, таким обра­зом, заклю­ча­ется в стрем­ле­нии искать суще­ствен­ный при­знак суе­вер­ных фактов, на почве их содер­жа­ния и в непри­зна­нии соб­ствен­ного, осо­бого эле­мента у суе­вер­ного настро­е­ния духа.

Вполне созна­тельно про­во­дит до конца тот же метод Леман (Леман. Исто­рия суе­ве­рия. С. 12—16). Огра­ни­чи­ва­ясь исклю­чи­тельно мате­ри­аль­ной сто­ро­ной факта, он дает такое опре­де­ле­ние: «Суе­ве­рие есть каждое мнение, не поль­зу­ю­ще­еся при­зна­нием в какой-либо рели­гии или сто­я­щее в про­ти­во­ре­чии с науч­ным взгля­дом на при­роду в какое-либо опре­де­лен­ное время»,—определение, как увидим, верное, точнее – не невер­ное, так как оно в сущ­но­сти ничего не опре­де­ляет и сводит поня­тие суе­ве­рия на пустое место, не име­ю­щее ника­кого соб­ствен­ного содер­жа­ния. Леман гово­рит только о том, что не есть суе­ве­рие; сокра­щая его опре­де­ле­ние, мы придем к бес­со­дер­жа­тель­ной, оче­видно, фор­муле: «Суе­ве­рие не есть ни рели­гия и ни наука»,— фор­муле, конечно бес­спор­ной, если только при­нять, что суе­ве­рие и рели­гия или суе­ве­рие и наука не сино­нимы.

Систе­ма­ти­че­ское упо­треб­ле­ние слова суе­ве­рие с почти про­из­воль­ным зна­че­нием ввело в самое поня­тие, свя­зан­ное с этим словом, столько раз­лич­ных при­зна­ков, так неопре­де­ленно рас­ши­рило объем этого поня­тия, что очи­стить его, офор­мить мы не в состо­я­нии. Из суще­ству­ю­щего поня­тия мы не имеем права устра­нять какие-нибудь при­знаки; да и, с другой сто­роны, эти­при­знаки похо­дят на головы змеи или гидры, кото­рые бес­пре­дель­но­вы­рас­тают вновь и вновь по мере их отсе­че­ния; удалив один посто­рон­ний поня­тию при­знак, мы ничем не гаран­ти­руем себя от вне­зап­ного появ­ле­ния десяти других в другом сло­во­упо­треб­ле­нии. Един­ствен­ное, что можно сде­лать, это вовсе отка­заться от

суще­ству­ю­щего поня­тия и только сохра­нить само слово (звук) суе­ве­рие.

Мы должны сами постро­ить новое поня­тие взамен ста­рого, выра­бо­тать его при­знаки и дать его затем кон­струк­тив­ным опре­де­ле­нием. Этому выра­бо­тан­ному нами поня­тию мы условно дадим назва­ние «суе­ве­рие», сим­во­ли­зи­руем его преж­ним словом; бояться дву­смыс­лен­но­сти тут нечего: у нас нет двух смыс­лов слова, так как преж­ний мы вовсе уни­что­жили и выки­нули вон, по край­ней мере до конца иссле­до­ва­ния. Когда это созда­ние нового поня­тия будет сде­лано, мы можем пси­хо­ло­ги­че­ски моти­ви­ро­вать постав­лен­ное усло­вие – назы­вать выра­бо­тан­ное поня­тие именно суе­ве­рием, а не как-нибудь иначе. Эта моти­ви­ровка будет заклю­чаться в дока­за­тель­стве того, что новое поня­тие есть, так ска­зать, центр рас­плыв­ше­гося, как пятно,старого поня­тия: новое поня­тие явля­ется как бы типом целой кучи преж­них, объ­еди­нен­ных под словом суе­ве­рие – и в то же время оно исто­ри­че­ский ргша смысла этого слова.

Мы исхо­дили из опре­де­ле­ний, осно­вы­ва­ю­щихся на содер­жа­нии внеш­него про­яв­ле­ния суе­ве­рия, на содер­жа­нии резуль­та­тов суе­вер­ного чув­ства (извест­ных убеж­де­ний, дей­ствий еtс.), и пришли к мысли, что те внеш­ние формы духов­ной дея­тель­но­сти, в кото­рых только и можно искать суще­ствен­ный при­знак суе­ве­рия, сами по себе еще не харак­терны для него, его не опре­де­ляют.

Всякий раз, когда полу­ча­ется подоб­ное явле­ние, когда опре­де­лен­ное поня­тие, пред­став­ля­ю­ще­еся ясным, не может быть опре­де­лено ана­ли­зом извест­ной части его содер­жа­ния и, по мере иссле­до­ва­ния, тает и испа­ря­ется,— это обсто­я­тель­ство уже наво­дит на мысль обра­титься к другой, остав­шейся части­при­зна­ков, чтобы там искать суще­ствен­ного. В подоб­ных слу­чаях часто ока­зы­ва­ется, что там и лежит глав­ный при­знак, несво­ди­мый к другим и нераз­ло­жи­мый – неко­то­рое пер­во­яв­ле­ние в духе. Так, напри­мер, ста­ра­ясь опре­де­лить поня­тие нрав­ствен­но­сти через иссле­до­ва­ние внеш­них ее про­яв­ле­ний, мы теряем самое поня­тие о нрав­ствен­но­сти как тако­вой; обра­ща­ясь же к внут­рен­ней сто­роне, мы нахо­дим спе­ци­фи­че­скую, несво­ди­мую сто­рону дея­тель­но­сти созна­ния, кото­рая и харак­терна для явле­ний нрав­ствен­но­сти.

Итак, не видя харак­тер­ного для суе­ве­рия при­знака во внеш­них про­яв­ле­ниях его, обра­ща­емся к внут­рен­ней сто­роне этого явле­ния, ибо оно имеет две сто­роны: внеш­нюю – суе­вер­ные дей­ствия, то есть волх­во­ва­ние (вол­шеб­ство, магия), и внутреннюю—служащую при­чи­ною внеш­него обна­ру­же­ния.

Одним из основ­ных фактов созна­ния, если вгля­деться в каждое про­яв­ле­ние его, явля­ется про­ти­во­по­ло­же­ние долж­ного и недолж­ного в вос­при­ни­ма­е­мом созна­нием. Мы про­из­во­дим оценку явле­ния, поступка, дей­ствия и т. д., будет ли эта оценка эти­че­ская, эсте­ти­че­ская или каса­ю­ща­яся истин­но­сти, разум­но­сти явле­ния и вещи. Но если мы делаем оценку, то это самое уже вклю­чает в себя мысль об изме­ре­нии неко­то­рой мерой, именно иде­ей­долж­ного и, сле­до­ва­тельно, о налич­но­сти такой идеи.

Данный посту­пок нехо­рош – это значит, что он не удо­вле­тво­ряет идее долж­ного поступка, что он должен быть иным. Полу­чая мысль и имея свою мысль, свое суж­де­ние, мы сознаем их как истин­ное или неистин­ное в данном отно­ше­нии, мы изме­ряем каждую мысль идеей долж­ной мысли: ложная мысль—это та, кото­рая не соот­вет­ствует идее долж­ного, лишена права насу­ще­ство­ва­ние. Долж­ность и недолж­ность сов­ме­стимы, даже всегда сов­ме­щены в каждом явле­нии или вещи, но тем не менее каче­ственно раз­личны – не пред­став­ляют собой сте­пени одного и того же, а суть некие опре­де­ли­тели вещи, силы, вле­ку­щие ее в прямо про­ти­во­по­лож­ные сто­роны. Ника­кими уси­ли­ями мы не можем отож­де­ствить их; созна­ва­е­мое ложным может выска­зы­ваться, но не может быть сознано, как истин­ное, ника­кими уси­ли­ями, ника­кими созна­ни­ями. Можно делать зло и притом пре­крас­но­со­зна­вать, что это зло, но нельзя ника­кими уси­ли­ями заста­вить себя делать это, как добро: нельзя уга­сить сове­сти.

Но почему же к одним объ­ек­там созна­ния мы отно­симся как к долж­ному, к другим – как к недолж­ному? Мы верим, что для этого есть объ­ек­тив­ные осно­ва­ния, что в вос­при­ни­ма­е­мом нашим созна­нием есть свой­ства, застав­ля­ю­щие нас видеть в одних эле­мен­тах созна­ния долж­ное, в других – недолж­ное.

Для крат­ко­сти мы будем назы­вать долж­ное Боже­ствен­ным момен­том в объ­ек­тах созна­ния, а недолж­ное – дья­воль­ским.

Но воз­можно еще иного рода отно­ше­ние к вос­при­ни­ма­е­мому созна­нием. Мы можем к нему отно­ситься только как к дан­ному, как к без­раз­лич­ному дан­ному.

Чело­ве­че­ский ум огра­ни­чен миром явле­ний. Чув­ствен­ное вос­при­я­тие служит един­ствен­ным источ­ни­ком нашего знания.

Но один опыт, т. е. сово­куп­ность про­шлых, испы­тан­ных состо­я­ний, еще не есть знание; таким путем мы еще не придем к досто­вер­ным обоб­ще­ниям. В том, что такие-то и такие-то данные опыта, нет руча­тель­ства, что так было и раньше, что так будет впо­след­ствии, что так должно быть и что иначе не может быть.

Опыт­ное позна­ние воз­вы­ша­ется на сте­пень досто­вер­ного знания при усло­вии син­теза данных опыта с апри­ор­ными идеями или прин­ци­пами. Как усло­вия, как законы чело­ве­че­ского созна­ния, апри­ор­ные прин­ципы имеют для опыта все­об­щее и необ­хо­ди­мое зна­че­ние, т. е. опыт всегда и везде осу­ществ­ляет их. Все созна­ва­е­мое чело­ве­че­ский ум не может созна­вать иначе, как в эти­ха­при­ор­ных формах; напр., все созна­ва­е­мое должно быть под­чи­нено закону при­чин­ной связи, или – все внеш­ние пред­меты могут быть сознаны только в трех­мер­ном про­стран­стве и пр.

В пере­ра­ботке пока­за­ний опыта в знание, в при­об­ре­те­нии досто­вер­ного эмпи­ри­че­ского знания без ослож­не­ния его оцен­кою с точки зрения каких-то норм и заклю­ча­ется отно­ше­ние к вос­при­ни­ма­е­мому как к без­раз­лич­ному, дан­ному.

Без­раз­лич­ное данное стоит, так ска­зать, на гра­нице между долж­ным и недолж­ным. Его поло­же­ние есть поло­же­ние рав­но­ве­сия, но рав­но­ве­сия неустой­чи­вого. Я бы срав­нил также долж­ное и недолж­ное в сово­куп­но­сти с плос­ко­стью, а данное с линией: по одну сто­рону линии без­гра­нич­ное долж­ное, по другую – без­гра­нич­ное недолж­ное, но сама линия есть лишь гра­ница того и дру­гого, место пере­хода от долж­ного к недолж­ному или наобо­рот. И в то же время про нее можно ска­зать, что она часть плос­ко­сти­долж­ного и часть плос­ко­сти недолж­ного. Если мы обра­тимся к про­цессу пере­хода от долж­ного к недолж­ному, как он отра­жа­ется в созна­нии субъ­екта, то эта неустой­чи­вость поло­же­ния без­раз­ли­чия резко бро­са­ется в глаза вся­кому, осо­бенно же в обла­сти этики. Если само по себе ни одно дей­ствие не есть ни благо, ни зло, а только ста­но­вится тем или другим, поскольку оно про­из­во­дится субъ­ек­том дей­ствия, опре­де­лено к дей­ствию своему отно­ся­щимся, то данный посту­пок, как благо, от него же, как зла, отде­ляет одна только черта. В част­но­сти этот вопрос выяс­няет Вл. Соло­вьев. «Как бы мне яснее обо­зна­чить и опре­де­лить,— гово­рит он,— тот узкий, но един­ственно надеж­ный путь (сравн. у Пуш­кина: «Спа­се­нья узкий путь и тесные врата»), кото­рым должно идти чело­ве­че­ство между двумя без­днами, без­дною мерт­вого и мерт­вя­щего «непро­тив­ле­ния злу», с одной сто­роны, и без­дною злого и также мерт­вя­щего наси­лия – с другой? Где про­хо­дит черта,которая отде­ляет при­нуж­де­ние, как нрав­ствен­ную обя­зан­ность и как подвиг само­по­жерт­во­ва­ния за других, от наси­лия, как обиды, как неправды, как зло­дей­ства? Есть же эта черта, и прежде чем давать ей логи­че­ские опре­де­ле­ния, спро­сим чело­ве­че­скую совесть, может ли кто-нибудь – неза­ви­симо от всяких рели­ги­оз­ных убеж­де­ний,— по сове­сти осу­дить хри­сти­ан­ского подвиж­ника, когда он бла­го­слов­ляет и обод­ряет вождей и воинов, идущих осво­бож­дать «оте­че­скую землю от раб­ства ино­вер­цам и чуже­зем­цам?» и т. д. [Вл. Соло­вьев. Статья «Неме­зида». С. 205 (в сбор­нике «Три раз­го­вора»)].

В отно­ше­нии к вос­при­ни­ма­е­мому мы уста­но­вили три момента; но отсюда еще вовсе не сле­дует, чтобы все три дава­лись рав­но­правно в каждом вос­при­я­тии, в отдель­но­сти взятом. В каждый момент мы обра­щаем полное вни­ма­ние только на один из ука­зан­ных момен­тов, а два другие оста­ются в тени, хотя несо­мненно име­ются налицо и неясно созна­ются.

Если же начи­нает про­из­во­диться иссле­до­ва­ние и в резуль­тате иссле­до­ва­ния по тому или дру­гому мотиву созна­ние при­хо­дит к утвер­жде­нию объ­ек­тив­но­сти вос­при­я­тия одного момента и субъ­ек­тив­но­сти двух других, то оно, созна­ние, понятно, стре­мится зату­ше­вать то, что счи­тает иллю­зор­ным, не име­ю­щим зна­че­ния для цели, к кото­рой созна­ние идет. Это ведет каж­до­го­субъ­екта к вос­при­ни­ма­нию вещи или явле­ния со своей особой точки зрения, отлич­ной от точек зрения других субъ­ек­тов; посто­ян­ное же пре­об­ла­да­ние одного из момен­тов в вос­при­я­тии дан­ного лица застав­ляет его видеть окру­жа­ю­щее всегда в одном цвете.

Соот­вет­ственно пре­об­ла­да­нию одного из трех момен­тов в отно­ше­нии к вос­при­ни­ма­е­мому уста­нав­ли­ва­ется три типа отно­ше­ний, на почве раз­ли­чия кото­рых и воз­ни­кают раз­ли­чия в основ­ных трех миро­воз­зре­ниях: рели­ги­оз­ном, науч­ном и том, кото­рое мы усло­вимся назы­вать суе­вер­ным миро­воз­зре­нием или оккуль­тиз­мом. Рас­смот­рим осо­бен­но­сти этих трех спо­со­бов отно­ше­ний и трех миро­воз­зре­ний.

Если явле­ние вос­при­ни­ма­ется так, что в нем созна­нию явля­ет­ся­ис­клю­чи­тельно или почти исклю­чи­тельно Сила Божия – сила долж­ного, вызы­ва­ю­щего непо­сред­ственно явле­ние; если вещь, как нечто само­сто­я­тель­ное, ста­но­вится про­зрач­ной и мы сквозь про­зрач­ную обо­лочку усмат­ри­ваем дей­ству­ю­щую в ней силу Бла­гого, то это вос­при­я­тие суще­ству­ю­щего, как бес­при­мес­ного резуль­тата дея­тель­но­сти Боже­ства, можно назвать вос­при­я­тием чуда, чудес­ным вос­при­я­тием, а самое явле­ние, поскольку и лишь поскольку оно так вос­при­ни­ма­ется,— чудом; мы в нем усмат­ри­ва­ем­не­по­сред­ствен­ную актив­ность поло­жи­тель­ной силы.

Если же мы начи­наем смот­реть на мир всегда или почти всегда именно таким обра­зом, если мы в нем усмат­ри­ваем вечное чудо Божие, то у нас обра­зу­ется на почве таких вос­при­я­тий миро­воз­зре­ние, кото­рое сле­дует назы­вать рели­ги­оз­ным, так как в рели­гии по пре­иму­ще­ству (но далеко не исклю­чи­тельно) име­ется такой способ вос­при­я­тия. В этом смысле чудо есть резуль­тат веры, если только под послед­ним словом мы пони­маем непо­сред­ствен­ное усмот­ре­ние дей­ствий Благой Силы. Каждое явле­ние, как оно явля­ется в опыте, постро­ится нами, но не только фор­мами созер­ца­ния и рас­су­доч­но­сти, даю­щими лишь воз­мож­ность бытия, но и теми фор­ма­ми­ду­хов­ной дея­тель­но­сти, кото­рые обу­слов­ли­вают вос­при­я­тие явле­ния и вещи, как под­линно реаль­ных и дей­стви­тель­ных в каком-то смысле, и через то свя­зы­вают бытие вещи с при­чи­нами, его вызы­ва­ю­щими. Отка­зы­ва­ясь от воз­мож­но­сти вос­при­нять чудо, мы отка­зы­ва­емся и от извест­ного спо­соба вос­при­я­тия мира: «Погасла вера в сердце, не при­знав­шем ее детей люби­мей­ших – чудес» (Гете). Ввиду этого боль­шая ошибка думать, что если тот или другой чело­век «уличен» в «под­дель­ных чуде­сах», что если­об­на­ру­жено и най­дено «объ­яс­не­ние чуда», раз­гадка, то чуда и не было. А резуль­та­том этого мнения явля­ется часто отри­ца­ние чудес вообще.

Чудо не заклю­ча­ется в факте. Почему вы, неве­ру­ю­щий, знаете, что Бог не захо­тел про­явить Свою волю именно этим спо­со­бом, хотя даже через фокус? «Кто Павел? кто Апол­лос? Они только.служители, через кото­рых вы уве­ро­вали… Я наса­дил, Апол­лос поли­вал, но воз­рас­тил Бог… ибо мы сора­бот­ники у Бога, а вы Божия нива, Божие стро­е­ние» (Коринo. 13). Чудо – в отно­ше­нии к факту. Все может и все должно быть объ­яс­нимо науч­ны­мо­бра­зом, полу­чить свою при­чину в мире явле­ний же; в этом смысле все есте­ственно, совер­ша­ется по зако­нам. Но, поскольку Боже­ство не может быть вос­при­ни­ма­емо и мыс­лимо только как транс­цен­дент­ное миру, но и как имма­нент­ное, поскольку невоз­мо­жен чистый деизм,—каждое явле­ние, кроме такого науч­ного пони­ма­ния, может быть вос­при­нято кем-нибудь в виде чуда; в этом смысле все чудесно, все может быть вос­при­ни­ма­емо как непо­сред­ствен­ное тво­ре­ние бла­го­сти Божией. В жизни многих ученых, напри­мер, бывали моменты, когда вос­при­я­тие бывало именно такое; сто­ит­только вспом­нить испол­нен­ные пафоса слова Кеплера, Све­ден­борга и др. Эккер­ман («Раз­го­воры Гете, запи­сан­ные Эккер­ман­ном». 11325, пер. Авер­ки­ева) опи­сы­вает, напри­мер, одну про­гулку с Гете, во время кото­рой раз­го­вор шел об есте­ствен­но­и­сто­ри­че­ских пред­ме­тах. «Холмы и горы,— гово­рил он,— были покрыты снегом, и я заме­тил боль­шую неж­ность жел­того цвета и то, что в рас­сто­я­нии несколь­ких миль, при посред­стве про­ме­жу­точ­ной туман­ной среды, темное скорее явля­ется голу­бым, чем белое желтым (NВ: это важно для гетев­ской теории цветов). Гете согла­сился со мною, и мы затем гово­рили о высо­ком зна­че­нии пер­во­яв­ле­ния, за кото­рым, кажется, непо­сред­ственно видишь Боже­ство.— Я не спра­ши­ваю,— сказал Гете,— обла­дает ли это Высшее Суще­ство пони­ма­нием и разу­мом, но чув­ствую, что Оно – само пони­ма­ние, сам разум. Все тво­ре­ния про­ник­нуты им, и чело­век настолько им озарен, что может пони­мать Высо­чай­шего».

Сколько собы­тий, на посто­рон­ний взгляд пустяш­ных, Гете отно­сил к Благой Силе, назы­вая ее «Демо­ни­че­ское». Но и для сред­них людей вос­при­я­тие окру­жа­ю­щего, как чуда, име­ется даже гораздо чаще, чем это обычно пред­по­ла­га­ется. Всякий, конечно, испы­ты­вал на опыте, что не пустая мета­фора – эти слова:

«Когда вол­ну­ется жел­те­ю­щая нива…
Тогда рас­хо­дится души моей тре­вога,

Тогда рас­хо­дятся мор­щины на челе,
И сча­стье я могу постиг­нуть на земле,
И в небе­сах я вижу Бога».

Ска­зан­ное мною о чуде­сах осо­бенно ясно дела­ется на миро­со­зер­ца­нии евреев. «Если совре­мен­ное науч­ное миро­со­зер­ца­ние,— гово­рит князь С. Н. Тру­бец­кой (Учение о Логосе. Т. I. Р. 241),—не допус­кает чуда, как про­из­воль­ного нару­ше­ния зако­нов при­роды путем сверхъ­есте­ствен­ного вме­ша­тель­ства, то можно ска­зать, что еврей, наобо­рот, не знал дру­гого закона при­роды, кроме «уста­вов» Ягве и его непре­рывно дей­ству­ю­щей энер­гии. Позд­ней­шее схо­ла­сти­че­ское поня­тие о чуде осно­вы­ва­ется на при­зна­нии более или менее обшир­ной обла­сти явле­ний, изъ­ятой из среды посто­ян­ного живого дей­ствия Про­мысла, кото­рый лишь время от вре­мени вме­ши­ва­ется в эту область внеш­ним обра­зом, нару­шая есте­ствен­ный ход собы­тий. Такое поня­тие о чуде, в сущ­но­сти, само осно­вы­ва­ется на част­ном допу­ще­нии меха­ни­че­ского миро­со­зер­ца­ния, и потому в конце концов ока­зы­ва­ется бес­силь­ным против него. Еврей не знает чудес в этом смысле, потому что для него вся при­рода с види­мою зако­но­мер­но­стью ее явле­ний есть вели­кое и непре­стан­ное чудо Божие. Среди этих явле­ний он при­знает особые «зна­ме­ния»; но эти зна­ме­ния Божий совер­шенно входят в законы при­роды, как он ее пони­мает». Эти немно­гие слова князя С. Н. Тру­бец­кого до такой сте­пени выяс­няют сущ­ность рели­ги­оз­ного миро­воз­зре­ния, что я считаю нужным ука­зать еще только сле­ду­ю­щее: раз сами по себе факты при­роды, как и факты духов­ной жизни, не раз­нятся между собою ни при после­до­ва­тельно про­ве­ден­ной рели­ги­оз­ной точке зрения, ни при после­до­ва­тель­ной науч­ной, о кото­рой сейчас будет гово­риться, то раз­ница между ними должна быть в спо­собе отно­ше­ния к этим­фак­там; уже суще­ство­ва­ние самого слова «чудо» или, как гово­рит князь С. Н. Тру­бец­кой, «зна­ме­ние», ука­зы­вает на это.

Но, помимо ука­зан­ного рели­ги­оз­ного воз­зре­ния, воз­можно еще и другое, в кото­ром доми­ни­рует обу­слов­лен­ность вещи от дей­ству­ю­щих в ней сил. После­до­ва­тельно про­ве­сти такой способ воз­зре­ния, так ска­зать, выкри­стал­ли­зо­вать в чистом виде вос­при­я­тие вещи, как резуль­тата сил (поскольку сама вещь отлична от сил, ее про­из­во­дя­щих),— и состав­ляет задачу науки.

Чтобы все­сто­ронне познать вещь, мы должны пред­ва­ри­тельно одно­сто­ронне рас­смот­реть ее с каждой точки зрения отдельно; синтез неже­ла­те­лен до того, как будет резко про­ве­ден каждый способ вос­при­я­тия в отдель­но­сти: иначе вместо соеди­не­ния в целост­ное воз­зре­ние раз­но­род­ных взгля­дов у нас полу­чится сме­ше­ние еще не успев­ших офор­миться эле­мен­тов, вместо гар­мо­нии полу­чится шум. Значит, миро­воз­зре­ние науч­ное может и должно про­во­дить до конца свою точку зрения, рас­смат­ри­вать мир как целое – само­сто­я­тель­ным, живу­щим своею замкну­тою жизнью, недо­ступ­ною посто­рон­ним воз­дей­ствиям; оно может утвер­ждать, что мир связан в своих эле­мен­тах, как явле­ниях, и что только эти связи могут быть при­ни­ма­емы в расчет при науч­ных изыс­ка­ниях. Но утвер­ждать это далеко еще не значит отри­цать все другое; если наука может и должна раз­ви­ваться в наи­воз­мож­ней­шей чистоте своих мето­дов, то из этого еще не сле­дует, чтобы зани­ма­ю­щи­еся ею не могли иметь одно­вре­менно раз­но­сто­рон­них вос­при­я­тий. Цен­ность всего миро­воз­зре­ния не в сером, сме­шан­ном одно­об­ра­зии, а в живом един­стве мно­го­об­раз­ных эле­мен­тов.

Из ска­зан­ного уже можно дога­ды­ваться, исходя из какого при­знака, я хочу дать опре­де­ле­ние суе­ве­рию. Под суе­вер­ным отно­ше­нием к вос­при­ни­ма­е­мому (суе­ве­рием) мы станем пони­мать вос­при­я­тие вещи по пре­иму­ще­ству со сто­роны недолж­ной, если мы усмат­ри­ваем в ней непо­сред­ственно (мисти­че­ски) или посред­ственно (рас­суж­де­нием) злую силу; ее очень метко народ харак­те­ри­зует именем нечи­стой силы, нечи­стью, нелад­ным, недоб­рым, некош­ным (пога­ный), немы­тым, немы­ти­ком, царем или князем тьмы (С. Мак­си­мов. Нечи­стая сила. С. 10—11), поскольку она явля­ется именно отри­ца­нием чистого, лад­ного (строй­ного), доб­рого.

Если суе­ве­рие, суе­вер­ное вос­при­я­тие окру­жа­ю­щего начи­нает пре­об­ла­дать, то на почве такого пре­об­ла­да­ния, такой одно­сто­рон­но­сти скла­ды­ва­ется новый, третий и послед­ний основ­ной тип миро­воз­зре­ния – оккуль­тизм, суе­вер­ное миро­воз­зре­ние, кото­рое можно было бы назвать отри­ца­тель­ным рели­ги­оз­ным миро­воз­зре­нием, потому что оно осно­вы­ва­ется на том именно, на что не обра­щает вни­ма­ния рели­ги­оз­ное миро­воз­зре­ние (в том смысле слова, о каком гово­ри­лось ранее), и, наобо­рот, само не видит того, что лежит в осно­ва­нии рели­ги­оз­ного миро­воз­зре­ния.

Истин­ное чудо совер­ша­ется в духе веру­ю­щего, когда усмат­ри­вает он в видимо слу­чай­ном и фено­ме­нально-при­чин­ном волю Того, кото­рым вся быша1 так же, как и это явле­ние. «При­чи­ною, почему не верят истин­ным чуде­сам,— гово­рит Пас­каль (Пас­каль. Мысли. Гл. XXII, VI),— служит недо­ста­ток любви. «Но вы не верите, ибо вы не из овец моих». При­чи­ной веры в ложные чудеса служит тоже недо­ста­ток любви».— «При­ше­ствие без­за­кон­ника, гово­рит апо­стол, по дей­ствию сатаны будет со всякою силою и зна­ме­ни­ями и чуде­сами лож­ными, и со всяким непра­вед­ным обо­льще­нием поги­ба­ю­щих за то, что не при­няли любви истины для своего спа­се­ния» (II Фес­са­лон. 9, 10). Чудеса тут ложные именно потому, что они вос­при­ни­ма­ются, как про­из­во­ди­мые чело­ве­ком греха, сыном поги­бели, про­ти­вя­щимся и пре­воз­но­ся­щимся «выше всего, назы­ва­е­мого Богом, или свя­ты­нею, так что в храме Божием сядет, как Бог, выда­вая себя за Бога» (II Фес­са­лон. 4). Лож­ность «чудес» этих в том, что дей­ствия «сына греха» станут вос­при­ни­маться, как его соб­ствен­ные дей­ствия, а пони­маться, как дей­ствия Бога, за кото­рого он себя будет «выда­вать,— как чудеса. Это будет то, что мы назвали отри­ца­тель­ными чуде­сами; ошибка тут будет в истол­ко­ва­нии своих вос­при­я­тий, и она – от недо­статка любви.

Всякий факт может и должен быть объ­яс­нен, но и всякий факт, как отблеск Пред­веч­ного, может воз­бу­дить по отно­ше­нию к себе чув­ство бла­го­го­ве­ния. И, дей­стви­тельно, насто­я­щее чудо и должно состо­ять именно в таком раци­о­нально объ­яс­ни­мом, в широ­ком смысле (но не поспешно объ­яс­ня­е­мом), явле­нии. Даже высшее чудо – вос­кре­се­ние Христа – есть явле­ние есте­ствен­ное, но пока только един­ствен­ный пример, так ска­зать, выс­шего закона же. Уже по одному тому это есть есте­ствен­ное явле­ние, что все будет под­чи­нено закону вос­кре­се­ния: все мы вос­крес­нем; а, с другой сто­роны, вос­кре­се­ние есть разум­ная необ­хо­ди­мость (Соло­вьев). Конечно, мы не можем опре­де­лить жиз­нен­ного про­цесса (в широ­ком смысле) с точки зрения науч­ного раци­о­на­лизма. Но ведь даже меха­низма заря­же­ния элек­три­че­ством кон­дук­тора мы не можем объ­яс­нить, да и меха­низма мало ли еще чего, по-види­мому самого про­стого, не можем опи­сать; но это нисколько, с точки зрения науч­ного миро­воз­зре­ния, не мешает нам счи­тать такие явле­ния есте­ствен­ными и раз­делы объ­яс­ни­мыми. Было бы неле­по­стью тре­бо­вать сейчас объ­яс­не­ния всех явле­ний жизни и таких осо­бенно, где про­ис­хо­дит воз­дей­ствие духов­ных причин и име­ются нрав­ствен­ные дви­га­тели. Мы можем только видеть «боже­ствен­ную» необ­хо­ди­мость («divina necessite» – по тер­ми­но­ло­гии Лео­нардо да Винчи), «разум­ную» (по тер­ми­но­ло­гии Гете), факта вос­кре­се­ния, но, разу­ме­ется, теперь еще невоз­можно объ­яс­нить или даже объ­яс­нять способ вос­кре­се­ния. Но если даже пред­по­ло­жить, что нико­гда подоб­ные явле­ния не будут объ­яс­нены, то все-таки оттого они нисколько не дела­ются невоз­мож­ными.

Суе­ве­рие есть такой способ отно­ше­ния к вещи или собы­тию, что они при нем вос­при­ни­ма­ются как нечто про­ис­хо­дя­щее от злоб­ной и нечи­стой силы; внут­ренне осуж­да­ются, как нечи­стое, бес­смыс­лен­ное, злое. При нем мы видим в вещи недолж­ное, какое-то зло­ве­щее и темное порож­де­ние сил, стре­мя­щихся сде­лать все нечи­стым; мы чув­ствуем стран­ный ужас и не можем в любо­пыт­стве и вле­че­нии ото­рваться от созер­ца­ния такой вещи; что-то чуждое и темное входит в нас, завла­де­вает нами. После удо­вле­тво­ре­ния любо­пыт­ства чув­ству­ется брезг­ли­вое отвра­ще­ние ко всему, как будто под­слу­шали что-нибудь или под­гля­дели. Сле­ду­ю­щие слова Гоф­мана (Гофман. Житей­ская фило­со­фия Кота Мура) пояс­няют вопрос: «Людей более удо­вле­тво­ряет смер­тель­ный ужас, чем есте­ствен­ное объ­яс­не­ние того, что кажется им при­зрач­ным; им мало этого мира, они хотят еще кое-что из дру­гого мира, не тре­бу­ю­щего тела для того, чтобы быть откры­тым.

– Я не могу понять, мей­стер, вашего стран­ного вкуса к подоб­ным штукам (фокусам),—сказал Крейслер.—Вы при­го­тов­ля­ете чудес­ное из разных острых сна­до­бьев, как какой-то повар, и вооб­ра­жа­ете, что люди, фан­та­зия кото­рых так же плоска, как желу­док у слиз­ня­ков, будут раз­дра­жаться такими вещами. Нет ничего непри­ят­нее, когда после таких про­кля­тых фоку­сов, раз­ди­ра­ю­щих чело­веку сердце, вдруг ока­зы­ва­ется, что все это про­изо­шло есте­ствен­ным обра­зом.

– Есте­ствен­ным! – вос­клик­нул мей­стер Абра­гам,— как чело­век изряд­ного ума, вы должны при­знать, что ничто в мире не про­ис­хо­дит есте­ственно, да, ничего! Или вы дума­ете, ува­жа­е­мый капель­мей­стер, что если нам уда­ется дан­ными сред­ствами про­из­ве­сти извест­ное, опре­де­лен­ное дей­ствие, то для нас будут ясны его при­чины, про­ис­те­ка­ю­щие из тайны при­роды? Вы когда-то отно­си­лись с боль­шим ува­же­нием к моим фоку­сам, хотя не видали нико­гда луч­шего из них, перла всех моих фоку­сов… именно он более всех других мог бы вам дока­зать, что про­стей­шие вещи, легко под­да­ю­щи­еся меха­нике, часто сопри­ка­са­ются с самыми таин­ствен­ными чуде­сами при­роды и могут про­из­во­дить нечто, оста­ю­ще­еся необъ­яс­нен­ным в самом про­стом смысле слова» (далее опи­сы­ва­ется этот фокус, где девушка в экс­та­ти­че­ском и сом­нам­бу­ли­че­ском состо­я­нии давала пред­ска­за­ния и т. д., и звуки ее слов пере­да­ва­лись тру­бами стек­лян­ному шару, висев­шему в пустой ком­нате). По поводу этого мне хочется ука­зать еще на одно обсто­я­тель­ство. Д‑р Леман, per fas et nefas (прав­дами и неправ­дами), устро­ив­ший реши­тель­ную облаву на спи­ри­тизм, поже­лал дока­зать налич­ность фокус­ни­че­ства на сеан­сах («Иллю­стри­ро­ван, ист. Суе­ве­рий и Вол­шеб­ства». Д‑ра Лемана. С. 404–413 русск. изда­ния. 1891 г.). С этой целью он сам выучился фоку­сам и давал сеансы; при­сут­ству­ю­щие, по утвер­жде­нию Лемана и судя по его отче­там, дались в обман. Но при этом, после раз­об­ла­че­ния своих фоку­сов, он не стес­ня­ется заявить, через несколько стра­ниц, сле­ду­ю­щее: «Даже при моих меди­у­ми­че­ских опытах (ранее он их назы­вал фоку­сами) обна­ру­жи­лись неко­то­рые ука­за­ния на в высшей сте­пени заме­ча­тель­ные пси­хи­че­ские фено­мены, обу­сло­вив­шие отча­сти мои успехи, и я уверен, что налич­ность такого рода явле­ний именно и отли­чает меди­ума от про­стого фокус­ника». Инте­ресно только было бы выяс­нить: недоб­ро­со­вестно ли состав­лял он свои отчеты, не говоря о явле­ниях, налич­ность кото­рых желал отри­цать? или сам вос­пы­лал жела­нием славы меди­ума? или, быть может, его тоже обма­нули соб­ствен­ные фокусы?

Как для вос­при­я­тия чуда нужна вера, спо­соб­ность уси­ленно вос­при­ни­мать Боже­ствен­ный момент вещи или собы­тия, так и для вос­при­я­тия отри­ца­тель­ного чуда, для налич­но­сти суе­ве­рия, необ­хо­дима спо­соб­ность повы­шен­ного вос­при­я­тия дья­воль­ского момента вещи. Тут отри­ца­тель­ным чудом мы назы­ваем объект суе­ве­рия в парал­лель к отри­ца­тель­ной рели­гии – оккуль­тизму, пред­став­ля­ю­щему систе­ма­ти­зи­ро­ван­ное суе­ве­рие. Как чудо явля­ется след­ствием веры, так и отри­ца­тель­ное чудо есть след­ствие суе­ве­рия; народ­ная мысль утвер­ждает отно­си­тельно этого сле­ду­ю­щее: «Послед­нее время нечи­стая сила стала редко появ­ляться, потому что нынче в нее мало верят» (Андер­сон. «Нор­веж­ская сказка». Цити­рую на память).

Мне пред­став­ля­ется полез­ным разъ­яс­нить выска­зы­ва­е­мые взгляды на кон­крет­ных при­ме­рах; огра­ни­чусь, впро­чем, немно­гим.

Что может быть есте­ствен­нее тени, отра­же­ния в воде или отра­же­ния в зер­кале? Как-то даже, на первый взгляд, странно гово­рить о том, что такое обык­но­вен­ное явле­ние может вопри­ни­маться суе­верно. А между тем у многих пер­во­быт­ных наро­дов тень служит пред­ме­том суе­вер­ного ужаса, как какое-то порож­де­ние злоб­ных сил или, наобо­рот, как само­сто­я­тель­ное живое суще­ство. Тут, быть может, явля­ется мысль о какой-то чуждой нам и темной силе, кото­рая дробит нас, выде­ляет из нас нечто суще­ствен­ное. Невольно при­по­ми­на­ется тут Баль­за­ков­ская теория даге­ро­типа, по кото­рой каждый фото­гра­фи­че­ский снимок уносит с собой части души, так ска­зать, сни­мает слой души.

На детях осо­бенно хорошо наблю­дать суе­вер­ный страх перед тенью. Один маль­чик (ему тогда было 2,5 года), извест­ный мне лично, никак не мог быть уложен спать при свечке; тени, дава­е­мые ею, наво­дили на него пол­ней­ший ужас. Он начи­нал кри­чать «тень!», ночью вскри­ки­вал и часто про­сы­пался. Так дли­лось около месяца и повто­ря­лось каждый раз, как вно­сили свечу. Увидев же раз свою тень днем, он обна­ру­жил живей­шее бес­по­кой­ство и начал пры­гать и вер­теться, чтобы изба­виться от нее. Но и взрос­лые также могут обна­ру­жи­вать особое чув­ство – чув­ство жут­ко­сти – по поводу тени. Кто не испы­ты­вал мгно­вен­ного ужаса, увидав вне­запно свою тень на стене, или когда тени поды­ма­лись вдруг перед уга­са­нием свечи? Кто оста­нется вполне рав­но­душ­ным к тени, про­чи­тав «О чело­веке без тени» Андер­сена, или к зер­каль­ному изоб­ра­же­нию, про­чи­тав у Гоф­мана о чело­веке, пода­рив­шем свое отра­же­ние? А Суво­ров, боя­щийся зеркал и при­ка­зы­ва­ю­щий всюду их заве­ши­вать? Нако­нец, «Тени» Соло­губа; оста­нутся ли они неза­ме­чен­ными после чтения рас­сказа?

Я оста­но­вился на этих явле­ниях со срав­ни­тель­ной подроб­но­стью, чтобы пока­зать, как может вос­при­ни­маться суе­верно то, что в боль­шин­стве слу­чаев кажется обы­ден­ным и обык­но­вен­ным. Можно думать, что это явле­ние (тени) стоит в более тесной связи с явле­нием двой­ни­ков, в еще боль­шей сте­пени вызы­ва­ю­щими суе­вер­ный ужас. Чтобы не оста­нав­ли­ваться на этом, отсы­лаю чита­теля к случаю с Эми­лией Саже у Делль-Оуэна (см. также у А. Акса­кова «Ани­мизм и спи­ри­тизм». 2‑е изд. С. 530–539). А между тем эти явле­ния, как и тени, могут изу­чаться и изу­ча­ются науч­ным вос­при­я­тием (этим нисколько не пред­ре­ша­ется вопрос об их налич­но­сти: научно изу­чать мы можем, напр., рас­сказы о них).

Все свя­зан­ное с явле­нием смерти как-то осо­бенно при­вле­кало и при­вле­кает к себе вни­ма­ние; все три момента в вос­при­я­тии тут высту­пают осо­бенно резко, и мы нахо­дим в обла­сти явле­ний смерти, кажется, наи­луч­шие при­меры, что одно и то же явле­ние может вос­при­ни­маться совсем раз­лично. Тело умер­шего, напр., служит одно­вре­менно объ­ек­том суе­ве­рия и науч­ного иссле­до­ва­ния и бла­го­го­вей­ного почи­та­ния, смотря потому, вос­при­ни­маем ли мы какие-то темные силы, дей­ству­ю­щие в нем, физико-хими­че­ские про­цессы или, как в мощах, Силу Благую, под­дер­жи­ва­ю­щую нетле­ние. Но ясно, что в послед­нем случае вовсе не важен факт нетле­ния сам по себе: в сухом кли­мате, напр., трупы часто успе­вают высы­хать ранее, чем раз­ло­жатся, а их между тем никто не счи­тает за мощи. С другой сто­роны, почи­та­е­мые весьма рас­коль­ни­ками, напр., мощи могут далеко не про­из­во­дить того же впе­чат­ле­ния и на пра­во­слав­ных: даже наобо­рот, послед­ние могут видеть в них объект суе­ве­рия. Но и помимо того, труп может слу­жить объ­ек­том суе­вер­ных дей­ствий: «Чтобы погу­бить людей насиль­ствен­ной смер­тью, кол­дуны имеют обык­но­ве­ние выка­пы­вать трупы, осо­бенно тех, кото­рые были каз­нены, пове­шены на висе­лице. Из этих трупов они извле­кают веще­ство и делают сред­ства своего кол­дов­ства, так же как и из орудий палача – кольев, оков и т. д., кото­рые обла­дают некой маги­че­ской силой, маги­че­ской силой для кол­дов­ства.». Со сто­роны ведьм и ведь­ма­ков это было суе­вер­ным дей­ствием; они кощун­ственно резали трупы для своих волх­во­ва­ний, видя в них маги­че­скую силу. Но можно ли то, что мы гово­рим о Лысой горе, пере­не­сти и на ана­то­ми­че­ский театр? Дей­ствия там про­из­во­дятся те же, но тут труп вос­при­ни­ма­ется не как игра­лище злых сил и сред­ство злого, но как науч­ный объект, свя­зан­ный извест­ными отно­ше­ни­ями с дру­гими объ­ек­тами, науч­ными же. Всякий чув­ствует, что слово суе­ве­рие при таком вос­при­я­тии трупа и про­яв­ле­ние суе­ве­рия в дей­ствии, волх­во­ва­ние, при таком реза­нии мерт­веца, не при­годно, не под­хо­дит. Мало того, в рас­се­че­нии мощей для анти­мин­сов2 мы видим пример все того же дей­ствия, но кото­рое никак не может быть названо ни волх­во­ва­нием, ни науч­ной дис­сек­цией3. Рас­се­че­ние мощей с целью бла­го­го­вей­ного почи­та­ния их не может казаться кощун­ствен­ным для тех, кто видит в мощах чудо; наобо­рот, это дей­ствие кажется им делом, вхо­дя­щим в рели­ги­оз­ный культ.

В близ­кой связи с рас­смат­ри­ва­е­мыми вопро­сами стоит идея воз­мож­но­сти для трупа ожить или почти ожить. И это явле­ние может вос­при­ни­маться созна­нием с трех основ­ных точек зрения. «Все жития святых»,— гово­рит аббат Calmet,— полны вос­кре­се­ни­ями мерт­вых, из них можно было бы соста­вить тол­стые тома». Нельзя, однако, назы­вать веро­ва­ния в такие вос­кре­се­ния суе­ве­ри­ями, даже если счи­тать самые факты совер­шенно неисто­ри­че­скими. Чтобы яснее пока­зать это на при­мере, при­веду легенду о св. Ста­ни­славе, епи­скопе кра­ков­ском, кото­рую заим­ствую из книги Calmet.

«Купив у одного дво­ря­нина, по имени Петра, землю на Висле, в окрест­но­стях Люб­лина, для своей кра­ков­ской церкви, св. епи­скоп Ста­ни­слав запла­тил за нее про­давцу в при­сут­ствии сви­де­те­лей и с фор­маль­но­стями, при­ня­тыми в этой стране, но без пись­мен­ных усло­вий, ибо тогда в Польше только редко запи­сы­вали эти виды купли и про­дажи: доволь­ство­ва­лись сви­де­те­лями. Ста­ни­слав вошел во вла­де­ние этой землей вла­стью короля и его цер­ковь мирно поль­зо­ва­лась име­нием в про­дол­же­ние при­бли­зи­тельно трех лет. За этот про­ме­жу­ток вре­мени Петр, про­дав­ший землю, умер; король поль­ский Боле­слав, кото­рый полу­чил непри­ми­ри­мую нена­висть против свя­того епи­скопа, сво­бодно пори­цав­шего его за изли­ше­ства, начал искать случая опе­ча­лить его, под­стрек­нул трех сыно­вей Петра, его наслед­ни­ков, и при­ка­зал им тре­бо­вать выдачи земли обратно под пред­ло­гом, что за нее не упла­чено; он обещал им под­дер­жать их тре­бо­ва­ние и заста­вить епи­скопа воз­вра­тить землю. Итак, эти три дво­ря­нина при­звали епи­скопа на суд к королю, кото­рый тогда нахо­дился в Solec и судил в сель­ских палат­ках по древ­нему обычаю страны в общем собра­нии нации. Епи­скоп был потре­бо­ван на суд к королю и под­твер­дил, что он купил и опла­тил землю, о кото­рой идет речь. Сви­де­тели не посмели дать сви­де­тель­ство истине, а место, где про­ис­хо­дило собра­ние, было очень близко от Пет­ра­вина – так назы­ва­лась оспа­ри­ва­е­мая земля. День кло­нился к вечеру, и епи­скоп сильно рис­ко­вал быть осуж­ден­ным коро­лем и его совет­ни­ками. Вдруг, как вдох­нов­лен­ный боже­ствен­ным Духом, он обещал королю при­ве­сти ему в три дня Петра, про­давца земли; усло­вие было при­нято с изум­ле­нием, как невоз­мож­ное для испол­не­ния. Святой Епи­скоп воз­вра­ща­ется в Пет­ра­вин, про­во­дит три дня со своими в молит­вах и посте; на третий день он идет в обла­че­нии, сопро­вож­да­е­мый клиром и толпою народа, к могиле Петра, застав­ляет вскрыть ее и рыть до тех пор, пока не нахо­дят труп умер­шего, совер­шенно иссу­шен­ный и испор­чен­ный. Святой при­ка­зы­вает ему выйти и дать сви­де­тель­ство истине перед суди­ли­щем короля. Умер­ший поды­ма­ется. Его покры­вают ман­тией; святой берет его за руку и ведет живым к ногам короля. Никто не имел сме­ло­сти спро­сить Петра, но он сам заго­во­рил и объ­явил, что он честно продал землю пре­лату и что он полу­чил за нее деньги. Затем он строго упре­кал своих сыно­вей, кото­рые так коварно обви­няли епи­скопа, Ста­ни­слав спро­сил его, не желает ли он остаться живым, чтобы каяться; но тот побла­го­да­рил и сказал, что не хочет под­вер­гать себя новым опас­но­стям гре­шить. Ста­ни­слав про­во­дил его обратно к могиле, и, прибыв туда, Петр cнова почил в Гос­поде».

В этой легенде и труп, и вос­кре­се­ние явля­ются чем-то милым, нужным в пред­став­ле­нии веру­ю­щего, чем-то про­из­во­ди­мым Благою Силою. Но то же самое явле­ние вос­кре­се­ния служит осно­вой для отвра­ти­тель­ней­шего из пред­став­ле­ний – для упырей, вур­да­ла­ков и т. п.; эти пред­став­ле­ния име­ются, кажется, в той или иной форме бук­вально у всех наро­дов. То, что было близко и дорого нам, ста­но­вится ареною для дей­ствий чуждых и враж­деб­ных сил; темная нечисть завла­де­вает телом доро­гого лица и обра­щает труп, авто­ма­ти­че­ски вста­ю­щий из могилы, в орудие смерти для других, по пре­иму­ще­ству близ­ких род­ствен­ни­ков умер­шего. Быст­рое увя­да­ние тех, кого посе­щает упырь, паника целых дере­вень, эпи­де­мии упы­ризма вслед­ствие зара­же­ния упы­риз­мом через укусы упырем – все это, если почи­тать опи­са­ния кон­крет­ных и опре­де­лен­ных слу­чаев, пред­став­ляет отвра­ти­тель­ней­шие явле­ния. Но еще отвра­ти­тель­нее то, что про­ис­хо­дит при при­ме­не­нии средств против упырей. В опи­са­нии одного из про­цес­сов, напри­мер, гово­рится: «Труп выдали палачу, и тот сжег его за дерев­ней. Мерт­вец ревел как беше­ный, махал руками и ногами и издал страш­ный крик, когда его в другой раз про­ткнули колом, причем из него поли­лось мно­же­ство крас­ной крови. Нако­нец, труп сожгли и при­ви­де­ние более не явля­лось». Но кроме мер, при­ме­ня­е­мых над самим упырем, име­ются и предо­хра­ни­тель­ные сред­ства от упырей; таково, напри­мер, упо­треб­ле­ние в пищу хлеба из муки, заме­шан­ной на крови упыря.

Поз­волю себе при­ве­сти типич­ней­шее науч­ное воз­зре­ние на этот пред­мет, именно мнение жур­нала «Flaneur» (за 1732 г.). Разу­ме­ется, оно нам кажется весьма наив­ным, но, однако, именно бла­го­даря своей наив­ной реши­тель­но­сти оно вполне раци­о­нально. Пред­ва­ри­тельно только рас­скажу о том случае, по поводу кото­рого оно было выска­зано жур­на­лом.

«В неко­то­рой стране вен­гер­ской, кото­рая по латыни назы­ва­ется Oppida Heidonum, живет народ, извест­ный под именем гай­ду­ков. Народ этот верит, что извест­ные умер­шие, кото­рых назы­вают там вам­пи­рами, выса­сы­вают кровь у живых людей, от чего эти видимо худеют, между тем как трупы этих кро­во­пийц до того напол­ня­ются кровью, что она про­са­чи­ва­ется из тела их. Это мнение в непро­дол­жи­тель­ном вре­мени под­твер­ждено мно­гими фак­тами, в истин­но­сти кото­рых, по-види­мому, нельзя сомне­ваться, если при­нять во вни­ма­ние харак­теры лиц, кото­рые пере­дают их… При­бли­зи­тельно за пять лет перед сим гайдук Арнод Паол из одной деревни в Сербии, о кото­ром гово­рили, что при жизни его сильно мучил вампир, умер (сломал себе шею) и через 20 или 30 дней после сего умерт­вил 4‑х,человек, кото­рые были сви­де­те­лями его несчаст­ной смерти. Через 40 дней после погре­бе­ния труп его выко­пали и при­знали за вам­пира, так как нашли, что тление нисколько не кос­ну­лось его тела, изо рта и носа текла совер­шенно свежая кровь, так что вся одежда его была окро­вав­лена, а на теле и на ногтях обра­зо­вался целый слой крови. По обык­но­ве­нию его про­ткнули через сердце колом, причем он издал очень явствен­ный стон и кровь cильно поли­лась через сде­лан­ное отвер­стие, потом труп сожгли. При­знаки вам­пи­ризма нашли также в трупах тех четы­рех чело­век, кото­рые были умерщ­влены им, потому что все те, кото­рые были мучимы и умерщ­влены вам­пи­ром, сами дела­лись вам­пи­рами: Арнод Паол напа­дал не только на людей, но и на скот, и, так как люди ели мясо этих живот­ных, то дела­лись и сами вам­пи­рами, так что в про­дол­же­ние трех меся­цев умерло 17 чело­век. Между ними умерла и извест­ная Ста­ньоска, дочь гай­дука Иотуйцо. Девушка эта ушла спать совер­шенно здо­ро­вой, но вдруг в пол­ночь просну­лась с страш­ным криком и жало­ва­лась, что умер­ший за 4 перед сим недели сын гай­дука Милло душит ее за горло, после чего она почув­ство­вала силь­ную боль в груди и через 8 дней умерла. Отпра­ви­лись на клад­бище и между три­на­дца­тью выры­тыми тру­пами, десять нашли в вам­пи­ризме и только 3 трупа умер­ших, кажется, от другой болезни, сгнив­шими. Между вам­пи­рами были Ста­ньоска и Милло, сде­лав­ший ее вам­пи­ром. На шее у девушки под правым ухом (место, за кото­рое, по ее словам, душил ее Милло) дей­стви­тельно нашли кро­вя­ное синее пятно длиной в палец. При вскры­тии гроба из носа у нее поли­лась кровь»… еtс.) (Цити­рую этот рас­сказ, равно как и сле­ду­ю­щее по отвра­ти­тель­ному рус­скому пере­воду книги, так как под­лин­ника нет под руками. См. Т. III. Р. 25; для даль­ней­шего см. Т. III. Р. 28, 35.).

«Здесь дело идет о девушке, кото­рая про­бу­ди­лась ночью и жало­ва­лась, что ее душил вампир, но не объ­яс­няла, как ее крик мог поме­шать ему про­дол­жать Опе­ра­цию. Есть осно­ва­ние думать, что вампир не повто­рял своих опе­ра­ций потому, что в сле­ду­ю­щие за этим ночи не отхо­дили от ее постели и потому, что ее крики, если бы вампир взду­мал мучить ее, дали бы знать об этом уха­жи­ва­ю­щим за ней. На вось­мой, однако же, день она умерла. Ее печаль и страх, ее уныние и муче­ния ясно дока­зы­вали, как сильно было рас­стро­ено ее вооб­ра­же­ние.— Жители горо­дов, стра­дав­шие от моро­вой язвы, знают по опыту, что испуг многим стоит жизни. Как скоро чело­век почув­ствует самую ничтож­ную боль, он думает, что пора­жен эпи­де­мией; это так сильно дей­ствует на него, что он серьезно может забо­леть».

«Гол­ланд­ский «Flaneur» утвер­ждает, что народы, у кото­рых явля­ются вам­пиры, слиш­ком неве­же­ственны и лег­ко­верны, так что явле­ния, о кото­рых идет речь, не более, как про­дукт их урод­ли­вой фан­та­зии; их грубая пища – глав­ная при­чина этого; пита­ются они боль­шей частью только хлебом, при­го­тов­лен­ным из овса, корней и дре­вес­ной коры, и такая пища может про­из­во­дить только густую и испор­чен­ную кровь и вызы­вать в вооб­ра­же­нии мрач­ные пред­став­ле­ния. Эту болезнь он срав­ни­вает с уку­ше­нием беше­ной собаки, кото­рая пере­дает свой яд уку­шен­ному. Точно таким же обра­зом, гово­рит он, и зара­жен­ные вам­пи­риз­мом пере­дают этот опас­ный яд тем, кото­рые их посе­щают. Этим именно объ­яс­ня­ется при­чина бес­по­кой­ных ночей, тяже­лых снов и так назы­ва­е­мых явле­ний вам­пи­ров. Если вам­пиры издают крик, когда в их сердце вон­зают кол, то в этом нет ничего неесте­ствен­ного. Заклю­чен­ный в сердце воздух, быстро выдав­лен­ный, необ­хо­димо про­из­во­дит этот звук, когда про­хо­дит через горло. Это часто бывает с тру­пами, даже и тогда, когда до них никто не дотра­ги­ва­ется».

В главе о «систе­мах для объ­яс­не­ний явле­ния вам­пи­ров» и др. Calmet раз­ви­вает по пре­иму­ще­ству взгляд на них, как на заснув­ших летар­ги­че­ским сном. Вот каковы образцы науч­ных взгля­дов на этот пред­мет; хотя, конечно, они кажутся сейчас наив­ными, но невоз­можно в них отри­цать глав­ного при­знака науч­ного объ­яс­не­ния – объ­яс­не­ния, не выхо­дя­щего из пре­де­лов мира явле­ний. Как видно из цити­ро­ван­ных отрыв­ков, боль­шин­ство фактов жизни вовсе не отвер­га­ется, но их ста­ра­ются осве­тить иначе.

Послед­ний пример я при­веду из «Осво­бож­ден­ного Иеру­са­лима» Тассо. Всякий, веро­ятно, помнит XIII песнь – опи­са­ние закол­до­ван­ного леса. Чтобы не уве­ли­чи­вать раз­ме­ров статьи, я попрошу чита­теля пере­честь эту песнь, пред­став­ля­ю­щую как нельзя более ярко суе­вер­ное вос­при­я­тие, и затем сопо­ста­вить с опи­са­нием Тассо сле­ду­ю­щее науч­ное отно­ше­ние к тому же самому явле­нию, изоб­ра­жен­ное в письме мар­шала Вальяка. (Заим­ствую из при­ме­ча­ний к пере­воду «Осво­бож­ден­ного Иеру­са­лима» Мина. Изд. Суво­рина, Т. II. С. 223.) Вот это письмо:

«Опыт с топо­лями, про­бу­рав­лен­ными на разную глу­бину, напом­нил мне про­ис­ше­ствие, бывшее со мной в Алжире в сен­тябре и октябре 1838 года. При­ка­зав сру­бить боль­шой дуб для постройки ограды, я был не только удив­лен, но прямо пора­жен, услы­шав выхо­дя­щие из дерева звуки, слабые стоны, но так напо­ми­нав­шие чело­ве­че­ские, что наши сол­дат­ские сердца дрог­нули. Из дерева стру­и­лась крас­но­ва­тая жид­кость вместе с газо­выми пузырь­ками, и стру­и­лась с силой все время, пока про­дол­жался этот стон. Этот случай в моей афри­кан­ской жизни напом­нил мне то, что я про­чи­тал неко­гда в «Осво­бож­ден­ном Иеру­са­лиме». Кре­сто­носцы соби­ра­ются сру­бить закол­до­ван­ный лес, в кото­ром нашли себе приют нимфы и феи. Они отсту­пают в ужасе, услы­шав горест­ные жалобы, выхо­дя­щие из дере­вьев, кото­рых кос­нулся топор. То, что кажется сказ­кой в устах поэта, на самом деле есть бес­спор­ная правда, ти если бы вместо того, чтобы нахо­диться в XIX в. в Алжире, мы были в тех местах в XII в., с суе­ве­ри­ями того вре­мени, и нам бы ска­зали, что стоны эти исхо­дят от заклю­чен­ных там нимф и что крас­но­ва­тая жид­кость есть их кровь, то, конечно, наши ограды оста­лись бы недо­кон­чен­ными».

То же самое можно ска­зать и о «голо­сах при­роды». Вспо­ми­ная рас­сказы путе­ше­ствен­ни­ков, слова Гоф­мана и Мопас­сана, трудно отре­шиться, дума­ется, от суе­вер­ного их вос­при­я­тия, но тем не менее и науч­ному иссле­до­ва­нию они вполне под­верг­нуты.

Теперь явля­ется вопрос: схо­дится ли данное мною опре­де­ле­ние суе­ве­рия с суще­ству­ю­щим и уста­но­вив­шимся пони­ма­нием этого слова? Раньше было ска­зано, что суе­ве­рие есть такой способ вос­при­я­тия вещи или собы­тия, при кото­ром они вос­при­ни­ма­ются как про­ис­хо­дя­щие от нечи­стой и злоб­ной силы и внут­ренне осуж­да­ются, как нечто недолж­ное, нечи­стое. Итак, схо­дится ли это опре­де­ле­ние с обыч­ным пони­ма­нием? Да, схо­дится, и это яснее всего было видно на разо­бран­ных при­ме­рах. Правда, иногда слово суе­ве­рие упо­треб­ля­ется как сино­ним неле­пого вывода, поспеш­ного обоб­ще­ния, отста­лого мнения, точно так же как слово мистика иногда упо­треб­ля­ется в виде сино­нима туман­но­сти, фан­та­стич­но­сти выво­дов. Но это, конечно, невер­ное сло­во­упо­треб­ле­ние; поду­мавши, никто не назо­вет оши­боч­ной или поспеш­ной индук­ции, неле­пого заклю­че­ния суе­ве­рием, а назо­вет неле­по­стью, вздо­ром еtс. Всякий пони­мает или, по край­ней мере, всяким ощу­ща­ется, что в суе­ве­рии необ­хо­дим эле­мент осо­бого чув­ства; и поэтому, раз это чув­ство будет налицо, хотя бы оно не оправ­ды­ва­лось раци­о­наль­ными воз­зре­ни­ями дан­ного лица, все равно вос­при­я­тие будет суе­вер­ным.

«Нико­гда эти сказки, кото­рые, замечу мимо­хо­дом, в дет­стве мы посто­янно слу­шали с вос­тор­гом, а отнюдь не со стра­хом,— нико­гда, повто­ряю, эти сказки не оста­вили бы в нас такого глу­бо­кого следа, если бы в душе нашей не суще­ство­вало само­сто­я­тель­ных, зву­ча­щих им в ответ в том же тоне, струн. Отри­цать суще­ство­ва­ние стран­ного, непо­нят­ного нам до сей поры, осо­бого мира явле­ний, пора­жа­ю­щих иной раз наши уши, иной раз глаза, нет ника­кой воз­мож­но­сти, .и поверьте, что страх и ужас нашего зем­ного орга­низма только внеш­нее выра­же­ние тех стра­да­ний, кото­рым под­вер­га­ется живу­щий в нем дух, под гнетом этих явле­ний» (Гофман. «Сера­пи­о­новы братья»).

Эти слова Гоф­мана выяс­няют суще­ство­ва­ние особых, спе­ци­фи­че­ских чув­ство­ва­ний при вос­при­я­тии отри­ца­тель­ных чудес, темных сил, завла­де­ва­ю­щих созна­нием.

«Я думаю теперь,— гово­рит он,— что многое, чему мы обык­но­венно не при­даем ника­кого зна­че­ния и назы­ваем гре­зами и пустой фан­та­зией, ука­зы­вает нам, быть может, сим­во­ли­че­скими откро­ве­ни­ями таин­ствен­ные нити, кото­рые, про­ходя через нашу жизнь, свя­зы­вают в одно целое все ее про­яв­ле­ния» (Гофман. «Элик­сир сатаны»). Осо­бенно ярко провел он эту идею в «Песоч­ном чело­веке», к кото­рому и отсы­лаю чита­теля.

Хоро­шим при­ме­ром воз­мож­но­сти тро­я­кого вос­при­я­тия одного и того же явле­ния может слу­жить тро­я­кое отно­ше­ние к спи­ри­тизму. Тогда как для одних, как, напри­мер, для Дель»Oуэна, он явля­ется даром Благой силы, чем-то в роде новой рели­гии, сред­ством сви­да­ния с люби­мыми лицами,— для людей, отно­ся­щихся к нему научно (Крукс, Акса­ков, Целль­нер и др.), он просто факт изу­че­ния, про­яв­ле­ние каких-то еще неизу­чен­ных сил, нечто ни хоро­шее, ни плохое само по себе, хотя, быть может, и полез­ное и очень инте­рес­ное. Для тре­тьих, нако­нец, осо­бенно для лиц из духо­вен­ства, для Досто­ев­ского (его «теория чертей» в «Днев­нике писа­теля») и др., он есть дело нечи­стое, в полном смысле слова суе­ве­рие. Лица первой и тре­тьей кате­го­рии при­знают его, но отно­сятся к нему раз­лично; лица второй кате­го­рии отно­сятся оди­на­ково, но то при­знают, то вовсе отвер­гают налич­ность самых явле­ний. Тут-то и выяс­ня­ется, в каком смысле нужно упо­треб­лять cлово суе­ве­рие.

Пусть извест­ное лицо верит в при­меты: напри­мер, что, если поздо­ро­ваться над поро­гом, то будет ссора.

Не то тут суе­ве­рие, что данное лицо при­знает извест­ное усло­вие при­чи­ной ссоры; мало ли чего при­чину мы неверно отно­сим не туда, куда нужно; это будет заблуж­де­ние, ошибка, поспеш­ность в заклю­че­нии, но не суе­ве­рие. Суе­ве­рием наше воз­зре­ние будет тогда и только тогда, когда мы допус­каем, что какая-то сила вызы­вает ссоры, сила выхо­дя­щая за пре­делы «физи­че­ские», – когда мы видим при­чину ссоры вне мира явле­ний, и при том не отно­сим ее к силе Благой. Быть может, тут важно, что какую-тo силу мы счи­таем власт­ной над душой и, не будучи в состо­я­нии за такую силу при­знать силу «физи­че­скую», пола­гаем ее дья­воль­ской, так как долж­ное не может про­из­во­дить то, что эти­че­ски пред­став­ля­ется неле­пым.

Во Фран­ции, напри­мер, в малень­ких дерев­нях при­ме­ня­ется такой обряд: ключ от церкви, посвя­щен­ной св. Петру, нака­ли­вают до красна и при­кла­ды­вают к голове быка, собак и других живот­ных, чтобы изле­чить их от бешен­ства. Никто, по сове­сти, не назо­вет такого обряда суе­ве­рием, хотя может счи­тать его неле­пым; и дей­стви­тельно, кюрэ реко­мен­до­вано рабо­тать для уни­что­же­ния подоб­ных обря­дов, но только пре­ду­пре­ждая об этом епи­скопа, и спра­ши­вая его согла­сия, и поскольку это не оскор­бит веры народа. Значит, цер­ковь не видит тут ничего поло­жи­тельно пло­хого (что всегда заклю­ча­ется в слове суе­вер­ность).

Суе­вер­ное вос­при­я­тие, осно­ван­ное на нем оккуль­ти­че­ское миро­воз­зре­ние и прак­тика, из него выте­ка­ю­щая,— магия, очень важны, ибо они зани­ма­ются особою сто­ро­ною вещи, недолж­ным по пре­иму­ще­ству, и тем рас­ши­ряют наш кру­го­зор. В этом смысле систе­ма­ти­зи­ро­ван­ное суе­ве­рие состав­ляло и соста­вит необ­хо­ди­мое допол­не­ние к рели­гии, зани­ма­ю­щейся долж­ным, и науке, изу­ча­ю­щей объ­екты, как без­раз­лич­ное данное. Но тем не менее поло­же­ние оккуль­тизма труд­нее поло­же­ния науки, точно так же как у этой послед­ней поло­же­ние более опас­ное, чем у рели­гии (в ука­зан­ном выше смысле). Оккуль­тизм вос­при­ни­мает и изу­чает недолж­ное, причем сам он будет долж­ным, будет хоро­шим делом только до тех пор, покуда недолж­ное вос­при­ни­ма­ется как тако­вое. Если же он начи­нает отно­ситься к злому как к долж­ному, то и самое заня­тие им ста­но­вится делом «нечи­стого». Трудно удер­жаться от паде­ния: зани­маться все время неистин­ным, ирре­аль­ным в извест­ном смысле, и не видеть в нем реаль­ного и как бы долж­ного. Иску­ше­ние заклю­ча­ется в личине злого, в види­мо­сти недолж­ного, бла­го­даря кото­рой оно создает иллю­зию долж­ного, истин­ного. Но пав, через самое корот­кое время, иссле­до­ва­тель начи­нает созна­вать свое паде­ние. Недолж­ное может иметь вид, как бы обо­лочку долж­ного. При бли­жай­шем же зна­ком­стве злое дает себя знать, откры­ва­ется, дела­ется види­мым, как только про­ник­нешь сквозь эту обо­лочку мнимо истин­ного, сквозь иллю­зию доб­рого. И вот, про­зревши на свой пред­мет, павший иссле­до­ва­тель чув­ствует угры­зе­ния сове­сти: «Как это я дался в обман, как это моя нрав­ствен­ная и всякая иная зор­кость про­гля­дела такую оче­вид­ность, так что я покло­нился злому?» Это чув­ство тош­ноты, пре­сы­щен­но­сти, отвра­ще­ния к даль­ней­шему заня­тию суе­ве­ри­ями и харак­те­ри­зует собою состо­я­ние духа после паде­ния. Я говорю чув­ство тош­ноты. Это более, чем мета­фора, ибо тош­нота, хотя и орга­ни­че­ское ощу­ще­ние, тем не менее по суще­ству род­ственна такому состо­я­нию: в боль­шин­стве слу­чаев ощу­ща­ется она после излиш­ней еды, то есть тогда, когда, приняв на время еду за цель, а не за сред­ство, мы покло­ня­емся ей, творим себе кумир.

Точно так же и после чтения с увле­че­нием (самим пред­ме­том) вся­кого рода оккуль­ти­че­ских книг, после излиш­них раз­го­во­ров об упырях и т. п. оста­ется осадок нечи­стоты, нечи­стое чув­ство в душе, именно какая-то гряз­нотца.

Поз­волю себе при­ве­сти цитату из Соло­вьева отно­си­тельно личины зла:

«Я все-таки не пони­маю, почему ваш анти­христ так нена­ви­дит Бога, а сам он в сущ­но­сти добрый, а не злой?

– То-то и есть, что не в сущ­но­сти. В этом-то и весь смысл. И я беру назад свои преж­ние слова, что «анти­хри­ста на одних посло­ви­цах не объ­яс­нишь». Он весь объ­яс­ня­ется одной и при том чрез­вы­чайно про­стой посло­ви­цей: не все то золото, что бле­стит. Блеска ведь у этого под­дель­ного добра – хоть отбав­ляй, ну, а суще­ствен­ной силы – ника­кой» (Вл. Соло­вьев. «Три раз­го­вора»).

Яснее нельзя выра­зить мишур­ную обман­чиво-при­вле­ка­тель­ную личину Злого. А увле­че­ние мишу­рой и есть слу­же­ние «богу века сего» в обы­ден­ной жизни; в обла­сти же оккуль­тизма его заме­няет увле­че­ние объ­ек­том иссле­до­ва­ния, кото­рый увле­кает своей види­мо­стью чело­века на пре­кло­не­ние перед собою, хотя бы он даже при­сту­пил к иссле­до­ва­нию с созна­нием его недолж­но­сти.

При­ме­ча­ния:

1. Вся быша (ста­росл.) – аллю­зия на: «Вна­чале бе Слово, и Слово бе к Богу, и Бог бе Слово. Сей бе искони к Богу. Вся тем быша, и без Него ничтоже бысть, еже бысть. — Вна­чале было Слово, и Слово было у Бога, — и Слово было Бог. Оно было вна­чале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть» (Ин. 1:1—3).
2. Анти­минс – четы­рех­уголь­ный, из льня­ной или шел­ко­вой ткани плат, на кото­ром изоб­ра­жа­ется поло­же­ние Христа во гроб: по углам поме­ща­ются изоб­ра­же­ния четы­рех еван­ге­ли­стов, а на верх­ней сто­роне вши­ва­ются частицы мощей. Анти­минс кла­дется на пре­стол под еван­ге­лием. На нем совер­ша­ется освя­ще­ние святых Даров.
3. Дис­сек­ция – рас­се­че­ние, раз­ру­ба­ние, раз­ре­за­ние.

Фило­соф­ские науки № 5, 1991

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки