Мой путь к вере. Хенрик Ханзен

Мой путь к вере. Хенрик Ханзен

Хен­рик Хан­зен – пре­по­да­ва­тель немец­ко­го язы­ка в Мос­ков­ской Духов­ной Ака­де­мии, родил­ся и вырос в ГДР (Восточ­ная Германия).

– С чего нача­лась Ваша вера? Вы вырос­ли в веру­ю­щей семье?

– Нет, я вырос в ГДР, то есть в Восточ­ной Гер­ма­нии. Стра­на была как бы малень­ким бра­том Совет­ско­го Сою­за, поэто­му я вырос в такой же ате­и­сти­че­ской атмо­сфе­ре, как и мно­гие в Совет­ском Сою­зе. Мой папа был офи­це­ром и даже запре­тил мне ходить в цер­ковь для того, что­бы послу­шать клас­си­че­скую музы­ку. В воз­расте 14–16 лет я ино­гда тай­но ходил в храм, но толь­ко что­бы послу­шать клас­си­че­скую музы­ку. Я из малень­ко­го горо­да, и храм был един­ствен­ным местом, где это мож­но было сделать.

– Храм был католический?

– Нет, про­те­стант­ский. Я с Севе­ра Гер­ма­нии, где живут со вре­мен Рефор­ма­ции в основ­ном про­те­стан­ты. Я часто вспо­ми­наю собы­тия, кото­рые при­ве­ли меня к вере. Начи­нать мож­но с того, что я в воз­расте 14–15 лет читал Досто­ев­ско­го «Пре­ступ­ле­ние и нака­за­ние». Сей­час я осо­знаю, что суть это­го рома­на я не понял, пото­му что был слиш­ком малень­кий для это­го. Но я вспо­ми­наю эпи­зод, где Сонеч­ка Мар­ме­ла­до­ва пыта­ет­ся спа­сти Рас­коль­ни­ко­ва, про­чи­ты­вая ему эпи­зод Еван­ге­лия о вос­кре­ше­нии Лаза­ря. Меня это очень потряс­ло. Я как бы инту­и­тив­но почув­ство­вал, что там, в этом про­из­ве­де­нии, есть какая-то глу­би­на, кото­рой нет в моей обыч­ной жиз­ни. И в поис­ке этой осо­бен­ной глу­би­ны, этой дру­гой сфе­ры жиз­ни, я тогда про­чи­тал еще дру­гие рома­ны и пове­сти Досто­ев­ско­го – «Бед­ные люди», «Уни­жен­ные и оскорб­лен­ные». Досто­ев­ский тогда стал для меня авто­ри­те­том. Все эти про­из­ве­де­ния я про­чи­тал на немец­ком язы­ке. Повто­рюсь: тогда я был очень малень­кий, суть, есте­ствен­но, не понял, но был потря­сен неко­ей глу­би­ной. Имен­но Досто­ев­ский свя­зал меня с Рос­си­ей. Это пер­вое, что могу сказать.

Сле­ду­ю­щим эта­пом на моем пути к вере я бы назвал боль­шой кри­зис. Мне было 18 лет, я жил и учил­ся уже не дома, а в дру­гом горо­де, пото­му что дол­жен был учить­ся по дого­во­рен­но­сти меж­ду ГДР и Совет­ским Сою­зом в МГУ на фило­ло­ги­че­ском факуль­те­те. Имен­но поэто­му я про­хо­дил 11 – 12 класс в инсти­ту­те для под­го­тов­ки уче­бы за гра­ни­цей, где было углуб­лен­ное изу­че­ние рус­ско­го язы­ка. Мое тяго­те­ние к рус­ско­му язы­ку вызвал как раз Досто­ев­ский. В 1990 году, после рас­па­да Бер­лин­ской сте­ны, когда Запад хлы­нул на Восток, у меня был в жиз­ни клю­че­вой момент, кото­рый напря­мую не отно­сит­ся к вере, но послу­жил для мое­го про­дви­же­ния к ней, поэто­му я хочу о нем ска­зать. Все нача­лось с кон­цер­та. Я послу­шал «Стра­сти по Мат­фею» ‒ то боль­шое музы­каль­ное про­из­ве­де­ние Баха, кото­рое у нас в Гер­ма­нии доста­точ­но регу­ляр­но тра­ди­ци­он­но испол­ня­ют перед Пас­хой. Я послу­шал эти «Стра­сти» впер­вые и пря­мо ужас­нул­ся от нена­ви­сти наро­да, кото­рый кри­чал: «Рас­пни, рас­пни Его». Весь в ужа­се от толь­ко что услы­шан­но­го, я вышел из хра­ма, кото­рый нахо­дил­ся на цен­траль­ной пло­ща­ди горо­да. А там была собра­на огром­ная тол­па, пото­му что при­е­ха­ли гру­зо­ви­ки из Запад­ной Гер­ма­нии с кофе и с бана­на­ми. И из гру­зо­ви­ков бро­са­ли эти бана­ны и кофе пря­мо в тол­пу, а тол­па была беше­ная «от вос­тор­га». Я себя спро­сил: «Что здесь про­ис­хо­дит? Как ведут себя эти люди? Они же как бешен­ные! Хва­та­ют бана­ны и кофе и с ума схо­дят от это­го!» Я ведь толь­ко что пере­жи­вал «Стра­сти по Мат­фею», и как там мас­са людей кри­ча­ла: «Рас­пни, рас­пни Его!» Я тогда заду­мал­ся ‒ неуже­ли люди такие страш­ные? Я до это­го все­гда верил в доб­ро чело­ве­ка, а тут уви­дел, как может вести себя тол­па людей. И, срав­ни­вая, что было 2000 лет тому назад, когда люди жела­ли смер­ти Хри­ста, я задал себе вопрос: «Раз­ве мож­но еще верить в чело­ве­ка?» И я поте­рял свою веру в него. В доб­ро в чело­ве­ке. Это было для меня боль­шим кри­зи­сом. Я все вре­мя ходил груст­ным и не мог радо­вать­ся про­сто так от все­го сердца.

Имен­но идея, что та Любовь, кото­рая дарит мне изоби­лие кра­со­ты и жиз­ни, дает мне пол­ную сво­бо­ду и про­ща­ет мои недо­стат­ки, зна­ет боль, потряс­ла меня самым глу­бо­ким образом.

Потом я пере­ехал в Гам­бург, то есть в Запад­ную Гер­ма­нию, для рабо­ты и уче­бы в бан­ке, пото­му что мои роди­те­ли меня об этом про­си­ли. Я не посту­пил в МГУ, пото­му что свя­зи меж­ду ГДР и СССР рас­па­лись, и мои роди­те­ли очень хоте­ли, что­бы я выучил­ся на какую-то про­фес­сию, кото­рая годит­ся в капи­та­лиз­ме, в новом мире, а не на какую-то рус­скую фило­ло­гию, кото­рая нико­му не нуж­на. И я под­чи­нил­ся роди­те­лям, пере­ехал в Гам­бург учить­ся. А там было как-то стран­но, даже страш­но. Всё обще­ство, каза­лось, настро­е­но толь­ко на потреб­ле­ние и насла­жде­ние. Я себя чув­ство­вал чужим. В воз­расте 19–20 лет, когда чело­век в поис­ках смыс­ла жиз­ни, а окру­жа­ю­щая сре­да толь­ко гоня­ет­ся за день­га­ми, за насла­жде­ни­ем и потреб­ле­ни­ем, я мог себе поста­вить толь­ко один вопрос: это раз­ве жизнь? Нет! Такой жиз­ни я не хочу. Я там пря­мо страдал.

Но я нашел дру­зей в Гам­бур­ге. Не на рабо­те в бан­ке, а в хоре, в кото­рый я вошел. Доволь­но часто встре­ча­ет­ся, что реген­ты про­те­стант­ских общин ‒ кото­рые в первую оче­редь отве­ча­ют за орган­ное сопро­вож­де­ние служб – если они актив­ные и хотят что-то боль­шее делать на сво­ем рабо­чем месте, орга­ни­зу­ют хоры из люби­те­лей. Хоры не для бого­слу­же­ния, пото­му что на Запа­де в хра­ме в основ­ном орган, а из люби­те­лей петь, кото­рые соби­ра­ют­ся ради удо­воль­ствия и гото­вят­ся для выступ­ле­ния на кон­цер­тах. Такой был хор, в кото­ром я пел. Мы пели «Стра­сти по Иоан­ну» Баха, «Рек­ви­ем» Брам­са, Моцар­та, Двор­жа­ка и дру­гие клас­си­че­ские про­из­ве­де­ния запад­ной хоро­вой музы­ки. И в этой сре­де я нашел людей, близ­ких мне по духу. Сре­ди них был чело­век, кото­рый через неко­то­рое вре­мя забо­лел раком. Мы с ним пели басом. Мы с ним очень подру­жи­лись. В какой-то момент всем ста­ло понят­но, что он уми­ра­ет. Наш басо­вый кол­лек­тив пытал­ся его дру­же­ски под­дер­жи­вать. А я, иде­а­лист, хотел про­во­дить его на тот свет с боль­шой любо­вью. Я очень мно­го вре­ме­ни про­во­дил с ним. Он был като­ли­ком, кото­рый, одна­ко, ушел из като­ли­циз­ма в моло­до­сти, а перед смер­тью он начал про­сить меня поча­ще возить его в храм. Он тогда сидел уже в коляс­ке. Таким обра­зом я попал в като­ли­че­ский храм и почув­ство­вал, что есть некая сфе­ра, кото­рая мне совер­шен­но неизвестна.

Этот това­рищ дол­го лежал в боль­ни­це, и один наш друг при­нес ему в пала­ту ико­ну Свя­той Тро­и­цы Руб­ле­ва. Я до сих пор вижу ико­ну в его пала­те и сего­дня пони­маю, что руб­лев­ская Тро­и­ца при­ве­ла меня из этой пала­ты сюда, в нашу Лав­ру в честь Свя­той Тро­и­цы. Нахо­дясь в той обста­нов­ке, сре­ди людей, забо­тя­щих­ся об этом чело­ве­ке, я нашел зано­во смысл жиз­ни, кото­рый когда-то поте­рял в тол­пе и в сре­де работ­ни­ков бан­ка, гоня­ю­щих­ся толь­ко за день­га­ми. Там я его поте­рял, а здесь я его нашел. Сто­ит заме­тить, что наш уми­ра­ю­щий друг очень сбли­зил всех, кто вокруг него был, тех, что вме­сте за ним уха­жи­ва­ли. Он нас спло­тил, и мы ста­ли как бы одной семьёй. Потом наш друг скон­чал­ся. А он ведь умер очень кра­си­вым чело­ве­ком. Уди­ви­тель­но, как в про­цес­се его стра­да­ния его лицо, его гла­за ста­ли таким кра­си­вы­ми, таки­ми свет­лы­ми! Стра­да­ния, через кото­рые он про­шел, пре­об­ра­зи­ли его. И на самом деле, пере­жив его смерть, я уже не боюсь смер­ти. Я все это видел, сто­ял рядом, когда он мед­лен­но уми­рал… Конеч­но, я очень силь­но гру­стил о поте­ре дру­га, но я и боял­ся, что после его ухо­да смысл жиз­ни, кото­рый я зано­во нашел бла­го­да­ря ему и его стра­да­ни­ям, опять поте­ря­ет­ся в общей потре­би­тель­ской атмо­сфе­ре Гам­бург­ско­го мира.

Я опять посе­лил­ся в этой малень­кой гости­ни­це у озе­ра и тер­пе­ли­во про­чи­тал Вет­хий Завет. Вокруг меня были джунгли, изоби­лие рас­те­ний и птиц, насе­ко­мых и живот­ных: и я вдруг понял, что за всей этой кра­со­той и пол­но­той сто­ит Бог, как Тво­рец все­го этого

Я взял боль­шой отпуск и уехал почти на два меся­ца в Шри-Лан­ку. Я туда ездил один и про­вел все эти неде­ли в оди­но­че­стве и мол­ча­нии. Боль­шин­ство вре­ме­ни я про­вел в малень­кой семей­ной гости­ни­це в джун­глях воз­ле кра­си­во­го озе­ра. Мол­ча­ние было есте­ствен­ной потреб­ность, так как я про­сто хотел пожить еще немно­го в неда­ле­ком про­шлом. Я писал сво­е­му дру­гу на небе пись­ма, в кото­рых я пере­жил еще раз все годы наше­го с ним зна­ком­ства. Эти пись­ма отча­сти дик­то­ва­лись чув­ством вины перед ним, пото­му что я понял, что я не все­гда был иде­а­лен. Я не смог осу­ще­ствить свою идею, что­бы он ушел из жиз­ни, чув­ствуя толь­ко любовь вокруг себя. Я был ленив, я был раз­дра­жен. И после его смер­ти мне это при­хо­ди­лось вспо­ми­нать и пере­жи­вать это с болью. Я чув­ство­вал свою вину. И поэто­му я писал пись­ма, что­бы про­сить у него про­ще­ния. Я про­дол­жал писать ему пись­ма несколь­ко недель. И там в джун­глях про­изо­шло некое чудо. Когда закон­чи­лись все эти пись­ма, вдруг что-то слу­чи­лось: меня напол­ня­ло очень силь­ное ощу­ще­ние, что жизнь сама про­ща­ет мои ошиб­ки по отно­ше­нию к это­му чело­ве­ку. Было такое чув­ство, что жизнь сама явля­ет­ся какой-то суб­стан­ци­ей или силой вне меня, кото­рая напол­не­на любо­вью и теп­лом, и что она сама про­сти­ла мне мои недо­стат­ки. И я тогда начал вос­при­ни­мать жизнь, как некую таин­ствен­ную силу вне меня, к кото­рой я ощу­тил что-то как лич­ное отно­ше­ние, как буд­то она кон­крет­ная лич­ность. И эта сила, к кото­рой я как бы могу обра­щать­ся, была напол­не­на любовью.

– То есть имен­но тогда Вы полу­чи­ли пер­вый рели­ги­оз­ный опыт?

– Сей­час я могу это так назвать, но тогда у меня не было поня­тия рели­гии или Бога, у меня было лишь пони­ма­ние, что суще­ству­ет любо­вью напол­нен­ная жизнь вне меня, к кото­рой мож­но обра­щать­ся на «ты», как к лич­но­сти, и кото­рая про­ща­ет мне мои сла­бо­сти, на кото­рую я могу наде­ять­ся. В Биб­лии, кото­рую я тогда отры­воч­но читал, нашел некий экви­ва­лент этим непо­нят­ным ощу­ще­ни­ям – в Вет­хом Заве­те, кон­крет­нее, в Прит­чах Соло­мо­на. Там гово­рит­ся о муд­ро­сти, и она там как раз как лич­ность пред­став­ля­ет­ся. Там так­же гово­рит­ся, что надо опре­де­лен­ным обра­зом жить, что­бы соот­вет­ство­вать ей. Поми­мо ощу­ще­ния этой таин­ствен­ной силы вне меня, я инту­и­тив­но понял, что надо жить и думать соот­вет­ству­ю­щим ей обра­зом, что­бы почув­ство­вать ее при­сут­ствие в жиз­ни, что­бы не поте­рять ее из сво­ей жиз­ни. Она ведь так вкус­на и бла­га! По сути, я инту­и­тив­но ста­рал­ся жить по запо­ве­дям бла­жен­ства, одна­ко не зная их. И так жить ста­ло для меня новым смыс­лом жиз­ни: я уже не зави­сел от дру­га или собран­ных вокруг него друзей.

Я решил посту­пать на бого­слов­ский факуль­тет: не для того, что­бы стать свя­щен­ни­ком, а из-за жаж­ды как мож­но боль­ше узнать о той таин­ствен­ной для меня рели­ги­оз­ной сфе­ре, кото­рая ведь и игра­ет цен­траль­ную роль в моей род­ной евро­пей­ской куль­ту­ре. Я же, как вос­пи­тан­ник ате­и­сти­че­ско­го госу­дар­ства, об этой сфе­ре ниче­го не знал. Имен­но тогда я съез­дил в пер­вый раз в Россию.

Посту­пил я туда некре­ще­ный: это было воз­мож­ным. Но закон­чить некре­ще­ным было нель­зя. И, решив­шись на такое, я поду­мал, что надо бы хотя бы про­чи­тать Биб­лию с само­го нача­ла и до кон­ца. Этим я решил зани­мать­ся пря­мо перед нача­лом уче­бы во вре­мя моей вто­рой поезд­ки в Шри-Лан­ку. Я опять посе­лил­ся в этой малень­кой гости­ни­це у озе­ра в джун­глях и тер­пе­ли­во про­чи­тал Вет­хий Завет, что на самом деле непро­сто, если не зна­ешь обсто­я­тельств исто­рии древ­не­го Изра­и­ля. Дошел я до про­ро­ка Исайи. И вдруг как буд­то откры­лись внут­рен­ние гла­за и та таин­ствен­ная суб­стан­ция, сила или лич­ность вне меня, напол­нен­ная любо­вью. Она ста­ла для меня Богом. Богом, о кото­ром я посто­ян­но читал в Вет­хом Заве­те. Вокруг меня были джунгли, изоби­лие рас­те­ний и птиц, насе­ко­мых и живот­ных: и я вдруг понял, что за всей этой кра­со­той и пол­но­той сто­ит Бог, как Тво­рец все­го это­го. И я тоже часть это­го кос­мо­са, моя жизнь про­хо­дит внут­ри этой кра­со­ты. Моя жизнь не как само собой разу­ме­ю­щий­ся поток вре­ме­ни, а как дра­го­цен­ный пода­рок от это­го щед­ро­го и люб­ве­обиль­но­го Творца.

Но – и тут я назы­ваю кое-что, что я не пони­маю – вме­сте с вне­зап­ным пони­ма­ни­ем, что Бог явля­ет­ся Твор­цом все­го мира и всей жиз­ни, при­сут­ство­ва­ло явное пони­ма­ние, что Бог сотво­рил мир не про­сто так, как бы с лег­ко­стью вели­ко­го масте­ра, а что это тво­ре­ние свя­за­но с болью. Идея Агн­ца Божия, заклан­но­го до или с сотво­ре­ния мира, о кото­рой я намно­го поз­же слы­шал, заня­ла цен­траль­ное место в моем тогда пере­жи­ва­нии Бога. И это так до сих пор. Имен­но идея, что та Любовь, кото­рая дарит мне изоби­лие кра­со­ты и жиз­ни, дает мне пол­ную сво­бо­ду и про­ща­ет мои недо­стат­ки, зна­ет боль, потряс­ла меня самым глу­бо­ким обра­зом. Ведь как я могу в сво­ей сво­бо­де отвер­нуть­ся от Того, кто зна­ет боль? Во мне воз­ник­ла тогда толь­ко одна потреб­ность: сла­вить Бога и молить­ся Ему. А как молить­ся? Каким сло­ва­ми? Я даже не знал «Отче наш».

Но тут опять про­яви­лась инте­рес­ная связь с Рос­си­ей. В хоре, в кото­ром я пел в Гам­бур­ге, мы одна­жды высту­пи­ли на откры­тии выстав­ки фото­гра­фий ужа­сов Вер­мах­та в Совет­ском Сою­зе. В нашей про­грам­ме было «Отче наш» Рим­ско­го-Кор­са­ко­ва на сла­вян­ском язы­ке. Мне, как един­ствен­но­му в хоре знав­ше­му рус­ский язык, дали зада­ние рабо­тать с дру­ги­ми пев­ца­ми над про­из­но­ше­ни­ем тек­ста. Поэто­му я знал «Отче наш» на сла­вян­ском язы­ке наизусть и, пыта­ясь вспо­ми­нать, как зву­чит «Отче наш» на немец­ком язы­ке, ссы­лал­ся в нача­ле все вре­мя на сла­вян­ский текст.

После этой вто­рой поезд­ки в Шри Лан­ку я в пер­вое же вос­кре­се­ние побе­жал в про­те­стант­ский храм, пото­му что я же теперь знал, кто такой Бог. Я хотел быть на служ­бе и Его там сла­вить. А тут, в про­те­стант­ском бого­слу­же­нии, было все очень сухо, как-то очень фор­маль­но. Они там так мно­го гово­ри­ли о Боге, но как буд­то он для них не тай­на. Их сло­ва про­сто не мог­ли выра­зить всё Его вели­чие. Они там, как каза­лось, не гово­ри­ли о том Боге, кото­ро­го я пере­жил внут­ри себя. Я был разочарован.

– Чего Вы не нашли для себя в Като­ли­че­ской церк­ви, ведь Вы ее посещали?

– Я нико­гда не думал стать като­ли­ком. Непо­нят­ным был для меня дог­мат о пер­вен­стве рим­ско­го папы. Я не пони­маю его логи­ку, и поэто­му я нико­гда осо­бен­но не инте­ре­со­вал­ся Като­ли­че­ской Церковью.

Нача­лась моя уче­ба в уни­вер­си­те­те. Там были спец­кур­сы, и я выбрал пря­мо в пер­вом семест­ре курс «Вве­де­ние в пра­во­сла­вие». Пра­во­сла­вие меня инте­ре­со­ва­ло, пото­му что оно ‒ ветвь хри­сти­ан­ства в Рос­сии. Все кани­ку­лы во вре­мя уче­бы я про­вел в Санкт-Петер­бур­ге, где жил Досто­ев­ский. Я сни­мал ком­нат­ку у бабуш­ки в ком­му­нал­ке. Летом 1994 года я там встре­тил нем­ца, кото­рый пред­ло­жил мне пой­ти вме­сте с ним в рус­ский храм, в Тро­иц­кий Собор в Алек­сан­дро-Нев­ской Лав­ре. Это было мое пер­вое посе­ще­ние рус­ско­го пра­во­слав­но­го хра­ма. Я ниче­го не понял, ниче­го не испы­тал. Цар­ские вра­та откры­ва­лись, закры­ва­лись, свет вклю­ча­ли, выклю­ча­ли. Одна­ко одно мне запа­ло в душу. Сто­ял пере­до мной моло­дой чело­век, кото­рый молил­ся. Это было вид­но по нему. Все два-три часа он тихо сто­ял, голо­ва опу­ще­на. Видеть чело­ве­ка, напол­нен­но­го сми­ре­ни­ем и молит­вой, было чем-то новым для меня. Имен­но он ока­зал на меня самое силь­ное воз­дей­ствие за все вре­мя того бого­слу­же­ния. Не пение, не ико­ны, не обла­че­ния, а чело­век, кото­рый молил­ся. Имен­но его я вспо­ми­нал. Он мне пока­зал, что такое «сто­ять перед Богом». Он, как рус­ский, был для меня пред­ста­ви­те­лем Пра­во­сла­вия. Он про­бу­дил во мне новый инте­рес к Православию.

Как не бла­го­да­рить? Еже­днев­ные литур­гии в Рос­сии ‒ это вели­кое бла­го. Это как еже­днев­ное обнов­ле­ние жиз­ни с само­го источ­ни­ка её, и поэто­му жизнь в Рос­сии и в людях ее не вянет

Когда я начал слу­шать курс «Вве­де­ния в пра­во­сла­вие», я был очень силь­но потря­сен тем, что есть такое поня­тие как «апо­фа­ти­че­ское бого­сло­вие»: что гово­рить о Боге невоз­мож­но, пото­му что Он ‒ настоль­ко вели­кое Таин­ство, что мы можем гово­рить о Нем толь­ко то, чем Он не явля­ет­ся. Я ведь сам с таким огром­ным бла­го­го­ве­ни­ем отно­сил­ся к это­му таин­ствен­но­му Богу, кото­рый вдруг поме­нял всю мою жизнь. И вот это бла­го­го­ве­ние я нашел выра­жен­ным в дог­ма­ти­ке Православия.

– То есть Вы узна­ли того Бога, кото­рый открыл­ся тогда в Шри-Ланке?

– Да, имен­но так! Я про­слу­шал курс лек­ций, сдал экза­мен по нему и уже на сле­ду­ю­щие кани­ку­лы опять поехал в Рос­сию. Теперь, уже пони­мая струк­ту­ру бого­слу­же­ния, я опять пошел в тот самый храм и отту­да боль­ше не выле­зал. Я в тече­нии всех кани­кул (месяц) был утром и вече­ром в хра­ме. Мне было в хра­ме про­сто хоро­шо. И потом, вер­нув­шись в Бер­лин, я стал ходить по вос­кре­се­ньям в пра­во­слав­ный храм в Бер­лине и боль­ше в про­те­стант­ский храм не ходил. Но я не был крещен.

Я ходил три года каж­дые выход­ные и празд­ни­ки на служ­бы, но не участ­во­вал в Таин­ствах. У меня были такие мыс­ли: «Я же испы­ты­ваю при­сут­ствие Бога в моей жиз­ни, зачем мне кре­стить­ся?» Было сомне­ние, могу ли я, будучи нем­цем, быть пра­во­слав­ным хри­сти­а­ни­ном? Не пре­дам ли я свою роди­ну? В тече­нии этих трех лет я стал читать утрен­ние и вечер­ние молит­вы. Это вели­кое бла­го, что в Пра­во­слав­ной Церк­ви суще­ству­ет молит­во­слов, что суще­ству­ет молит­вы, по кото­рым мож­но молиться.

В этот пери­од жиз­ни для меня иде­а­лом был Алек­сей Кара­ма­зов. «Бра­тья Кара­ма­зо­вы» ‒ моя люби­мая кни­га, но вос­хи­щать­ся Алек­се­ем и жить по его при­ме­ру – это раз­ные вещи. Вто­рое очень труд­но. У меня не полу­чи­лось. И тут я решил кре­стить­ся, что­бы участ­во­вать в Таин­ствах. Что­бы силы были жить достой­но, ведь имен­но так мне хоте­лось жить перед Богом, моим забот­ли­вым и любя­щим Творцом.

– Это был некий позыв к совершенству?

– Да, я боль­ше и боль­ше пони­мал, какой я сла­бый чело­век, и у меня назре­ло жела­ние кре­стить­ся, что­бы участ­во­вать в Таин­ствах и полу­чать бла­го­дать. Кре­ще­ние состо­я­лась в Вели­кую Суб­бо­ту 1997 года. Пря­мо во вре­мя служ­бы. Все было как поло­же­но. Наш вла­ды­ка решил сов­ме­стить Таин­ство Кре­ще­ния и служ­бу Вели­кой Суб­бо­ты. В древ­ней Церк­ви ведь так тоже было. Вла­ды­ка Фео­фан в свое вре­мя пре­по­да­вал Литур­ги­ку в Питер­ской духов­ной ака­де­мии и поэто­му знал, как все соединить.

– Что Вы обре­ли, при­няв крещение?

– Здесь надо гово­рить уже о всех годах моей жиз­ни здесь, в Ака­де­мии и в Тро­и­це-Сер­ги­е­вой Лав­ре. Очень важ­но при­об­ре­те­ние опы­та борь­бы с помыс­ла­ми. Всё ведь начи­на­ет­ся с них. Я глу­бо­ко бла­го­да­рен Пра­во­слав­ной Церк­ви за ее кра­си­вое, про­стое, логич­ное уче­ние о Спа­се­нии. Суть его я стал пони­мать толь­ко здесь, в Рос­сии. Я все­гда инту­и­тив­но про­ти­вил­ся като­ли­че­ско­му уче­нию о заслу­гах и нака­за­ни­ях, как и уче­нию о Спа­се­нии одной толь­ко верой, как у про­те­стан­тов, без доб­рых дел. Я нико­гда до кон­ца не мог понять их логи­ку. Зна­ком­ство с пра­во­слав­ным уче­ни­ем о Спа­се­нии ‒ что через ста­ра­ние совер­шить доб­рые дела мы уви­дим нашу неспо­соб­ность и несо­вер­шен­ство, что одно толь­ко упо­ва­ние на помощь Бога нас спа­са­ет – вели­кий пода­рок от Церк­ви для меня. Это дает мне проч­ный фун­да­мент для пони­ма­ния смыс­ла жиз­ни и мое­го соб­ствен­но­го существования.

Я бла­го­да­рен Церк­ви, что она сохра­ни­ла и мне пред­ла­га­ет свои Таин­ства, в кото­рых дей­стви­тель­но и ощу­ти­мо сила Божия вхо­дит в наши жиз­ни. Цер­ковь в Рос­сии каж­дый день совер­ша­ет Литур­гию, в цен­тре кото­рой совер­ша­ет­ся таин­ствен­ное закла­ние Агн­ца Божия. Этот образ нахо­дил­ся и нахо­дит­ся пря­мо в цен­тре мое­го лич­но­го пере­жи­ва­ния Бога, и Цер­ковь через Литур­гию напо­ми­на­ет мне об этом. Таким обра­зом она обнов­ля­ет и повто­ря­ет во мне пере­жи­ва­ния, кото­рые ста­ли когда-то клю­че­вым и пово­рот­ным момен­том моей жиз­ни и обос­но­ва­ли суть и смысл мое­го суще­ство­ва­ния в этом мире. Как не бла­го­да­рить? Еже­днев­ные литур­гии в Рос­сии ‒ это вели­кое бла­го. Это как еже­днев­ное обнов­ле­ние жиз­ни с само­го источ­ни­ка её, и поэто­му жизнь в Рос­сии и в людях ее не вянет, как она вянет, по мое­му ощу­ще­нию, в Гер­ма­нии (это, конеч­но, очень субъ­ек­тив­ное ощу­ще­ние). И какое богат­ство, и какая глу­бо­кая кра­со­та роди­лись в Церк­ви из литур­ги­че­ской жиз­ни! Какие ико­ны, какие пес­но­пе­ния, какие глу­бо­кие сти­хи и мыс­ли! Все это ‒ огром­ное при­об­ре­те­ние для меня. Это бес­цен­ное богат­ство, кото­рое мне дарит Рос­сия и Пра­во­сла­вие. Я могу про­сто бес­ко­неч­но бла­го­да­рить Бога, что Он меня вел сво­им муд­рым и инте­рес­ным Про­мыс­лом из ате­и­сти­че­ской семьи и стра­ны в бога­тый, глу­бо­кий и кра­си­вый мир Православия.

 

Бесе­до­вал Захар Савельев

Источ­ник: пра­во­слав­ный моло­деж­ный пор­тал «Наслед­ник»

Фото: Вкон­так­те

Print Friendly, PDF & Email

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки