Беседы на Великий пост

про­то­и­е­рей Алек­сандр Геро­ни­мус

Содер­жа­ние


От соста­ви­те­лей

Жиз­нен­ный путь про­то­и­е­рея Алек­сандра Геро­ни­муса (1945–2007) нельзя назвать обыч­ным даже для чело­века, дерз­нув­шего при­нять на себя крест свя­щен­ства во вре­мена так назы­ва­е­мого «застоя». Это был путь, кото­рый Хри­стос пред­ла­гал бога­тому юноше. Отверг­нув цен­но­сти и сте­рео­типы своего соци­аль­ного слоя и окру­же­ния, отец Алек­сандр после­до­вал за Хри­стом, увле­кая многих за собой.

Алек­сандр Юрье­вич Геро­ни­мус родился в семье потом­ствен­ных мос­ков­ских мате­ма­ти­ков, пре­по­да­ва­те­лей вузов. Алек­сандр тоже про­яв­лял неза­у­ряд­ные мате­ма­ти­че­ские спо­соб­но­сти: успешно участ­во­вал в мате­ма­ти­че­ских олим­пи­а­дах, посту­пил на меха­нико-мате­ма­ти­че­ский факуль­тет, а затем в аспи­ран­туру МГУ. В 1971 г. он защи­тил кан­ди­дат­скую дис­сер­та­цию и посту­пил на работу в Инсти­тут эко­но­мики АН СССР.

Его женой стала его одно­класс­ница и сокурс­ница Лидия Гон­ча­рова.

От своих родных Саша вос­при­нял интел­ли­гент­ность, душев­ную щед­рость, ответ­ствен­ное и серьез­ное отно­ше­ние к жизни, однако среди друзей и близ­ких моло­дых супру­гов не было веру­ю­щих людей, что было обычно для того вре­мени и той среды. И сами они долго не были веру­ю­щими, хотя и не счи­тали себя ате­и­стами, нахо­дили и читали труд­но­до­ступ­ную в те вре­мена духов­ную лите­ра­туру. Пере­лом насту­пил, когда они позна­ко­ми­лись с пра­во­слав­ным хри­сти­а­ни­ном, через кото­рого Гос­подь и привел их в Цер­ковь. Они кре­сти­лись 24 октября 1969 г. в храме Илии Обы­ден­ного в Москве. Кре­стил Сашу и Лиду про­то­и­е­рей Вла­ди­мир Ива­но­вич Смир­нов († 1981), став­ший их духов­ным отцом.

После кре­ще­ния жизнь Алек­сандра обрела новое содер­жа­ние. Помимо мате­ма­тики, он занялся изу­че­нием Свя­щен­ного Писа­ния, много молился. У него в доме часто соби­ра­лись веру­ю­щие, в основ­ном при­хо­жане храма Илии Обы­ден­ного. Под вли­я­нием Саши и Лиды обра­ти­лись неко­то­рые из их друзей.

Посте­пенно у Алек­сандра, при под­держке духов­ного отца, вызре­вало реше­ние о при­ня­тии свя­щен­ства. Многое пре­пят­ство­вало этому: как госу­дар­ствен­ная поли­тика того вре­мени, так и про­ис­хож­де­ние и обра­зо­ва­ние Алек­сандра. В семье тогда было уже трое детей, но он при согла­сии и одоб­ре­нии жены уво­лился из Инсти­тута эко­но­мики и стал ночным сто­ро­жем в храме Илии Обы­ден­ного. Нако­нец, в 1979 г., он был руко­по­ло­жен в свя­щен­ство вла­ды­кой Хри­зо­сто­мом (Мар­тиш­ки­ным), тогда архи­епи­ско­пом Кур­ским и Бел­го­род­ским.

Первые места слу­же­ния батюшки – город Старый Оскол, а затем село Мала­ке­ево Бел­го­род­ской обла­сти – нахо­ди­лись далеко от Москвы, где оста­ва­лась семья. Боль­шая часть жизни теперь про­хо­дила «на коле­сах». При­хо­жане полю­били моло­дого рев­ност­ного свя­щен­ника. Здесь у него появи­лись и первые духов­ные чада, при­бе­гав­шие к его помощи до самого конца его жизни. Другую часть его паствы соста­вили мос­ков­ские друзья и зна­ко­мые, нашед­шие в нем умного настав­ника и горя­чего отзыв­чи­вого молит­вен­ника.

Оста­вив соб­ственно мате­ма­ти­че­скую дея­тель­ность, отец Алек­сандр напря­женно рабо­тал как ученый-бого­слов. Основ­ной темой его работ было вза­и­мо­дей­ствие Церкви и свет­ской куль­туры, диалог пра­во­слав­ного Пре­да­ния и совре­мен­ных есте­ствен­ных наук, фило­со­фии, пси­хо­ло­гии, поэзии. При его жизни в раз­лич­ных пери­о­ди­че­ских изда­ниях было опуб­ли­ко­вано пят­на­дцать статей бого­слов­ского харак­тера. Он регу­лярно высту­пал на пра­во­слав­ных бого­слов­ских кон­фе­рен­циях, был посто­ян­ным участ­ни­ком Рож­де­ствен­ских чтений, про­во­дил циклы бесед в свет­ских учеб­ных и науч­ных инсти­ту­тах. То, что назы­ва­ется «воцер­ко­в­ле­нием куль­туры», не было для батюшки пред­ме­том отвле­чен­ного рас­смот­ре­ния. Это было дела­ние, посто­янно совер­шав­ше­еся в его душе. Сви­де­те­лями и участ­ни­ками этого были его духов­ные чада и друзья – мате­ма­тики, худож­ники, лите­ра­торы, для кото­рых насущ­ной потреб­но­стью было вос­ста­нов­ле­ние цель­но­сти их душевно-духов­ной жизни, воз­ве­де­ние ее к еди­ному источ­нику – Богу.

В 1993 г. отец Алек­сандр был пере­ве­ден в Мос­ков­скую епар­хию и назна­чен насто­я­те­лем храма св. вели­ко­му­че­ника Димит­рия Солун­ского в селе Дуб­рово Наро­фо­мин­ского района. Камен­ный храм постройки XIX в. нахо­дился в полу­раз­ру­шен­ном состо­я­нии. Батюшка начал его вос­ста­нав­ли­вать, а к 2000 г., когда храм посе­тил вла­дыка Юве­на­лий, мит­ро­по­лит Кру­тиц­кий и Коло­мен­ский, работы были прак­ти­че­ски завер­шены. Сам отец Алек­сандр нико­гда не считал хра­мо­стро­и­тель­ство своим при­зва­нием, тем не менее ему дважды при­шлось вос­ста­нав­ли­вать храмы: в Дуб­рово, а до этого – в Мала­ке­ево, после пожара, пол­но­стью уни­что­жив­шего дере­вян­ную цер­ковь. Вообще, всю жизнь его пре­сле­до­вали пожары: как неко­то­рые шутили, вслед­ствие «огнен­но­сти» его натуры. Вот и в Дуб­рово на тер­ри­то­рии храма про­изо­шло два раз­ру­ши­тель­ных пожара. Но он не унывал и, считая, что ни одно доброе дело не обхо­дится без иску­ше­ний, каждый раз отстра­и­вался заново. И Бог бла­го­слов­лял его стро­и­тель­ную дея­тель­ность.

Всех пора­жало ред­кост­ное подвиж­ни­че­ство батюшки. Для него не суще­ство­вало ува­жи­тель­ных причин к про­пуску бого­слу­же­ния. Он совер­шал литур­гию во все устав­ные дни, невзи­рая ни на тяже­лую болезнь, ни на два­дца­ти­гра­дус­ный мороз, в пустой неотап­ли­ва­е­мой церкви. Всегда строго соблю­дал посты, не обра­щая вни­ма­ния на состо­я­ние своего здо­ро­вья. По отно­ше­нию же к другим часто бывал снис­хо­ди­те­лен. Ни его, ни матушку нико­гда не забо­тила мате­ри­аль­ная сто­рона их жизни, но на их семье, в кото­рой росло шестеро детей, сбы­ва­лось еван­гель­ское Наи­паче ищите Цар­ствия Божия, и это все при­ло­жится вам (Лк. 12, 31).

Вокруг отца Алек­сандра всегда было много людей. На его службы соби­ра­лись и мест­ные жители, и окрест­ные дач­ники, и при­ез­жав­шие из Москвы друзья и уче­ники. Его про­по­веди всегда осно­вы­ва­лись на личном духов­ном опыте, поэтому отли­ча­лись особой силой и убе­ди­тель­но­стью. При­ни­мая испо­ведь, батюшка к каж­дому каю­ще­муся отно­сился как к един­ствен­ному, не жалея на него сил и вре­мени, так что служба часто затя­ги­ва­лась на многие часы. В празд­ники после литур­гии устра­и­ва­лись сов­мест­ные тра­пезы, как-то осо­бенно сбли­жав­шие при­хо­жан.

Пас­тыр­ская дея­тель­ность отца Алек­сандра не огра­ни­чи­ва­лась рам­ками при­хода. Он регу­лярно посе­щал Кри­зис­ный ста­ци­о­нар при 20‑й город­ской боль­нице, где участ­во­вал в реа­би­ли­та­ции людей, пытав­шихся покон­чить жизнь само­убий­ством; окорм­лял боль­ных в других пси­хи­ат­ри­че­ских заве­де­ниях. Особое место в жизни батюшки зани­мала лек­ци­он­ная дея­тель­ность. В тече­ние девяти лет он пре­по­да­вал на Бого­слов­ско-педа­го­ги­че­ских курсах во имя свя­щен­но­му­че­ника Фаддея, архи­епи­скопа Твер­ского, при Отделе рели­ги­оз­ного обра­зо­ва­ния и кате­хи­за­ции. Отец Алек­сандр был уни­каль­ным лек­то­ром. Чтение лекций было для него твор­че­ским про­цес­сом. При внеш­ней нето­роп­ли­во­сти он мог вме­стить в одну лекцию огром­ный мате­риал. Его изло­же­ние, сопро­вож­дав­ше­еся не только умствен­ными, но также молит­вен­ными уси­ли­ями, при­ко­вы­вало вни­ма­ние слу­ша­те­лей.

Отец Алек­сандр обла­дал редким даром: он любил и умел отве­чать на вопросы слу­ша­те­лей. Соеди­няя быст­рое и ясное рас­суж­де­ние с молит­вен­ным дела­нием, он схва­ты­вал самую суть про­блемы и либо раз­ре­шал ее, либо откры­вал такие духов­ные гори­зонты, в кото­рых част­ный, каза­лось бы, вопрос при­об­ре­тал зву­ча­ние веч­ного.

Послед­няя болезнь батюшки дли­лась недолго. 12 июля 2007 г., в день свв. пер­во­вер­хов­ных апо­сто­лов Петра и Павла он отслу­жил литур­гию и по окон­ча­нии службы про­из­нес горя­чую про­по­ведь со сле­зами. Вече­ром у него под­ня­лась тем­пе­ра­тура. Тем не менее, пре­воз­мо­гая болезнь, он служил до 17-го. Вычи­ты­вать все­нощ­ную под память преп. Сергия он мог уже только лежа. Но в самый празд­ник он нашел в себе силы под­няться с постели и отслу­жить послед­нюю в своей жизни литур­гию.

А 21-го числа, на Казан­скую, его не стало. Похо­ро­нили нашего батюшку перед алта­рем храма, вос­ста­нов­ле­нию кото­рого он отдал столько сил.

* * *

Пред­ла­га­е­мая книга осно­вана на ауди­о­за­пи­сях лекций, про­чи­тан­ных отцом Алек­сан­дром на Свято-Фад­де­ев­ских кате­хи­за­тор­ских курсах, где он пре­по­да­вал с 1999 по 2007 год. Эти лекции, а также беседы, регу­лярно про­во­див­ши­еся им в период Вели­кого поста, были адре­со­ваны буду­щим учи­те­лям Закона Божия и кате­хи­за­то­рам, но всегда соби­рали гораздо более широ­кую ауди­то­рию.

Теме Вели­кого поста батюшка уделял особое вни­ма­ние. В это время он откло­нялся от систе­ма­ти­че­ского изло­же­ния своего курса «Основы пра­во­сла­вия» и пере­хо­дил к рас­смот­ре­нию бого­слу­жеб­ного и духовно-нрав­ствен­ного мате­ри­ала, свя­зан­ного с Вели­ким постом. При этом, в соот­вет­ствии со своим глу­бо­ким виде­нием един­ства всего цер­ков­ного пре­да­ния, он всегда улав­ли­вал и ука­зы­вал на зву­ча­ние одних и тех же тем и в вели­ко­пост­ных бого­слу­же­ниях, и в дог­ма­ти­че­ских осно­вах пра­во­сла­вия, и в личной жизни хри­сти­а­нина, и в жизни всей Церкви в целом.

Содер­жа­ние лекций и бесед меня­лось от года к году. Мы поста­ра­лись собрать воедино все самое глав­ное. При этом мате­риал есте­ствен­ным обра­зом сгруп­пи­ро­вался вокруг вос­крес­ных дней Вели­кого поста и дней Страст­ной сед­мицы, что, в основ­ном, и соста­вило пред­ла­га­е­мые беседы.

Нашей целью было не только зафик­си­ро­вать бого­слов­скую мысль батюшки, но и как можно более точно пере­дать его живой язык. В соот­вет­ствии с часто цити­ру­е­мой батюш­кой свя­то­оте­че­ской мыслью, что слово чело­ве­че­ское есть образ чело­века, мы наде­емся, что пред­ла­га­е­мая книга станет для ее чита­те­лей местом встречи с бла­го­дат­ным пас­ты­рем и учи­те­лем, каким был и оста­ется для нас отец Алек­сандр.

Под­го­то­ви­тель­ные недели

Тема сего­дняш­ней беседы – под­го­товка Церкви к Вели­кому посту. Этот период начи­на­ется с вос­кре­се­нья, назы­ва­е­мого Неде­лей о Закхее. В этот день Пост­ная Триодь еще не исполь­зу­ется, но еван­гель­ское чтение – о сбор­щике пода­тей Закхее (Лк. 19, 1–10) – уже гото­вит нас к Вели­кому посту.

Смысл еван­гель­ских чтений, как они пред­ла­га­ются нам в Церкви, состоит не только в том, чтобы рас­ска­зать о тех или иных эпи­зо­дах из жизни Христа или чтобы озна­ко­мить нас с Его прит­чами. Каждое из Еван­ге­лий и все бого­слу­же­ние в целом явля­ются личным обра­ще­нием Бога к каж­дому из нас и ко всем нам вместе.

Свя­зано это с тем, что наша жизнь в Церкви имеет два аспекта. Первый аспект – лич­ност­ный, когда чело­век пред­стоит Богу один на один, как выра­жа­ется свт. Феофан Затвор­ник, «только Бог да душа». Это очень суще­ственно: если этого ком­по­нента нет, жизнь чело­века во Христе не явля­ется полной. Другой аспект нашей духов­ной жизни – литур­ги­че­ский. Он состоит не только в том, что мы вместе при­сут­ствуем в церкви на Боже­ствен­ной литур­гии, что значит «общее дело». Во-первых, мы должны там именно литур­ги­че­ски при­сут­ство­вать , т. е. не так, что каждый по отдель­но­сти о чем-то своем молится и каждый по отдель­но­сти для удо­вле­тво­ре­ния своих личных духов­ных потреб­но­стей при­ча­ща­ется, а чтобы мы дей­стви­тельно совер­шали наше общее дело слу­же­ния, как это было у первых хри­стиан. Во-вторых, дело слу­же­ния не должно огра­ни­чи­ваться вре­ме­нем литур­гии, но в нашем слу­же­нии ближ­ним выхо­дить за пре­делы цер­ков­ной ограды. Таким обра­зом, мы должны слу­шать Еван­ге­лие и как каждый чело­век лично слу­шает Бога, и как община слу­шает Бога. И ко всей Церкви в целом, и ко всему миру в целом тоже может быть обра­щено Боже­ствен­ное слово, и оно судит мир, спа­сает мир, про­све­щает мир.

Неделя о Закхее

В Еван­ге­лии Недели о Закхее рас­ска­зы­ва­ется, как Гос­подь шел из Ефраима в Иери­хон. И рас­ска­зы­ва­ется, что в городе Иери­хоне жил Закхей, началь­ник мыта­рей, чело­век бога­тый. Напо­ми­наю, что мытари – это люди, кото­рые соби­рали подать в пользу рим­ского госу­дар­ства (евреи в то время были пора­бо­щен­ным наро­дом, нахо­ди­лись под вла­стью римлян) да еще часть брали себе. По этой при­чине со сто­роны народа и со сто­роны народ­ных вождей, фари­сеев, они поль­зо­ва­лись очень плохой репу­та­цией. Даже обще­ние с ними, а тем более с их началь­ни­ком, вос­при­ни­ма­лось как недо­стой­ное, нечи­стое. С другой сто­роны, мытари всегда могли и доне­сти вла­стям, и сде­лать любую пакость. Поэтому Закхея вос­при­ни­мали с нена­ви­стью, стра­хом и одно­вре­менно с неко­то­рым почте­нием.

И вот этот Закхей, кото­рый был, как гово­рится в Еван­ге­лии, малень­кого роста и не мог из-за толпы, встре­чав­шей Иисуса, Его видеть, вдруг взял и залез на дерево. Если пере­не­стись в то время, можно себе пред­ста­вить, как реа­ги­ро­вали окру­жа­ю­щие люди, осо­бенно дети – так же, как если бы сейчас какой-нибудь солид­ный чело­век, извест­ный всем окру­жа­ю­щим как началь­ник, залез на дерево. Навер­ное, кру­тили паль­цем около виска, кто-то хихи­кал, кто-то сме­ялся, но Закхей в это время нахо­дился в состо­я­нии такой благой одер­жи­мо­сти, что его жела­ние видеть Иисуса сде­лало совер­шенно ничтож­ным все, про­ти­во­ре­чив­шее этому. В этот момент он абсо­лютно не думал о том, какое про­из­во­дит впе­чат­ле­ние на людей, на Самого Иисуса. Если мы всмот­римся в самих себя, то обна­ру­жим, что у нас такой любви, такого жела­ния встречи с Богом нет, у нас они всегда сопро­вож­да­ются раз­ного рода ого­вор­ками. Когда чело­век несет подвиг Христа ради юрод­ства или, вообще-то не считая себя Христа ради юро­ди­вым, ради любви к Богу совер­шает юро­ди­вые поступки, тогда он нахо­дится в чине Закхея. Когда начи­на­ется неко­то­рый расчет и соиз­ме­ре­ние: «А будет ли это удобно, а будет ли это при­лично, а что обо мне скажут люди?» – значит, мы в эту меру Зак­хе­еву не пришли.

И когда Гос­подь увидел Закхея, Он сказал: Сего­дня надобно Мне быть у тебя в доме (Лк. 19, 5), – и Закхей принял Его с радо­стью. Фари­сеи, и не только фари­сеи, роп­тали на Гос­пода и гово­рили, что Он пришел в дом к греш­ному чело­веку.

А у Закхея пока­я­ние про­дол­жа­лось и углуб­ля­лось. И он сказал: Поло­вину имения моего я отдам нищим и, если кого чем обидел, воздам вчет­веро (Лк. 19, 8). Здесь тоже речь идет о нас, о нашем выборе: копить свое или отдать нищим. Для этого необя­за­тельно быть чело­ве­ком бога­тым в плане денег. Каждый при­ме­ни­тельно к себе может поду­мать, в какой сте­пени он дает то, что может давать, и в какой сте­пени он замы­ка­ется на том, что имеет.

Обра­тим вни­ма­ние еще вот на что. Пока­ян­ные дей­ствия исхо­дили исклю­чи­тельно от Закхея, но сила бла­го­дат­ного пре­об­ра­же­ния была такова, что Гос­подь сказал: Ныне пришло спа­се­ние дому сему (Лк. 19, 9), – т. е. всей, скажем в совре­мен­ных выра­же­ниях, домаш­ней Церкви, кото­рая через это пре­бы­ва­ние Гос­пода воис­тину стала Цер­ко­вью спа­са­е­мой. И Гос­подь заклю­чает это сло­вами: Ибо Сын Чело­ве­че­ский пришел взыс­кать и спасти погиб­шее (Лк. 19, 10). Это, если можно так выра­зиться, модель для наших вза­и­мо­от­но­ше­ний с Богом. Здесь доста­точно ясно, что именно идет от Гос­пода и как много зави­сит от чело­века, с какой готов­но­стью он на это Мне сего­дня надо быть в твоем доме отзо­вется. А перед этим у Закхея была само­от­вер­жен­ная реши­мость уви­деть Гос­пода. В духов­ной жизни мы часто ставим себе пре­делы и этим отли­ча­емся от святых, кото­рые своей реши­мо­стью снис­кали истин­ное член­ство в Теле Хри­сто­вом. А Закхей сна­чала про­явил «крутую» реши­мость и отклик­нулся на слова Гос­пода. И после этих его дей­ствий пришла бла­го­дать, а дальше он опять дей­ство­вал сам. Вот как много зави­сит от чело­века.

Неделя о мытаре и фари­сее

Теперь мы обра­тимся к сле­ду­ю­щей неделе, О мытаре и фари­сее, и вспом­ним, что впер­вые на суб­бот­ней все­нощ­ной начи­на­ется уми­ли­тель­ное пение «Пока­я­ния отверзи ми двери, Жиз­но­да­вче». Это очень важные слова, потому что они ука­зы­вают на источ­ник и самую суть пока­я­ния. У нас по отно­ше­нию к слову «пока­я­ние» есть неко­то­рое заблуж­де­ние, свя­зан­ное с тем, что мы не всегда вду­мы­ва­емся в корень вещей. Заблуж­де­ние состоит в том, что каяться – это смот­реть как можно вни­ма­тель­нее на самого себя гла­зами ума, сове­сти, сердца и опре­де­лять, что мы совер­шили, ска­зали, поду­мали пло­хого, и при­не­сти это Богу. Это, конечно, необ­хо­димо, но обра­тим вни­ма­ние, что, как гово­рит апо­стол Павел, и языч­ники делают то же самое, у них тоже есть мысли, то обви­ня­ю­щие, то оправ­ды­ва­ю­щие одна другую (Рим. 2, 15). У вся­кого чело­века, и вовсе необя­за­тельно хри­сти­а­нина, есть совесть. Конечно, можно в отча­я­нии сжечь свою совесть, и тогда она фак­ти­че­ски не дей­ствует, но в основ­ном у людей совесть есть, и это тоже голос Божий внутри нас; совесть опре­де­ляет оценку нашего пове­де­ния. Но слово «пока­я­ние» явля­ется пере­во­дом гре­че­ского «μετάνοια», что озна­чает изме­не­ние ума, изме­не­ние образа мысли. То есть недо­ста­точно судить себя гла­зами необ­ра­щен­ного ума, сове­сти. Смотри, свет, кото­рый в тебе, не есть ли тьма? (Лк. 11, 35). Это сомне­ние, соб­ственно, и состав­ляет корень пока­я­ния.

С другой сто­роны, мы не гово­рим: «Гос­поди, я каюсь в том-то и том-то», а гово­рим: «Пока­я­ния отверзи ми двери» – и тем самым испо­ве­дуем, что пока­я­ние осу­ществ­ля­ется не чело­ве­че­ским жела­нием и не чело­ве­че­ской силой, а содей­ствием бла­го­дати Свя­таго Духа. То есть перед нача­лом поста, еще в период под­го­товки, мы просим у Гос­пода дать нам этот дух пока­я­ния, потому что без него все наше пока­я­ние будет мелким и недо­ста­точ­ным. Это под­твер­жда­ется и допол­ня­ется сло­вами молитвы преп. Ефрема Сирина, кото­рая чита­ется в среду и пят­ницу Сырной недели, а также во все буд­нич­ные дни Вели­кого поста. Одним из ее про­ше­ний явля­ется: «Даруй ми зрети моя пре­гре­ше­ния». Зрение грехов, под­лин­ное, невоз­можно без Боже­ствен­ной бла­го­дати. То, что мы видим в себе: я то сделал, я на этого накри­чал, я увлекся каким-то зре­ли­щем, я съел лишнее – доста­точно поверх­ностно. А уви­деть и хотя бы в какой-то сте­пени познать свой корень, про­из­ве­сти в нем раз­де­ле­ние, вырвать его худые состав­ля­ю­щие можно только с помо­щью Божией. Виде­ние своих грехов – это дар Божий, кото­рый мы испра­ши­ваем и в молитве Ефрема Сирина, и в молитве «Пока­я­ния отверзи ми двери, Жиз­но­да­вче».

По святым отцам, это тот един­ствен­ный дар Божий, кото­рый мы можем и должны испра­ши­вать. Конечно, если чело­век будет испра­ши­вать, напри­мер: «Чтоб я мысли читал» или «Чтоб я во время молитвы на воздух под­ни­мался», – ясно, что это глупо и даже опасно, потому что в какой-то момент может пока­заться, что чело­век достиг жела­е­мого. Но даже и более есте­ствен­ные вещи мы с осто­рож­но­стью должны про­сить, напри­мер: молитвы нераз­вле­чен­ной, или уми­ле­ния (если мы обна­ру­жи­ваем, что мы сухо­сер­дые), или плача – всего этого надо или совсем не про­сить, или про­сить с осто­рож­но­стью, потому что мы можем войти в само­об­ман. Что каса­ется зрения пре­гре­ше­ний, то тут тоже, конечно, как и во всех аспек­тах духов­ной жизни, есть много риска и тоже можно войти в само­об­ман, но тем не менее это един­ствен­ный дар, кото­рый мы можем испра­ши­вать. И в этом отно­ше­нии Гос­подь нас щадит. Один мудрый чело­век поста­вил сам перед собой рито­ри­че­ский вопрос: «Хотел бы я видеть себя таким, каков я есть на самом деле?» И сам же на него отве­тил: «Да, хотел бы, но очень посте­пенно. Потому что если я увижу это сразу, то я этого не вынесу».

Дальше, в сле­ду­ю­щих частях этой молитвы: «Утре­нюет бо дух мой ко храму свя­тому Твоему, храм носяй телес­ный весь осквер­нен». Это слово о храме отсы­лает нас к беседе Гос­пода Иисуса Христа с уче­ни­ками перед тем, как Ему идти на стра­да­ния. В этой беседе, кото­рая содер­жится в 13‑й главе Еван­ге­лия от Марка, Гос­подь гово­рит о послед­них вре­ме­нах. Беседа начи­на­ется с того, что уче­ники пока­зы­вают Гос­поду на храм Иеру­са­лим­ский: «Посмотри, какие камни и какие здания!»

А Гос­подь им гово­рит, что от этого храма не оста­нется камня на камне (Мк. 13, 1–2). Мы можем при­ме­нить это к храму своей души (а чело­век, хри­сти­а­нин, явля­ется потен­ци­ально храмом Божиим). Об этом гово­рит св. апо­стол Павел: Вы храм Божий (1Кор. 3, 16). Об этом гово­рят и цер­ков­ные таин­ства: когда чело­век сразу после таин­ства Кре­ще­ния при­ни­мает печать дара Свя­того Духа в таин­стве Миро­по­ма­за­ния, он ста­но­вится Боже­ствен­ным храмом.

Когда мы трезво смот­рим на про­яв­ле­ния нашей духов­но­сти, мы видим, что «храм носяй телес­ный весь осквер­нен», и умо­ляем Гос­пода через таин­ство Пока­я­ния, через таин­ство При­ча­ще­ния вос­ста­но­вить храм. Вместе с тем тайна исто­рии, в част­но­сти тайна послед­них дней, совер­ша­ется не только в исто­рии, она таин­ствен­ным обра­зом тво­рится и в нашей душе. Поэтому мы должны, с одной сто­роны, про­сить бла­го­дать Божию выстра­и­вать в нас храм, а с другой – пони­мать, что храм Божий – это все-таки не Бог. Допу­стим, мы при­об­рели те или иные доб­ро­де­тели: напри­мер, плохо пости­лись – лучше стали поститься, не читали молит­вен­ное пра­вило – стали читать молит­вен­ное пра­вило. Более того, допу­стим, мы даже душев­ные доб­ро­де­тели каким-то обра­зом при­об­рели с помо­щью Божией: были эго­и­стичны – стали другим людям помо­гать, и т. д. Все это состав­ляет внут­рен­нее и внеш­нее убран­ство храма нашей души, раз­ру­ше­нию кото­рого не надо спо­соб­ство­вать своими гре­хами, как каждый раз бывает, но и дер­жаться ни за что не надо. Как гово­рил авва Алоний из «Древ­него пате­рика», «если бы не пере­вер­нул я всего вверх дном, не возмог бы выстро­ить здания души моей». Это очень тонкий момент, потому-то мы должны про­сить у Бога муд­ро­сти, чтобы в нашей духов­ной жизни и в первую оче­редь в деле пока­я­ния мы всякий раз чув­ство­вали и знали, что, как ска­зано, время раз­ру­шать, и время стро­ить (Еккл. 3, 3).

Иногда Гос­подь выби­вает из-под нас все под­порки, наш храм рушится… Каждый чело­век на своем опыте может обна­ру­жить, что если он начал все­рьез зани­маться, скажем, дела­нием Иису­со­вой молитвы или каким-то другим делом во имя Иисус Хри­стово, то вдруг ока­зы­ва­ется, что он в резуль­тате этого дела­ется не лучше, а хуже: был смир­ный – стал гнев­ный, был тихий – стал шумный, был нежад­ный – вдруг ока­зы­ва­ется очень жадным… Такое бывает. Во-первых, это озна­чает, что скры­тое в нас «на нижнем этаже» выхо­дит и обна­ру­жи­ва­ется через молитву. Во-вторых, это озна­чает, что Гос­подь, не нару­шая нашей сво­бод­ной воли, учит нас не дер­жаться ни за что, в том числе и ни за что Божие, а только за Самого Бога.

Теперь перей­дем к повест­во­ва­нию о мытаре и фари­сее. Кто такой мытарь, мы уже гово­рили. Кто такой фари­сей, вы тоже, веро­ятно, знаете, но я напомню. Само слово «фари­сей» озна­чает «отде­лив­шийся». И дей­стви­тельно, не только этот, но каждый фари­сей считал себя особым чело­ве­ком, чело­ве­ком, кото­рый бла­го­даря уси­лен­ным трудам, бла­го­даря опре­де­лен­ным само­огра­ни­че­ниям в пище, бла­го­даря разным добрым делам стяжал себе особое знание закона. В системе цен­но­стей Вет­хого Завета, точнее Вет­хого Завета послеп­лен­ного, такое знание зани­мало цен­траль­ное место (эта основа в орто­док­саль­ном иуда­изме сохра­ни­лась и сейчас; кстати говоря, фари­сеи как раз явля­ются духов­ными пред­ками твор­цов Тал­муда). Это делало пози­цию фари­сеев в их само­со­зна­нии осо­бен­ной: они из ряда вон, они близки к Богу. Такое мнение фари­сеев о самих себе в общем и целом сов­па­дало с народ­ным мне­нием о них. Это была не цар­ская партия сад­ду­кеев, кото­рые искали себе выгод­ных долж­но­стей, совер­шая морально нечи­стые поступки. Это были люди, кото­рые про­слав­ляли себя пра­вед­но­стью в том смысле, в каком эта кате­го­рия тогда пони­ма­лась, и поль­зо­ва­лись как народ­ная партия очень боль­шой под­держ­кой. Они учили о вос­кре­се­нии мерт­вых, о мздо­воз­да­я­нии, поэтому эти люди в целом были любимы наро­дом, хотя, как мы знаем и из Еван­ге­лия, и из других источ­ни­ков, обрат­ной любви не было. Фари­сеи так гово­рили про народ: невежды в законе , про­кляты они , ничего не пони­мают (см. Ин. 7, 49) – в общем, рас­смат­ри­вали людей, не знав­ших закон, как они, и в их обще­ство не вхо­див­ших, как людей вто­рого сорта.

Притча повест­вует о том, что фари­сей, придя в храм, прошел вперед и молился: «Боже! бла­го­дарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, гра­би­тели, обид­чики, пре­лю­бо­деи», – и завер­шил вдо­ба­вок: «Или как этот мытарь» (Лк. 18, 11), – потому что мытарь пришел одно­вре­менно с фари­сеем в храм Божий помо­литься. Фари­сей пере­чис­лил свои доб­ро­де­тели. А мытарь, как нам повест­вует Еван­ге­лие, оста­вался на паперти, как мы бы теперь ска­зали, не смел глаз под­нять на небо, бил себя в грудь и гово­рил: «Боже, мило­стив буди мне, греш­ному».

Притча заклю­ча­ется сло­вами, на точный смысл и пол­ноту кото­рых не все обра­щают вни­ма­ние: мытарь вышел из церкви более оправ­дан­ным, чем фари­сей. Не ска­зано, что мытарь вышел оправ­дан­ным, а фари­сей осуж­ден­ным. Вот какая бес­ко­неч­ная милость Божия! Что фари­сеи гордые – теперь мы пони­маем, потому что мы – хри­сти­ане, читали Новый Завет, и, при всем несо­вер­шен­стве, у нас уже есть хри­сти­ан­ский взгляд, кото­рый отсут­ство­вал тогда. И с хри­сти­ан­ской точки зрения мы пони­маем, что фари­сей в своей гор­до­сти и наде­я­нии на свои дела не давал войти Богу в его сердце. При этом не ска­зано, что фари­сей вышел осуж­ден­ным, а мытарь оправ­дан­ным, но что мытарь ушел более оправ­дан­ным , то есть милость Боже­ствен­ная бес­ко­нечна. Какой бы ад ни состав­ляло состо­я­ние чело­ве­че­ской души, Гос­подь, Сошед­ший в ад, милует душу, осо­бенно если в ней есть хоть на воло­со­чек испо­ве­да­ния. А какое было испо­ве­да­ние? «Бла­го­дарю Тебя, Гос­поди». Наше основ­ное бого­слу­же­ние, литур­гия, по-дру­гому назы­ва­ется Евха­ри­стия, что по-гре­че­ски значит «бла­го­да­ре­ние». И это слово – «бла­го­дарю» – уже навело неко­то­рое оправ­да­ние на душу фари­сея.

Мы с вами много раз слы­шали о смысле этой притчи, о про­ти­во­по­став­ле­нии фари­сей­ской гор­до­сти и мыта­рева сми­ре­ния. Обра­тим только вни­ма­ние, что Гос­подь желает спасти и спа­сает всех: и раз­бой­ни­ков, и убийц, и блуд­ниц – ко всем про­яв­ляет Свое бес­ко­неч­ное мило­сер­дие, только к фари­сеям Он обра­щает много обли­чи­тель­ных речей. Гово­рит Гос­подь в святом Еван­ге­лии – уже нам гово­рит: Бере­ги­тесь закваски фари­сей­ской, кото­рая есть лице­ме­рие (Лк. 12, 1). В чем эта закваска состоит и чем она от «кваса» отли­ча­ется? «Кваса» у нас в общем-то нет, его не видно никому. Если сейчас кто-то начнет ходить и гово­рить: «Я не такой, как вы все, я к Богу гораздо более при­бли­жен, вы по одному псалму в день чита­ете, а я по целой Псал­тири», – может, конечно, он и юрод­ствует, но, во всяком случае, это настолько выхо­дит из внеш­них правил нашего хри­сти­ан­ского обычая, что никто так гово­рить не будет. Более того, если кому-то придет в голову такая мысль о себе, то едва ли он будет долго задер­жи­ваться на этой мысли, он ее про­го­нит как опас­ную. Но это вовсе не значит, что мы уже стя­жали мыта­рево сми­ре­ние, потому что закваска нахо­дится в глу­бине нашего сердца, в такой глу­бине – При­сту­пит чело­век, и сердце глу­боко (Пс. 63, 7), – кото­рая недо­ступна нашему соб­ствен­ному созна­нию. А в «карте памяти» нашего сердца мы можем найти бес­ко­неч­ные галочки, напри­мер: «я деся­тину даю», «я утрен­ние молитвы прочел», «я такому-то чело­веку мило­стыню подал», «к такому-то чело­веку, кото­рый крайне меня раз­дра­жал, я про­явил вели­кую снис­хо­ди­тель­ность и сказал “здрав­ствуйте” в ответ на его при­вет­ствие» и т. д. Это все мы внешне не про­яв­ляем, другим не гово­рим, но пока наше сердце не вымыто сле­зами, пока оно не станет чистым и про­зрач­ным, мы, конечно, никак не можем ска­зать, что всю закваску фари­сей­скую извергли.

Про­яв­ле­ний этого поло­же­ния тысячи и тысячи. Про­стей­шие из них свя­заны с реак­цией на то, что к нашему сми­ре­нию обра­тятся с каким-нибудь жест­ким словом. Обычно наше сми­ре­ние или отве­тит гневно, или пере­тер­пит, но внутри все будет кипеть. Это как раз и есть про­яв­ле­ние того, что мы из себя что-то пред­став­ляем, а значит, отде­ля­емся от всего осталь­ного. Эта гидра мно­го­глава, очень опасна, она явля­ется нача­лом и фун­да­мен­том нашей само­сти. Един­ствен­ная цель нашего подвига, един­ствен­ная цель нашего поста – стя­жать сми­ре­ние и любовь. Сми­ре­ние – это фун­да­мент нашего духов­ного дома, а любовь, по слову апо­стола Павла, союз совер­шен­ства (Кол. 3, 14). Должно быть и то, и другое. Более того, когда сми­ре­ние есть, на этом под­лин­ном фун­да­менте уже про­из­рас­тает любовь.

Неделя о блуд­ном сыне

Про­шед­шая Неделя о мытаре и фари­сее пока­зы­вает фун­да­мен­таль­ное про­ти­во­по­ло­же­ние греха и свя­то­сти, кото­рое состоит в про­ти­во­по­ло­же­нии фари­сей­ской гор­до­сти и мыта­рева сми­ре­ния. Сего­дняш­няя беседа будет посвя­щена Неделе о блуд­ном сыне и неко­то­рым свя­зан­ным с этой темой моти­вам, кото­рые будут зву­чать до начала Вели­кого поста. Я имею в виду, в первую оче­редь, псалом «На реках Вави­лон­ских» (Пс. 137), кото­рый имеет тесную связь с повест­во­ва­нием о блуд­ном сыне.

Тема блуд­ного сына опре­де­ляет вторую фун­да­мен­таль­ную кон­сти­ту­энту греха, кото­рую можно и пра­вильно назвать блудом. Слово «блуд» в цер­ковно-экзе­ге­ти­че­ском кон­тек­сте имеет два зна­че­ния. Первое зна­че­ние, в кото­ром мы обычно это слово упо­треб­ляем, озна­чает неза­кон­ное соеди­не­ние тел, и в этом отно­ше­нии данное слово не всегда бук­вально при­ме­нимо к каю­ще­муся чело­веку. Есть более широ­кое зна­че­ние слова «блуд», кото­рое эти­мо­ло­ги­че­ски свя­зано с поня­тием «заблуж­даться», «заблу­диться», и озна­чает всякий отход чело­века от путей Божиих. И если мы вни­ма­тельно будем читать Свя­щен­ное Писа­ние, от Книги Бытия до Откро­ве­ния Иоанна Бого­слова, если мы будем читать святых отцов, то обна­ру­жим, что эти поня­тия – чистота и цело­муд­рие с одной сто­роны и блуд с другой – всегда исполь­зу­ются как сим­волы отно­ше­ния чело­века или народа к Богу. Чело­век (или народ) то сохра­няет свою вер­ность Богу, то уходит с Боже­ствен­ных путей, и тогда Гос­подь через про­ро­ков (вклю­чая про­ро­че­ства, содер­жа­щи­еся в Апо­ка­лип­сисе Иоанна Бого­слова) именно в кате­го­риях супру­же­ской измены, в кате­го­риях блуда обли­чает этот отход. Поэтому и данная тема, и соб­ственно притча о блуд­ном сыне затра­ги­вает каж­дого из нас.

Мы только тогда сможем ска­зать себе, что в какой-то сте­пени при­никли к Пре­да­нию Церкви, когда его мотивы будут одно­вре­менно зву­чать и в Свя­щен­ном Писа­нии, и в нашем сердце, и в бого­слу­же­нии, и в миро­вой исто­рии, и абсо­лютно на всех уров­нях, при­мерно так же, как один и тот же текст или образ может зву­чать на разных языках, в разных пере­во­дах, изоб­ра­же­ниях, пре­лом­ле­ниях и вос­при­я­тиях, но у него будет одно и то же содер­жа­ние.

Обра­тимся теперь к притче о блуд­ном сыне. У неко­то­рого чело­века было два сына, и млад­ший сын сказал отцу: «Отче, дай мне сле­ду­ю­щую мне часть имения» (Лк. 15, 12). Как это пони­мать, если назы­вать вещи своими име­нами? При нор­маль­ном порядке дел отец перед своей смер­тью пишет заве­ща­ние, в кото­ром делит свое иму­ще­ство между наслед­ни­ками, в данном случае между двумя бра­тьями. Значит, если это жела­ние млад­шего сына выра­зить совер­шенно откро­венно, то полу­чится сле­ду­ю­щее: «Отец, я вообще не могу уже тер­петь, когда ты нако­нец умрешь? Дого­во­римся так: ты как бы для меня уже умер, а если ты для меня умер, дай мне то, что бы мне сле­до­вало, если бы ты умер на самом деле».[1]

И отец раз­де­лил им имение. В притче, разу­ме­ется, под отцом пони­ма­ется Бог, и тема «как если бы ты уже умер» вообще явля­ется фун­да­мен­таль­ной для греха, начи­ная с диа­вола. Бук­валь­ный пере­вод при­ставки «диа» озна­чает «раз­де­ле­ние», и диа­волу[2] изна­чально при­суще жела­ние обхо­диться без Бога, как если бы Его не было.

По про­ше­ствии немно­гих дней млад­ший сын, собрав все, пошел в даль­нюю сто­рону и там рас­то­чил имение свое, живя рас­путно (Лк. 15, 13). Дальше Еван­ге­лие гово­рит о том, что настал вели­кий голод в той стране, и он начал нуж­даться; и пошел, при­стал к одному из жите­лей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней (Лк. 15, 14—15). Это рас­сказ не о ком-то другом, а о нас. Мы можем не поки­дать своей ком­наты, но когда наш внут­рен­ний чело­век при­хо­дит на рас­пу­тья, когда мы или пре­да­емся соб­ствен­ным фан­та­зиям, отры­ва­ясь от реаль­но­сти, или попа­даем в вир­ту­аль­ный мир, без раз­бора смотря теле­ви­зор, про­водя много вре­мени в Интер­нете, то, телом никуда не пере­ме­ща­ясь, мы уходим дей­стви­тельно «на страну далече». Это выра­жа­ется и в наших житей­ских оцен­ках, только обычно мы их при­ме­няем не к самим себе, а к кому-то дру­гому. «Где ты сейчас нахо­дишься?» – задаем мы вопрос чело­веку, кото­рый нас не слышит, и видно, что его мысли где-то витают. Это реаль­ный пример такой жизни «на стране далече», т. е. не в оте­че­ском доме – реаль­ном мире, кото­рый создал Бог. Неда­ром Гос­подь исполь­зует образ свиней, кото­рые в Ветхом Завете и в совре­мен­ной Ему Иудее счи­та­лись нечи­стыми живот­ными (мы эту тему свиней знаем из дру­гого еван­гель­ского эпи­зода, в кото­ром Хри­стос изго­нял бесов из несчаст­ных бес­но­ва­тых людей: И бесы про­сили Его: если выго­нишь нас, то пошли нас в стадо свиней (Мф. 8, 31)). Свиньи здесь озна­чают стра­сти. Пре­бы­вая в их плену, даже только внут­ренне – внешне ничего без­за­кон­ного мы, может, и не делаем – мы пита­емся пищей стра­стей, этими сви­ными рож­цами, кото­рые вообще-то не явля­ются нор­маль­ной пищей для людей. Но, упо­доб­ля­ясь этому нечи­стому живот­ному, чело­век счи­тает такую пищу нор­маль­ной и посто­янно испы­ты­вает ее недо­ста­ток.

Читаем о блуд­ном сыне далее: Придя же в себя, сказал: сколько наем­ни­ков у отца моего избы­то­че­ствуют хлебом, а я умираю от голода (Лк. 15, 17). Нам очень важно обра­тить вни­ма­ние, что пока­я­ние или обра­ще­ние начи­на­ется с того, что чело­век при­хо­дит в себя. Пре­бы­вать в себе, что свт. Феофан Затвор­ник назы­вает «внут­рь­пре­бы­ва­нием», – это одно из началь­ных усло­вий для какой бы то ни было духов­ной жизни, потому что чело­век рас­се­ян­ный, чело­век, нахо­дя­щийся «вне», нахо­дится, в тер­ми­но­ло­гии этой притчи, «на стране далече». И это «вне» необя­за­тельно гео­гра­фи­че­ское, т. е. не только когда мы теле­ви­зор смот­рим, или в окно на улицу, или мух счи­таем на потолке, но и когда нам кажется, что мы сосре­до­то­чи­лись на себе, а на самом деле поз­во­ляем все­воз­мож­ным полу­дрем­ным-полу­ре­аль­ным меч­та­ниям завла­де­вать собой. По дру­гому образу, кото­рый при­над­ле­жит преп. Иоанну Лествич­нику, вели­кому аске­ти­че­скому писа­телю (ему посвя­щен в Вели­кий пост отдель­ный вос­крес­ный день), такой чело­век подо­бен быв­шему хозя­ину дома, на кото­рого напали раз­бой­ники, его самого свя­зали, а в доме делают, что хотят. Это состо­я­ние чело­века, кото­рый нахо­дится «вне».

Довольно ярко подоб­ное состо­я­ние пока­зано в извест­ном фильме «Мат­рица». Чело­век, кото­рому кажется, что он ест, в дей­стви­тель­но­сти сам явля­ется пищей падшим духам. Падшие духи после гре­хо­па­де­ния не имеют своего соб­ствен­ного бытия, и они рады гре­хо­па­де­нию чело­века вообще и каж­дому про­яв­ле­нию этого гре­хо­па­де­ния в част­но­сти, потому что оно явля­ется входом в дом чело­века, где они могут питать и вос­пол­нять свою отсут­ству­ю­щую при­роду.

И решил он так: «Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согре­шил против неба и пред тобою, и уже недо­стоин назы­ваться сыном твоим; прими меня в число наем­ни­ков твоих » (Лк. 15, 18—19). И он встал, пошел к отцу своему, а отец загодя узнал, что воз­вра­ща­ется его сын, вышел ему навстречу. Блуд­ный сын успел про­из­не­сти лишь часть заго­тов­лен­ной речи: «Отче! я согре­шил против неба и пред тобою, и уже недо­стоин назы­ваться сыном твоим», – но заклю­чи­тель­ные слова «прими меня в число наем­ни­ков твоих» отец не дал ему про­из­не­сти. И это обсто­я­тель­ство имеет фун­да­мен­таль­ное зна­че­ние, потому что Бог готов любить нас, тер­петь нас, про­щать нам, мило­сер­до­вать о нас до бес­ко­неч­но­сти. Но Он не согла­сен только на одно, а именно, чтобы мы с Ним всту­пали в какие-либо иные отно­ше­ния, кроме доб­ро­вольно сынов­них. Чело­век – только сын. Это может быть ушед­ший сын, это может быть согре­шив­ший сын, это может быть про­пав­ший сын, это может быть умер­ший сын, но это только сын и нико­гда – раб или наем­ник. И под­твер­дил это отно­ше­ние отец тем, что дал на руку его пер­стень , что озна­чает цар­ствен­ное досто­ин­ство сына царева.

Этот сын мой был мертв и ожил, про­па­дал и нашелся (Лк. 15, 24). Обра­тим вни­ма­ние на после­до­ва­тель­ность, в кото­рой упо­треб­ля­ются эти соче­та­ния. Она выгля­дит немного непо­нят­ной, потому что по пер­вому ощу­ще­нию смерть кажется боль­шей ката­стро­фой, чем про­пажа. Но в плане обще­ния с Богом это не так.

Я знаю из своего опыта и из опыта многих роди­те­лей: бывает так, что дети про­па­дают в самом бук­валь­ном смысле – или задер­жи­ва­ются на час, или задер­жи­ва­ются на день; или, как у извест­ного мне чело­века, задер­жи­ва­ются на месяц, и тогда мука от неиз­вест­но­сти такова, что мать, кото­рая пере­жи­вала это, гово­рила: «Вот если бы я знала, что мой сын мертв, я бы его уже опла­кала, а эта неиз­вест­ность – ее я пере­не­сти не могу». И это отно­сится не только к обла­сти наших есте­ствен­ных эмоций, но и к обла­сти вза­и­мо­от­но­ше­ний между чело­ве­ком и Богом. Потому что смерть – это смерть, а про­пажа – это неиз­вест­ность, кото­рая порой мучает больше, чем боль от есте­ствен­ной утраты. Поэтому отец сна­чала гово­рит, а потом еще раз повто­ряет, что этот сын мой был мертв и ожил, про­па­дал и нашелся .

Дальше сле­дует тема стар­шего сына, кото­рая вам хорошо известна. Это сын, кото­рый не уходил. И этот сын себя ведет диа­мет­рально про­ти­во­по­ложно Сыну Божию Гос­поду Иисусу Христу, если мы перей­дем от притчи к ее реаль­ному про­об­разу. У них есть сход­ство, потому что Гос­подь Иисус Хри­стос – Бого­че­ло­век, он нико­гда не раз­ры­вал с Богом, ибо Он Сам есть Бог Сын, всегда послуш­ный Богу Отцу. Но отно­ше­ние Гос­пода Иисуса Христа ко всем Своим бра­тьям по чело­ве­че­ству про­ти­во­по­ложно отно­ше­нию стар­шего сына из притчи, потому что это отно­ше­ние при­ня­тия про­ще­ния бра­тьям, и более, чем при­ня­тия, – жертвы за даро­ва­ние про­ще­ния.

Мы в своей жизни высту­паем порой и в роли млад­шего сына (по при­чи­нам, о кото­рых я уже рас­ска­зал), и в роли отца (кото­рый стра­дает от того, что не знает, где нахо­дится его дитя), и в роли стар­шего сына. В этой роли мы высту­паем по самым разным пово­дам, в том числе в кон­тек­сте нашей повсе­днев­ной цер­ковно-общин­ной жизни. И кон­текст этот (то, что я говорю, необя­за­тельно отно­сится к каж­дому из вас, но это рас­про­стра­нен­ная цер­ковно-пси­хо­ло­ги­че­ская реак­ция) таков: есть цер­ков­ная община, есть ее члены, кото­рые с самого начала в ней состоят; община суще­ствует через общее бого­слу­же­ние, через общее При­ча­стие; воз­глав­ля­ется эта община пас­ты­рем, свя­щен­ни­ком. Если в эту общину при­хо­дит чело­век, не такой, как мы, при­хо­дит с улицы, чем-то стран­ный, при­шед­ший из мира греха, то он одним своим видом и пове­де­нием нару­шает уже при­ня­тые частично глас­ные, частично неглас­ные пра­вила. И вдруг свя­щен­ник все свое вни­ма­ние обра­щает на этого вновь при­шед­шего (конечно, пра­вильно делает, потому что посту­пает по образу Божию и по образу Сына Божия Иисуса Христа). В серд­цах многих воз­ни­кает рев­ность, зависть и осуж­де­ние. Я, напри­мер, помню эпизод, кото­рый имел место в 70‑е годы, когда откры­тых церк­вей было мало, когда люди в цер­ковь ходить боя­лись, когда ходили только посто­ян­ные при­хо­жане. Дело было на все­нощ­ной под обыч­ный вос­крес­ный день. Народу было очень немного, так ска­зать, все свои, и мой духов­ный отец совер­шал елео­по­ма­за­ние. В это время в цер­ковь зашли две девицы, совер­шенно из дру­гого мира: накра­шен­ные, нескромно одетые и т. д., и т. п. Всех, кто там при­сут­ство­вал, охва­тили ужас, смя­те­ние и трепет. А батюшка, когда их увидел, обра­тился к ним: «Здрав­ствуйте, хоро­шие мои! Вот и вы пришли!» – и все­воз­мож­ным обра­зом их при­ве­тил. Дай нам Бог всем так посту­пать, причем от самой глу­бины своего суще­ства, потому что мы – люди «мно­го­этаж­ные», слож­ные, мы можем заста­вить себя так посту­пить, и это лучше, чем если бы мы посту­пали про­ти­во­по­ложно; но искрен­нее хрис-топо­доб­ное отно­ше­ние к людям, подоб­ным млад­шему сыну, при­об­ре­та­ется неко­то­рым подви­гом и неко­то­рым духов­ным опытом.

Одно­вре­менно и неслу­чайно в церкви, начи­ная со все­нощ­ной Недели о блуд­ном сыне и на всех вос­крес­ных все­нощ­ных до начала Вели­кого поста, поется псалом 136 «На реках Вави­лон­ских». Внеш­нее содер­жа­ние этого псалма, его исто­ри­че­ская канва посвя­щена Вави­лон­скому плену, тра­ги­че­ской стра­нице в жизни еврей­ского народа. При­веду его в рус­ском сино­даль­ном пере­воде.

При реках Вави­лона, там сидели мы и пла­кали, когда вспо­ми­нали о Сионе (Пс. 136, 1). Вави­лон, напо­ми­наю вам, появ­ля­ется в Свя­щен­ном Писа­нии начи­ная со стро­и­тель­ства Вави­лон­ской башни. Эти­мо­ло­гия этого слова мно­го­значна. С одной сто­роны, «Вави­лон» озна­чает «сме­ше­ние», потому что там было осу­ществ­лено сме­ше­ние языков, с другой – аккад­ское слово «Вави­лон» бук­вально пере­во­дится как «врата Бога», а также как «запу­тан­ный узор», «слу­чай­ное, посто­рон­нее». Таким обра­зом, мы имеем все осно­ва­ния счи­тать и по эти­мо­ло­гии, и по самому, как вы сейчас уви­дите, содер­жа­нию этого псалма, что Вави­лон – земля чужая.

Там пле­нив­шие нас тре­бо­вали от нас слов песней, и при­тес­ни­тели наши – весе­лья: «про­пойте нам из песней Сион­ских» (Пс. 136, 3). Внеш­нее содер­жа­ние этих слов совер­шенно понятно, а по внут­рен­нему зна­че­нию… Я вас посто­янно при­зы­ваю пони­мать все то, что мы читали в Писа­нии, в том числе исто­ри­че­ские повест­во­ва­ния, как своего рода рас­сказ о том, что про­ис­хо­дит в душе чело­века. А внут­рен­нее пони­ма­ние таково: песни сион­ские – это молитва, земля – это сердце. Каждый из нас по своему опыту знает, как в зави­си­мо­сти от того, нахо­дится ли сердце в самом себе (а в самом себе – это значит нахож­де­ние в Боге) или в пле­не­нии страстьми, так и молитва: течет сама собой или, и это бывает гораздо чаще, дается с вели­ким при­нуж­де­нием.

Если я забуду тебя, Иеру­са­лим, забудь меня дес­ница моя (Пс. 136, 5). То есть в духов­ном отно­ше­нии это все та же память отчего дома, кото­рая должна у нас при­сут­ство­вать, даже если мы нахо­димся далеко от него.

Когда я имел милость Божию в 97‑м году быть в святом городе Иеру­са­лиме, он про­из­вел на меня неиз­гла­ди­мое впе­чат­ле­ние. Дей­стви­тельно, этот город назы­вают «пятым Еван­ге­лием», потому что созда­ется впе­чат­ле­ние, что мы при­сут­ствуем глу­би­ной сердца при собы­тиях, кото­рые там про­ис­хо­дили. В момент пре­бы­ва­ния там слова Если забуду тебя, Иеру­са­лим, забудь меня дес­ница моя были для меня (и вряд ли только для меня) настолько оче­вид­ными. Более того, было настолько оче­видно, что эту запо­ведь – пом­нить об Иеру­са­лиме, даже если иметь в виду именно земной Иеру­са­лим, – так легко испол­нить, потому что это ощу­ще­ние невоз­можно забыть! Но, увы, как и все люди, кото­рые довольно быстро ока­зы­ва­ются на земле чужой, я никак не могу ска­зать, что даже по про­ше­ствии срав­ни­тельно неболь­шого вре­мени уда­ется эту запо­ведь вспом­нить…

Если совер­ша­ется иудей­ская сва­дьба по иудей­скому рели­ги­оз­ному обряду, то в эту цере­мо­нию (так было изна­чально и сейчас про­дол­жа­ется) входит такой обряд: жених бро­сает об пол бокал и при этом про­из­но­сит слова, не свя­зан­ные с любо­вью к буду­щей супруге или еще с чем-то подоб­ным, а про­из­но­сит именно: «Если забуду тебя, Иеру­са­лим, пусть отсох­нет моя правая рука». Таким обра­зом, свя­тость брач­ных отно­ше­ний и семей­ного дома свя­зы­ва­ется с любо­вью к Иеру­са­лиму.

Послед­ние слова этого псалма, кото­рые при внеш­нем про­чте­нии многих вводят в сму­ще­ние, я по-сла­вян­ски прочту, потому что это при­выч­нее слы­шать: Дщи Вави­лоня ока­ян­ная, блажен, иже воз­даст тебе воз­да­я­ние твое, еже воз­дала еси нам. Блажен, иже имет и раз­биет мла­денцы твоя о камень (Пс. 136, 8–9). Конечно, раз­би­вать о камни детей даже самых жесто­ких людей – значит на зло отве­чать вопи­ю­щим зло­дей­ством.

В отли­чие от людей вет­хо­за­вет­ной пси­хо­ло­гии, для кото­рых в тече­ние многих сто­ле­тий до при­ше­ствия Гос­пода Иисуса Христа было нор­мально вос­при­ни­мать эти слова бук­вально, мы их пони­маем духовно, в соот­вет­ствии с тем, как нам реко­мен­дуют святые отцы. В свя­то­оте­че­ском пони­ма­нии «мла­денцы» – это помыслы, «отвле­че­ния», кото­рые в мгно­ве­ние ока пере­но­сят нас на бес­ко­неч­ное рас­сто­я­ние от Бога в чужую землю. Эти помыслы, как об этом гово­рит весь свя­то­оте­че­ский опыт, а также и наш неболь­шой соб­ствен­ный, лучше пора­жать в начале, то есть в мла­ден­че­ском состо­я­нии, чем дожи­даться, пока через собе­се­до­ва­ние с нами, через наше соуча­стие они раз­рас­тутся до того, что нами овла­деют и пре­вра­тятся в страсть.

Третий текст из Писа­ния, сопря­жен­ный с темой блуд­ного сына, это апо­столь­ское посла­ние. Все мне поз­во­ли­тельно, но не все полезно; все мне поз­во­ли­тельно, но ничто не должно обла­дать мною. Пища для чрева, и чрево для пищи и т. д. Разве не знаете, что тела ваши суть члены Хри­стовы? Итак отниму ли члены у Христа, чтобы сде­лать их чле­нами блуд­ницы? Да не будет! Или не знаете, что сово­куп­ля­ю­щийся с блуд­ни­цею ста­но­вится одно тело с нею? ибо ска­зано: «два будут одна плоть» (1Кор. 13—16). Непо­сред­ственно эти слова апо­стола Павла отно­сятся к блуду, пони­ма­е­мому бук­вально, но, конечно, эти слова имеют и духов­ное зна­че­ние. Потом эта тема – «блуд­ница» – дости­гает своей пол­ноты, своего апо­фе­оза в Апо­ка­лип­сисе Иоанна Бого­слова в образе Вави­лон­ской блуд­ницы, кото­рая, по тол­ко­ва­нию самого же про­рока и еван­ге­ли­ста Иоанна Бого­слова, сидит на водах многих. Воды озна­чают народы, блуд­ница – гре­хов­ные начала мира сего. Всякий раз, когда мы входим в обще­ние с миром, плотью и диа­во­лом, мы делаем про­ти­во­по­лож­ное тому, что нам запо­ве­до­вал настав­ник духов­ной жизни XIX века свт. Игна­тий Брян­ча­ни­нов. Он гово­рил, что целью чело­ве­че­ского пока­я­ния явля­ется рас­торг­нуть обще­ние со всеми пад­шими духами. Еще раз, точно так же, как в фильме «Мат­рица» или в недавно вышед­шем романе Вик­тора Пеле­вина «Empire V», при той иллю­зии, что мы пита­емся этими сви­ными рож­цами, на самом деле эта гре­хов­ная стихия мира сего на нас пара­зи­ти­рует , и мы явля­емся для нее инстру­мен­тами.

Пока­я­ние явля­ется нашей забо­той в дни Вели­кого поста, и поэтому мы должны снова и снова обра­щаться к притче о блуд­ном сыне, к другим тек­стам Свя­щен­ного Писа­ния на эту тему, потому что они акту­альны для жизни души каж­дого чело­века. Но также они акту­альны и для цер­ков­ной жизни, потому что пра­во­сла­вие – это то, что идет к Богу, а не заблуж­да­ется. Отход от путей Божиих в исто­рии чело­ве­че­ства ста­но­вится все более явным. Неда­ром мы наше время назы­ваем апо­ста­сий­ным (от гре­че­ского слова ποστασία – отступ­ни­че­ство), а люди, нахо­дя­щи­еся вне Церкви, – пост­хри­сти­ан­ским. Это послед­нее по суще­ству состо­я­ние блуд­ного сына (до его пока­я­ния). Заме­тим, что в про­екте Евро­пей­ской кон­сти­ту­ции даже нет упо­ми­на­ния о хри­сти­ан­ских корнях евро­пей­ского содру­же­ства. Много есть и других про­яв­ле­ний, они все у нас перед гла­зами. А гораздо суще­ствен­ней то, что у нас не так, как у первых хри­стиан, когда зло было вовне, а внутри у хри­стиан была свя­тость. Наша борьба с грехом осу­ществ­ля­ется не только на какой-то внеш­ней тер­ри­то­рии, она осу­ществ­ля­ется внутри наших сердец. Досто­ев­ский гово­рил: «Дьявол с Богом борется, и поле битвы – сердца людей». Поэтому исто­рия о блуд­ном сыне имеет в нашей жизни много про­яв­ле­ний.

И воз­ни­кает вопрос: а кто в резуль­тате стал лучше – воз­вра­тив­шийся блуд­ный сын или остав­шийся стар­ший сын, даже если бы он не был таким завист­ли­вым? Это очень труд­ный вопрос и, веро­ятно, на него нет общего ответа. Для того чтобы пояс­нить свою мысль, я хочу напом­нить эпизод жития одной из люби­мых учениц преп. Сера­фима Саров­ского, кото­рую не так давно при­чис­лили сна­чала к лику мест­но­чти­мых, а теперь и все­рос­сий­ских святых. Это Марфа Диве­ев­ская, скон­чав­ша­яся в очень раннем воз­расте, кото­рую перед ее кон­чи­ной отец Сера­фим постриг в вели­кую схиму и потом назы­вал «началь­ни­цей над диве­ев­скими сиро­тами в Цар­ствии Небес­ном». Одна­жды сестра Марфы спро­сила ее о каком-то саров­ском монахе. Она и гово­рит: «А как выгля­дят монахи-то, на батюшку, что ли, похожи?» Сестра уди­ви­лась и спра­ши­вает: «Ведь ты так часто ходишь в Саров, разве не видела, что спра­ши­ва­ешь?» – «Нет, ведь я ничего не вижу и не знаю; батюшка Сера­фим мне при­ка­зал нико­гда не гля­деть на них, и я так повя­зы­ваю платок на глаза, чтобы только видеть у себя под ногами дорогу». Она являет собой пример чело­века, кото­рый достиг высших сте­пе­ней свя­то­сти и при этом остался совер­шенно неис­ку­шен­ным, даже во взгляде, не при­част­ным зла. И упо­мя­ну­тый мной сего­дня преп. Иоанн Лествич­ник тоже гово­рит: «Многие из не вку­сив­ших сласти греха, поелику не знают зла сего, бывают сво­бодны и от борьбы». И в первых главах Апо­ка­лип­сиса Иоанна Бого­слова Гос­подь через Ангела Своего обра­ща­ется к насто­я­телю Церкви и гово­рит о людях, кото­рые не знают так назы­ва­е­мых глубин сата­нин­ских (Откр. 2, 24). Но это, конечно, далеко не ко всем отно­сится. И мы можем при­ве­сти про­ти­во­по­лож­ный пример вели­кой святой, преп. Марии Еги­пет­ской, память кото­рой мы будем совер­шать на пятой неделе Вели­кого поста, а на первой сед­мице будем читать Вели­кий канон Андрея Крит­ского, в кото­ром она тоже упо­ми­на­ется. Она все пути блуда прошла и достигла вели­ких сте­пе­ней свя­то­сти через пока­я­ние.

Неделя о Страш­ном Суде

Неделю о Страш­ном Суде есте­ственно рас­смот­реть в ком­плексе с преды­ду­щим днем, а именно с Все­лен­ской (роди­тель­ской) мясо­пуст­ной суб­бо­той. Это один из тех дней, когда совер­ша­ется все­цер­ков­ное поми­но­ве­ние усоп­ших, и неслу­чайно день вос­по­ми­на­ния Страш­ного Суда и поми­но­ве­ние усоп­ших стоят по вре­мени рядом. Как об этом пишут святые отцы, чело­век помимо других дела­ний, кото­рые должны в нем посто­янно при­сут­ство­вать, в част­но­сти трез­ве­ния и молитвы, должен иметь в виду то, что свт. Феофан, Затвор­ник Вышен­ский, назы­вает «памя­тью послед­них». Это пре­бы­ва­ю­щая в глу­бине сердца память смерти, память Страш­ного Суда, память ада, память рая. То, что Цер­ковь при­зы­вает нас эту память в себе воз­об­но­вить именно в порядке под­го­товки к Вели­кому посту, тоже неслу­чайно. Вели­кий пост – время пока­я­ния, в част­но­сти время испо­веди, и настав­ники духов­ной жизни, когда гово­рят о таин­стве Пока­я­ния, выдви­гают два вза­и­мо­свя­зан­ных кри­те­рия, кото­рые явля­ются необ­хо­ди­мыми усло­ви­ями под­лин­но­сти и пло­до­нос­но­сти пока­я­ния. Первый кри­те­рий состоит в том, что чело­век должен стоять, ожидая начала своей испо­веди так, словно сразу после испо­веди к нему придет смерть. Такое тре­пет­ное, трез­вен­ное отно­ше­ние спо­соб­ствует тому, чтобы чело­век не просто пере­чис­лял свои грехи, а чтобы сердце чело­века было сокру­шенно и сми­ренно. И парал­лельно – стоять так, как будто сразу после испо­веди чело­век при­хо­дит на Страш­ный Суд, на кото­ром грехи, испо­ве­дан­ные искренно, от всего сердца, на Страш­ном Суде не вспо­ми­на­ются. По этой при­чине Цер­ковь и уста­но­вила так назы­ва­е­мое поми­но­ве­ние усоп­ших, т. е. память смерти, и память Страш­ного Суда совер­шать в дни, от кото­рых уже неда­леко до свя­того Вели­кого поста.

Первый вопрос, кото­рый при­хо­дит в голову, такой: почему, когда чело­век уми­рает, он не попа­дает сразу же на Страш­ный Суд? Ведь он уже во время земной жизни сделал все хоро­шие и плохие дела, по кото­рым его можно судить. Второй вопрос состоит в том, что если чело­век опять-таки во время своей земной жизни сделал все, что мог, хоро­шего и пло­хого, зачем тогда устра­и­вать роди­тель­ские суб­боты, пода­вать запи­сочки о упо­ко­е­нии, молиться за усоп­ших дома и т. д.? Что мы можем испра­вить по отно­ше­нию к этим усоп­шим людям? Но Пре­да­ние святой Церкви настав­ляет нас, чтобы мы обя­за­тельно моли­лись за усоп­ших, гово­рит о том, что Страш­ный Суд будет только тогда, когда пре­кра­тится бытие этого мира и будет иметь место все­об­щее вос­кре­се­ние мерт­вых. И ответ на постав­лен­ные вопросы таков: чело­век будет судиться не только по делам, словам и мыслям, кото­рые он успел осу­ще­ствить во время своей земной жизни, но и по тем хоро­шим или плохим плодам, кото­рые при­несли другие люди, свя­зан­ные с этим чело­ве­ком род­ствен­ными или иными узами. Самый про­стой пример – это дети и роди­тели, потому что, конечно, люди во многом себя реа­ли­зуют само­сто­я­тельно, но во многом они реа­ли­зуют и те настав­ле­ния, про­граммы и запо­веди, кото­рые полу­чили от роди­те­лей. Разу­ме­ется, не только от роди­те­лей, все люди влияют друг на друга самым разным обра­зом. И это вли­я­ние бывает и худым, и благим. Поэтому, когда чело­век молится о ком-то, то если он молится с бла­го­дар­но­стью к нему, не обя­за­тельно ему быть мно­го­ре­чи­вым в этой молитве, но сердце должно иметь память того бла­гого, чем он обязан тому чело­веку, за кото­рого молится. И это сви­де­тель­ство любви, конечно, вос­хо­дит к пре­столу Бога, Кото­рый есть Любовь. Если же речь идет об участи души чело­века, кото­рый вызы­вает бес­по­кой­ство, то эта молитва в неко­то­ром смысле выра­жает готов­ность если не иску­пить, потому что не может чело­век своей силой иску­пить грехи дру­гого чело­века, но про­явить любовь и соуча­стие через просьбу о про­ще­нии. Поэтому молитва, кото­рую один чело­век при­но­сит за дру­гого, прямо или кос­венно, через много сто­ле­тий после кон­чины их обоих вносит вклад в окон­ча­тель­ный суд. Вот по этой вза­им­ной свя­зан­но­сти людей имеет место то обсто­я­тель­ство, что окон­ча­тель­ный суд будет после все­об­щего вос­кре­се­ния мерт­вых.

Это отно­сится осо­бенно к свя­щен­ни­кам, учи­те­лям, вос­пи­та­те­лям – тем, кто сеет семена в других людях. И то, какие плоды – благие или худые – про­из­рас­тут из этих семян, ска­жется на окон­ча­тель­ном суде над этими людьми. Это ответ на вопросы, почему надо молиться за усоп­ших и почему Страш­ный Суд будет осу­ществ­лен только после все­об­щего вос­кре­се­ния мерт­вых.

Теперь что каса­ется самого Страш­ного Суда. То, что по этому поводу гово­рит Гос­подь, каза­лось бы, настолько ясно, что ника­ких вопро­сов не вызы­вает. Смысл чита­е­мого в церкви Еван­ге­лия (Мф. 25, 31—46): когда придет Сын Чело­ве­че­ский во славе Своей, собе­рутся перед Ним все народы, тогда Он отде­лит одних от других, как пас­тырь отде­ляет овец от козлов. И дальше будет судить поло­жи­тельно или отри­ца­тельно, кратко говоря, в зави­си­мо­сти от того, мило­стивы были эти люди к своим близ­ким или нет: «Был болен и посе­тили Меня» или «Был болен и не посе­тили Меня». И когда Его спро­сят, соот­вет­ственно, спа­сен­ные и погиб­шие, как же это было, когда мы Тебя нико­гда не видели, то Он скажет: «Поскольку вы это сде­лали (или не сде­лали) одному из малых сих», т. е. близ­ких вам людей, «значит сде­лали (или не сде­лали) Мне». Все очень просто: Бла­женны мило­сти­вые, ибо они поми­ло­ваны будут (Мф. 5, 7).

Но опять воз­ни­кает несколько вопро­сов у любо­пыт­ных. Если все так просто, зачем вообще гро­мада того, что свя­зано с цер­ков­ной жизнью? Зачем поститься, молиться, ходить в цер­ковь, читать Еван­ге­лие и при­ча­щаться Святых Хри­сто­вых Таин, и т. д., и т. п., когда все это не будет пред­ме­том Страш­ного Суда? А пред­ме­том Страш­ного Суда, как ясно из этой притчи, будет очень про­стая вещь – мило­стивы мы или не мило­стивы. Ответ на этот вопрос состоит в том, что через пост, через молитву, через таин­ства Святой Церкви, через все то бес­ко­нечно многое, что нам дает Цер­ковь, чело­веку пре­по­да­ется помощь к тому, чтобы он стал мило­сти­вым. И это, соб­ственно, явля­ется кри­те­рием под­лин­но­сти или иска­жен­но­сти того пути, кото­рым идет чело­век. Каза­лось бы, другой ответ на этот вопрос дает, скажем, преп. Сера­фим Саров­ский, когда он гово­рит, что целью или кри­те­рием хри­сти­ан­ской жизни явля­ется бла­го­дать Свя­того Духа. Но эти вещи неот­де­лимы друг от друга. Если чело­век имеет под­лин­ную бла­го­дать Свя­таго Духа, то его сердце явля­ется мило­сти­вым. Под­лин­ное мило­сер­дие чело­века ука­зы­вает на то, что это чело­век бла­го­дат­ный. А у чело­века, не живу­щего цер­ков­ной жизнью, нет всех тех ресур­сов, кото­рые идут от Бога для того, чтобы стать мило­сти­вым в той пол­ноте, в какой мило­стивы были святые, в какой Все­ми­ло­сти­вым явля­ется Бог.

Еще одна деталь, кото­рая может вызвать удив­ле­ние, а именно, причем тут овцы и козлы? Потому что чело­век (хотя мы можем в при­падке раз­дра­же­ния кого-то «козлом» назвать, разве только хри­сти­ан­ская веж­ли­вость, может, уже не поз­во­лит) в прин­ципе не похож ни на овцу, ни на козла. И что же, это срав­не­ние с овцами и коз­лами явля­ется слу­чай­ным? Этого странно ожи­дать от Еван­ге­лия. Но странно и это срав­не­ние, потому что если пас­ту­хов спро­сить, то среди всех тех, кого они пасут, более упря­мых, тупых и труд­ных домаш­них живот­ных, чем овцы, они не назо­вут. Я тоже в тече­ние дли­тель­ного вре­мени при­над­ле­жал к тем людям, кото­рые не пони­мали, причем тут овцы и козлы, пока в бого­слу­же­ниях Недели о Страш­ном Суде в одном из тро­па­рей не прочел о тон­ко­сти и гру­бо­сти, соот­вет­ственно, овец и козлов. Тон­кость, чув­стви­тель­ность, дели­кат­ность – это такие каче­ства чело­века, кото­рые очень часто в пра­во­слав­ном вза­им­ном обра­ще­нии, мягко говоря, не ценятся. А на самом деле это кате­го­рии, кото­рые сопря­жены с кате­го­рией мило­сти­во­сти. И поэтому когда мы в самых разных отно­ше­ниях желаем, напри­мер, пока­зать, что мы не «интел­ли­гент­ни­чаем» и т. д., поз­во­ляем себе гру­бость в любом смысле этого слова, не надо думать, что это похвально или хотя бы ней­трально по отно­ше­нию к духов­ной жизни, потому что люди мило­сти­вые обычно бывают тон­кими и дели­кат­ными, и наобо­рот.

Да, неко­то­рые святые отцы, как совсем древ­ние, так и более близ­кие к нам по вре­мени, при­ме­няли к своим пасо­мым то, что в совре­мен­ной тер­ми­но­ло­гии можно назвать шоко­вой тера­пией. Но мы смот­рим на их поступки внеш­ним взгля­дом, не пони­мая, что эти святые отцы были духо­носны, что они делали это по бла­го­дати Свя­того Духа, и вос­при­ни­ма­лось это именно как дей­ствие бла­го­дати Свя­того Духа (это не значит, что всегда страшно легко вытер­петь, когда тебя сми­ряют).

И, соот­вет­ственно, это при­но­сило духов­ный плод. Когда сейчас очень многие, осо­бенно нео­фиты и неко­то­рые моло­дые батюшки, не стяжав бла­го­дати Свя­того Духа, не стяжав под­лин­ной мило­сти­во­сти, сми­ряют своих пасо­мых, да и не только их, ничего хоро­шего из этого не полу­ча­ется. Соот­но­ше­ние между дели­кат­но­стью и мило­сти­во­стью и, соот­вет­ственно, гру­бо­стью и жесто­ко­стью надо нам уяс­нить, чтобы не было иска­же­ний в нашей духов­ной жизни.

И еще одну вещь хочу ска­зать отно­си­тельно Страш­ного Суда, отно­си­тельно того, кто и как спа­сется или не спа­сется. Мы всегда знаем, что Гос­подь Иисус Хри­стос явля­ется Судьей на этом Страш­ном Суде, но не обра­щаем вни­ма­ния на то, что Он же явля­ется под­су­ди­мым. Он принял на Себя нашу при­роду, Он пре­бы­вает в каждом из нас, Он не только во время Своей земной жизни, но от альфа до омега делает все воз­мож­ное, чтобы спасти чело­века: Се, стою при дверех и толку (Откр. 3, 20), Он гово­рит о Своих убий­цах: Прости им, Отче, ибо не ведают, что творят (Лк. 23, 34). Он явля­ется одно­вре­менно и Тем, кто за всех греш­ни­ков отве­чает. Поэтому мы не должны мыс­лить о Страш­ном Суде только по образу суда зем­ного, на кото­ром высту­пают про­ку­роры, адво­каты, а мы как под­су­ди­мые, кото­рые ни за что не могут отве­тить. На Страш­ном Суде самый глав­ный – Тот, Кото­рый принял на Себя зара­нее весь Суд – это Гос­подь Иисус Хри­стос. Только в такой пер­спек­тиве можем мы гово­рить о Страш­ном Суде.

Про­ще­ное вос­кре­се­нье

Хотя сле­ду­ю­щую неделю мы назы­ваем Про­ще­ным вос­кре­се­ньем, строго говоря, Про­ще­ное вос­кре­се­нье – это вечерня вос­крес­ного дня, в конце кото­рой совер­ша­ется чин про­ще­ния обид. А сам этот вос­крес­ный день вместе с его все­нощ­ной и литур­гией назы­ва­е­ется Вос­по­ми­на­ние Ада­мова изгна­ния.

В бого­слу­же­нии этого дня есть такой икос, при­над­ле­жа­щий Роману Слад­ко­певцу, заме­ча­тель­ному пес­но­писцу V века:

Седе Адам тогда и пла­кася, прямо сла­до­сти Рая, рукама бия лице, и гла­го­лаше: Мило­стиве, поми­луй мя пад­шаго.

Видев Адам ангела изри­нувша, и затво­рив­шаго боже­ствен­наго сада дверь, воз­дох­нув вельми, и гла­гола: Мило­стиве, поми­луй мя пад­шаго.

Спо­боли Раю стя­жа­телю обни­щав­шему, и шумом твоих лист­вий умоли Соде­теля, да не затво­рит тя: Мило­стиве, поми­луй мя пад­шаго.

Раю все­доб­ро­де­тель­ный, все­свя­тый, все­бо­га­тый, Адама ради насаж­ден­ный, и ради Евы заклю­чен­ный, умоли Бога о падшем: Мило­стиве, поми­луй мя пад­шаго.

Пес­но­пе­ние напи­сано от лица Адама, и сви­де­тель­ствует оно о том, что автор этого пес­но­пе­ния вошел в такую сте­пень вос­при­я­тия реаль­но­сти, при кото­рой он себя пози­ци­о­ни­рует как изгнан­ный из рая Адам, нахо­дя­щийся пред вра­тами Рая. Это нор­маль­ная исход­ная пози­ция для того, чтобы начать путь Вели­кого поста, кото­рый может быть обо­зна­чен и как путь воз­вра­ще­ния. Роман Слад­ко­пе­вец не един­ствен­ный святой, кото­рый обра­щался к Богу от лица Адама. Был такой вели­кий рус­ский святой, преп. Силуан Афон­ский, кото­рый под­ви­зался на Святой Горе Афон; про него есть книга, состав­лен­ная его духов­ным сыном архи­манд­ри­том Софро­нием, кото­рую я всем без исклю­че­ния сове­тую про­чи­тать. Если не все части этой книги всем равно инте­ресны и доступны, то писа­ния самого старца Силу­ана (один из раз­де­лов) так духовны, так духо­носны, что, как спра­вед­ливо отме­чает архи­манд­рит Софро­ний, прямо в духе Иоанна Бого­слова напи­саны. Это, без­условно, очень уте­ши­тель­ное чтение. В част­но­сти, там есть раздел, кото­рый назы­ва­ется «плач Адамов». Я весь его зачи­ты­вать не буду, а прочту лишь несколько абза­цев:

«Скучал Адам на земле, и горько рыдал, и земля была ему не мила. Он тос­ко­вал о Боге и гово­рил:

– Ску­чает душа моя о Гос­поде и слезно ищу Его. Как мне Его не искать? Когда я был с Ним, душа моя была весела и покойна, и враг не имел ко мне доступа; а теперь злой дух взял власть надо мною, и колеб­лет, и томит душу мою, и потому ску­чает душа моя о Гос­поде даже до смерти, и рвется дух мой к Богу, и ничто на земле не весе­лит меня, и ничем не хочет душа моя уте­шиться.

– Скучаю я по Тебе, Гос­поди, и слезно ищу Тебя. Как мне Тебя не искать? Ты дал мне познать Тебя Духом Святым, и это знание Божие влечет мою душу слезно искать Тебя.

Не мила мне пустыня. Не милы мне высо­кие горы, ни луга, ни леса, ни пение птиц; ничто мне не мило. Душа моя в вели­кой печали: я оскор­бил Бога. И если бы взял меня Гос­подь снова в Рай, то и там буду скор­беть и пла­кать: зачем я Бога люби­мого оскор­бил».

Сами про­чи­тайте книгу, там несколько стра­ниц посвя­щено Ада­мову плачу. Пре­по­доб­ный Силуан вошел в состо­я­ние Адама и как Адам пред вра­тами Рая молился Гос­поду, плакал – это есть квинт­эс­сен­ция пока­я­ния, к кото­рому нас при­зы­вает Цер­ковь.

Спо­собны ли мы на это без ими­та­ции, без под­делки? Я не могу судить о каждом кон­кретно, но в прин­ципе – нет. Это состо­я­ние Ада­мово явля­ется для нас не началь­ным (хотя Святая Цер­ковь с этого пред­ла­гает начать подвиг Вели­кого поста), а иско­мым. Преп. Силуан, как, навер­ное, и Роман Слад­ко­пе­вец, вос­ходя по сте­пе­ням духов­ной жизни, при­об­рел такую целост­ность вос­при­я­тия всей пол­ноты чело­ве­че­ской при­роды, собран­ной в при­роде Адама, что вобрал в себя всю глу­бину чело­ве­че­ской пад­ше­сти и дей­стви­тельно мог стоять перед Богом, как Адам. Что каса­ется нас, то, вообще говоря, мы настолько раз­бро­саны, рас­сре­до­то­чены, все наши грехи отдель­ными частями пла­вают где-то внутри нас и вне нас, и дей­стви­тельно стать перед Богом подобно Адаму, так, как стояли пре­по­доб­ные Силуан Афон­ский и Роман Слад­ко­пе­вец, – это, в свою оче­редь, тре­бует труда соби­ра­ния. Поэтому пози­ция Ада­мова изгна­ния, с одной сто­роны, явля­ется нача­лом нашего пока­я­ния, а реально – это та цель­ность, кото­рая может к нам посте­пенно прийти по мере того, как мы все более и более полно соби­ра­емся в нашем пока­я­нии перед Гос­по­дом.

Вторая часть бого­слу­же­ния пред­сто­я­щего вос­кре­се­нья – вечерня с чином про­ще­ния обид. Неко­то­рые люди задают сле­ду­ю­щий вопрос: когда мы соби­ра­емся в цер­ковь на корот­кую, но тро­га­тель­ную службу Про­ще­ного вос­кре­се­нья, то не только люди, между собой зна­ко­мые, просят друг у друга про­ще­ния, но и незна­ко­мые могут под­хо­дить с этим друг к другу – какой в этом смысл? Мы чуть позже и на этом вопросе оста­но­вимся, но сна­чала более про­стой вопрос, отно­си­тельно про­ще­ния друг другу. Св. пророк Исаия гово­рит: Таков ли тот пост, кото­рый Я избрал, день, в кото­рый томит чело­век душу свою, когда гнет голову свою, как трост­ник, и под­сти­лает под себя рубище и пепел? Это ли назо­вешь постом и днем, угод­ным Гос­поду?

То есть это не то, что Бог избрал, хотя при­мерно это мы и под­ра­зу­ме­ваем под постом. Вот пост, кото­рый Я избрал: раз­реши оковы неправды, раз­вяжи узы ярма, и угне­тен­ных отпу­сти на сво­боду, и рас­торгни всякое ярмо (Ис. 58, 5–6). Когда мы читаем эти слова и пыта­емся при­ме­нять их к себе, то воз­ни­кает неко­то­рое недо­уме­ние: каза­лось бы, речь идет о судье или тюрем­щике, в веде­нии кото­рого нахо­дятся заклю­чен­ные, и он имеет воз­мож­ность их отпу­стить или не отпу­стить, разо­рвать или не разо­рвать их цепи. И вот Гос­подь пред­ла­гает раз­вя­зать. На самом деле это отно­сится к каж­дому из нас. Если мы вник­нем в свое сердце, не вообще , а по отно­ше­нию кон­кретно к дан­ному чело­веку, и обна­ру­жим по отно­ше­нию к нему актив­ную нена­висть, непри­язнь, агрес­сию, зло­рад­ство и т. д., иногда и этого нет, а холод, рав­но­ду­шие, высо­ко­ме­рие, пре­воз­но­ше­ние – что угодно, кроме любви, – это повод для внут­рен­ней работы. Потому что отно­ше­ние явля­ется той связ­кой, кото­рой мы свя­заны с этим чело­ве­ком, как каторж­ники одной цепью. И она зака­ба­ляет нашу душу и зака­ба­ляет его душу. Поэтому Гос­подь гово­рит: Каким судом судите, таким будете судимы (Мф. 7,2). И это, в общем, соот­вет­ствует и нашему здра­вому смыслу, и поня­тиям пси­хо­ло­гии, кото­рая обра­щает наше вни­ма­ние на то, что те отри­ца­тель­ные атри­буты, кото­рые мы при­пи­сы­ваем тому или иному чело­веку, часто явля­ются про­ек­цией наших соб­ствен­ных качеств.

Так или иначе, пред­ва­ри­тель­ным усло­вием поста, нача­лом поста, нача­лом соб­ствен­ного пока­я­ния явля­ется про­ве­де­ние довольно труд­ной работы. Труд­ной, потому что она отно­сится к каж­дому чело­веку по отдель­но­сти, а не ко всем вместе: «Про­стите меня…» Если с каким-то чело­ве­ком нет внеш­него кон­фликта, но внутри у нас небла­гое рас­по­ло­же­ние – значит, нужно над этим рабо­тать: Бог смот­рит на сердце. И, конечно, думать, что мы за один день, Про­ще­ное вос­кре­се­нье, всю эту огром­ную работу про­де­лаем, а потом уже, осво­бож­ден­ные от всех худых меж­че­ло­ве­че­ских отно­ше­ний, будем идти само­сто­я­тельно спа­саться, – иллю­зия. Первый толчок, первый импульс, конечно, дается как уста­новка в Про­ще­ное вос­кре­се­ние, но в прин­ципе работа по кон­крет­ному осу­ществ­ле­нию второй запо­веди о любви к ближ­ним обя­за­тельно должна про­дол­жаться в тече­ние поста.

Теперь о том, чтобы про­сить про­ще­ния у незна­ко­мых. Неза­ви­симо от того, имеем ли мы такое духов­ное зрение, как, напри­мер, у преп. Силу­ана, или, как это реально имеет место, наше духов­ное зрение огра­ни­ченно, такое же небла­гое рас­по­ло­же­ние у нас есть по отно­ше­нию ко всему миру. Об этом про­ни­ца­тельно писал Досто­ев­ский, о все­об­щей вине каж­дого друг перед другом – под­лин­ной, конечно, вине и под­лин­ном пока­я­нии, а не о само­об­ви­не­нии, кото­рое как иска­же­ние пси­хики может при­сут­ство­вать у чело­века. Пред­ме­том нашей пока­ян­ной работы может быть не только раз­дра­же­ние против кон­крет­ных близ­ких людей, но и против госу­дар­ствен­ных вла­стей, и против чего угодно дру­гого.

Мит­ро­по­лит Анто­ний Сурож­ский пред­ла­гал такую после­до­ва­тель­ность осу­ществ­ле­ния пока­я­ния. Первый этап – когда чело­век кается так, как это у нас при­нято: просто обду­мы­вает, что он не так сказал, или сделал, или помыс­лил, и сожа­леет об этом, и испо­ве­дует это в таин­стве Пока­я­ния – тут далеко не уйдешь. Второй этап – когда мы себя по отно­ше­нию к каж­дому чело­веку пред­став­ляем как бы абсо­лютно про­зрач­ными, и он видит не только то, что мы ему гово­рим с милой улыб­кой, а состо­я­ние нашего сердца по отно­ше­нию к нему. Если мы посмот­рим на себя таким обра­зом, могут и слезки появиться.

И, нако­нец, третий уро­вень – когда в каче­стве зер­кала пред­ле­жит Свя­щен­ное Писа­ние. И тогда нам нужно вни­кать в запо­веди Хри­стовы. Вни­кать именно в пер­спек­тиве пока­я­ния. Они в себе содер­жат Цар­ство Небес­ное. Вот оно при­бли­зи­лось к нам, и мы должны вни­кать в запо­веди так, чтобы наше сердце отве­чало без вся­кого при­твор­ства: «Эта запо­ведь – ты ее любишь?» – «Да». Все, пере­хо­дим к сле­ду­ю­щей запо­веди. Есть запо­веди в Еван­ге­лии, кото­рым все наше сердце откры­ва­ется с радо­стью и гово­рит: «Да, я это люблю». А ведь выпол­нять в ново­за­вет­ном отно­ше­нии с Богом можно только ту запо­ведь, кото­рую любишь.

Смот­рим дальше: напри­мер, запо­ведь – любовь к врагам. «Нет, если Гос­подь так гово­рит, то, навер­ное, это пра­вильно, и надо выпол­нять, но у меня в душе ничто не откли­ка­ется». Это уже должно быть пред­ме­том испо­веди, значит, в этом у нас бес­чув­ствие, а ведь святые отцы гово­рили, что все запо­веди надо выпол­нять: не так, что любим – выпол­нять, а что не любим – не выпол­нять. И выпол­нять именно в духе. Не так, как в Ветхом Завете – внешне испол­нять какие-то пра­вила, а всем серд­цем отдаться запо­веди.

И, нако­нец, послед­ний вари­ант. Его мы тоже должны осу­ществ­лять без сле­пого под­чи­не­ния – если Бог пове­лел, значит, так и есть. Допу­стим: Бла­жени есте, егда поно­сят вам (Мф. 5, 11).

Это третий уро­вень, на кото­ром мы можем осу­ществ­лять пока­я­ние. В связи с этим скажу про молитву Ефрема Сирина. Мы уже о ней упо­ми­нали, об одном из ее про­ше­ний. Но в ней каждое слово, если вник­нуть в него, имеет очень глу­бо­кий смысл. Напри­мер, «Гос­поди и Вла­дыко живота моего…» мы про­хо­дим, не обра­щая вни­ма­ния. А ведь это испо­ве­да­ние пре­да­ния себя в руки Божии. И каждый раз, подобно тому, как в Свя­щен­ное Писа­ние надо смот­реть, как в зер­кало, так и, прежде чем гово­рить эту молитву, мы можем зада­вать себе вопрос: «Дей­стви­тельно ли мы всем своим серд­цем хотим устро­иться так, чтобы не самим дер­жать руку на руле, а чтобы вла­ды­кой нашей жизни был Гос­подь?» Ответ не так уж и ясен. Более того, пока еще самость в нас не умерла, пока мы не достигли конца пути борьбы со стра­стями, то послед­нее, что уни­что­жа­ется – это внут­ри­сер­деч­ное, иногда нами самими не пол­но­стью осо­знан­ное жела­ние само­вла­стия. Со слов «Гос­поди и Вла­дыко живота моего…» мы должны начи­нать, но, как часто бывает в духов­ной жизни и вообще в жизни Церкви, это и конец, потому что когда мы пол­но­стью пре­да­емся Богу, в какой-то сте­пени мы при­бли­жа­емся к тому, чтобы Боже­ствен­ная бла­го­дать заклю­чила нас в Себе.

Далее в молитве Ефрема Сирина гово­рится о празд­но­сти, унынии. Об этом, дей­стви­тельно, наи­бо­лее уместно гово­рить именно в Вели­кий Пост, потому что Цер­ковь Святая, в том числе и воин­ству­ю­щая Цер­ковь на земле, все время пре­бы­вает под таин­ствен­ным про­мыс­лом Божиим. И люди на своем опыте могут убе­диться в том, что духов­ное состо­я­ние в празд­ник, духов­ное состо­я­ние в будние дни, духов­ное состо­я­ние чело­века в пост (я сейчас говорю о чело­веке цер­ков­ном) раз­ли­ча­ются между собой, поскольку Цер­ковь соборна, всех нас соби­рает. И мы можем иногда засви­де­тель­ство­вать, что пост – это, с одной сто­роны, время особой бла­го­дати, потому что дается нам бла­го­дать обна­же­ния своей души и само­по­зна­ния, а с другой сто­роны – это время труд­ное, потому что под­дер­жи­ва­ю­щая нас бла­го­дать Божия как бы ума­ля­ется, и мы оста­емся наедине с самими собой. При этом входят в дей­ствие слова свя­ти­теля Фео­фана, Затвор­ника Вышен­ского: «Боль­шин­ство людей подобны дре­вес­ной стружке, свер­ну­той коль­цом вокруг соб­ствен­ной пустоты». И когда эта пустота обна­жа­ется, дей­стви­тельно тяжело бороться с духом празд­но­сти и уныния, сино­ни­мом кото­рых явля­ется пустота. И тут мы должны тер­петь: Пре­тер­пев­ший же до конца спа­сется (Мф. 10, 22). Может быть, в пост в этом духов­ном смысле тер­петь при­хо­дится больше, чем в другие дни цер­ков­ного года.

Зна­че­ние слов «цело­муд­рие» и «сми­рен­но­муд­рие» не исчер­пы­ва­ется тем, что про­ти­во­по­ложно всяким нечи­стым и блуд­ным нава­жде­ниям. Просто эти нава­жде­ния наи­бо­лее точно пред­став­ляют то, что нару­шает целост­ность ума. А целост­ность ума – это поня­тие более широ­кое. Вели­кий пост – время, когда мы, как блуд­ный сын, воз­вра­ща­емся к себе от рас­се­ян­но­сти, кото­рая в широ­ком смысле слова может быть названа блудом.

Путь Вели­кого поста

Пост – это путь, концом кото­рого явля­ется Пасха. В этом смысле пост явля­ется обра­зом жиз­нен­ного пути чело­века и хри­сти­а­нина, если он осу­ществ­ля­ется так, как должно, а именно памя­туя, что цель хри­сти­а­нина – жизнь вечная и вос­кре­се­ние во Христе вос­крес­шем.

В духов­ной жизни мы должны, и Вели­кий пост нам об этом напо­ми­нает, одно­вре­менно иметь два про­ти­во­по­лож­ных взгляда на самих себя.

Первый взгляд – это трез­вое виде­ние себя такими, какие мы есть, и это трез­вое виде­ние должно нас при­во­дить ко сми­ре­нию. С другой сто­роны, как гово­рит апо­стол Петр, ста­рай­тесь делать твер­дым ваше звание и избра­ние (2Пет. 1, 10).

В чем же наше звание и избра­ние? Это – не меньше того, больше чего быть не может. Как гово­рит свт. Афа­на­сий Вели­кий, Бог стал чело­ве­ком для того, чтобы чело­век стал богом. И только если мы будем иметь этот мас­штаб тре­бо­ва­ний, тогда у нас и пока­я­ние будет пра­виль­ным. Гос­подь не согла­сен, чтобы мы мело­чи­лись. «Где уж нам… лишь бы нам вот это… дай Бог нам вот это…» – очень непра­виль­ное рас­по­ло­же­ние духа, когда чело­век вместо того, чтобы при­об­ре­тать под­лин­ное сми­ре­ние, начи­нает зани­жать тре­бо­ва­ния к себе.

В молитве мы тоже должны быть очень откры­тыми и искрен­ними перед Богом. Мы должны про­сить о том, что дей­стви­тельно лежит у нас на сердце, но одно­вре­менно все-таки желать, чтобы у нас на сердце были не только мелочи, не только заботы о земной жизни, и не было просьб о тех или иных духов­ных даро­ва­ниях или ощу­ще­ниях. Ничто в конеч­ном счете не должно быть пред­ме­том наших про­ше­ний, кроме Самого Бога. Ника­кие Божии дары ни на земле, ни на Небе недо­ста­точны для того, чтобы испол­нить чело­века таким, как его создал Бог.

Вели­кий пост условно раз­де­ля­ется на две части: первая часть – это Святая Четы­ре­де­сят­ница, а вторая часть – это Страст­ная неделя вместе с Верб­ным вос­кре­се­ньем и Лаза­ре­вой суб­бо­той.

Чем эти части отли­ча­ются? Тем, что во время первой обшир­ной части мы в основ­ном зани­ма­емся пока­я­нием, обра­щая вни­ма­ние на самих себя. Конечно, не так, чтобы это сопря­га­лось с эго­из­мом и эго­цен­триз­мом: «Я спа­са­юсь, отой­дите, не мешайте мне, что вы все ко мне при­ста­ете?» и т. д. Мы это необя­за­тельно гово­рим, но иногда думаем о наших ближ­них, кото­рых нам Гос­подь как анге­лов посы­лает, чтобы выяв­ля­лись наши стра­сти: «Как все хорошо, а они мешают своими такими неду­хов­ными про­бле­мами…» Тем не менее мы все-таки ста­ра­емся в Четы­ре­де­сят­ницу при­об­ре­сти через пока­я­ние пользу своей душе.

А сама Страст­ная неделя – это время, когда мы должны забыть о себе и вслед за Хри­стом идти путем, веду­щим на Гол­гофу.

И все же надо ска­зать, что это, может быть, харак­терно именно для нас, потому что у первых хри­стиан не было Вели­кого поста в том смысле и той про­дол­жи­тель­но­сти, как сейчас или в недав­нем про­шлом. У первых хри­стиан было в связи с цен­траль­ным собы­тием хри­сти­ан­ской жизни – Пасхой, два слова: Пасха стра­да­ний и Пасха Славы. При­мерно это соот­вет­ствует послед­ним дням Страст­ной сед­мицы, Кресту и смерти, и Свет­лому Хри­стову Вос­кре­се­нию. При тепе­реш­нем образе бла­го­че­стия у нас Пасха – все раду­ются – по одну сто­рону, а Вели­кий пост оста­ется по другую сто­рону. Это выра­жа­ется, в част­но­сти, в том, что нельзя срав­нить коли­че­ство людей, кото­рые при­хо­дят в цер­ковь на Пасху, с коли­че­ством людей, кото­рые про­во­дят Вели­кий пост вообще и Страст­ную неделю в осо­бен­но­сти, не отходя от Креста Хри­стова (я имею в виду в цер­ков­ном бого­слу­же­нии).

В пер­во­хри­сти­ан­ские вре­мена кате­го­рии «хри­сти­а­нин» и «святой» были сино­ни­мами, это можно обна­ру­жить, читая посла­ния апо­стола Павла, и цен­тром бытия хри­стиан были не духов­ные про­блемы – как пока­яться или как испра­виться, – а Сам Хри­стос, и они за Ним сле­до­вали. Для них уча­стие в Пасхе стра­да­ний и в Пасхе Славы не были раз­дельны, потому что не было двух отдель­ных пасх, а была одна Пасха, слава кото­рой про­гля­ды­вала в апо­фе­озе стра­да­ния и бого­остав­лен­но­сти на Кресте и кото­рая в своем тор­же­стве, уже по ту сто­рону «плотию уснув яко мертв», была неотъ­ем­лема от вос­по­ми­на­ния о цене, запла­чен­ной за эту победу над адом и смер­тью.

Сейчас бого­слу­жеб­ная книга, кото­рая отно­сится к служ­бам Вели­кого поста, назы­ва­ется Пост­ная Триодь, а та, что отно­сится к Пасхе и тому, что за ней сле­дует, – Цвет­ная Триодь; так вот, раньше Цвет­ная Триодь начи­на­лась не с Пасхи, а с Лаза­ре­вой суб­боты. Этим под­чер­ки­ва­лось един­ство Страст­ной недели (Пасхи стра­да­ний) и Пасхи Славы.

Это каса­ется пер­вого раз­ли­че­ния дней Вели­кого поста – на Четы­ре­де­сят­ницу и Страст­ную неделю. Есть еще и другое раз­ли­че­ние, а именно: суб­боты и вос­кре­се­нья Вели­кого поста явля­ются пост­ными только в пище­вом отно­ше­нии. Устав гово­рит, что в будние дни Вели­кого поста уста­нов­лено воз­дер­жа­ние от вина и елея, а в суб­бот­ние и вос­крес­ные дни они допус­ка­ются в пищу. Даже в пище под­чер­ки­ва­ется отли­чие суббот и вос­кре­се­ний Вели­кого поста от сед­мич­ных или буд­нич­ных дней.

А что каса­ется бого­слу­же­ния, то в суб­бо­тах и вос­кре­се­ньях Вели­кого поста ничего пост­ного в бого­слу­же­ниях нет. Чисто внешне это можно обна­ру­жить по обла­че­ниям свя­щен­но­слу­жи­те­лей – темным в буд­нич­ные дни Вели­кого поста и цвет­ным в суб­боты и вос­кре­се­нья. И самое глав­ное: в будние дни Вели­кого поста имеет место спе­ци­фи­че­ская пост­ная струк­тура бого­слу­же­ний, а суб­бот­ние и вос­крес­ные службы в целом такие же, как в другие пери­оды цер­ков­ного года.

Святые отцы часто гово­рят, что Вели­кий пост – это та деся­тина вре­мени, кото­рую чело­век отдает Богу. (По закону Мои­се­еву деся­тую часть иму­ще­ства веру­ю­щий должен был отда­вать Богу, на храм или еще на какие-либо цели.) По ана­ло­гии с этим, гово­рят святые отцы, Вели­кий пост – это деся­тина вре­мени, кото­рая отда­ется Богу. Если мы про­из­ве­дем эле­мен­тар­ные ариф­ме­ти­че­ские дей­ствия и вспом­ним, что Вели­кий пост про­дол­жа­ется 49 дней, а в году 365 дней, то увидим, что так не полу­ча­ется. Деся­тина интер­пре­ти­ру­ется двумя спо­со­бами: первый способ – когда речь идет только о Четы­ре­де­сят­нице, а второй способ – когда мы изы­маем из этого счета суб­боты и вос­кре­се­нья Вели­кого поста, поскольку литур­ги­че­ски они дей­стви­тельно устро­ены совер­шенно не постно.

Для того, чтобы уяс­нить, в чем прин­ци­пи­аль­ное отли­чие между струк­ту­рой бого­слу­же­ния буд­нич­ных, или сед­мич­ных, дней Вели­кого поста от бого­слу­же­ний суббот и вос­кре­се­ний, нам нужно обра­титься к такому поня­тию, как суточ­ный круг бого­слу­же­ний. Пра­во­слав­ное бого­слу­же­ние слож­ное. Если поль­зо­ваться мета­фо­рой, для того, чтобы устав­щику или регенту понять, что он должен в данный момент испол­нить, ему надо сооб­ра­зо­вать много данных, при­мерно так же, как уста­но­вить коор­ди­наты дви­жу­ще­гося корабля. Коор­ди­нат довольно много. Первая – время суточ­ного круга: вечерня, утреня или часы; вторая – время сед­мич­ного круга, т. е. день недели; третья – время сол­неч­ного кален­даря, кото­рым поль­зу­ются в Церкви, допу­стим, 25‑е января; нако­нец, время лун­ного кален­даря, т. е. в каком поло­же­нии мы нахо­димся отно­си­тельно Пасхи. Соот­вет­ственно с этим устав­щик должен пони­мать, как сооб­ра­зо­вы­вать между собой тексты раз­лич­ных бого­слу­жеб­ных книг. Вообще в Пра­во­слав­ной Церкви исполь­зу­ется 48 бого­слу­жеб­ных книг. Это не значит, что в каждый момент нужно смот­реть в каждую из них, но две, три или четыре книги обя­за­тельно надо исполь­зо­вать.

Бого­слу­же­ния суточ­ного круга сле­ду­ю­щие: вечерня, пове­че­рие, полу­нощ­ница, утреня, первый час, третий час, шестой час, девя­тый час, потом опять вечерня, пове­че­рие, полу­нощ­ница… Круг есть круг. Но если мы вни­ма­тельно про­чи­таем Часо­слов (Часо­слов – это бого­слу­жеб­ная книга, кото­рая содер­жит неиз­ме­ня­е­мые пес­но­пе­ния суточ­ного круга, т. е. те, кото­рые исполь­зу­ются неза­ви­симо от числа или соот­но­ше­ния с Пасхой), то, кроме пере­чис­лен­ных служб, обна­ру­жим в каче­стве службы еще одно дело, кото­рое в Часо­слове назы­ва­ется «тра­пеза». В исконно цер­ков­ном пони­ма­нии тра­пеза – образ Тайной вечери и литур­гии. В Часо­слове ука­заны опре­де­лен­ные молитвы, чита­ю­щи­еся на тра­пезе. Дело так и постав­лено в мона­сты­рях.

Вообще говоря, трапез две. Как вы знаете, день не делится на восемь равных частей, по одной на каждую службу – службы груп­пи­ру­ются. Будем сейчас гово­рить не о все­нощ­ной, кото­рая по идее должна длиться всю ночь, а о буд­нич­ной службе, кото­рая бывает в мона­сты­рях или боль­ших при­хо­дах, где еже­дневно совер­ша­ется бого­слу­же­ние. И в дни вне поста службы тра­ди­ци­онно груп­пи­ру­ются сле­ду­ю­щим обра­зом: утреня, кото­рая в мона­сты­рях пред­ва­ря­ется полу­нощ­ни­цей, первый час, потом совер­ша­ется неко­то­рый пере­рыв (я сейчас в основ­ном апел­ли­рую к мона­стыр­ской жизни, где утреня или полу­нощ­ница могут быть или рано утром, или, от слова «полу­нощ­ница», в пол­ночь). В сле­ду­ю­щий раз соби­ра­ются в цер­ковь, допу­стим, в семь часов утра и служат третий час, шестой час, затем или литур­гия, если она в этот день совер­ша­ется, или так назы­ва­е­мая обед­ница, кото­рая ее заме­няет. И после этого во время вне поста совер­ша­ется первая тра­пеза. После этой тра­пезы пере­рыв, люди или отды­хают, или рабо­тают на послу­ша­ниях. Дальше начи­на­ется девя­тый час, вечерня (это бывает ранним вече­ром), а после этого вторая тра­пеза. И нако­нец, обычно по кельям в мона­сты­рях, бывает пове­че­рие и т. д. В обыч­ных при­ход­ских церк­вях ни пове­че­рие, ни полу­нощ­ница, как пра­вило, не совер­ша­ются. Но суть в том, что день рит­ми­зу­ется именно таким обра­зом. Из того, что я сказал, сле­дует, что пола­га­ется две тра­пезы в день. А что каса­ется сед­мич­ных дней Вели­кого поста, то для них струк­ту­ри­ро­ва­ние другое. С утра совер­ша­ется утреня, потом первый час, третий час, шестой час, девя­тый час (в сед­мич­ные дни Вели­кого поста литур­гии не бывает, ее заме­няет обед­ница или изоб­ра­зи­тельны), затем сле­дует вечерня. И после этого совер­ша­ется един­ствен­ная тра­пеза. По уставу в дни вне поста пища вку­ша­ется два раза в день, а в пост­ное время – один раз в день. А вече­ром уже чита­ется пове­че­рие. Соот­вет­ственно, по-раз­ному струк­ту­ри­ру­ется бого­слу­же­ние. Это первое отли­чие струк­туры бого­слу­же­ний в дни Вели­кого поста и в осталь­ные дни, в том числе в суб­боты и вос­кре­се­нья Вели­кого поста.

Теперь о литур­гии. Пост – это довольно слож­ное поня­тие. В него входит пище­вой пост, о кото­ром мы в первую оче­редь думаем, когда насту­пает время Вели­кого поста. Эта сто­рона поста в основ­ном всем ясна. И надо пом­нить (я сейчас не говорю о реаль­ной прак­тике, пост отли­ча­ется у мона­хов и у мирян), что по уставу в разные дни Вели­кого поста даже пища разная, и в суб­боту и вос­кре­се­нье елей и вино в пищу упо­треб­ля­ются, а по будним дням – нет. Во-вторых, чело­век как бы стоит на посту: это время, когда чело­век при­зы­ва­ется к тому, чтобы осо­бенно вни­ма­тельно сле­дить за своим серд­цем, не про­пус­кать чужое в свой внут­рен­ний мир. В‑третьих, что, к сожа­ле­нию, осо­бенно часто пре­да­ется забве­нию, это нераз­дель­ная связь поста и мило­сер­дия. По этому узна­ется, под­лин­ный у нас пост или мнимый. В первые вре­мена хри­сти­ан­ства эко­но­мика была иной, чем сейчас, и рас­ти­тель­ная пища стоила ощу­тимо дешевле, чем ско­ром­ная. Хри­сти­ан­ская община, у кото­рой было общее иму­ще­ство, на отказе от ско­ром­ной пищи эко­но­мила сред­ства, и эти сэко­ном­лен­ные сред­ства раз­да­ва­лись нищим. Эта акция мило­сер­дия была нераз­дельна с самой кате­го­рией поста. Хотя сейчас у нас другие усло­вия жизни, в том числе другие усло­вия цер­ков­ной жизни, но забы­вать о том, что плод поста, плод пока­я­ния – это мило­сер­дие, ни в коем случае нельзя. И конечно, если мы сами обна­ру­жи­ваем, или другие, «неду­хов­ные» люди, кото­рые около нас нахо­дятся, обна­ру­жи­вают, что мы очень хорошо постимся, но почему-то дела­емся все более и более раз­дра­жи­тель­ными и злоб­ными – тогда надо поду­мать, какое из зол меньше, и, может быть, сми­риться и пост осла­бить. Иногда гово­рят: «Одну просфору в день кушает, а чело­ве­ком заку­сы­вает». Это, конечно, край­ний случай, но такие люди тоже бывают. И если мы плывем в этом направ­ле­нии, то чем раньше мы оста­но­вимся, тем лучше.

Нако­нец, кроме всего того, о чем я вам сейчас сказал, есть литур­ги­че­ский пост. Литур­гия в узком смысле слова – это основ­ное цер­ков­ное бого­слу­же­ние, во время кото­рого совер­ша­ется таин­ство Евха­ри­стии, пре­ло­же­ние хлеба и вина в Тело и Кровь Хри­стовы. А в бук­валь­ном смысле «литур­гия» – это «общее дело», и речь идет именно о всяком бого­слу­же­нии в широ­ком смысле слова. В част­но­сти, литур­ги­че­ский пост выра­жен в спе­ци­фи­че­ской струк­туре бого­слу­же­ний, не вообще вели­ко­пост­ных, а в струк­туре бого­слу­же­ний сед­мич­ных, или буд­нич­ных дней Вели­кого поста. Еще одна деталь. Вне поста цер­ков­ная неделя начи­на­ется с вос­кре­се­нья, допу­стим, вос­кре­се­нье 3‑го гласа, потом идет поне­дель­ник 3‑го гласа и т. д., завер­ша­ется суб­бо­той 3‑го гласа, а сле­ду­ю­щее вос­кре­се­нье 4‑го гласа: начи­на­ется новая сед­мица. А с пер­вого дня Вели­кого поста бого­слу­жеб­ная сед­мица начи­на­ется с поне­дель­ника. Каза­лось бы, част­ность, но все это неко­то­рая духов­ная рит­мика, кото­рая спо­соб­ствует бла­гому про­ве­де­нию Вели­кого поста.

И глав­ное, литур­ги­че­ский пост выра­жа­ется в том, что в сед­мич­ные дни Вели­кого поста не поло­жено совер­ше­ние Боже­ствен­ной литур­гии . И она, строго говоря, не совер­ша­ется, то есть не совер­ша­ется таин­ство Евха­ри­стии – пре­ло­же­ния хлеба и вина в Тело и Кровь Хри­стову. Но для того, чтобы веру­ю­щих не остав­лять без При­ча­стия, по средам и пят­ни­цам Вели­кого поста совер­ша­ется так назы­ва­е­мая литур­гия Пре­ждео­свя­щен­ных Даров. Хотя в ее назва­нии есть слово «литур­гия», она отли­ча­ется от Боже­ствен­ной литур­гии, кото­рую служат еже­дневно, кроме Вели­кого поста и еще несколь­ких исклю­чи­тель­ных дней. Таин­ство Евха­ри­стии за этим бого­слу­же­нием не совер­ша­ется, что под­чер­ки­вает само назва­ние: те Дары, кото­рых при­ча­ща­ются верные во время Пре­ждео­свя­щен­ной литур­гии, были освя­щены не в этот день – среду или пят­ницу – а прежде , в пред­ше­ству­ю­щее вос­кре­се­нье. Таким обра­зом, в литур­гии Пре­ждео­свя­щен­ных Даров не совер­ша­ется таин­ство. Это очень важное отли­чие, и оно отча­сти раз­ру­шает сте­рео­тип, в соот­вет­ствии с кото­рым мы литур­гию и при­ча­стие отож­деств­ляем между собой. Мы идем на литур­гию часто с един­ствен­ной целью – для того, чтобы при­ча­ститься Святых Хри­сто­вых Таин. В этом случае для нас нет боль­шой раз­ницы, когда мы при­ча­сти­лись – в вос­кре­се­нье, в среду ли, когда литур­гии не поло­жено, а мы при­ча­ща­емся запас­ными Свя­тыми Таи­нами, или, как это бывает для боль­ных, свя­щен­ник пришел к нам домой и при­ча­стил нас. Но на самом деле раз­ница очень боль­шая, потому что литур­гия потому и назы­ва­ется «общее дело», что на ней общее дело совер­ша­ется. Это пони­ма­ние, к сожа­ле­нию, в зна­чи­тель­ной сте­пени утра­чено. Общее – это значит, что совер­шает литур­гию не свя­щен­ник или епи­скоп – он только пред­стоит, – а совер­шает слу­же­ние весь народ Божий, и при­ча­стие явля­ется только про­яв­ле­нием этого общего дела.

Неделя Тор­же­ства пра­во­сла­вия

Первое вос­кре­се­нье Вели­кого поста назы­ва­ется Неде­лей Тор­же­ства пра­во­сла­вия. Прежде всего я хотел бы рас­ска­зать, каким обра­зом возник этот празд­ник. Сейчас мы слова «тор­же­ство пра­во­сла­вия» вос­при­ни­маем в самом широ­ком смысле и в молебне этого дня бла­го­да­рим Бога и молимся за всю пол­ноту Пра­во­слав­ной Церкви. Но возник этот празд­ник в связи с кон­крет­ными духовно-исто­ри­че­скими собы­ти­ями, кото­рые имели место в IX веке в Визан­тии, в конце того пери­ода, кото­рый в исто­рии Церкви назы­ва­ется вторым пери­о­дом ико­но­бор­че­ства. Таким обра­зом, Тор­же­ство пра­во­сла­вия озна­ме­но­вало конец ико­но­бор­че­ской ереси, окон­ча­тель­ную победу ико­но­по­чи­та­ния. А поскольку во все­лен­ском аспекте ико­но­бор­че­ство было послед­ней ересью, то это одна из причин, но не един­ствен­ная, по кото­рой мы это собы­тие пони­маем как тор­же­ство пра­во­сла­вия в целом. Вопросы, свя­зан­ные с ико­но­по­чи­та­нием и ико­но­бор­че­ством, акту­альны не только для пери­ода VIIIIX веков. После победы ико­но­по­чи­та­ния они не поте­ряли своей акту­аль­но­сти, но как и всё, свя­зан­ное с дог­ма­тами, имеют вечное зна­че­ние.

Еще задолго до начала пер­вого пери­ода ико­но­бор­че­ства были хри­сти­ане, не при­ни­мав­шие почи­та­ния святых икон.

В част­но­сти, епи­скоп Евсе­вий, цер­ков­ный исто­рик, живший в IV веке, совре­мен­ник Кон­стан­тина Вели­кого, когда речь шла о том, чтобы пре­под­не­сти кому-то из цар­ского дома икону Спа­си­теля, по сви­де­тель­ству доку­мен­тов, вос­ста­вал против этого и против икон вообще, против того, что Бог может быть описан, что Он может быть изоб­ра­жен крас­ками. Выска­зы­ва­ния ико­но­бор­че­ского харак­тера суще­ство­вали доста­точно давно, но они имели част­ный харак­тер и не при­во­дили к кон­флик­там, кото­рые затра­ги­вали бы все цер­ков­ное обще­ство.

Так назы­ва­е­мый первый период ико­но­бор­че­ства начался при импе­ра­торе Льве по про­звищу Исавр, поскольку он был родом из мало­азий­ской обла­сти Исав­рии. На при­чи­нах воз­ник­но­ве­ния ико­но­бор­че­ского дви­же­ния мы сейчас оста­нав­ли­ваться не будем, тем более, что когда речь идет об исто­ри­че­ских собы­тиях, то не бывает еди­ного мнения, какие при­чины вызвали те или иные исто­ри­че­ские собы­тия; обычно это сово­куп­ность причин. Так или иначе, успех или неуспех этого дви­же­ния исто­ри­че­ски зави­сел от того, какую пози­цию зани­мал импе­ра­тор. Забе­гая вперед, можно ска­зать, что это типич­ная ситу­а­ция. Импе­ра­тор Лев в воен­ном и эко­но­ми­че­ском отно­ше­нии сделал очень много для про­цве­та­ния Визан­тии, и его авто­ри­тет спо­соб­ство­вал успеху его ико­но­бор­че­ской поли­тики. Если рас­смот­реть совер­шенно другую исто­ри­че­скую ситу­а­цию, это ана­ло­гично тому, как это было при Петре Первом в России: Петр, напри­мер, не жало­вал мона­хов, считая весь инсти­тут мона­ше­ства поме­хой к раз­ви­тию госу­дар­ства. Таким же обра­зом Лев Исавр пре­сле­до­вал всех, почи­тав­ших иконы: мона­стыри, духо­вен­ство, народ, особо пред­став­лен­ный, как под­чер­ки­ва­ется во всех исто­ри­че­ских хро­ни­ках, жен­щи­нами. Напри­мер, когда Исав­ром был брошен «проб­ный камень», а именно один из его воинов попы­тался раз­гро­мить сто­я­щее в центре Кон­стан­ти­но­поля метал­ли­че­ское ста­ту­ар­ное изоб­ра­же­ние рас­пя­того на Кресте Гос­пода Иисуса Христа, он был предан толпой само­суду. Эта толпа, как гово­рится в хро­ни­ках, состо­яла по боль­шей части из женщин и мона­хов. За это в свою оче­редь после­до­вали репрес­сии со сто­роны импе­ра­тор­ской власти. Нам еще важно отме­тить, что ни разу ико­но­борцы не высту­пали против почи­та­ния изоб­ра­же­ния Креста Хри­стова, они высту­пали именно против изоб­ра­же­ний ико­но­пис­ных. Поэтому воин, сохра­нив крест, не просто демон­ти­ро­вал оттуда изоб­ра­же­ние Гос­пода Иисуса Христа, а сим­во­ли­че­ски нанес топо­ром по лику несколько ударов. Так начался первый ико­но­бор­че­ский период, кото­рый про­хо­дил на всех уров­нях.

В 754 г. был созван первый ико­но­бор­че­ский собор, в кото­ром участ­во­вало очень много епи­ско­пов, искренне ссы­лав­шихся на боль­шое число тек­стов Вет­хого Завета, начи­ная с запо­веди Не делай себе кумира и ника­кого изоб­ра­же­ния того, что на небе вверху, и что на земле внизу (Исх. 20, 4). В Ветхом Завете, конечно, легко набрать очень много цитат, кото­рые можно интер­пре­ти­ро­вать как ико­но­бор­че­ские, т. е. как запре­ща­ю­щие изоб­ра­же­ние Бога. Ссы­ла­лись в том числе и на упо­мя­ну­того мною епи­скопа Евсе­вия, кото­рый был ари­а­ни­ном и свя­ти­тель­ство­вал при Кон­стан­тине Вели­ком. После этого при импе­ра­торе Кон­стан­тине Копро­ниме ико­но­бор­че­ство про­дол­жа­лось до пери­ода цар­ство­ва­ния св. импе­ра­трицы Ирины и пат­ри­ар­ше­ства свт. Тара­сия, при кото­рых в 787 г. состо­ялся Седь­мой Все­лен­ский Собор. На этом послед­нем Все­лен­ском Соборе ико­но­бор­че­ство было при­знано ересью и при­нято собор­ное поста­нов­ле­ние о почи­та­нии святых икон.

Но тем не менее вскоре ико­но­бор­че­ство воз­об­но­ви­лось, и после корот­кого пере­рыва снова на трон взошли импе­ра­торы-ико­но­борцы. Это очень слож­ная исто­рия, и нашей зада­чей не явля­ется вни­кать во все пери­пе­тии. Начался так назы­ва­е­мый второй период ико­но­бор­че­ства. И завер­шился он уже в IX веке, в 843 г. Кстати говоря, такая исто­ри­че­ская ситу­а­ция воз­ник­но­ве­ния ереси и победы над ней была и раньше. На Первом Все­лен­ском Соборе была осуж­дена ересь ари­ан­ства, но вскоре после этого она рас­про­стра­ни­лась заново повсе­местно: импе­ра­торы были ари­а­нами, все епи­скопы, кроме несколь­ких, были ари­а­нами, и только на Втором Все­лен­ском Соборе была одер­жана окон­ча­тель­ная победа над ари­ан­ством.

Ана­ло­гич­ная ситу­а­ция, хотя и на совер­шенно другом мате­ри­але, повто­ри­лась. После того, как на Седь­мом Все­лен­ском Соборе ересь ико­но­бор­че­ства была пре­одо­лена, она снова воз­об­но­ви­лась.

Послед­ним и самым после­до­ва­тель­ным ико­но­бор­цем был импе­ра­тор Феофил, супруга кото­рого импе­ра­трица Фео­дора была ико­но­по­чи­та­тель­ни­цей. Есть много пре­да­ний, кото­рые рас­ска­зы­вают о том, как импе­ра­тор засти­гал свою супругу и своих детей за покло­не­нием иконам, как они оправ­ды­ва­лись. Пре­да­ние, кото­рое содер­жится в Cинак­саре на службу Тор­же­ства пра­во­сла­вия, состоит в том, что импе­ра­тор Феофил тяжко забо­лел, и импе­ра­трица Фео­дора моли­лась о его жизни и о том, чтобы он отсту­пил от поги­бель­ной ереси. В виде­нии ей уже пред­став­ля­лось, как он истя­зу­ется неми­ло­сердно за свою ересь. Но она вымо­лила ему про­ще­ние, и пре­да­ние гово­рит о том, что он уже перед своей кон­чи­ной пока­ялся в ико­но­бор­че­ской ереси, обло­бы­зал иконы и в мире предал свой дух Гос­поду.

На этом исто­рия не кон­чи­лась. Импе­ра­трица вызвала из ссылки всех тех ико­но­по­чи­та­те­лей, кото­рые были сосланы и пре­даны все­воз­мож­ным репрес­сиям и мукам. Одного из них, напри­мер, звали Феодор Начер­тан­ный, потому что, по пре­да­нию, на его лице кале­ным желе­зом были напи­саны слова, хуля­щие его как ико­но­по­чи­та­теля. Все они были воз­вра­щены в Кон­стан­ти­но­поль, и на первое вос­кре­се­нье Вели­кого поста того 843 г. был назна­чен тор­же­ствен­ный крест­ный ход, на кото­ром должны были пре­дать ана­феме импе­ра­то­ров и пат­ри­ар­хов-ико­но­бор­цев, в том числе, конечно, и импе­ра­тора Фео­фила. И импе­ра­трица Фео­дора стала умо­лять всех ико­но­по­чи­та­те­лей, чтоб они ее супруга не вклю­чали в этот список. Эта идея в вос­торг их не при­во­дила, потому что они натер­пе­лись от него суще­ственно; но, тем не менее, она моли­лась, они моли­лись, и чудо по ее молит­вам совер­ши­лось: когда свиток раз­вер­нули, ока­за­лось, что Фео­фила среди ере­ти­ков нет. Таким обра­зом, 11 марта 843 г. был совер­шен по всему Кон­стан­ти­но­полю тор­же­ствен­ный крест­ный ход, кото­рый соб­ственно и полу­чил назва­ние Тор­же­ства пра­во­сла­вия.

Теперь, коль скоро я посто­янно говорю, что темой этих бесед явля­ется про­ник­но­ве­ние в тот бого­слов­ский мате­риал, кото­рый нам предо­став­ляет Вели­кий пост, обра­тимся к вопросу, какое отно­ше­ние имеет догмат об ико­но­по­чи­та­нии, сама прак­тика ико­но­по­чи­та­ния к основ­ному содер­жа­нию Вели­кого поста. Пока что речь шла об исто­ри­че­ском сов­па­де­нии, заклю­ча­ю­щемся в том, что собы­тие, о кото­ром я рас­ска­зы­вал, про­изо­шло на первой неделе Вели­кого поста. Оно могло бы с таким же успе­хом про­изойти в любой день года, не име­ю­щий ника­кого отно­ше­ния к Вели­кому посту. В дей­стви­тель­но­сти эта тема – икона – очень тесно свя­зана с содер­жа­нием нашего духов­ного пути и, в част­но­сти, с темой Вели­кого поста. Для того чтобы это понять, мы должны пере­ве­сти вни­ма­ние с руко­тво­рен­ных икон, о кото­рых идет речь в ико­но­по­чи­та­нии в узком смысле слова, к иконам неру­ко­тво­рен­ным, или к неру­ко­тво­рен­ным обра­зам. Таким неру­ко­тво­рен­ным обра­зом явля­ется чело­век. Чело­век создан по образу и подо­бию Божию, он явля­ется обра­зом Божиим. Из этого выте­кают важные, в том числе для пути нашего пока­я­ния, выводы, каса­ю­щи­еся отно­ше­ния к чело­веку.

Во-первых, оче­видно, что если чело­век явля­ется обра­зом Божиим, то каждый чело­век пред­по­ла­гает ува­же­ние и почи­та­ние. Очень суще­ственно, что необ­хо­ди­мой состав­ля­ю­щей иконы явля­ется над­пись – имя того, кто на ней изоб­ра­жен. Икона без над­писи – не икона. Если сейчас иконы освя­щают святой водой, а еще когда-то их пома­зы­вали миром, то еще раньше их вообще не освя­щали и не пома­зы­вали, потому что счи­та­лось, что их освя­щает имя. В том вос­при­я­тии, кото­рое соот­вет­ствует Библии[3], имя – это не слу­чай­ный знак и не слу­чай­ный символ: оно само уже явля­ется свер­ну­той иконой. И внеш­ним про­яв­ле­нием непо­чи­та­ния образа Божия в чело­веке явля­ются те клички или про­звища, кото­рые иногда мы упо­треб­ляем, когда гово­рим о наших близ­ких, напри­мер, Ванька, Сашка, Петька, Машка… Конечно, мы не на букву должны смот­реть, а на дух, можно так гово­рить и при этом глу­боко почи­тать чело­века, но вместе с тем имя тоже суще­ственно для почи­та­ния.

Второй вопрос, на кото­рый про­ли­вает свет догмат о почи­та­нии святых икон: мы почи­таем чело­века не потому, что обще­ние с ним явля­ется для нас нази­да­тель­ным, а потому, что он явля­ется обра­зом Божиим, и в этом отно­ше­нии ника­кого раз­ли­чия между людьми нет. Если от обще­ния с каким-нибудь ученым, или очень добрым и мудрым чело­ве­ком мы можем полу­чать бла­го­че­сти­вое нази­да­ние, то (по край­ней мере при поверх­ност­ном взгляде) от обще­ния с чело­ве­ком, стра­да­ю­щим, напри­мер, неду­гом пьян­ства, какое уж нази­да­ние! – это мы должны его нази­дать. Но при более глу­бо­ком взгляде это неверно, и всякий чело­век носит в себе образ Божий, на этом и осно­ван акт почи­та­ния. Если мы будем пом­нить об этом, то можем полу­чить от обще­ния с такими людьми еще боль­шее нази­да­ние для себя.

Недавно один наш совре­мен­ник сказал, сослав­шись на какую-то восточ­ную муд­рость, что чело­век про­хо­дит в жизни четыре стадии: первая – когда он учится, вторая – когда он учит, третья – когда он уходит в без­мол­вие или отшель­ни­че­ство, и чет­вер­тая – когда он абсо­лютно со всеми людьми обща­ется, у всех спра­ши­вает совета, ста­ра­ясь научиться разуму. Это высо­кая сте­пень – если мы исхо­дим из того, что чело­век явля­ется обра­зом Божиим, и именно так к нему отно­симся. Тогда нам не важно, какой это чело­век. Конечно, когда этот чело­век – наш ближ­ний и нам с ним очень трудно, то почти невоз­можно от труд­но­стей отвлечься; но это уже другой вопрос.

Бого­сло­вие иконы также дает нам пони­ма­ние того, что чело­век хоть и явля­ется иконой, иконой пре­крас­ной и древ­ней, но в резуль­тате и пер­во­род­ного греха, и, в осо­бен­но­сти, тех стра­стей, кото­рые он при­об­рел в своей земной жизни, эта икона нуж­да­ется в мно­го­крат­ном очи­ще­нии и тща­тель­ной рестав­ра­ции. Как у Пуш­кина: «Худож­ник-варвар кистью сонной кар­тину гения чернит». Эту работу осу­ществ­ляет над каждым чело­ве­ком Бог.

Я хочу обра­тить ваше вни­ма­ние, что все мы в опре­де­лен­ных обсто­я­тель­ствах можем ока­зы­ваться и пасо­мыми, и пас­ты­рями. Поэтому образ дея­тель­но­сти чело­века и как реста­ври­ру­е­мого, и как рестав­ра­тора явля­ется очень важным и очень мно­гому учит. Мы на первой сед­мице Вели­кого поста слы­шали об этом, когда моли­лись за чте­нием Вели­кого канона Андрея Крит­ского: «Погре­бох пер­ваго образа доб­роту, Спасе, страстьми, юже яко иногда драхму взыс­кав обрящи», «Аз есмь, Спасе, юже погу­бил еси древле цар­скую драхму; но… взыщи и обрящи Твой образ».

«Погре­бох пер­ваго образа доб­роту…» Это обра­ще­ние к Богу как бы со сто­роны заля­пан­ной иконы, кото­рая просит у Бога очи­ще­ния, так чтобы на дне вос­сиял тот пер­во­на­чаль­ный и пре­крас­ный Образ, по Кото­рому мы созданы. Об этом гово­рится в святом Еван­ге­лии при­ме­ни­тельно к состо­я­нию, дости­га­е­мому в пол­ноте Цар­ствия Небес­ного: Тогда пра­вед­ники вос­си­яют как солнце в Цар­стве Отца их (Мф. 13, 43). Но когда мы высту­паем как рестав­ра­торы, это нала­гает на нас очень боль­шую ответ­ствен­ность. Работа рестав­ра­тора – очень тонкая, чтобы не повре­дить пер­во­на­чаль­ный образ, очень мед­ленно и тща­тельно сни­мают слой за слоем. И таким рестав­ра­то­ром явля­ется в первую оче­редь Гос­подь, Кото­рый бес­ко­нечно ува­жает без­гра­нич­ную сво­боду сотво­рен­ного Им чело­века и дей­ствует очень дели­катно и тонко. А мы иногда забы­ваем об этой бес­ко­неч­ной дели­кат­но­сти, в то время как о ней прямо гово­рится в святом Еван­ге­лии, в част­но­сти в притче о пле­ве­лах на поле.

Другую притчу пред­ло­жил Он им, говоря: Цар­ство Небес­ное подобно чело­веку, посе­яв­шему доброе семя на поле своем; когда же люди спали, пришел враг его и посеял между пше­ни­цею пле­велы и ушел; когда взошла зелень и пока­зался плод, тогда яви­лись и пле­велы. Придя же, рабы домо­вла­дыки ска­зали ему: гос­по­дин! не доброе ли семя сеял ты на поле твоем? откуда же на нем пле­велы?

Он же сказал им: враг чело­век сделал это. А рабы ска­зали ему: хочешь ли, мы пойдем, выбе­рем их? Но он сказал: нет, – чтобы, выби­рая пле­велы, вы не выдер­гали вместе с ними пше­ницы, оставьте расти вместе то и другое до жатвы; и во время жатвы я скажу жнецам: собе­рите прежде пле­велы и свя­жите их в снопы, чтобы сжечь их, а пше­ницу убе­рите в жит­ницу мою (Мф. 13, 24—30).

Потом притча в Еван­ге­лии рас­тол­ко­вы­ва­ется, вы знаете это тол­ко­ва­ние. Это притча гроз­ная. Потому что мы, и свя­щен­ники в том числе, часто берем на себя сме­лость судить, что пле­велы, а что пше­ница, авто­ри­тар­ным обра­зом давить на чело­века, и резуль­тат бывает ужасен.

Смер­тельно забо­лела одна моло­дая девушка, она была в общем-то веру­ю­щей, но нецер­ков­ной. Когда ее цер­ков­ные друзья поняли, что дни девушки сочтены, они упро­сили, чтобы она согла­си­лась при­нять свя­щен­ника для напут­ствия перед смер­тью. К ней пришел моло­дой свя­щен­ник, она стала очень откро­венно гово­рить ему о том, что для нее состав­ляло самую глав­ную цен­ность жизни, а самой глав­ной цен­но­стью ее жизни была поэзия. И свя­щен­ник стал гово­рить, что поэзия демо­нична или, в лучшем случае – просто суета, чтобы она пере­стала об этой ерунде думать на смерт­ном одре… В общем, больше она уже свя­щен­ника не звала. Такие грубые вме­ша­тель­ства, к сожа­ле­нию, имеют место; этого надо избе­гать.

Мы часто посту­паем таким обра­зом не только по отно­ше­нию к дру­гому чело­веку, но и по отно­ше­нию к самим себе. Когда мы в тече­ние Вели­кого поста совер­шаем свое пока­я­ние, суще­ствуют, конечно, такие вещи, кото­рые наша совесть без всяких сомне­ний судит как грех, и в этом случае грех есть грех. Но чаще мы должны свою душу Богу пред­став­лять такой, как она есть, предо­став­ляя судить, что хорошо и что плохо, не себе, а Богу. Пусть Бог Сам про­па­лы­вает и Сам в таин­стве Пока­я­ния дели­катно очи­щает ее. Потому что самые глу­бин­ные сто­роны нашей души – те, где добро и зло, кото­рые раз­де­лятся только в день Страш­ного Суда, нахо­дятся в таком пере­пле­тен­ном состо­я­нии, что лучше не нам самим их раз­ли­чать, а предо­ста­вить это дело Богу. Таин­ство испо­веди так назы­ва­ется в том числе и потому, что Бог таин­ственно, неви­ди­мым для нас самих обра­зом эту про­полку, это раз­де­ле­ние осу­ществ­ляет.

Когда я служил на своем первом при­ходе, далеко от Москвы, квар­ти­ро­вался у одной пожи­лой жен­щины, кото­рая была свое­об­раз­ным чело­ве­ком. Она напо­ми­нала мне геро­иню рас­сказа Сол­же­ни­цына «Мат­ре­нин двор». Такая бла­жен­ная бабушка, но по срав­не­нию с Мат­ре­ной более актив­ная. Она очень любила вслух рас­суж­дать. Вот, скон­чался сосед, и она вслух рас­суж­дала, про­стит ему Гос­подь его грехи или не про­стит. Она пере­би­рала так: «Ой, какой он жадный был! Но Гос­подь мило­стив, про­стит. Он и на жену свою руку под­ни­мал. Гос­подь мило­стив, про­стит. Но ведь он людям правду гово­рил! Вот это Гос­подь может не про­стить». Так что она смот­рела на вещи очень глу­боко.

Неделя свя­ти­теля Гри­го­рия Паламы

Как вы знаете, второе вос­кре­се­нье Вели­кого поста – Неделя свт. Гри­го­рия Паламы, посвя­щена его памяти. Свя­ти­тель Гри­го­рий Палама явля­ется выра­зи­те­лем пра­во­слав­ного дог­мата о нетвар­ных Боже­ствен­ных энер­гиях, о воз­мож­но­сти позна­ния Бога через при­ча­стие Его бытию в Его энер­гиях.

Это учение было зафик­си­ро­вано на помест­ном Кон­стан­ти­но­поль­ском Соборе в XIV веке, затем при­нято всей пол­но­той Церкви.

Как обычно, дог­ма­ти­че­ское учение появи­лось не в резуль­тате отвле­чен­ных раз­мыш­ле­ний того или иного бого­слова, а в резуль­тате реак­ции на ереси. Если время борьбы ико­но­по­чи­та­ния и ико­но­бор­че­ства – VIIIIX век, то пала­мит­ские споры отно­сятся к XIV веку, и если ико­но­по­чи­та­те­лям про­ти­во­сто­яли ико­но­борцы, то тем, кто вслед за свт. Гри­го­рием Пала­мой испо­ве­до­вал воз­мож­ность позна­ния Бога в Его энер­гиях, про­ти­во­сто­яли люди, в неко­то­ром смысле очень похо­жие на ико­но­бор­цев. Они аргу­мен­ти­ро­вали свою про­ти­во­по­лож­ную пози­цию тем, что Бог не может быть позна­ваем (это один из их аргу­мен­тов; у них было много аргу­мен­тов, неко­то­рые даже про­ти­во­ре­чили друг другу).

Соци­ально-пси­хо­ло­ги­че­ский фон тоже был подо­бен тому, что имело место в период ико­но­бор­че­ских споров. После­до­ва­те­лями свт. Гри­го­рия Паламы были монахи – без­молв­ники. Их духов­ный опыт гово­рил о том, что чело­век через очи­ще­ние от стра­стей может достичь бого­зре­ния, бого­об­ще­ния. Свя­ти­тель Гри­го­рий Палама выра­зил это в бого­слов­ских тер­ми­нах в учении о нетвар­ных Боже­ствен­ных энер­гиях, суть кото­рого состоит в том, что Бог, Кото­рый для твар­ного суще­ства непо­сти­жим и недо­сту­пен в Своей Сущ­но­сти, может быть в живом опыте бого­об­ще­ния познан через Боже­ствен­ные энер­гии.

Время, о кото­ром идет речь, XIIIXIV вв., – это начало эпохи Воз­рож­де­ния в Запад­ной Европе. После пери­ода схо­ла­стики, кото­рая была посвя­щена отвле­чен­ным вопро­сам, обра­ти­лись к чело­веку, но не на основе молит­вен­ного дела­ния, а на основе воз­об­нов­ле­ния антич­ных, дохри­сти­ан­ских тра­ди­ций. И среди про­тив­ни­ков Гри­го­рия Паламы были пред­ста­ви­тели интел­лек­ту­аль­ной элиты обще­ства, дея­тели так назы­ва­е­мого визан­тий­ского воз­рож­де­ния. Это не были, как иногда упро­щенно счи­тают, «агенты вли­я­ния като­ли­ков». Они были пра­во­слав­ными, кто-то из них в свое время пере­шел из като­ли­че­ства в пра­во­сла­вие, и по-своему они даже защи­щали чистоту пра­во­сла­вия по отно­ше­нию к като­ли­че­ству, но по своей мен­таль­но­сти это были люди начи­на­ю­щейся эпохи Воз­рож­де­ния.

Аргу­менты про­тив­ни­ков Гри­го­рия Паламы отча­сти были подобны аргу­мен­там еп. Евсе­вия, вос­хо­дя­щим через Ори­гена к Пла­тону и нео­пла­то­ни­че­ской тра­ди­ции, в кото­рой един­ствен­ное, что могло быть ска­зано о Боге, – что Он непо­зна­ваем и неопи­суем. Еще одним про­яв­ле­нием этих споров было разное отно­ше­ние к при­роде Фавор­ского света. Про­тив­ники св. Гри­го­рия утвер­ждали, что этот свет – лишь необыч­ное при­род­ное явле­ние, в то время как он сам гово­рил, что это нетвар­ный Боже­ствен­ный свет, и если апо­столы могли видеть Гос­пода в свете Пре­об­ра­же­ния на горе Фавор, то это зрение доступно чело­веку на пути его духов­ного подвига.

Здесь уместно вспом­нить еван­гель­ское чтение пред­ше­ству­ю­щей недели Тор­же­ства пра­во­сла­вия, кото­рое завер­ша­ется обе­то­ва­нием Гос­пода Иисуса Христа: Отныне будете видеть небо отвер­стым и Анге­лов Божиих, вос­хо­дя­щих и нис­хо­дя­щих к Сыну Чело­ве­че­скому (Ин. 1:51). Это обе­то­ва­ние истинно, и тай­но­зри­тели пра­во­слав­ные дохо­дили до этих мер созер­ца­ния, будучи еще на земле. Апо­стол Павел гово­рит (о себе как о посто­рон­нем чело­веке) в Посла­нии к корин­фя­нам: Знаю чело­века во Христе, кото­рый… (в теле ли – не знаю, вне ли тела – не знаю: Бог знает) вос­хи­щен был до тре­тьего неба… и слышал неиз­ре­чен­ные слова (2Кор. 12:2–4).

Одна из причин, почему мы испо­ве­дуем пра­во­сла­вие как истину, состоит в том, что только в пра­во­сла­вии дано это зрение. И если одному чело­веку оно дается в резуль­тате вели­ких подви­гов, поста, молитвы, уеди­нен­ного пустын­но­жи­тель­ства, как это было у святых пре­по­доб­ных, то Церкви в целом оно дается проще, не с такими уси­ли­ями, а даром.

В аске­ти­че­ской лите­ра­туре часто можно про­чи­тать о двух аспек­тах пути чело­века-подвиж­ника к Богу. Первый из них – дея­тель­ность, а второй – созер­ца­ние. Сна­чала чело­веку дается дея­тель­ная жизнь, а потом, когда он путем дея­тель­ной жизни очи­стит свое сердце от стра­стей, то, по запо­веди бла­жен­ства бла­женны чистые серд­цем, потому что они Бога узрят (Мф. 5:8), это чистое сердце видит Бога, и чело­век вос­хо­дит на сте­пень созер­ца­ния. У преп. Сера­фима Саров­ского в поуче­ниях, и у многих других святых отцов, и совре­мен­ных, и древ­них, мы можем обна­ру­жить это раз­ли­че­ние двух сте­пе­ней. Мы часто это пони­маем непра­вильно: чело­век тру­дится, тру­дится, а потом, в награду за его труды или в резуль­тате его трудов, ему тру­диться больше нет необ­хо­ди­мо­сти, потому что он труд над своим серд­цем уже совер­шил, и он входит в некий покой, отдых, в посто­ян­ное созер­ца­ние тайн Цар­ства Небес­ного.

Для того чтобы обна­ру­жить непра­виль­ность такого пони­ма­ния созер­ца­ния, давайте вспом­ним житие того, на ком впер­вые испол­ни­лись обе­то­ва­ния Спа­си­теля «Отселе узрите небо отвер­сто». Это был пер­во­му­че­ник архи­ди­а­кон Стефан. Стефан же , – как ска­зано в 7‑й главе Деяний свв. апо­сто­лов, – будучи испол­нен Духа Свя­таго, воз­зрев на небо, увидел славу Божию и Иисуса, сто­я­щего одес­ную Бога, и сказал: вот, я вижу небеса отвер­стые и Сына Чело­ве­че­ского, сто­я­щего одес­ную Бога (Деян. 7:55—56). Именно об этом сви­де­тель­ство­вано в Еван­ге­лии от Иоанна, кото­рое было напи­сано через деся­ти­ле­тия после муче­ни­че­ства Сте­фана и ника­кого внеш­него воз­дей­ствия не могло на него ока­зать. Таким обра­зом, мы видим нераз­рыв­ную связь между тай­но­зре­нием и муче­ни­че­ством.

В гре­че­ском языке слова «муче­ник» и «сви­де­тель», т. е. тот, кто видел , а при­ме­ни­тельно к тому, о чем мы гово­рили, – тот, кто видел Цар­ство, – это одно и то же слово μάρτυς. И во всем опыте пра­во­слав­ного Пре­да­ния созер­ца­ние не есть состо­я­ние, подоб­ное нар­ко­ти­че­скому опья­не­нию. Оно неот­де­лимо от муче­ни­че­ства и креста. Подвиг пре­по­доб­ных, кото­рых не пре­да­вали насиль­ствен­ной смерти, в цер­ков­ной тра­ди­ции назы­ва­ется «бес­кров­ным муче­ни­че­ством». Рас­пять плот­ского чело­века со стра­стями и похо­тями (Гал. 5:24) при­зы­вает нас всех апо­стол Павел, осо­бенно в дни Вели­кого поста, в дни пока­я­ния. Поэтому важно пони­мать, что тот дар, кото­рый дается Святой Пра­во­слав­ной Цер­ко­вью, нераз­рывно связан с муче­ни­че­ской кровью, в первую оче­редь с Кровью Хри­сто­вой и с кровью всех тех, кото­рые пошли этим же путем Гол­гофы.

Среди мно­же­ства ново­му­че­ни­ков и ново­му­че­ниц Рос­сий­ских есть два свя­щен­ника, Алек­сандр и Феодор Выше­го­род­ские, кото­рые были убиты 1 ноября 1918 г., в празд­ник свв. Космы и Дами­ана, рядом с тем храмом, где я насто­я­тель­ствую, неда­леко от города Вереи Наро­фо­мин­ского района.

У нас эти святые осо­бенно почи­та­ются, хотя они про­слав­лены срав­ни­тельно недавно, в 2000 году. Люди им молятся, полу­чают про­си­мое по их молит­вам. Частицы их мощей нахо­дятся в нашем храме. Сын отца Алек­сандра скон­чался лет пять тому назад, в воз­расте за 90 лет. Он был одним из тех, кто еще помнил и рас­ска­зы­вал о собы­тиях, свя­зан­ных с обсто­я­тель­ствами их кон­чины. В част­но­сти, когда на девя­тый день матушка с детьми пошла на могилу (дети бежали впе­реди, а матушка шла сзади), дети, подойдя к месту уби­е­ния, уви­дели на воз­духе Небес­ную Боже­ствен­ную литур­гию, в кото­рой слу­жили их отец и отец Феодор, и закри­чали маме: «Мама, смотри! Папа с отцом Фео­до­ром служат!» Это пример того, как виде­ние небес­ного сопря­жено с муче­ни­че­ской кровью.

Какое отно­ше­ние имеют эти духов­ные вер­шины к теме пока­я­ния Вели­ким постом? Начи­ная под­ви­заться, мы все время должны иметь в виду цель – очи­стить себя таким обра­зом, чтобы для нас то, что про­по­ве­дует свя­ти­тель Гри­го­рий Палама, было не просто сло­вами, вызы­ва­ю­щими удив­ле­ние, а реаль­но­стью нашего опыта. Свя­ти­тель Гри­го­рий Палама, кото­рого Цер­ковь назы­вает учи­те­лем без­мол­вия, пока­зы­вает в своем бого­сло­вии путь, концом кото­рого явля­ется при­ча­стие нетвар­ному Свету. Это путь сер­деч­ного без­мол­вия, когда сердце нахо­дится в покое. Когда море спо­койно, то сол­неч­ный свет может про­све­тить его до дна, и все абсо­лютно про­зрачно и тихо, и каждое дви­же­ние заметно. Когда море вол­ну­ется, то все темно и все в сму­ще­нии и в смя­те­нии. Сер­деч­ное без­мол­вие (по-гре­че­ски συχία) – то, чего мы должны как пра­во­слав­ные хри­сти­ане хотя бы желать. Потому что где нет внут­рен­него мол­ча­ния, там нет и такой чистоты сердца, кото­рая была бы про­зрачна для соче­та­ния с Богом. Здесь мы уже посте­пенно сходим с духов­ных вершин к тому, что состав­ляет нашу прак­тику. Для дости­же­ния внут­рен­него мол­ча­ния необ­хо­ди­мым усло­вием явля­ется мол­ча­ние внеш­нее, потому что если (я в основ­ном к жен­щи­нам обра­ща­юсь) все время идет молва, почти невоз­можно сохра­нить внут­рен­нее мол­ча­ние.

Одна моло­дая жен­щина, тяго­те­ю­щая к уеди­нен­ной жизни, ко мне подо­шла и попро­сила бла­го­сло­ве­ние на то, чтобы дер­жать во рту каме­шек, чтобы не гово­рить. Она где-то прочла, что кто-то так делал. А другой вари­ант: «Бла­го­сло­вите гово­рить не больше десяти слов». Это, конечно, немного наивно, потому что это невоз­можно выдер­жать, а когда чело­век не выдер­жи­вает того, на что он берет бла­го­сло­ве­ние, это гораздо хуже, чем если бы он вообще ничего не обещал. Это наивно также и потому, что есть все же раз­ли­чие между внут­рен­ним и внеш­ним мол­ча­нием. Да, чело­век может на неко­то­рое время сжать уста, но если у него внутри все кипит и вол­ну­ется, то это имеет малое отно­ше­ние к тому без­мол­вию, учи­те­лем кото­рого явля­ется свя­ти­тель Гри­го­рий Палама. А если чело­век гово­рит, дви­жи­мый Духом Святым, на пользу слу­ша­ю­щих, то его слово, идущее по Духу, по воле Божией, хотя и нару­шает без­мол­вие внеш­нее, но внут­рен­нее без­мол­вие может не нару­шать. Поэтому, конечно, мы должны стре­миться к Богу, а для этого к внут­рен­ней тишине, к внут­рен­нему миру, а уж как с этим сооб­ра­зу­ется внеш­няя тишина, зави­сит от мно­же­ства разных обсто­я­тельств, и меха­ни­че­ской связи тут нет.

Кре­сто­по­клон­ная неделя

Мой духов­ный отец часто зада­вал вопрос: почему на Гол­гофе Хри­стос сна­чала Сам нес Свой Крест, а потом дали поне­сти Симону Кири­не­янину? И сам же отве­чал: Гос­подь явил Собой обра­зец кре­сто­но­ше­ния, а потом пред­ла­гает людям после­до­вать Его при­меру и нести свой крест. И мы, про­дол­жая линию вели­ко­пост­ного обсуж­де­ния про­блем нашей духов­ной жизни, сего­дня будем гово­рить пре­иму­ще­ственно о про­блеме нашего кре­сто­но­ше­ния.

Прежде всего о Кре­сто­по­клон­ной неделе и Кре­сто­по­клон­ной сед­мице. Древ­ние святые отцы при­во­дили такой образ. Они упо­доб­ляли Вели­кий пост пути (а для многих из них это реально озна­чало путь по пустыне). И, как в любом труд­ном путе­ше­ствии нор­мально в сере­дине сде­лать привал и отдох­нуть под сенью дерева, таким же обра­зом Цер­ковь пред­ла­гает на пути Вели­кого поста оста­но­виться, пере­дох­нуть, успо­ко­иться под сенью Креста. Это пред­ло­же­ние может пока­заться диким и стран­ным. Какой же отдых может быть связан с Кре­стом?! Крест – сре­до­то­чие стра­да­ния и никак не может ассо­ци­и­ро­ваться с отды­хом. И вместе с тем в этом сим­воле, пред­ла­га­е­мом свя­тыми отцами в тол­ко­ва­ниях на Кре­сто­по­клон­ную сед­мицу, очень много глу­бины.

Для того, чтобы нам к этой глу­бине при­кос­нуться, обра­тимся к тому еван­гель­скому чтению, кото­рое мы слы­шали за вос­крес­ной Боже­ствен­ной литур­гией. Это Еван­ге­лие от Марка. Гос­подь гово­рит: Кто хочет идти за Мною, отверг­нись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною (Мф, 16—24). И дальше слова, кото­рые тоже, если их вос­при­ни­мать непо­сред­ственно, могут пока­заться стран­ными, или, как гово­рится в другом месте Еван­ге­лия, жестоко слово сие (Ин. 6:60): Кто хочет душу свою сбе­речь, тот поте­ряет ее, а кто поте­ряет душу свою ради Меня и Еван­ге­лия, тот сбе­ре­жет ее (Мф. 16—25). Завер­ша­ется это еван­гель­ское чтение такими сло­вами Гос­пода: Есть неко­то­рые из сто­я­щих здесь, кото­рые не вкусят смерти, как уже увидят Цар­ствие Божие, при­шед­шее в силе (Мк. 9:1). Эти слова можно пони­мать по-раз­ному; воз­можно, что неко­то­рые их поняли оши­бочно, т. е. таким обра­зом, что они дожи­вут до конца зем­ного бытия. Дей­стви­тельно, это была обста­новка ожи­да­ния ско­рого Вто­рого при­ше­ствия Гос­пода. Воз­можно также, что апо­столы Петр, Иаков и Иоанн, кото­рые сразу после этих слов были взяты Гос­по­дом на гору Пре­об­ра­же­ния и узрели пре­об­ра­зив­ше­гося Гос­пода, вспом­нили эти слова, когда уви­дели явле­ние Боже­ствен­ного бытия Бого­че­ло­века Иисуса Христа. Это все так. Но есть правда в том, что если испол­нить первую часть того, что Гос­подь сказал, «взять крест свой, отречься от себя» и, далее, «погу­бить душу свою ради Гос­пода и Еван­ге­лия», – плодом этого будет Цар­ствие Божие, при­шед­шее в силе до физи­че­ской смерти.

Что значит отречься от себя? Ведь не сказал же Гос­подь: «Отре­кись от своих грехов» или «Отре­кись от своих стра­стей», а сказал: «Отре­кись от себя». Когда совер­ша­ется свя­щен­но­дей­ствие постри­же­ния в вели­кую схиму, в этом чине тот, кто постри­га­ется, про­из­но­сит обет отре­че­ния от злого и доб­рого. Что это значит, отре­че­ние от доб­рого? Это озна­чает выход чело­века за пре­делы не только тех сторон себя, кото­рые ему самому кажутся отри­ца­тель­ными, а за пре­делы всего того, что состав­ляет есте­ствен­ное имение его души, того, что ему при­суще по вос­пи­та­нию, по наслед­ствен­но­сти. Иначе чело­век не может войти в Боже­ствен­ную жизнь во Христе. Напри­мер, фари­сеи не просто при­ле­жали к есте­ствен­ному доб­рому, они стре­ми­лись во всей точ­но­сти испол­нить Божий закон. При этом само слово «фари­сей» озна­чает «отде­лив­шийся». Как сви­де­тель­ствует молитва фари­сея из Притчи о мытаре и фари­сее, они не только не отре­ка­лись от этого добра в себе, от этой пра­вед­но­сти своей, но дер­жа­лись за нее и выстав­ляли перед Богом и людьми как их благое отли­чие, т. е. отде­ле­ние ото всех. И путь крест­ный, путь Хри­стов ради­кально отли­ча­ется от пути фари­сей­ского именно тем, что Сам Гос­подь по Своему чело­ве­че­ству ни за что не дер­жался и не был ни к чему при­вя­зан, и к подо­бию Себе в этом отно­ше­нии при­зы­вает и чело­века.

Каким именно обра­зом отре­каться от себя, каковы пути само­от­ре­че­ния для чело­века? Не нужно выду­мы­вать, так как это доста­точно ясно, как отно­ситься к собы­тиям, при­но­ся­щим скорби, про­ис­хо­дя­щим не по воле чело­века. Путь, кото­рый пред­ла­гает Цер­ковь, состоит в том, чтобы вос­при­ни­мать все эти непри­ят­ные, при­скорб­ные, мучи­тель­ные собы­тия самого раз­ного рода как воз­мож­ность или как дар, кото­рый дает Гос­подь, чтобы чело­век имел воз­мож­ность, вос­поль­зо­вав­шись этой ситу­а­цией, сде­лать еще один шаг на пути отре­че­ния, осво­бож­де­ния от своей воли.

Другая сто­рона само­от­ре­че­ния – очень суще­ствен­ная для цер­ков­ной жизни, для нашей жизни кате­го­рия послу­ша­ния, или отсе­че­ния своей воли. До этого я гово­рил об отре­че­нии от своей воли в пользу воли Божией через готов­ность вос­при­ни­мать все, идущее против нас, как про­яв­ле­ние воли Божией, и сми­рять свою волю перед волей Божией. Второй способ – это отсе­че­ние своей воли через послу­ша­ние чело­веку: духов­ному настав­нику, или еще каким-либо обра­зом.

Немного отвле­чемся и пого­во­рим о реаль­но­сти послу­ша­ния, потому что в совре­мен­ной дей­стви­тель­но­сти по этому вопросу есть много иска­же­ний. Прежде всего, образ­цом послу­ша­ния, подви­го­по­лож­ни­ком послу­ша­ния явля­ется Сам Гос­подь, про Кото­рого апо­стол Павел гово­рит, что Он был послуш­ным даже до смерти, и смерти крест­ной (Флп. 2:8), Кото­рый Сам гово­рил про Себя: Не ищу Моей воли, но воли послав­шего Меня Отца (Ин. 5:30). Поэтому образ­цом послу­ша­ния явля­ется послу­ша­ние Сына Божия Отцу. А послу­ша­ние как кон­крет­ный инсти­тут, в кото­ром послу­ша­ние воле Божией осу­ществ­ля­ется через послу­ша­ние чело­веку, воз­никло вскоре после появ­ле­ния мона­ше­ства. Сна­чала, по самому смыслу этого слова («монах» значит «один»), мона­ше­ское житие было отдель­ное и люди спа­са­лись в без­мол­вии, а потом так сло­жи­лось, что монахи стали жить вместе, в скиту или в обще­жи­тель­ном мона­стыре, и тогда кате­го­рия послу­ша­ния игу­мену или духов­ному отцу стала очень суще­ствен­ной. В первые вре­мена мона­ше­ства, когда особая бла­го­дать Божия изли­ва­лась на мона­ше­скую жизнь, люди, осу­ществ­ляв­шие духов­ное руко­вод­ство, имели в себе особый дар Свя­таго Духа или, по-гре­че­ски, харизму, Духом Святым знать волю Божию о том чело­веке, кото­рый был у них на послу­ша­нии. И тогда послуш­ни­че­ство, как об этом сви­де­тель­ствуют свя­то­оте­че­ские про­из­ве­де­ния, было самым прямым и без­бо­лез­нен­ным путем к свя­то­сти.

Потом вре­мена духовно изме­ня­лись к худ­шему, но все равно послу­ша­ние не сошло со сцены. Как гово­рит свя­ти­тель Феофан, Затвор­ник Вышен­ский, хотя тот, кого мы слу­ша­емся, может быть чело­ве­ком греш­ным и страст­ным, но когда мы выяс­няем у него волю Божию, он, если вообще имеет при­страст­ность, то, как пра­вило, не по отно­ше­нию к тому вопросу, кото­рый сейчас зани­мает нашу душу, просто потому, что он там не нахо­дится. Уже одно это делает такой образ выяс­не­ния воли Божией, осво­бож­де­ния от своей воли небез­на­деж­ным. Он может при­не­сти благие плоды, если у вопро­ша­ю­щего и вопро­ша­е­мого одна и та же уста­новка – общее слы­ша­ние воли Божией.

Второе, что необ­хо­димо для того, чтобы послу­ша­ние было благом для чело­века в духов­ном плане, в плане само­от­ре­че­ния, – чтобы чело­век имел готов­ность отречься от своей воли в том или другом вопросе (я сейчас говорю о послу­ша­нии, допу­стим, в плане выбора во внеш­ней жизни). Только тогда то слово, что ему скажут, может быть ему на пользу. Об этом пишет в поуче­нии пятом древ­ний аске­ти­че­ский писа­тель авва Доро­фей: «Поис­тине, если кто напра­вит сердце свое по воле Божией, то Бог про­све­тит и малое дитя ска­зать ему волю Свою. Если же кто не хочет искренно тво­рить волю Божию, то хотя он и к про­року пойдет, и про­року поло­жит Бог на сердце отве­чать ему сооб­разно с его раз­вра­щен­ным серд­цем, как гово­рит Писа­ние: и пророк аще пре­льстится, и речет слово, Аз Гос­подь пре­льстих про­рока того (Иез. 14:9) ».

Но, к сожа­ле­нию, не только в наше время, но и в XIX веке, и раньше, отно­ше­ния послу­ша­ния стали очень сильно иска­жаться. Суть этих иска­же­ний состоит в двой­ном грехе: того, кто слу­ша­ется, и того, кого слу­ша­ются. Со сто­роны того, кто слу­ша­ется – это забве­ние того, что мы во Христе – дети Божии; забве­ние того, что, как гово­рил преп. Сера­фим Саров­ский, целью хри­сти­ан­ской жизни явля­ется стя­жа­ние Свя­того Духа; что мы при­званы к тому, чтобы жить в Духе; что, как гово­рит апо­стол Павел, где Дух Гос­по­день, там сво­бода (2Кор. 3:17). Дух Гос­по­день вос­ста­нав­ли­вает в нас утра­чен­ную гре­хо­па­де­нием сво­боду детей Божиих.

На вопрос: «Что лучше, раб­ство или сво­бода?» – мы без особых раз­ду­мий отве­тим: «Конечно, сво­бода лучше».

На самом деле сво­бода дей­стви­тельно лучше, потому что только сво­бод­ными мы обща­емся со сво­бод­ным Богом. Но сво­бода – труд­нее, потому что сво­бода в том числе пред­по­ла­гает ответ­ствен­ность за свой сво­бод­ный выбор. И чело­веку в его повре­жден­ном гре­хо­па­де­нием состо­я­нии свой­ственно отка­зы­ваться , фак­ти­че­ски отка­зы­ваться от этого труд­ного дара сво­боды и наде­яться на то, что авто­ма­ти­че­ское послу­ша­ние духов­ному настав­нику авто­ма­ти­че­ски его выве­дет к Богу.

И со сто­роны того, кто уста­нав­ли­вает такое непра­виль­ное послу­ша­ние, это будет ошиб­кой, ибо послу­ша­ние истин­ное – то, кото­рое осво­бож­дает чело­века от плена своей воли. Когда же чело­век идет всле­пую и во всем слу­ша­ется меха­ни­че­ски или авто­ма­ти­че­ски, он часто исхо­дит из ложной уста­новки отказа от своей сво­боды и своей ответ­ствен­но­сти.[4]

Что же каса­ется того, кого слу­ша­ются, – несколько лет назад, в конце 90‑х годов, было даже поста­нов­ле­ние Синода о лже­ду­хов­ни­че­стве, лже­стар­че­стве, мла­до­стар­че­стве, настолько эта болезнь про­никла в цер­ков­ную дей­стви­тель­ность. Когда чело­век, часто моло­дой , лишь потому, что он руко­по­ло­жен во свя­щен­ники, думает, что это дает ему бла­го­дать вести к Богу других людей, фак­ти­че­ски он часто испол­няет не волю Божию о данном чело­веке, а импульсы своего сердца, не осво­бож­ден­ного от стра­стей. И чем более чело­век само­уве­рен в этом отно­ше­нии, тем страш­нее. Мы имеем чудо­вищ­ные при­меры, когда, допу­стим, к моло­дому свя­щен­нику при­хо­дят две моло­дые пары и просят бла­го­сло­ве­ния на брак (это дей­стви­тель­ный случай), а он, такой «вели­кий духо­но­сец», гово­рит: «Нет, вот вы поме­няй­тесь». Резуль­тат – иска­ле­чен­ные жизни, семьи, то есть трудно пре­уве­ли­чить послед­ствия такого лже­стар­че­ства и лже­ру­ко­вод­ства.

Потому я так отвлекся, что это реаль­ность; допол­ни­тель­ная реаль­ность состоит в том, что, к сожа­ле­нию, име­ется такое лже­ду­хов­ни­че­ство и лже-стар­че­ство, когда руко­во­ди­тель не ведет людей к Богу, а ведет к самому себе или даже к каким-то пред­рас­суд­кам, цен­но­стям и мне­ниям, кото­рые сло­жи­лись в этом кол­лек­тиве, и тогда община фак­ти­че­ски пре­вра­ща­ется в секту. Это настолько страш­ная болезнь, что нельзя было в какой-то сте­пени на нее не отвлечься.

Вер­немся к тому, с чего мы начали. Хотя речь идет вроде бы о труд­ных и болез­нен­ных вещах, кото­рые мы свя­зы­ваем со словом «крест» (то, что я пытался рас­ска­зать, – это вещи, кото­рые отно­сятся к подвигу, а не свой­ственны чело­веку по его есте­ству), почему же все-таки святые отцы упо­доб­ляют это древо крест­ное древу в пустыне, под сенью кото­рого можно отдох­нуть?

Чело­век очень обре­ме­нен, и не только бре­ме­нем грехов, но и всем своим душев­ным име­нием, т. е. опре­де­лен­ными пред­став­ле­ни­ями и цен­но­стями, кото­рые ему даны по вос­пи­та­нию, по вли­я­нию совне, по наслед­ствен­но­сти, по тому миру, в кото­рый он вовле­чен, и ему надо тра­тить много сил, чтобы эти цен­но­сти защи­щать, под­дер­жи­вать и хра­нить.

И ему – а на самом деле мы пока еще все такие – при­хо­дится тяжело. Когда же чело­век дости­гает сво­боды от самого себя, к нему при­ме­нимы слова Гос­пода, кото­рые Он гово­рит в Еван­ге­лии от Матфея: Все пре­дано Мне Отцем Моим, – и далее, – возь­мите иго Мое на себя и научи­тесь от Меня, ибо Я кроток и смирен серд­цем (Мф. 11:27, 29).

Когда чело­век думает о том, что от всего отре­чется, он вос­при­ни­мает это как некое стра­да­ние и муку, а когда дости­гает отре­че­ния, в недрах того, что совне вос­при­ни­ма­ется как стра­да­ние, мука, позор, ужас, бес­че­стие и поно­ше­ние – все то, что свя­зы­ва­ется с кре­стом, – внутри этого обре­та­ются лег­кость и сво­бода. И поэтому мы сейчас на время оста­вим чело­века на его духов­ном пути и обра­тимся к Кресту Хри­стову. В пра­во­слав­ном пони­ма­нии Крест имеет двой­ствен­ное зна­че­ние. Это, с одной сто­роны, бес­пре­дель­ная кон­цен­тра­ция стра­да­ний, позора, скорби, ужаса, боли и завер­ша­ю­щей смерти, а с другой – через Крест уже про­све­чи­вает тайна сво­боды, тайна жизни вечной, тайна буду­щего века. Именно так мы можем пони­мать завер­ша­ю­щие слова еван­гель­ского чтения: Не узрят смерти, как уже увидят Цар­ствие Божие, при­шед­шее в силе (Мк. 9:1). Если кому будет такая милость Божия, что на своем жиз­нен­ном пути он встре­тит чело­века с сия­нием славы Божией на лице, то это и есть чело­век, кото­рый отрекся от себя, взошел на Крест и стяжал сво­боду и жизнь вечную.

Но этим не исчер­пы­ва­ется глу­бина свя­то­оте­че­ского сим­вола упо­доб­ле­ния Креста дереву, под кото­рым можно отдох­нуть. Все свя­то­оте­че­ское пре­да­ние про­ни­зано про­ти­во­по­став­ле­нием древа позна­ния добра и зла, от кото­рого вку­сили пра­ро­ди­тели и отпали Боже­ствен­ной жизни и ввели в мир грех и смерть, древу Крест­ному. Пер­во­здан­ному чело­веку не были при­сущи такие кате­го­рии чело­ве­че­ской жизни, при­су­щие нам, как меня­ю­щие друг друга насла­жде­ние и стра­да­ние. Через гре­хо­па­де­ние в жизнь чело­века вне­сена эта смена насла­жде­ния и стра­да­ния. Сам Гос­подь про­об­ра­зует эту чреду насла­жде­ний и стра­да­ний, говоря о жене: К мужу твоему вле­че­ние твое (Быт. 3:16), – о насла­жде­нии в брач­ной жизни, в зача­тии, а вслед за тем гово­рит о родах в муках; то же самое – насла­жде­ние от пищи, и – в поте лица твоего будешь есть хлеб (Быт. 3:19). Писа­ние, да и весь опыт нашей жизни гово­рит о том, что жизнь есть чреда насла­жде­ний и стра­да­ний, стра­да­ний как резуль­тата насла­жде­ний.

В других рели­гиях есть иные реше­ния этой про­блемы. Тут уместно вспом­нить о Будде, кото­рый тоже встал перед про­бле­мой стра­да­ния и понял, что этот круг насла­жде­ний и стра­да­ний явля­ется тем, что держит чело­века в плену. Но он по-своему решил эту про­блему, а именно через отре­че­ние и при­зна­ние иллю­зор­но­сти вообще всех тех циклов, кото­рые состав­ляют жизнь. По Будде, жизнь – это иллю­зия, и тогда только чело­век обре­тает сво­боду, когда выхо­дит за пре­делы этих иллю­зий. А путь Божий, путь Боже­ствен­ного Откро­ве­ния, путь Бого­че­ло­века Иисуса Христа – это не путь совле­че­ния, а путь Искуп­ле­ния. Крест про­ти­во­по­ло­жен вхож­де­нию в этот круг гре­хов­ных насла­жде­ний и стра­да­ний, так как вся пол­нота стра­да­ния и, соот­вет­ственно, насла­жде­ния пре­одо­лена Гос­по­дом на Кресте. А хри­сти­ане при­званы к тому, чтобы упо­до­биться Гос­поду и это делать своей жизнью.

Об этом слово апо­стола Павла рас­пять плоть со страстьми и похотьми (Гал. 5, 24). Слово «плоть» надо пони­мать пра­вильно, потому что борьба против плоти – совсем не то же самое, что борьба против тела. В отли­чие от других тра­ди­ций, напри­мер, гно­сти­цизма или антич­ной фило­со­фии пла­то­нов­ского типа, в кото­рых тело – это что-то вто­ро­сте­пен­ное или дурное, хри­сти­ан­ское Пре­да­ние, Свя­щен­ное Писа­ние Вет­хого и Нового Завета рас­смат­ри­вает чело­века в сово­куп­но­сти души и тела, испо­ве­дует все­об­щее вос­кре­се­ние в теле, и тело явля­ется таким же участ­ни­ком Боже­ствен­ной жизни, как и душа.

И Хри­стос вопло­тился, принял тело чело­ве­че­ское. А под плотью, с кото­рой надо бороться, пони­ма­ется падшее пси­хо­фи­зи­че­ское суще­ство чело­века. И как мы слы­шали в Вели­ком каноне Андрея Крит­ского, « яко брата же моего, тело убих».

То есть грех чело­века состоит не в том, что он щадит свое тело, а в том, что он отрав­ляет свое тело, как и душу, рабо­той стра­стям: насла­жде­нию и стра­да­нию; что он тело губит, как и душу.

Есте­ственно, воз­ни­кает тема воз­дер­жа­ния. Потому что если гре­хо­па­де­ние свя­зано с невоз­дер­жа­нием, то Крест – это пре­дель­ное отре­че­ние от какого бы то ни было потреб­ле­ния. И сим­во­лом, или про­яв­ле­нием этого, явля­ется пище­вой пост, кото­рый пока­зы­вает нашу готов­ность к воз­дер­жа­нию; но, конечно, воз­дер­жа­ние не исчер­пы­ва­ется пище­вым постом. Обще­ство мира сего, чле­нами кото­рого мы явля­емся, сейчас назы­вают обще­ством потреб­ле­ния. Речь идет, как вы пони­ма­ете, не только о мате­ри­аль­ном, но и о душев­ном потреб­ле­нии. Сейчас как нико­гда верны слова псалма: Чело­век суете упо­до­бися (Пс. 143, 4). Суета в пер­во­на­чаль­ном смысле слова – это прах, сор, и это тот инфор­ма­ци­он­ный сор, без кото­рого не живет душа совре­мен­ного чело­века. Мы посто­янно потреб­ляем инфор­ма­цию мира сего: душа живет в ново­стях и инфор­ма­ци­он­ных пото­ках. И, конечно, не мень­шее зна­че­ние, чем пище­вому воз­дер­жа­нию, сле­дует при­да­вать воз­дер­жа­нию инфор­ма­ци­он­ному, если не на весь Вели­кий пост, то хотя бы на какие-то его пери­оды, на первую сед­мицу, напри­мер. Это тоже путь, кото­рый совне явля­ется тягот­ным, потому что совре­мен­ный чело­век так привык к инфор­ма­ци­он­ному потреб­ле­нию, что с трудом от него отхо­дит. А на внут­рен­нем уровне, когда это уже достиг­нуто, – сво­бода.

Я хочу при­ве­сти такой пример. В совет­ское время, в 70‑е годы, в Троице-Сер­ги­е­вой лавре были два монаха, кото­рые уже давно жили в этом мона­стыре и у кото­рых было горя­чее жела­ние сердца попасть на Святую Гору Афон. Это и сейчас по внеш­ним при­чи­нам весьма трудно – там боль­шое коли­че­ство самых разных очень жест­ких огра­ни­че­ний. А в совет­ский период, как можно понять, это было еще более трудно. Но их упор­ство и настой­чи­вость в конце концов пре­по­бе­дили эти пре­пят­ствия, и они попали туда, куда хотели. Прошло очень немного вре­мени, и они попро­си­лись назад, причем весьма кате­го­рично. Когда они вер­ну­лись, на них были даже неко­то­рые пре­ще­ния цер­ков­ные нало­жены – так ска­зать, за их непо­слу­ша­ние. А это были не люди мира сего, а люди, испы­тав­шие себя в мона­ше­ской жизни много лет; соб­ственно, потому их и послали, что они уже были испы­таны. Почему же они не выдер­жали? Конечно, это их тайна, поэтому можно только гипо­те­ти­че­ски об этом гово­рить, но я думаю, они не выдер­жали именно того, что в совре­мен­ной тер­ми­но­ло­гии можно назвать инфор­ма­ци­он­ным ваку­у­мом. Когда чело­век нахо­дится в при­выч­ном кон­тек­сте рус­ской куль­туры, в обста­новке рус­ской при­роды, рус­ского быта, при­выч­ного обще­ния с бра­тией, он не заме­чает, что этим живет, а когда он всего этого лиша­ется, то ока­зы­ва­ется в невы­но­си­мом ваку­уме. Полу­ча­ется, что он до этого жил не Богом, не Духом Святым, а душев­ными цен­но­стями.

И сейчас неко­то­рые люди про себя гово­рят: «Я в такой нахо­жусь суете, я из-за этой суеты не могу того и этого, попасть бы мне в обста­новку без­мол­вия и пустын­ни­че­ства, оди­но­кой жизни». И если такое жела­ние осу­ществ­ля­ется… Конечно, судьбы непо­вто­римы, бывает, что даже и в наше время Гос­подь при­зы­вает на этот путь, и тогда Гос­подь и бла­го­слов­ляет на этом пути. По-раз­ному бывает. Но часто после­до­ва­тель­ность бывает такой: первое время чело­век бла­жен­ствует, духовно бла­жен­ствует, он в нераз­вле­чен­ной молитве пред­стает пред Гос­по­дом Богом, мало ест, мало спит, и на сердце его мир и бла­го­дать. Потом насту­пает период, когда чело­веку дела­ется страшно, ему слы­шатся разные звуки, разные шорохи, ему кажется, что на место, где он нахо­дится, сейчас напа­дут. Иными сло­вами, в дей­ствие всту­пают падшие духи. А бывает (и по срав­не­нию с этим преды­ду­щее – такая мелочь, что к ней хочется воз­вра­титься), что нет вообще никого и ничего – ни сатаны, ни бесов – никого нет. Это – страш­нее всего; и поэтому не всех Гос­подь посы­лает на эту дорогу. Преп. Сера­фим Саров­ский, напри­мер, если воз­вра­титься к образу Горы Афон, никого не бла­го­слов­лял туда. Но были люди – преп. Силуан Афон­ский, напри­мер, – кото­рые на Горе Афон спа­са­лись и достигли свя­то­сти.

Далее. Неслу­чайно, что слова «крест» и «кре­ще­ние» в рус­ском языке одно­ко­рен­ные. В муче­ни­че­ский период бытия Церкви суще­ство­вало такое поня­тие, как «кре­ще­ние кровью». Сакра­мен­таль­ное кре­ще­ние, или, проще говоря, таин­ство Кре­ще­ния, через кото­рое чело­век входит в Цер­ковь, пре­по­да­ется даром. Чело­век в момент таин­ства Кре­ще­ния полу­чает и бла­го­дать Свя­того Духа, и пома­за­ние Духом Святым в миро­по­ма­за­нии безо всяких стра­да­ний. До того могут быть, если чело­век взрос­лый, труд­ные иску­ше­ния, но само таин­ство дается без подвига, даром. В пер­во­хри­сти­ан­ские муче­ни­че­ские вре­мена, когда был долгий период огла­ше­ния, если чело­век до совер­ше­ния над ним таин­ства Кре­ще­ния под­вер­гался аресту и муче­ниям и в муках кро­ва­вых отхо­дил ко Гос­поду, то в цер­ков­ной тра­ди­ции гово­ри­лось, что он крещен кровью. Это отож­деств­ля­лось с таин­ством Кре­ще­ния. А во вре­мена, подоб­ные нашему, кото­рые при взгляде совне явля­ются мир­ными, есть повод святым отцам (наи­бо­лее после­до­ва­тельно эту мысль раз­ви­вает преп. Симеон Новый Бого­слов) гово­рить о двух кре­ще­ниях. Первое кре­ще­ние – это таин­ство Кре­ще­ния, кото­рое дается чело­веку как начало. Но только тогда, когда чело­век уже прошел путь само­от­ре­че­ния и «распял плоть со страстьми и похотьми», он одно­вре­менно и вос­хо­дит на это само­рас­пя­тие, и полу­чает уже неотъ­ем­ле­мую бла­го­дать Свя­того Духа.

И послед­нее из того, что я хотел ска­зать. В Еван­ге­лии мы слышим о само­от­ре­че­нии не только в кон­тек­сте рас­пя­тия своей «плоти со страстьми и похотьми», а слышим о кресте и в таком кон­тек­сте: Нет больше той любви, как если кто поло­жит душу свою за друзей своих (Ин. 15:13). Что это озна­чает? Многое, но я хочу ска­зать только об одной вещи, кото­рая сейчас, как и в первые вре­мена хри­сти­ан­ства, выхо­дит на первый план.

Сна­чала о Кресте Хри­сто­вом. Это вели­кая тайна, в кото­рой очень много изме­ре­ний. Об одном из них гово­рит в своих посла­ниях апо­стол Павел: Хри­стос на Кресте убил вражду (см. Еф. 2:16) и нет ни еллина, ни иудея, ни обре­за­ния, ни необ­ре­за­ния, вар­вара, скифа, раба, сво­бод­ного, но все и во всем Хри­стос (Кол. 3:18). Это сопря­га­ется с одной из запо­ве­дей бла­жен­ства: Бла­женны миро­творцы, ибо они будут наре­чены сынами Божи­ими (Мф. 5:9).

Выпол­не­ние всякой запо­веди сопря­жено с само­от­ре­че­нием: напри­мер, «бла­женны нищие духом» – мы гово­рили, что чело­век совле­ка­ется всего того, что при­суще по есте­ству его душе. Мы живем в миру и при­званы сви­де­тель­ство­вать ему Еван­ге­лие Цар­ствия. Мы живем не в XIX веке или раньше, когда обще­ство и госу­дар­ство себя пози­ци­о­ни­ро­вали как хри­сти­ан­ские, а во время, кото­рое в неко­то­ром смысле похоже на время земной жизни Христа Спа­си­теля и первый муче­ни­че­ско-апо­столь­ский период бытия Церкви. И мы должны одно­вре­менно и себя самих очи­щать от греха и нести свой крест, и должны быть готовы упо­до­биться апо­столу Павлу, кото­рый гово­рит: Для меня мир распят, и я для мира (Гал. 6:14). Это поло­же­ние сви­де­тель­ства в мире, когда чело­век во Христе на том участке, кото­рый ему дан, берет на себя бре­мена мира, и в первую оче­редь бремя кон­фликта, пусть даже кон­фликта между его близ­кими. Это невоз­можно, если сам чело­век не вста­нет духовно в пози­цию рас­пя­того, иначе он будет тяго­теть либо к одной, либо к другой сто­роне, либо вообще нахо­диться вне обла­сти при­ми­ре­ния.

Неделя пре­по­доб­ного Иоанна Лествич­ника

Мы уже гово­рили о том, что Вели­кий пост четко делится на две части: Святую Четы­ре­де­сят­ницу и Страст­ную неделю, вместе с Лаза­ре­вой суб­бо­той и Верб­ным вос­кре­се­ньем. В первый период нам пред­ла­га­ется зани­маться собой, своим спа­се­нием, своим пока­я­нием, а во второй период мы, в общем-то, должны о себе забыть и идти вслед за Хри­стом. Тем не менее раз­де­лить эти два пери­ода, про­ти­во­по­ста­вить их друг другу тоже нельзя. Потому что тайна Спа­се­ния, тайна Искуп­ле­ния осу­ществ­ля­ется не только Самим Бого­че­ло­ве­ком Гос­по­дом Иису­сом Хри­стом, но она должна осу­ществ­ляться и через нас. Так, напри­мер, в про­шлой беседе мы вспо­ми­нали выра­же­ние апо­стола Павла, кото­рое он отно­сил к нашему подвигу, «рас­пять плоть со страстьми и похотьми». То есть и тогда, когда мы, так скажем, забо­тимся о себе, мы не можем не обра­щаться ко Христу Богу и Его Гол­гофе, в самых разных отно­ше­ниях. И обратно, когда мы обра­ща­емся к спа­си­тель­ным стра­да­ниям Гос­пода, мы не можем при этом совлечься той бла­го­дар­но­сти, кото­рая дана в самом нашем опыте, за то, что плодом Гол­гофы Хри­сто­вой явля­ется наше осво­бож­де­ние от грехов. Поэтому в целом и в част­но­стях эти две темы пере­пле­тены между собой.

Чет­вер­тая неделя Вели­кого поста – Неделя преп. Иоанна Лествич­ника, игу­мена Синай­ского. Он назы­ва­ется Лествич­ни­ком, потому что напи­сал книгу «Лествица, воз­во­дя­щая к небе­сам». В обыч­ной педа­го­гике настав­ни­ков бла­го­че­стия, в част­но­сти свя­ти­теля Фео­фана Затвор­ника и свя­ти­теля Игна­тия Брян­ча­ни­нова, эта свя­то­оте­че­ская книга явля­ется, может быть, не самой первой из тех, кото­рые нам, ново­но­чаль­ным и даже до-ново­на­чаль­ным людям, стоит читать; первой счи­та­ется книга «Поуче­ния аввы Доро­фея». Но боль­шая часть этой книги посвя­щена не каким-то состо­я­ниям, харак­тер­ным для очень высо­ких мер духов­ной жизни, а отно­сится к жизни мона­хов в обще­жи­тель­ном мона­стыре и к нам, живу­щим в миру. Поэтому так или иначе, может быть, не по букве, но по духу очень многие пози­ции этой книги для нас явля­ются нази­да­тель­ными и полез­ными. Первые главы, или первые сту­пени, этой лествицы назы­ва­ются «Об отре­че­нии от мира», «Об отло­же­нии попе­че­ния» и «О стран­ни­че­стве». Они, как и вся книга Иоанна Лествич­ника, пред­на­зна­чены непо­сред­ственно для обще­жи­тель­ных мона­хов, а неко­то­рые из ее послед­них глав и для мона­хов-без­молв­ни­ков, но они же при­ме­нимы и к нам, живу­щим в миру, потому что можно, телом не выходя из мира, внут­ренне раз­де­лять слова апо­стола и еван­ге­ли­ста Иоанна Бого­слова: Мир лежит во зле (1Ин. 5, 19); Не любите мира, ни того, что в мире (1Ин. 2:15). То же самое отно­сится и к отло­же­нию попе­че­ний. Это не значит, что раз отло­жил попе­че­ние, значит уже в свя­то­сти нахо­дишься. Это труд, это подвиг, но он имеет смысл и для нас, живу­щих в миру, потому что, когда чело­век во Имя Гос­пода, во имя слу­же­ния ближ­ним осу­ществ­ляет свою работу или еще какую-нибудь дея­тель­ность в мире и при этом все сердце свое отдает Богу, это не попе­че­ние, а нор­маль­ное послу­ша­ние. Когда же ко всему тому, что про­ис­хо­дит с чело­ве­ком в этом мире, внут­рен­нее сер­деч­ное отно­ше­ние при­страстно, тогда это значит, что сердце наше печется о земном.

Свт. Игна­тий Брян­ча­ни­нов пишет в своем «Заве­ща­нии мона­ше­ству­ю­щим», что целью мона­ше­ской жизни явля­ется выпол­не­ние еван­гель­ских запо­ве­дей, а не каких-то особо мона­ше­ских запо­ве­дей. Просто в мона­стыре есть опре­де­лен­ные усло­вия для более удоб­ного дости­же­ния этой цели. Но еван­гель­ские запо­веди даны Богом для всех хри­стиан, поэтому мы обя­заны их выпол­нять, хотя в опре­де­лен­ном отно­ше­нии нам это труд­нее, а в опре­де­лен­ном, может быть, и легче. И поль­зо­ваться нази­да­ни­ями для выпол­не­ния этих запо­ве­дей мы вполне можем, читая духо­нос­ных отцов, таких, как преп. Иоанн Лествич­ник.

Еще преп. Иоанн Лествич­ник гово­рит о стран­ни­че­стве. Эта кате­го­рия не явля­ется подви­гом, или уделом, лишь каких-то особых людей, кото­рые выбрали такой путь и назы­ва­ются стран­ни­ками. Да, это особые люди во внеш­нем отно­ше­нии.

Но внут­рен­нее стран­ни­че­ство, выра­жен­ное сло­вами пер­во­хри­сти­ан­ского памят­ника «Посла­ние к Дио­гнету»: «Для нас всякая чуж­бина есть оте­че­ство, и всякое оте­че­ство – чуж­бина», т. е. отсут­ствие при­вя­зан­но­сти серд­цем любому зем­ному состо­я­нию – это то, без чего мы не можем быть граж­да­нами Цар­ства Небес­ного, кото­рое не от мира сего. И, увы, не только каждый чело­век в отдель­но­сти в нашем хри­сти­ан­ском обще­стве, но и целые общины и обще­ства людей забы­вают об этом в чрез­мер­ной заботе об устро­е­нии земной жизни, кото­рая оправ­ды­ва­ется раз­ными бла­гими сло­вами, такими, как пат­ри­о­тизм, напри­мер, и эти акценты сме­ща­ются. Да, конечно, нам каждое оте­че­ство чуж­бина, но каждая чуж­бина – оте­че­ство. И чело­век-хри­сти­а­нин должен испол­нять запо­веди о любви к ближ­ним, и не только непо­сред­ственно ближ­ним, но, если он живет в народе, то к народу своему. Но это выпол­не­ние ника­ким обра­зом не должно сопря­гаться с при­вя­зан­но­стью, потому что под­лин­ное оте­че­ство для хри­стиан – Небо. Итак, если вы вос­кресли со Хри­стом, то ищите гор­него, где Хри­стос сидит одес­ную Бога (Кол. 3, 1).

Еще одна сту­пень, кото­рая содер­жится в книге Иоанна Лествич­ника, «О памяти смерти». Память смерти – это аске­ти­че­ское дела­ние, к кото­рому при­званы, как и к молитве, не только монахи, но и все хри­сти­ане. По поводу того, как это делать, я сове­тую про­чи­тать необя­за­тельно все про­из­ве­де­ние Игна­тия Брян­ча­ни­нова «Слово о смерти», но неко­то­рые стра­ницы, кото­рые посвя­щены этому вопросу. Сейчас я только хочу ска­зать сле­ду­ю­щее.

Первое. Память смерти – это не страх смерти. Как сказал один из древ­них святых отцов, хри­сти­а­нин должен так отно­ситься к встрече со смер­тью, как влюб­лен­ный юноша ждет встречи со своей неве­стой. Апо­стол Павел гово­рит: Имею жела­ние раз­ре­шиться и быть со Хри­стом, потому что это несрав­ненно лучше; а оста­ваться во плоти нужнее для вас , – т. е. для тех, кого он опе­кает (Флп. 1:23—24). Мы, может быть, не в силах дойти до этой меры любви к Богу, когда она так запол­няет нас, что мы хотим раз­ре­шиться и быть со Хри­стом. Но иска­же­нием будет желать смерти оттого, что уж очень дис­ком­фортно мы чув­ствуем себя на земле в тот или иной период нашей жизни. Итак, память смерти – это не страх смерти.

Второе. Если память смерти при­во­дит к тому, что чело­веку дела­ется без­раз­лично все, что каса­ется земной жизни, значит, его память смерти иска­жен­ная, ненор­маль­ная. Пра­виль­ная память смерти не в том, чтобы лежать в депрес­сии, уткнув­шись носом в стену, так что все окру­жа­ю­щее тебе непри­ятно и ты не хочешь о нем думать. Плодом памяти смерти явля­ется то, что все земные вещи, а в наи­боль­шей сте­пени меж­че­ло­ве­че­ские отно­ше­ния, осво­бож­да­ются от всего вре­мен­ного и нанос­ного и рас­кры­ва­ются в том свете веч­но­сти, в кото­ром они войдут в вечную буду­щую жизнь.

Сле­ду­ю­щее слово назы­ва­ется «О радо­сто­твор­ном плаче». Мы у Иоанна Лествич­ника в этом слове и у других святых отцов очень много читаем о плаче. В част­но­сти, читаем о даре непре­стан­ного плача. Мы можем про­честь у преп. Симеона Нового Бого­слова в одном из его слов, как он, опи­сы­вая свое собе­се­до­ва­ние с дру­гими мона­хами, гово­рит (Симеон Новый Бого­слов – очень боль­шой мак­си­ма­лист, он может сму­тить и испу­гать), что при­ча­ще­ние должно непре­менно сопро­вож­даться сле­зами. «Когда, – пишет он, – его собе­сед­ники это услы­шали, они ска­зали в ответ с насмеш­кой: “В таком случае мы нико­гда не будем при­ча­щаться, но все оста­немся без при­ча­стия”».

Дей­стви­тельно, как пра­вило, этот дар далеко от нас отстоит, осо­бенно такой посто­ян­ный плач, кото­рый, по выра­же­нию преп. Исаака Сирина, раз­ру­шает сре­до­сте­ние, сто­я­щее между нами и Цар­ством Небес­ным. Чело­век, кото­рый при­об­рел посто­ян­ный плач, с этого вре­мени уже реально входит в жизнь Цар­ства Небес­ного, нахо­дясь еще телом на земле. И не только не надо удив­ляться, что мы не имеем такого дара, но, и об этом тоже пишут святые отцы, в част­но­сти свт. Игна­тий Брян­ча­ни­нов, к такому дару и не нужно стре­миться, потому что мы такие немощ­ные, что если полу­чим этот дар слез, то можем затще­сла­виться от него, и он не при­не­сет нам пользу. А плач, или, скорее, рыда­ние – такое состо­я­ние нашей души, нашего сердца, что оно абсо­лютно раз­вер­сто по отно­ше­нию к Богу, подобно паци­енту, кото­рый при­хо­дит к врачу и пока­зы­вает все, что у него болит. К такому состо­я­нию полной откры­то­сти Богу, снятия всех ими­та­ций и масок, бес­стра­шия видеть себя такими, какие мы есть, как глу­боко мы вклю­чены в падшую чело­ве­че­скую при­роду, как глу­боко она в нас вошла – к такому рыда­нию стре­миться можно и в таин­стве Испо­веди, и при При­ча­стии.

Не буду сейчас дальше «про­во­дить экс­кур­сию» по книге преп. Иоанна Лествич­ника, но еще раз повторю, что эта книга явля­ется вполне доступ­ной, и очень много нази­да­тель­ного можно извлечь из нее для нас, совре­мен­ных хри­стиан, живу­щих в миру.

Теперь давайте обра­тимся к Еван­ге­лию чет­вер­той недели Вели­кого поста. Собы­тие, о кото­ром оно повест­вует, про­изо­шло сразу же после Пре­об­ра­же­ния. Мы вспо­ми­нали в про­шлый раз, в Кре­сто­по­клон­ную неделю, слова Гос­пода: «Есть неко­то­рые из сто­я­щих здесь, кото­рые не вкусят смерти, как уже увидят Цар­ствие Божие, при­шед­шее в силе». После этого Он взял трех апо­сто­лов, Петра, Иакова и Иоанна, возвел их на гору и там пре­об­ра­зился пред ними, явился в Своем Боже­стве, в Своей Боже­ствен­ной славе. Когда же уче­ники вместе с Ним сошли с горы, про­изо­шла встреча, о кото­рой мы читаем в Еван­ге­лии.

Придя к уче­ни­кам, увидел много народа около них и книж­ни­ков, спо­ря­щих с ними. Тотчас, увидев Его, весь народ изу­мился, и, под­бе­гая, при­вет­ство­вали Его. Он спро­сил книж­ни­ков: о чем спо­рите с ними? Один из народа сказал в ответ: Учи­тель! я привел к Тебе сына моего, одер­жи­мого духом немым: где ни схва­ты­вает его, повер­гает его на землю, и он испус­кает пену, и скре­же­щет зубами своими, и цепе­неет. Гово­рил я уче­ни­кам Твоим, чтобы изгнали его, и они не могли. Отве­чая ему, Иисус сказал: о, род невер­ный! доколе буду с вами? доколе буду тер­петь вас? При­ве­дите его ко Мне. И при­вели его к Нему. Как скоро бес­но­ва­тый увидел Его, дух сотряс его; он упал на землю и валялся, испус­кая пену.

И спро­сил Иисус отца его: как давно это сде­ла­лось с ним? Он сказал: с дет­ства; и мно­го­кратно дух бросал его и в огонь и в воду, чтобы погу­бить его; но, если что можешь, сжалься над нами и помоги нам. Иисус сказал ему: если сколько-нибудь можешь веро­вать, всё воз­можно веру­ю­щему. И тотчас отец отрока вос­клик­нул со сле­зами: верую, Гос­поди! помоги моему неве­рию. Иисус, видя, что сбе­га­ется народ, запре­тил духу нечи­стому, сказав ему: дух немой и глухой! Я пове­ле­ваю тебе, выйди из него и впредь не входи в него.

И, вскрик­нув и сильно сотрясши его, вышел; и он сде­лался, как мерт­вый, так что многие гово­рили, что он умер. Но Иисус, взяв его за руку, поднял его; и он встал. И как вошел Иисус в дом, уче­ники Его спра­ши­вали Его наедине: почему мы не могли изгнать его? И сказал им: сей род не может выйти иначе, как от молитвы и поста.

Выйдя оттуда, про­хо­дили через Гали­лею; и Он не хотел, чтобы кто узнал. Ибо учил Своих уче­ни­ков и гово­рил им, что Сын Чело­ве­че­ский предан будет в руки чело­ве­че­ские и убьют Его, и, по уби­е­нии, в третий день вос­крес­нет (Мк. 9:14—31).

Каждое слово Еван­ге­лия не только и не столько рас­ска­зы­вает о тех собы­тиях, кото­рые про­изо­шли во время земной жизни Гос­пода Иисуса Христа, но здесь и сейчас обра­ща­ется к каж­дому из нас. Иисус Хри­стос вчера и сего­дня и вовеки Тот же , – гово­рит апо­стол Павел (Евр. 13:8), и благо, если мы именно так, лич­ностно, будем это вос­при­ни­мать. И, конечно, первый вопрос и состоит в том, какое это имеет отно­ше­ние к нам?

Я рас­скажу о диа­логе между мона­хом и палом­ни­ком, кото­рый прибыл в мона­стырь.

Палом­ник гово­рит: «Что это в Еван­ге­лии столько исто­рий о бес­но­ва­тых? Сейчас нет бес­но­ва­тых». Монах отве­чает:

«И сейчас есть бес­но­ва­тые». Палом­ник ему: «Я, напри­мер, ни одного бес­но­ва­того не видел», – на что монах: «Вот я, напри­мер, бес­но­ва­тый». Смысл его слов состоит вот в чем. Конечно, людей, кото­рые ведут себя подобно бес­но­ва­тым, опи­сан­ным в Еван­ге­лии, – испус­кают пену и прочее – срав­ни­тельно немного. И мы внешне так себя не ведем. Более того, далеко не все, кто обна­ру­жи­вает такое ненор­маль­ное пове­де­ние, явля­ются бес­но­ва­тыми или духовно боль­ными. Очень часто это пси­хи­че­ски боль­ные, и если каким-то обра­зом чело­век при­зван ока­зы­вать помощь несчаст­ным людям, то он должен раз­ли­чать эти две при­чины такого пове­де­ния. Но притом что мы все ведем себя при­стойно, пока чело­век не побе­дит стра­сти, он явля­ется их плен­ни­ком. Сле­до­ва­тельно, он явля­ется тем чело­ве­ком, про кого апо­стол Павел сказал (он гово­рил про самого себя): Доб­рого, кото­рого хочу, не делаю, а злое, кото­рого не хочу, делаю… по внут­рен­нему чело­веку нахожу удо­воль­ствие в законе Божием, но в членах моих вижу иной закон, про­ти­во­бор­ству­ю­щий закону ума моего и дела­ю­щий меня плен­ни­ком закона гре­хов­ного. Бедный я чело­век! кто изба­вит меня от сего тела смерти? (Рим. 7:19—24).

Мы часто под­да­емся само­об­ману и мним о себе, что мы не такие, что делаем, что хотим, а чего не хотим, того не делаем. Люди алко­гольно или нар­ко­за­ви­си­мые очень часто гово­рят, что ника­кой зави­си­мо­сти нет, они могут в любой момент пере­стать, но им просто не хочется. Это само­об­ман довольно харак­тер­ный, и он, конечно, затруд­няет осво­бож­де­ние. В той сте­пени, в какой это не само­об­ман, мы по внеш­но­сти отли­ча­емся от бес­но­ва­тых, о кото­рых мы слышим в Святом Еван­ге­лии и с кото­рыми иногда (обычно в святых мона­сты­рях или при уго­див­ших Богу стар­цах) можно встре­титься в совре­мен­но­сти – отли­ча­емся внешне. Но, коль скоро мы не сво­бодны, а в плену у стра­стей, а сле­до­ва­тельно, в раб­стве у тех падших духов, кото­рые стоят за стра­стями, мы внут­ренне нахо­димся на месте этого несчаст­ного юноши из еван­гель­ского повест­во­ва­ния, а по своему разуму, по своему духу, по тому, что делает нас ответ­ствен­ными по отно­ше­нию к самим себе, мы при­знаем с печа­лью наше состо­я­ние и просим, желаем осво­бо­диться от него.

Теперь, если сле­до­вать тому, что мы про­чи­тали в Еван­ге­лии, нужно ска­зать сле­ду­ю­щее: невоз­можно осво­бо­диться, если счи­тать себя сво­бод­ным, в то время как на самом деле имеет место плен. Поэтому надо или видеть свое пле­не­ние – но это не всегда нам дается – или верить в то, что мы несво­бодны, или, дру­гими сло­вами, не верить в то, что мы сво­бодны. Это одна из максим святых отцов. Напри­мер, если обра­титься к авве Доро­фею, к его «Душе­по­лез­ным поуче­ниям», одна из первых глав назы­ва­ется «О том, что не должно пола­гаться на свой разум». Если мы нахо­димся в состо­я­нии, к кото­рому отно­сится афо­ризм фран­цуз­ского мыс­ли­теля Мишеля Мон­теня «Все недо­вольны своим поло­же­нием, но все довольны своим умом», это озна­чает при­ме­ни­тельно к духов­ной жизни, что мы очень часто сожа­леем о своих словах, о своих делах, о своих мыслях, каемся в этом, испо­ве­ду­емся в этом, но наш ум, сам корень, кото­рый про­из­во­дит все то, чем мы недо­вольны, обычно нами оправ­ды­ва­ется, и в этом смысле мы его редко ставим под сомне­ние. Это не так просто – поста­вить себя под вопрос не в про­яв­ле­ниях, а в осно­ва­нии – и это затруд­няет наше пока­я­ние. Суть Еван­ге­лия выра­жена в крат­ком изводе про­по­веди Гос­пода Иисуса Христа: «Покай­тесь, потому что при­бли­зи­лось Цар­ство Небес­ное». Сам наш ум должен пред­стать пред Цар­ством Небес­ным, только тогда мы увидим себя в насто­я­щем состо­я­нии и сможем пока­яться. А пока этого нет, необ­хо­димо, по край­ней мере, верить в это, за верой может прийти виде­ние. Этот дар дается по мере нашей веры в то, что мы нахо­димся в глу­бо­ком плену.

Это первое необ­хо­ди­мое усло­вие для того, чтобы мы могли пред­стать перед Врачом – Гос­по­дом Иису­сом Хри­стом. Второе – тоже вера . Слова Гос­пода если сколько-нибудь можешь веро­вать, все воз­можно веру­ю­щему для нас имеют дву­еди­ное зву­ча­ние. Первое – вера, что мы нуж­да­емся в духов­ном лече­нии, что с нами все не в порядке. Второе – вера в то, что Гос­подь силен нас исце­лить. И то, и другое в опыте очень трудно, потому что пока не испол­ни­лось то, что Цер­ковь поет каждую все­нощ­ную в тече­ние Вели­кого поста – «Пока­я­ния отверзи ми двери» – пока эти двери пока­я­ния не открыты, пока оно дви­жется нашими соб­ствен­ными немощ­ными уси­ли­ями, а не бла­го­да­тью Свя­того Духа, очень трудно и уви­деть себя такими, какие мы есть, пле­нен­ными и бес­но­ва­тыми, и одно­вре­менно очень трудно не то что уви­деть, а даже верить, что Гос­подь сейчас и здесь, при­ме­ни­тельно к нам так же, как к этому несчаст­ному юноше, может осу­ще­ствить исце­ле­ние.

Поэтому слова «Верую, Гос­поди, помоги моему неве­рию» часто явля­ются акту­аль­ными. Да, иногда мы можем ска­зать просто, без ого­во­рок: верую. А иногда мы просим даже самый дар веры. Это дар, и мы просим его у Гос­пода и гово­рим: помоги моему неве­рию. Логи­че­ски это анти­но­мия, потому что вера – это не наше чув­ство, не наша эмоция, не наше состо­я­ние, а наш сво­бод­ный выбор: да или нет, верю или нет. Но вместе с тем мы иногда нахо­димся в состо­я­нии, кото­рому более всего соот­вет­ствует про­сить этот дар у Бога. А укреп­лять, уве­ли­чи­вать нашу веру, про­сить у Бога, чтобы наша вера росла, – это основа основ, это можно и нужно делать всегда.

Далее, в ответ на вопрос уче­ни­ков: «Почему мы не могли изгнать его?» – Гос­подь отве­тил: «Сей род не может выйти иначе, как от молитвы и поста». Эти слова фун­да­мен­тально суще­ственны для того, чтобы мы пони­мали, ради чего постимся, ради чего молимся. На самом деле у поста и молитвы много целей. Но одна из них, именно та, кото­рая пред­по­ла­га­ется в этом еван­гель­ском слове, состоит в том, что чем больше – с рас­суж­де­нием и разу­мом, конечно, – мы воз­дер­жи­ва­емся от пищи, тем более тонким, вни­ма­тель­ным и легким дела­ется наш разум, тем менее обре­ме­нен­ным дела­ется наше сердце и тем больше у нас воз­мож­но­стей для пра­виль­ного взгляда на самих себя и для более посто­ян­ной, точной и вни­ма­тель­ной молитвы. Здесь необ­хо­димо сде­лать ого­ворку, потому что путь пра­во­слав­ный – это путь сред­ний, избе­га­ю­щий край­но­стей, узкий путь, и не надо эти слова пони­мать таким обра­зом, что чем больше ты не ешь, тем лучше. Потому что во всем можно нару­шить меру. Можно так нару­шить меру поста, что вместо пользы полу­чится вред. Чело­век, во-первых, будет все время в голове ста­вить галочку – «я это не ем, я это не ем», «я сего­дня не ел», «я сего­дня ел только после обеда» – и не будет даже этого заме­чать. От гор­до­сти, от того, что у него по есте­ствен­ным при­чи­нам будут обна­жаться тонкие сферы души, он в конце концов просто не спра­вится с тем опытом, кото­рый у него может быть, и если поль­зо­ваться совре­мен­ным выра­же­нием, у чело­века просто «крыша поедет». Ника­кой духов­ной пользы от такого чрез­мер­ного поста нет, поэтому, как гово­рят святые отцы, «уме­рен­ному дела­нию цены нет». Преп. Силуан Афон­ский гово­рит, что кушать надо столько, чтобы после еды хоте­лось молиться. Это один из кри­те­риев. И самое глав­ное, нужно про­сить у Бога рас­суж­де­ния, чтобы не было здесь пере­бора.

Раз­жжено слово Твое зело (Пс. 118:140). Каждое слово Свя­щен­ного Писа­ния заклю­чает в себе бес­ко­неч­ный смысл. Если вни­кать в слово Свя­того Еван­ге­лия, в данный его фраг­мент, мы до утра не закон­чим его обсуж­дать, так что завер­ше­ние обсуж­де­ния имеет услов­ный харак­тер. Я хочу обра­тить вни­ма­ние еще на две вещи, свя­зан­ные с темой плена и темой бес­но­ва­ния.

О первой из них лучше всего пого­во­рить на мате­ри­але дру­гого эпи­зода – исце­ле­ния двух гада­рин­ских бес­но­ва­тых. Когда Гос­подь осво­бо­дил этих несчаст­ных, сбе­жа­лись горо­жане, и вместо реак­ции, кото­рую ожи­дает любой нор­маль­ный чело­век, а именно, бла­го­дар­но­сти Гос­поду за то, что Он исце­лил их сограж­дан, они Ему стали гово­рить, чтобы Он уходил оттуда поско­рей, стали выго­нять Его. Само слово «город» – это то, что ого­ро­жено, а ограда всегда сим­во­ли­зи­рует закон.

И есть два рода стра­стей и два рода пле­нен­но­сти. Первый – тот, кото­рым были одер­жимы бес­но­ва­тые, это вещь явная, никому не при­хо­дило в голову назвать черное белым. Другой вид – тот, кото­рый связан с одер­жа­нием душев­ными стра­стями, или, если ска­зать еще ради­каль­нее, «пра­вед­но­стью». Жители города – это люди, кото­рые жили по опре­де­лен­ным зако­нам (может быть, очень хоро­шим), кото­рые этой город­ской жизни при­да­вали устой­чи­вость и цель­ность. Для этих людей суще­ство­вала гра­ница между нормой и пато­ло­гией, между зако­ном и без­за­ко­нием, между пра­вед­но­стью в их пони­ма­нии и гре­хов­но­стью. И эту гра­ницу Гос­подь уни­что­жил тем, что не раз­де­лился с этими несчаст­ными, а вошел в глубь их состо­я­ния, уми­ло­сер­до­вался о них. Есте­ственно, жители города почув­ство­вали в этом угрозу под­рыва их осно­во­по­ла­га­ю­щих цен­но­стей.

Не только в этой исто­рии, но через все Еван­ге­лие про­хо­дит оппо­зи­ция: Гос­подь был бес­ко­нечно мило­стив ко всем людям и только с фари­се­ями, «отде­лив­ши­мися», Он нахо­дился в посто­ян­ной поле­мике и обли­чал их. Гор­дость, замкну­тость, отде­лен­ность – сети, кото­рыми силы зла пле­няют людей. И познать этот другой вид пле­не­ния гораздо труд­нее. Когда мы стра­даем от грехов, кото­рые своим внут­рен­ним есте­ствен­ным умом опо­знаем как грехи, то мы хотим от них изба­виться, мы в них каемся, и все для нас ясно. А когда идет речь о наших внут­рен­них цен­но­стях, кото­рые мы вос­при­ни­маем как благо, как добро – мы от них не стра­даем, мы их нара­щи­ваем, мы ими живем. Поста­вить их под вопрос – а к этому при­зы­вает Гос­подь – бывает очень трудно.

Это раз­ли­чие между пра­вед­но­стью и свя­то­стью, иногда до про­ти­во­по­лож­но­сти между ними, явлено тем, что мы будем вспо­ми­нать в чет­верг пятой сед­мицы, на бого­слу­же­нии, назы­ва­е­мом «Мари­ино сто­я­ние». В самом житии Марии Еги­пет­ской это раз­ли­чие явно выра­жено, когда Гос­поду угодил не чело­век, пра­ведно живу­щий, а тот, кото­рый нашел в себе бла­го­дать и силу через вели­кий подвиг себя отверг­нуться. Этот ради­каль­ный пово­рот ока­зался таким пло­до­нос­ным, что Святая Цер­ковь до сих пор почи­тает преп. Марию Еги­пет­скую не просто как одну из многих святых, а как обра­зец подвига спа­се­ния.

В начале беседы мы гово­рили о том, что Четы­ре­де­сят­ница и Страст­ная сед­мица тесно свя­заны по внут­рен­нему содер­жа­нию. Обра­тим вни­ма­ние на то, чем завер­ша­ется еван­гель­ское чтение: Ибо учил Своих уче­ни­ков и гово­рил им, что Сын Чело­ве­че­ский предан будет в руки чело­ве­че­ские и убьют Его, и, по уби­е­нии, в третий день вос­крес­нет (Мк. 9:31). Непо­сред­ствен­ная реак­ция после про­чте­ния этого фраг­мента свя­щен­ного текста такая: сна­чала про одно, потом про другое, сна­чала исце­ле­ние бес­но­ва­того, потом про­ро­че­ство Гос­пода о том, что с Ним будет, и только слу­чайно это сов­па­дает. На самом деле, конечно, не слу­чайно. Вспом­ним собы­тие исце­ле­ния кро­во­то­чи­вой жены, когда Гос­подь сказал: «Я чув­ствую силу, исхо­дя­щую из меня». За то, что Гос­подь совер­шал в Своей земной жизни, за все чудеса исце­ле­ния, пре­об­ра­же­ния нашей души, кото­рые Он совер­шает сейчас и кото­рые мы часто небла­го­дарно не заме­чаем, – за все пла­тится вели­кая цена. Все это осу­ществ­ля­ется Его Крест­ной жерт­вой, Крест­ной смер­тью, соше­ствием во ад. Такова вза­и­мо­связь всего, что отно­сится к нам и к Богу.

Неделя пре­по­доб­ной Марии Еги­пет­ской

Прежде всего я хочу вам напом­нить то Еван­ге­лие, кото­рое чита­ется за литур­гией в пятую неделю Вели­кого поста. Это первое из двух еван­гель­ских чтений; второе чита­ется в память преп. Марии Еги­пет­ской.

Когда были они на пути, вос­ходя в Иеру­са­лим, Иисус шел впе­реди их, а они ужа­са­лись и, следуя за Ним, были в страхе. Подо­звав две­на­дцать, Он опять начал им гово­рить о том, что будет с Ним: вот, мы вос­хо­дим в Иеру­са­лим, и Сын Чело­ве­че­ский предан будет пер­во­свя­щен­ни­кам и книж­ни­кам, и осудят Его на смерть, и пре­да­дут Его языч­ни­кам, и пору­га­ются над Ним, и будут бить Его, и оплюют Его, и убьют Его; и в третий день вос­крес­нет. Тогда подо­шли к Нему сыно­вья Зеве­де­евы Иаков и Иоанн и ска­зали: Учи­тель! мы желаем, чтобы Ты сделал нам, о чем попро­сим. Он сказал им: что хотите, чтобы Я сделал вам? Они ска­зали Ему: дай нам сесть у Тебя, одному по правую сто­рону, а дру­гому по левую в славе Твоей. Но Иисус сказал им: не знаете, чего про­сите. Можете ли пить чашу, кото­рую Я пью, и кре­ститься кре­ще­нием, кото­рым Я кре­щусь? Они отве­чали: можем. Иисус же сказал им: чашу, кото­рую Я пью, будете пить, и кре­ще­нием, кото­рым Я кре­щусь, будете кре­ститься; а дать сесть у Меня по правую сто­рону и по левую – не от Меня, но кому уго­то­вано. И, услы­шав, десять начали него­до­вать на Иакова и Иоанна. Иисус же, подо­звав их, сказал им: вы знаете, что почи­та­ю­щи­еся кня­зьями наро­дов гос­под­ствуют над ними, и вель­можи их власт­вуют ими.

Но между вами да не будет так: а кто хочет быть боль­шим между вами, да будем вам слугою; и кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом. Ибо и Сын Чело­ве­че­ский не для того пришел, чтобы Ему слу­жили, но чтобы послу­жить и отдать душу Свою для искуп­ле­ния многих (Мк. 10:32—45).

Конечно, про каждое еван­гель­ское слово мы можем спра­вед­ливо ска­зать, что оно испол­нено бес­ко­неч­ной глу­бины. Свт. Феофан Затвор­ник гово­рил, что у каж­дого еван­гель­ского слова есть один бес­ко­неч­ный смысл, а при­ме­не­ний, тол­ко­ва­ний в зави­си­мо­сти от направ­ле­ния может быть много. Или, как гово­рит Псал­мо­пе­вец, раз­жжено слово Твое зело (Пс. 118:140). И к этому отрывку из Еван­ге­лия истина о бес­ко­неч­но­сти его содер­жа­ния при­ме­нима в высшей сте­пени.

Первое, что хочется отме­тить: это един­ствен­ное место в Святом Еван­ге­лии, где Гос­подь Иисус Хри­стос прямо гово­рит о Себе как об Иску­пи­теле: «Сын Чело­ве­че­ский не для того пришел, чтобы Ему слу­жили, но чтобы послу­жить и отдать душу Свою для искуп­ле­ния многих». Вообще Гос­подь в мень­шей сте­пени про­по­ве­дует Себя Самого, чем Еван­ге­лие Цар­ства Небес­ного. Но так или иначе, здесь Он гово­рит о Себе, что Он пришел, чтобы иску­пить многих. Это един­ствен­ное место, где об искуп­ле­нии ска­зано прямо. И эта тема, как мы слышим, непо­сред­ственно свя­зана с темой слу­же­ния.

Это в конце. А вна­чале мы читаем, что, услы­шав слова Гос­пода, когда Он про­ро­че­ствует о Себе: Вот, мы вос­хо­дим в Иеру­са­лим, и Сын Чело­ве­че­ский предан будет пер­во­свя­щен­ни­кам и книж­ни­кам, и осудят Его на смерть, и пре­да­дут Его языч­ни­кам, и пору­га­ются над Ним, и будут бить Его, и оплюют Его, и убьют Его; и в третий день вос­крес­нет , – сыно­вья Зеве­де­евы, кото­рые раньше ужа­са­лись, следуя за Ним, пред­чув­ствуя эти стра­да­ния, теперь все эти слова, кроме слов о вос­кре­се­нии, в каком-то смысле про­пу­стили мимо ушей и больше всего обра­тили вни­ма­ния на конец, на славу. Хотя Гос­подь не гово­рит здесь прямо о при­ше­ствии в славе, но внут­рен­нее тож­де­ство есть, и они это вос­при­няли, почув­ство­вали и попро­сили, чтобы сидеть в славе Божией по правую и по левую сто­рону. А Гос­подь спро­сил их: «Можете ли пить чашу, кото­рую Я пью, и кре­ститься кре­ще­нием, кото­рым Я кре­щусь?»

Чаша – это чаша смерти, тра­ди­ци­он­ный символ не только в Свя­щен­ном Писа­нии, но и в антич­ном мире: еще Сократ пил чашу с ядом. Этот образ Гос­подь упо­треб­лял в Своей молитве в Геф­си­ман­ском саду, говоря: Отче! о, если бы Ты бла­го­во­лил про­не­сти чашу сию мимо Меня! впро­чем не Моя воля, но Твоя да будет (Лк. 22:42). Все поняли, что речь идет о чаше смерти. А кре­ще­ние – это крест, кровь, смерть. Иаков и Иоанн поняли, что Гос­подь имеет в виду, и ска­зали: «Можем». И эти слова были не пустые, апо­столы под­твер­дили их своей жизнью: Иаков при первом же гоне­нии принял муче­ни­че­скую смерть, Иоанн умер своей смер­тью, но всю жизнь был испо­вед­ни­ком Хри­сто­вым. И Гос­подь отве­тил: Чашу, кото­рую Я пью, будете пить, и кре­ще­нием, кото­рым Я кре­щусь, будете кре­ститься; а дать сесть у Меня по правую сто­рону и по левую – не от Меня зави­сит, но кому уго­то­вано (Мк. 10:40).

Это очень важное место, оно повест­вует одно­вре­менно о духов­ном бес­ко­ры­стии и о духов­ной сво­боде. Потому что наше слу­же­ние Богу во Христе, наше отно­ше­ние с Богом во Христе, Новый завет отно­ше­ний (завет – это дого­вор), тот дого­вор, кото­рый нам пред­ла­га­ется Богом во Христе, суще­ственно отли­ча­ется от обра­зов вза­и­мо­от­но­ше­ний между чело­ве­ком (или наро­дом) и Богом, кото­рые пред­ла­га­ются в других рели­гиях. Одна из сторон этого раз­ли­чия – совер­шен­ная, полная сво­бода и бес­ко­ры­стие.

Если идти от низ­шего к выс­шему, то уровни коры­сти, или уровни несво­боды, могут быть раз­ными: гру­быми и тон­кими. Первый уро­вень – это корысть грубая, напо­ми­на­ю­щая язы­че­скую, когда мы обра­ща­емся к Богу для того, чтобы Он помог нам в земной жизни. Такая сто­рона в хри­сти­ан­ской жизни есть, и более того, она законна, если зани­мает свое опре­де­лен­ное место. Она про­яв­ля­ется, когда мы в молит­вах просим Гос­пода Бога, или Матерь Божию, или святых Божиих, и содер­жа­ние нашей просьбы состоит в том, чтобы кто-то выздо­ро­вел или был осво­бож­ден от тех печаль­ных обсто­я­тельств, в кото­рых нахо­дится. Такая молитва явля­ется совер­шенно закон­ной и пра­во­мер­ной. Кстати говоря, если еще это молитва не о себе, а о другом чело­веке, о ближ­нем, или, тем более, если это молитва о чело­веке, кото­рый тебя оби­жает это вполне законно и нор­мально. Более того, когда мы молимся, то мы этим испо­ве­дуем свою веру в то, что Гос­по­дом у нас, как Он Сам гово­рит, и волосы на голове все сочтены (Мф. 10:30). То есть мы верим, что Бог не вообще и в целом забо­тится обо всем чело­ве­че­стве, но что Он такой мило­сти­вый, что нет такой мелочи, кото­рой бы Он не состра­дал, в кото­рую бы Он не погру­жался вместе с нами. Поэтому такая молитва явля­ется совер­шенно пра­во­мер­ной и нор­маль­ной, но не тогда, когда она засло­няет все.

Сле­ду­ю­щий уро­вень, когда люди просят – иногда явно просят, иногда сердце их просит, а сло­вами они это не фор­му­ли­руют – опре­де­лен­ных благ, но уже не телес­ных или душев­ных, а духов­ных. То есть они желают, чтобы Гос­подь пре­бы­вал с ними, чтобы их сердце было напол­нено ощу­ще­нием Боже­ствен­ного при­сут­ствия, чтобы они имели бла­го­дать Божию. Иногда просят – сейчас, я наде­юсь, таких людей не так уж много, потому что все знают: это не та просьба, с кото­рой надо обра­щаться, – тех или иных духов­ных даро­ва­ний. Эти даро­ва­ния часто бывают опасны, за исклю­че­нием един­ствен­ного духов­ного даро­ва­ния, кото­рое мы испра­ши­ваем в молитве прп. Ефрема Сирина: «Даруй мне видеть мои пре­гре­ше­ния». Это даро­ва­ние, кото­рое, по святым отцам, можно и нужно испра­ши­вать у Бога.

Но в этой просьбе, выска­зан­ной или невы­ска­зан­ной, есть опре­де­лен­ная корысть в том смысле, что мы ведь просим что-то . Там, где есть корысть, нет той полной сво­боды, кото­рая пред­по­ла­га­ется в Новом Завете в отно­ше­ниях сво­бод­ного Бога со сво­бод­ным чело­ве­ком. И Гос­подь в этой беседе – можно ска­зать, страш­ной беседе, потому что это беседа пред­смерт­ная, беседа, про­ро­че­ству­ю­щая Его соб­ствен­ную смерть, беседа, про­ро­че­ству­ю­щая муче­ни­че­ский путь уче­ни­кам, – в этой пре­дель­ной и страш­ной беседе Гос­подь одно­вре­менно при­зы­вает и к пол­ному бес­ко­ры­стию. Чело­век-хри­сти­а­нин должен быть готов идти на все, при этом, так скажем, стра­те­ги­че­ски ничего не желая. Это иногда очень трудно вос­при­нять, иногда это кажется пара­док­саль­ным, потому что мы испо­ве­дуем Бога Спа­си­те­лем, и, каза­лось бы, наше личное спа­се­ние должно быть для нас самой боль­шой цен­но­стью, и все время надо испра­ши­вать спа­се­ние. Это в каком-то смысле верно, но верно и то, что духовно отно­сится к теме этого Еван­ге­лия и что прп. Исаак Сири­а­нин выра­зил сло­вами: «Если Богу будет угодно и в ад меня отпра­вить, я все равно не пере­стану Его любить».

Самые высшие, самые пре­дель­ные сте­пени сво­боды, до кото­рых ника­кая земная сво­бода воз­вы­ситься не может, явлены в этом еван­гель­ском слове. Поэтому данная беседа очень важна. Она перед Страст­ной неде­лей и вообще задает наи­выс­ший бес­пре­дель­ный идеал сво­боды и бес­ко­ры­стия в отно­ше­ниях между чело­ве­ком и Богом. К Богу надо отно­ситься без­условно . И когда Он, вос­крес­ший, при­хо­дит, твое сердце, как на Пасху, испо­ве­дует: «Ныне вся испол­ни­шася света».

Одна девушка очень тяжело болела, но до какого-то вре­мени эта болезнь была ничто по срав­не­нию с той духов­ной радо­стью, с тем духов­ным уте­ше­нием, кото­рые давала Божья бла­го­дать. А потом все пре­кра­ти­лось. И тогда она в пись­мах к своему духов­ному отцу только про­сила молиться, чтобы она не под­да­ва­лась иску­ше­нию желать во что бы то ни стало, чтобы это духов­ное уте­ше­ние вер­ну­лось. В такой духов­ной пустыне она без вся­кого ответа про­вела почти до конца свои дни. Только уже на смерт­ном одре Гос­подь снова к ней пришел, когда она этого не ждала. Это очень важные вещи, кото­рые отно­сятся к самым осно­вам, к самым корням наших отно­ше­ний с Богом. Если они не будут постав­лены на этой еван­гель­ской пози­ции бес­ко­ры­стия и сво­боды, если мы в чем-то будем хотеть своего, и не только во вре­мен­ном, но и в вечном, то будем недо­стойны своего при­зва­ния в сво­боду.

Далее другая тема, но непо­сред­ственно свя­зан­ная с преды­ду­щей. Уче­ники вос­при­няли просьбу Иакова и Иоанна, есте­ственно, с рев­но­стью чело­ве­че­ской – почему они, почему не мы? – и стали спо­рить, кто из них больше. У еван­ге­ли­ста Луки это выра­жено прямо: Был же и спор между ними, кто из них должен почи­таться боль­шим (Лк. 22:24). И тогда, отве­чая на этот спор, Гос­подь гово­рит им и нам очень важную вещь: Вы знаете, что почи­та­ю­щи­еся кня­зьями наро­дов гос­под­ствуют над ними, и вель­можи их власт­вуют ими. Но между вами да не будет так: а кто хочет быть боль­шим между вами, да будем вам слугою; и кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом . Это – духов­ная основа бытия Церкви. Это отно­сится и к отдель­ному чело­веку, и к любой цер­ков­ной общине, в том числе к малой церкви – семье, и к цер­ков­ной общине при­хода. Когда они, даже духовно, «ищут своего» (раньше это было вызвано ско­ван­ным поло­же­нием Церкви при без­бож­ной власти, но теперь ситу­а­ция изме­ни­лась), тогда иска­жа­ется при­рода Церкви, иска­жа­ется духов­ная жизнь. Когда и чело­век, и цер­ков­ная община, и семья вос­при­ни­мают себя как Богом при­зван­ных на слу­же­ние, тогда это есть под­лин­ный Новый Завет.

Архи­манд­рит Софро­ний (Саха­ров), автор жиз­не­опи­са­ния прп. Силу­ана Афон­ского, образно рас­кры­вает истину при­ве­ден­ных слов Хри­сто­вых таким обра­зом. Он тра­ди­ци­он­ным обра­зом срав­ни­вает чело­ве­че­ское обще­ство с пира­ми­дой, где наверху нахо­дится лидер: царь, пре­зи­дент или еще кто-то, далее на более при­бли­жен­ных к вер­шине срезах этой пира­миды нахо­дятся люди, кото­рые имеют власть, близ­кую к цар­ской, и в боль­шом осно­ва­нии пира­миды рас­по­ла­га­ются люди под­власт­ные. Отец Софро­ний гово­рит, что Хри­стос эту пира­миду пере­вер­нул, поста­вил ее на вер­шину. Сам Он явля­ется осно­ва­нием пира­миды, постав­лен­ной на вер­шину, и по отно­ше­нию к тем, кто нахо­дится выше, явля­ется слугой. Хри­стос первый осу­ще­ствил то, что сове­тует осу­ще­ствить всем.

К сожа­ле­нию, надо ска­зать, что иска­же­ние цер­ков­ной иерар­хии, кото­рая должна быть повер­нута острием вниз, явля­ется насле­дием не только доре­во­лю­ци­он­ной России, но и всей эпохи, начи­на­ю­щейся с импе­ра­тора Кон­стан­тина, когда Цер­ковь вышла из пери­ода гоне­ний. Многое из внеш­них устро­е­ний свя­зано с тем, что цер­ков­ная иерар­хия пози­ци­о­ни­рует себя по образцу иерар­хии земной, с началь­ством и под­чи­нен­ными. Мы знаем, напри­мер, какое в реаль­ных цер­ков­ных обще­ствах внеш­нее отно­ше­ние к свя­щен­нику или к архи­ерею. Конечно, сан должен почи­таться, это нор­мально. «Раб рабов Божиих», как име­нует себя папа Рим­ский, – во всяком случае внешне, пра­вильно. Я не говорю о том, что внеш­нее и внут­рен­нее не всегда сов­па­дают, и под внеш­ним вели­чием сана может быть внут­рен­нее слу­же­ние, точно так же как под внеш­ним сми­ре­нием может быть внут­рен­няя реаль­ность гос­под­ства. Но когда иска­жа­ются внеш­ние устро­е­ния Церкви – это плохо, а если еще затра­ги­ва­ется и внут­рен­нее, тогда совсем плохо.

Тема слу­же­ния, конечно, должна про­ни­кать не только в жизнь Церкви в целом, но и в духов­ное бытие каж­дого чело­века. В нее, в част­но­сти, входит пре­одо­ле­ние того рода идо­ло­по­клон­ства, кото­рый свой­стве­нен всем людям – всем греш­ным людям, нам с вами. Это все­воз­мож­ные формы эго­цен­тризма – покло­не­ния и слу­же­ния самому себе. Среди хри­стиан не так уж много эго­и­стов, т. е. людей, кото­рые забо­тятся о том, чтобы удо­вле­тво­ря­лись их телес­ные нужды. Это все-таки не очень сов­ме­стимо с хри­сти­ан­ством, и если чело­век по при­роде эго­и­сти­чен, то он более или менее ста­ра­ется пре­одо­леть эти свои осо­бен­но­сти. А эго­цен­тризм, самость чело­ве­че­ская, ста­вя­щая в центр свое «я», – пока не пору­шен, при всем том, что по наруж­но­сти чело­век Богу покло­ня­ется, – служит самому себе.

Когда в общей испо­веди гово­рится, что мы каемся в том, что служим миру, плоти и дья­волу, то в основе этого, как гово­рят святые отцы (в част­но­сти, на этом подробно оста­нав­ли­ва­ется свт. Феофан Затвор­ник), в корне такого слу­же­ния лежит само­лю­бие. Не любовь к каким-то своим при­хо­тям – это пре­одо­леть легче, – а именно к своей само­сти. И цен­тра­ция, как черная дыра – есть такое поня­тие в физике: это место с настолько силь­ным гра­ви­та­ци­он­ным полем, что даже свет не может из него вырваться и все время снова в него зате­кает. Пока у чело­века не раз­ру­шена самость, при всем том, что по наруж­но­сти он может сам себе казаться хоро­шим, другие его могут хва­лить в духов­ном плане, он служит себе, а не Богу.

Конечно, разные люди бывают, есть и такие, кото­рые по при­роде аль­тру­и­стичны, забы­вают о себе и рас­по­ло­жены к тому, чтобы цен­три­ро­ваться на других. Жен­щины осо­бенно отли­ча­ются такой жерт­вен­но­стью. Так что слу­чаев, конечно, очень много, но в прин­ципе одна из основ­ных задач или целей духов­ной жизни – уни­что­же­ние корня всех стра­стей, кото­рым явля­ется самость. А это воз­можно только в том случае, если с самого начала чело­век выби­рает себе уста­новку слуги, слу­жи­теля. Чем больше чело­век сходит с этого пути слу­же­ния себе, кото­рое иногда бывает в форме слу­же­ния плоти, иногда в форме слу­же­ния миру, чтобы мир тебя хвалил, иногда в форме слу­же­ния дья­волу, когда чело­век увле­ка­ется явными гре­хами, тем легче ему дела­ется, потому что на самом деле гораздо скуч­нее и глупее все время пля­сать вокруг своего «я» и о нем думать и забо­титься, чем открыть себя в слу­же­нии дру­гому.

Если мы вни­ма­тельно про­чи­таем Новый Завет, то увидим, что тема слу­же­ния неотъ­ем­лема от темы при­зва­ния, неотъ­ем­лема от темы духов­ных даро­ва­ний. Т. е. чело­веку даются духов­ные таланты, они сопря­жены с тем, куда чело­век послан, как он должен эти таланты рас­хо­до­вать.

Это что каса­ется содер­жа­ния Еван­ге­лия недели 5‑й Вели­кого поста. Как вы знаете, в чет­верг 5‑й сед­мицы, а фак­ти­че­ски во всех церк­вях нака­нуне, в среду, совер­ша­ется утреня с чте­нием Вели­кого пока­ян­ного канона, во время кото­рого по уставу пола­га­ется чтение жития Марии Еги­пет­ской. Я думаю, не нужно снова рас­ска­зы­вать ее житие, и я могу на него ссы­латься, потому что вы его знаете. Оно очень тесно свя­зано, во-первых, с темой слу­же­ния, о кото­рой мы только что гово­рили, и, во-вторых, свя­зано с тем, насколько отли­ча­ются суды Божии и меры Божии от судов и мер чело­ве­че­ских. Я имею в виду сле­ду­ю­щее. Участ­ни­ком исто­рии о Марии Еги­пет­ской явля­ется, как вы знаете, старец Зосима, кото­рый, судя по житию, и с самого начала стяжал боль­шие духов­ные даро­ва­ния, а когда уже посту­пил в другой мона­стырь, еще больше под­ви­зался и еще больше стяжал бла­го­дати. Если мы примем во вни­ма­ние, что каждое время отли­ча­ется от преды­ду­щего все боль­шим духов­ным ума­ле­нием, можно условно пред­по­ло­жить, что если бы старец Зосима жил среди нас, то по срав­не­нию с тем, с чем мы сейчас сопри­ка­са­емся, его духов­ные меры были так велики, что даже не очень усерд­ные к Церкви люди все бы бро­сили, чтобы только пойти и общаться с этим духов­ным стол­пом. При всем этом, как выяс­ня­ется из жития Марии Еги­пет­ской, ока­зы­ва­ется, что этого вели­кого чело­века Гос­подь создал, Гос­подь вел по жизни, Гос­подь при­зы­вал его, в том числе, пере­хо­дить с одного места на другое, с одной един­ствен­ной целью: чтобы он послу­жил жен­щине, кото­рая всю свою юность про­во­дила таким обра­зом, что даже нельзя ее назвать ника­ким словом в пре­де­лах нор­ма­тив­ной лек­сики. И ока­зы­ва­ется, вся его жизнь была только для того пред­ло­жена Богом, чтобы он двой­ную службу этой жен­щине совер­шил: явил в Божий мир сви­де­тель­ство о ней и перед ее кон­чи­ной при­ча­стил Святых Хри­сто­вых Таин. Таковы Божии мас­штабы – они совер­шенно отли­ча­ются от чело­ве­че­ских.

Я, когда служил на своем первом месте, снимал квар­тиру у одной пожи­лой жен­щины, кото­рая оди­ноко жила, замуж не вышла; она, в общем, была веру­ю­щая и в цер­ковь иногда ходила. В связи с тем, что у нее была воз­мож­ность зада­вать вопросы свя­щен­нику, она иногда спра­ши­вала по поводу бого­слу­же­ний, и у меня был с ней такой раз­го­вор. Она спро­сила, кто такая Мария Еги­пет­ская, я рас­ска­зал ее житие, причем не только начало, но все, от начала до конца. «Это что, мне такой надо молиться? Да ни в жизнь я не буду такой молиться!» По край­ней мере, она выска­за­лась искренно. Мы, конечно, люди очень интел­ли­гент­ные и веж­ли­вые в цер­ков­ном смысле слова. Если кто-то при­чис­лен к лику святых, у нас, конечно, хватит веж­ли­во­сти на то, чтобы так не выска­зы­ваться. Но дело не в том, что мы гово­рим. Дей­стви­тельно ли сердце наше рас­ши­рено до того, чтобы пости­гать эти судьбы Божии? Поэтому тема, кото­рая зада­ется сло­вами Гос­пода «бере­ги­тесь закваски фари­сей­ской», и еван­гель­ская тема слу­же­ния соеди­ня­ются так, как я сейчас про­де­мон­стри­ро­вал.

Вход в Страст­ную сед­мицу

Сего­дня, с Божией помо­щью, мы пого­во­рим о Страст­ной неделе и о том, что ей пред­ше­ствует. Здесь надо ска­зать несколько вещей. Во-первых, мы в тече­ние всех наших бесед гово­рим о том, что Свя­щен­ное Пре­да­ние не делится на части. Как в капле воды океана отра­жа­ется сущ­ность всей оке­ан­ской бездны, так и в каждой капельке Свя­щен­ного Пре­да­ния так или иначе заклю­чено все. К Страст­ной неделе это отно­сится в осо­бен­но­сти, потому что Страст­ная неделя – квинт­эс­сен­ция всей тайны бытия. Поэтому, конечно же, не может быть речи, чтобы какая-то беседа или ряд бесед могли исчер­пать тайну. Неис­чер­па­е­мое нельзя исчер­пать, необъ­ят­ное нельзя объять, и мы чего-то только кос­немся, а на все осталь­ное только укажем. С этими ого­вор­ками я хочу начать беседу, каса­ю­щу­юся этих вели­ких дней. Между прочим, ника­кие другие дни так не назы­ва­ются, в част­но­сти дни Святой Пасхи не назы­ва­ются Вели­кими, назы­ва­ются Свет­лыми. Только эти дни назы­ва­ются Вели­кими, каждый день: Вели­кий Поне­дель­ник, Вели­кий Втор­ник, вплоть до Вели­кой Суб­боты.

В Вели­кую Суб­боту на Боже­ствен­ной литур­гии вместо Херу­вим­ской песни поется: «Да молчит всяка плоть чело­веча, Царь цар­ству­ю­щих, Гос­подь гос­под­ству­ю­щих, при­хо­дит закла­тися и датися в снедь верным». Это тот фокус, или тот духов­ный тон, с кото­рым мы должны вхо­дить вообще в хри­сти­ан­ское бытие, и в част­но­сти в жизнь Страст­ной недели. Вспом­ним о том, что в Еван­ге­лии, кото­рое чита­лось на пятой неделе Вели­кого поста, ска­зано, что уче­ники ужа­са­лись. Этот ужас, эта смерть, этот страх и трепет – по-гре­че­ски свя­заны со сло­вами «дрожь», «зем­ле­тря­се­ние». Неда­ром при крест­ной смерти Иисуса Христа сотряс­лась земля и многие умер­шие вышли из гробов, как сви­де­тель­ствуют еван­ге­ли­сты, и яви­лись многим. Вот это должно пре­бы­вать с нами, в нашем сердце, от начала. В псалме гово­рится: Начало пре­муд­ро­сти страх Гос­по­день (Пс. 110, 10). При­ме­ни­тельно к дням Страст­ной недели это слово, эта доб­ро­де­тель, этот дар – страха Божия – имеет такое спе­ци­фи­че­ское напол­не­ние, или харак­тер, смерт­ного ужаса, кото­рые только и поз­во­лят нам быть при­част­ни­ками тайны Вели­кой Пят­ницы, Вели­кой Суб­боты, тайны нашего Искуп­ле­ния. Это не должно быть эмо­ци­ями, это не должно быть, как и все в пра­во­сла­вии, вооб­ра­же­нием, но трез­вым уси­лием нашей воли, потому что только такое отно­ше­ние поз­во­лит нам быть реаль­ными сви­де­те­лями и участ­ни­ками тех тайн бытия, кото­рые будут темой пред­сто­я­щих дней Святой Страст­ной недели.

Начи­на­ются эти дни после того, как завер­ши­лась Святая Четы­ре­де­сят­ница, строго говоря, с суб­боты, когда Цер­ковь вспо­ми­нает чудо вос­кре­ше­ния Лазаря (Ин. 11:1–45) и поет, так же, как и на сле­ду­ю­щий день, такой тро­парь: «Общее вос­кре­се­ние прежде Твоея стра­сти уверяя, из мерт­вых воз­двигл еси Лазаря, Христе Боже…» В Еван­ге­лии рас­ска­зы­ва­ется о трех чуде­сах вос­кре­ше­ния из мерт­вых: кроме вос­кре­ше­ния Лаза­рева, еще о вос­кре­ше­нии девочки и о вос­кре­ше­нии сына наин­ской вдовы. Но вос­кре­ше­ние Лазаря выхо­дит из ряда вон как по внеш­ним своим сто­ро­нам, потому что не было такого вос­кре­ше­ния уже чет­ве­ро­днев­ного мерт­веца смер­дя­щего, так и по внут­рен­нему содер­жа­нию, потому что это чудо непо­сред­ственно свя­зано самыми раз­ными свя­зями с после­ду­ю­щими днями Стра­стей Хри­сто­вых.

И первый вопрос, кото­рый воз­ни­кает: почему на этом дело Иисуса Христа не закон­чи­лось? Победа над смер­тью была осу­ществ­лена, и чет­ве­ро­днев­ный мерт­вец был вос­став­лен к жизни. Напра­ши­ва­ю­щийся ответ на этот вопрос состоит в том, что один только чело­век вос­крес, а осталь­ные оста­лись невос­кре­шен­ными. Но мы знаем, что все люди еди­но­сущны между собой, и в лице Лазаря была выка­зана победа над смер­тью чело­ве­че­ской при­роды. Точно так же, как Гос­подь силен был вос­кре­сить Лазаря, Он силен был всех людей Своим Боже­ствен­ным дей­ствием выве­сти из ада. Поэтому дело, конечно, не в том, что другие люди оста­лись невос­кре­шен­ными. Этот вопрос подробно обсуж­дает еп. Кас­сиан (Без­об­ра­зов) в статье, кото­рая так и назы­ва­ется: «Вос­кре­ше­ние Лазаря и Вос­кре­се­ние Хри­стово», где про­во­дится срав­не­ние двух вос­кре­се­ний. Я сейчас не буду подробно оста­нав­ли­ваться на этом, но суть состоит в том, чтобы не побе­дить ад как бы совне, а уни­что­жить ад. Для уни­что­же­ния ада нужно было начать и завер­шить тот путь пол­ноты Боже­ствен­ного само­уни­чи­же­ния, или кено­зиса, при кото­ром Гос­подь уни­что­жал ад изнутри, приняв на Себя сми­ренно все его усло­вия.

Частично то, о чем я сейчас говорю, выра­жено в цер­ков­ных пес­но­пе­ниях, где в одном и том же каноне Андрея Крит­ского на пове­че­рии Лаза­ре­вой суб­боты выра­жены две как бы про­ти­во­ре­чи­вые пози­ции, кото­рые вместе и состав­ляют отно­ся­щу­юся сюда правду. В одном из тро­па­рей 3‑й песни этого канона ад сте­няще вопиет: «Увы мне воис­тинну, ныне поги­бох, вопи­яше ад, се Назо­ря­нин, утробу мою посе­кая, без­ды­ханна мертва воз­гла­сив воз­движе». Так от лица ада, как бы стра­да­ю­щего, выяв­ля­ется чудо вос­кре­се­ния Лаза­рева, и в том же самом каноне тот же ад умо­ляет прямо: «Молю тя, Лазаре, ад рече, востани, иди от закле­пов моих скоро. Лучше бы мне, – это по-русски, – еди­ного рыдати горце отъ­ем­лема, нежели всех». Вот воис­тину уве­ре­ние общего вос­кре­се­ния прежде стра­сти.

Святые отцы в связи с вос­кре­ше­нием Лазаря также обра­щают вни­ма­ние на то, что здесь в осо­бен­но­сти явлено един­ство двух природ во Христе.

Пере­чи­таем 11‑ю главу Еван­ге­лия от Иоанна, вникая в каждый стих, посвя­щен­ный вос­кре­ше­нию Лазаря, и увидим, что Гос­подь про­яв­ляет здесь пол­ноту чело­веч­но­сти. Когда Он видит пла­чу­щих, Его душа воз­му­ща­ется; когда Он спра­ши­вает, где поло­жили Лазаря, и Ему отве­чают, Он плачет.

И эти сооб­ще­ния о чело­ве­че­стве Гос­пода Иисуса Христа должны были изме­нить пред­став­ле­ние неко­то­рых людей о том, что по чело­ве­че­ству Своему Гос­подь напо­ми­нал сто­и­ков, кото­рые все время сохра­няли бла­го­род­ство и невоз­му­ти­мость. Он был смирен, Он абсо­лютно пре­не­бре­гал тем, чтобы перед дру­гими «сохра­нить лицо». Люди стес­ня­ются, когда плачут, наде­вают на себя как бы защит­ную маску – это все было абсо­лютно чуждо чело­ве­че­ству Гос­пода Иисуса Христа. Он пол­ноту есте­ствен­ных чело­ве­че­ских чувств испы­ты­вал до пре­дела. В рас­сказе о вос­кре­ше­нии Лазаря един­ство чело­ве­че­ского состра­да­ния, чело­ве­че­ского вол­не­ния, чело­ве­че­ского воз­му­ще­ния и Боже­ствен­ной силы про­яв­ля­ется очень полно. Все это совер­шенно не похоже на те чудеса, кото­рые совер­шали герои-полу­боги в антич­ных мифах, каждый раз сохра­няя геро­изм. Здесь о таком геро­изме речи нет, а есть вели­кая любовь, вели­кое вол­не­ние и вели­кое состра­да­ние.

Далее. Вспо­ми­ная вос­кре­ше­ние Лазаря, мы должны, как бла­го­слов­ляют святые отцы, вспо­ми­нать о самих себе. Как Лазарь был во гробе, в пещере, зава­лен боль­шим камнем и уже смер­дел, так и наша душа, не имея бла­го­дати Свя­того Духа, явля­ется этим покой­ни­ком, уже от стра­стей смер­дя­щим. И как Мария и Марфа веро­вали, что Гос­подь силен совер­шить чудо, так и мы веруем, и вера наша не тщетна, что Гос­подь силен каж­дого из нас вос­ста­вить из мерт­вых.

Когда я один раз пришел к старцу схи­ар­хи­манд­риту Гри­го­рию (а он вообще любил экза­ме­но­вать и зада­вать вопросы), он и спро­сил меня: «Кого Гос­подь больше любил, Марию или Марфу?» Ну, я тоже чело­век тертый, уже много экза­ме­нов сдавал, и сооб­ра­зил, что если отвечу, что Марию, прямо по Еван­ге­лию от Луки, что «Мария благую часть избра», то это был бы слиш­ком про­стой экза­мен. Я что-то начал мям­лить, а он мне в ответ сказал, что слово из повест­во­ва­ния о вос­кре­ше­нии Лазаря гово­рит, что «Гос­подь любил Марфу, и сестру ее, и Лазаря», т. е. сна­чала упо­ми­на­ется Марфа в порядке любви.

Наше время, начи­ная, может быть, еще с осно­ва­ния бла­го­вер­ной кня­ги­ней Ели­за­ве­той Федо­ров­ной Марфо-Мари­ин­ской оби­тели, настолько сложно, что эти слу­же­ния в самых разных отно­ше­ниях не могут быть раз­де­лены. Во-первых, если кто-то и захо­чет быть Марией, то куда бы эта Мария по жела­нию ни пошла – в мона­стырь или в семей­ную жизнь – не будет у нее такой воз­мож­но­сти ни совне, ни изнутри. А если кто-то с самого начала при­вле­ка­ется не созер­ца­тель­ной жизнью, а слу­же­нием людям, то это слу­же­ние, как пока­зы­вает опыт, невоз­можно без молитвы. Пусть меня про­стят пра­во­слав­ные, но при­веду пример все-таки като­ли­че­ский. Мать Тереза, кото­рая осно­вала по всему миру мно­же­ство при­ютов для обез­до­лен­ных, сама начи­нала с того, что помо­гала страж­ду­щим в Индии. Когда ей гово­рили, что тут мил­ли­оны уми­рают, мил­ли­оны про­ка­жен­ных, и ничего не изме­нится от того, что она к одному из них подой­дет и что-то сде­лает, она отве­чала, что лучше подойти к одному, чем ни к кому не под­хо­дить. Мне как-то попа­лись ее записки. Я взгля­нул, а там ни пол­слова не посвя­щено ника­кому делу, в том числе делам мило­сер­дия – а гово­рится только о без­мол­вии и молитве. Мать Тереза, оче­видно, в своем опыте поняла вза­и­мо­связь слу­же­ния и молитвы. Это дву­еди­ное, марфо-мари­ин­ское слу­же­ние каждой души чело­века.

Сле­ду­ю­щее собы­тие, кото­рое пред­ва­ряет начало Страст­ной недели и кото­рое по суще­ству уже отно­сится к Страст­ной неделе, празд­ник и одно­вре­менно тра­ги­че­ское недо­ра­зу­ме­ние – Вход Гос­по­день в Иеру­са­лим. Почему празд­ник – объ­яс­нять не надо, почему недо­ра­зу­ме­ние – тоже, воз­можно, не надо объ­яс­нять. Оно состо­яло в том, что народ, кото­рый осо­бенно пове­рил Гос­поду (многие пове­рили Гос­поду после того, как было совер­шено чудо вос­кре­ше­ния Лазаря), кото­рый кричал: «Осанна Сыну Дави­дову!» – кото­рый бросал одежды и при­вет­ство­вал Гос­пода фини­ко­выми вет­вями, этот же самый народ по про­ше­ствии несколь­ких дней тре­бо­вал: «Распни Его!» Это тра­ги­че­ское недо­ра­зу­ме­ние, потому что боль­шин­ство людей не пони­мали, что есть путь Гос­по­день, что есть центр бытия, что есть Иеру­са­лим. Даже уче­ники Гос­пода в это время забыли серд­цем про­мыс­ли­тельно то, чему их учил Гос­подь. Люди в толпе при­вет­ство­вали Гос­пода как Побе­ди­теля, Кото­рый уже побе­дил смерть и Кото­рый осво­бо­дит Иеру­са­лим от нена­вист­ного рим­ского вла­ды­че­ства, испол­нит ожи­да­е­мое евре­ями обе­ща­ние сде­лать их сво­бод­ными и воца­рится над Изра­и­лем. Лишь немно­гие пони­мали, что Цар­ство Гос­пода Иисуса Христа – не от мира сего. Как мы слы­шали в еван­гель­ском чтении, одна из этих немно­гих – Мария, сестра Лазаря (или, в других вари­ан­тах, жен­щина-блуд­ница), кото­рая пома­зала Гос­пода миром, и когда Иуда сказал, что лучше бы это миро про­дать и раз­дать нищим, Гос­подь отве­тил: Оставьте ее; она сбе­регла это на день погре­бе­ния Моего. Ибо нищих всегда имеете с собою, а Меня не всегда (Ин. 12:7–8).

Сер­деч­ное пони­ма­ние того, что они сопро­вож­дают Гос­пода на смерть, было при­суще очень немно­гим людям, даже у апо­сто­лов оно было отнято. И череда аре­стов, пора­же­ний за пора­же­ни­ями, вклю­чая послед­нее пора­же­ние – позор­ную крест­ную смерть – была почти для всех невы­но­сима. Поэтому также этот празд­ник явля­ется одно­вре­менно и тра­ги­че­ским недо­ра­зу­ме­нием.

И снова мы должны все при­ме­нять к себе. Многие вчера при­ча­ща­лись Святых Хри­сто­вых Таин, для многих сердце стало Иеру­са­ли­мом, в кото­рый посред­ством Тела и Крови входит Гос­подь, и нужно вни­мать себе, своему внут­рен­нему духов­ному устро­е­нию. Ведь когда мы слу­шаем слова молитвы, кото­рую свя­щен­ник про­из­но­сит, вынося Святую Чашу «Ни лоб­за­ния Ти дам, яко Иуда», мы их слыша не слышим, потому что с Иудой себя не срав­ни­ваем. А напрасно, потому что как только в чело­ве­че­ском сердце воз­ни­кает корысть любого рода, о чем я недавно гово­рил, это пово­ра­чи­вает нас против Гос­пода и духовно делает пре­да­те­лями пути, на кото­рый мы при­званы. И в этом отно­ше­нии мы сами, хотя внешне будем очень бла­го­го­вейно, искренно участ­во­вать в пред­сто­я­щих бого­слу­же­ниях, реально можем ока­заться духовно не среди тех, кто прошел Гол­гофу до конца.

И, конечно, бого­слов­ское, или сим­во­ли­че­ское, зна­че­ние входа в Иеру­са­лим, как нам объ­яс­няют святые отцы, в том состоит, что осле­нок, на кото­ром вос­се­дал Гос­подь, или ослица, сим­во­ли­зи­рует падшую чело­ве­че­скую при­роду, твар­ное, да еще и падшее чело­ве­че­ское есте­ство. Как осел – упря­мое, гордое, про­ти­вя­ще­еся живот­ное, таково и чело­ве­че­ское есте­ство, кото­рое без нару­ше­ния его сво­боды принял на Себя Гос­подь, чтобы иску­пить его и спасти.

Есть легенда, повест­ву­ю­щая о том, что когда Гос­подь, сидя­щий на ослице, входил в Иеру­са­лим, то ослица раз­мыш­ляла сама в себе таким обра­зом: «Смотри-ка, мне под ноги бро­сают одежды, меня при­вет­ствуют радост­ными кри­ками, меня встре­чают фини­ко­выми вет­вями, значит, я тоже ничего себе. Я‑то думала, а ока­зы­ва­ется…» Тонким обра­зом, а иногда и не тонким, это отно­сится к каж­дому из нас. Больше всего надо бояться счи­тать, что все, что нам дано от Бога, в земной жизни или в духов­ной, мы имеем по праву. Когда у нас такая закваска есть, это закваска фари­сей­ская, кото­рая мгно­венно нас раз­де­ляет с мило­стью Божией.

Вели­кий Поне­дель­ник, Вели­кий Втор­ник, Вели­кая Среда

В первые три дня Страст­ной недели на часах пола­га­ется чтение всего Свя­того Еван­ге­лия, всех четы­рех еван­ге­ли­стов. По тех­ни­че­скому удоб­ству обычно, чтобы не сде­лать бого­слу­же­ния этих страст­ных дней очень длин­ными, в нашей цер­ков­ной дей­стви­тель­но­сти при­нято начи­нать эти чтения загодя, со второй сед­мицы Вели­кого поста. Хотя, конечно, Устав в этом случае прав, и выпол­нять его трудно, но воз­можно: я бывал в таких даже не мона­сты­рях, а при­хо­дах, где это выпол­ня­лось. Это устав­ное бого­слу­жеб­ное поло­же­ние отра­жает то, что Страст­ная неделя содер­жит в себе всю пол­ноту еван­гель­ского бла­го­ве­стия, а это значит – вообще всю пол­ноту.

Можно при­ве­сти такую ана­ло­гию. В рас­ска­зах неко­то­рых людей, нахо­див­шихся в состо­я­нии кли­ни­че­ской смерти, а потом воз­вра­тив­шихся к земной жизни, есть такой фраг­мент: душе чело­ве­че­ской, вре­менно раз­лу­чив­шейся с телом, как в кино­фильме, пред­став­ля­ется вся ее жизнь. Так и у Креста Хри­стова вспо­ми­на­ется не только вся земная жизнь Гос­пода, но и Его учение, Его про­ро­че­ства, кото­рые, в свою оче­редь, вклю­чают и весь Ветхий Завет и вообще всю жизнь от начала до конца мира. В днях Страст­ной недели про­зре­ва­ется, по сути, не только слава Вос­кре­се­ния, но и все после­ду­ю­щее миро­бы­тие, кото­рое вклю­чает Второе при­ше­ствие, День Гос­по­день, когда Гос­подь придет судить мир. И в первые три дня Страст­ной недели это выра­жа­ется в тро­паре, общем для Вели­кого Поне­дель­ника, Втор­ника и Среды:

«Се Жених грядет в полу­нощи, и блажен раб, егоже обря­щет бдяща: недо­стоин же паки, егоже обря­щет уны­ва­юща. Блюди убо душе моя, не сном отя­го­тися, да не смерти пре­дана будеши, и Цар­ствия вне затво­ри­шися, но вос­пряни зовущи: Свят, Свят, Свят еси Боже, Бого­ро­ди­цею поми­луй нас».

Можно срав­нить этот тро­парь с конда­ком Вели­кого канона Андрея Крит­ского «Душе моя, душе моя, востани, что спиши?» Это срав­не­ние под­твер­ждает спе­ци­фи­че­ское раз­ли­чие между Святой Четы­ре­де­сят­ни­цей и Страст­ной неде­лей: во дни Четы­ре­де­сят­ницы центр – душа, кото­рая должна проснуться, а в тро­паре «Се, Жених грядет в полу­нощи» цен­тром явля­ется ожи­да­ние Вто­рого при­ше­ствия. То же самое слышим в све­тильне, кото­рый в эти дни поется в конце канона:

«Чертог Твой вижду, Спасе мой, укра­шен­ный, и одежды не имам, да вниду вонь: про­свети оде­я­ние души моея, Све­то­да­вче, и спаси мя».

Вообще, в этих срав­ни­тельно корот­ких пес­но­пе­ниях содер­жится очень много. О бдении – конечно, отсылка к собы­тиям Геф­си­ман­ского сада, когда Гос­подь просил своих уче­ни­ков пободр­ство­вать с Ним, но дважды нахо­дил их спя­щими, и огор­чался этому, и после того был взят под стражу. Но в более глу­бо­ком смысле, воз­можно, эти уче­ники и не спали бы, если бы они знали, не разу­мом, а глу­би­ной своего сердца, о том, что сейчас совер­ша­ются судьбы всего мира и сейчас мир будет в Гол­гофе стоять на гра­нице своего суще­ство­ва­ния, на гра­нице между этим вре­мен­ным житием и вечным.

Прп. Симеон Новый Бого­слов гово­рил в одной из своих бесед, что неко­то­рые хри­сти­ане думают, что если бы они были совре­мен­ни­ками Христа во время Его земной жизни, непо­сред­ственно от Него полу­чали бы то, что полу­чали Его совре­мен­ники, то они, конечно, были бы не такими теп­лохлад­ными, а более рев­ност­ными и горя­чими. На самом деле все с точ­но­стью до наобо­рот, потому что уче­ни­кам, совре­мен­ни­кам Гос­под­ним, не было дано Духом Святым знать тайны Цар­ства Небес­ного.

Как сказал Гос­подь об Иоанне Кре­сти­теле: Из рож­ден­ных женами не вос­ста­вал боль­ший Иоанна Кре­сти­теля; но мень­ший в Цар­стве Небес­ном больше его (Мф. 11:11). Мы все – мень­шие в Цар­стве Небес­ном, потому что через наше кре­ще­ние, через наше при­ча­ще­ние имеем в Церкви Бого­при­ча­стие. Поэтому, как гово­рил Иоанн Бого­слов в своем посла­нии, вы имеете пома­за­ние от Свя­того и знаете все (1Ин. 2:20). В эти дни Страст­ной недели Цер­ковь при­зы­вает нас к сер­деч­ной памяти послед­них, кото­рая дала бы нам воз­мож­ность осу­ще­ствить то, к чему при­зы­вает Гос­подь: Бодр­ствуйте и моли­тесь, чтобы не впасть в иску­ше­ние: дух бодр, плоть же немощна (Мф. 26:41).

Что же каса­ется екса­по­сти­ла­рия «Чертог Твой вижду, Спасе мой, укра­шен­ный, и одежды не имам, да вниду вонь», это слово отсы­лает нас к неко­то­рым местам Свя­того Еван­ге­лия. Первое – это притча о брач­ном пире, когда на брач­ный пир в резуль­тате были при­званы как бы слу­чай­ные люди, и хозяин пира пришел, увидел одного чело­века, нахо­дя­ще­гося не в брач­ной одежде, и этот чело­век был выбро­шен вон и под­вергся нака­за­нию, кото­рое может быть непо­сред­ственно вос­при­нято нами как неадек­ватно жест­кое.

Для нас важно, что это за брач­ная одежда? Это не та одежда из Притчи о богаче и Лазаре, где бога­тый оде­вался в пор­фиру и виссон и каждый день пир­ше­ство­вал бли­ста­тельно. Это одежда пору­га­ния, это одежда кро­ва­вая, это та одежда, в кото­рой нахо­дился Хри­стос и бук­вально, и духовно, в кото­рой он совер­шал Свое послед­нее Гол­гоф­ское вос­ше­ствие. Само слово «одежда» содер­жит в себе индо­ев­ро­пей­ский корень «де» – *dhe‑, явля­ю­щийся общим для таких слов, как «одежда» и «надежда», кото­рые нам кажутся не свя­зан­ными друг с другом. Этот корень опре­де­ляет неко­то­рое пер­во­на­чаль­ное пози­ци­о­ни­ро­ва­ние чело­века. Одежда – это пози­ци­о­ни­ро­ва­ние, свя­зан­ное с тем, что люди после гре­хо­па­де­ния обла­чи­лись в кожа­ные ризы, это то, что свя­зано с авто­ном­ной жизнью на себя; а надежда свя­зана с обрат­ным. Одежда свя­зана с тем, что мы слышим в еван­гель­ском повест­во­ва­нии о Гол­гофе: Раз­де­лиша ризы моя себе и о одежде моей меташа жребий (Ин. 19:24). И та одежда брач­ная, кото­рая в нашем случае име­ется в виду, в кото­рую должны обла­читься хри­сти­ане, входя в эти дни Страст­ной недели (слово «одежда» я упо­треб­ляю в духов­ном зна­че­нии устро­е­ния наших сердец, кото­рое пред­по­ла­гает устро­е­ние наших душ), – это одежда, кото­рая раз­ди­ра­ется, одежда, кото­рая не закры­вает, одежда, кото­рая не защи­щает, а сни­мает защиту. Именно такая одежда явля­ется брач­ной. Такая одежда, как сви­де­тель­ствует Откро­ве­ние Иоанна Бого­слова, где гово­рится о муче­ни­ках в одеж­дах, кото­рые должны еще только убе­литься (Откр. 6:9–11), явля­ется бла­го­на­деж­ной для уча­стия в пире Цар­ствия Божия. Это та точка, в кото­рой смы­ка­ется Пасха Славы и Пасха стра­да­ний, в кото­рой в Пасхе стра­да­ний уже про­яв­ля­ется Пасха Славы.

Здесь я хочу сде­лать неко­то­рое отступ­ле­ние. Римско-като­ли­че­ской тра­ди­ции (я сейчас упо­треб­ляю эти слова условно, там много разных явле­ний, и их под одну гре­бенку не под­ве­дешь) при­суща сфо­ку­си­ро­ван­ность на стра­да­ниях до того, что у неко­то­рых като­ли­че­ских святых появ­ля­ются стиг­маты в связи с их пси­хо­фи­зи­че­ской вовле­чен­но­стью в вооб­ра­же­ние стра­да­ний Христа. Поэтому у них Вос­кре­се­ние явля­ется празд­ни­ком менее зна­чи­мым, чем Рож­де­ство. По пра­во­слав­ному же Пре­да­нию Празд­ни­ком празд­ни­ков явля­ется Вос­кре­се­ние Хри­стово; не в таком пони­ма­нии, как это реально осу­ществ­ля­ется в мас­со­вом бла­го­че­стии, когда на Пасху мы идем в ночь с суб­боты на вос­кре­се­нье, а осталь­ное уже так себе, а именно в пони­ма­нии Вос­кре­се­ния Хри­стова, про­яв­ля­ю­ще­гося в самых пре­дель­ных состо­я­ниях Гол­гофы, когда все одежды раз­ры­ва­ются до послед­них осно­ва­ний.

В нашем храме был такой случай, не помню, в про­шлом или поза­про­шлом году, кото­рый про­изо­шел не нарочно, а в связи с неко­то­рой небреж­но­стью – малень­кий храмик отли­ча­ется от боль­ших храмов, где много людей, кото­рые следят за тем, чтобы все было акку­ратно. А именно, у нас есть рас­клад­ные аналои крас­ного цвета, кото­рые на Вели­кий пост, и в част­но­сти во время бого­слу­же­ния Две­на­дцати Еван­ге­лий, покры­ва­ются черной мате­рией. И вот в завер­ше­ние этой службы то ли я, то ли кто-то другой локтем немного подви­нул черную мате­рию, и крас­ное стало про­гля­ды­вать из чер­ного. Эта небреж­ность стала духов­ным знаком того, как слава Гос­подня, слава Цар­ства Небес­ного, слава Христа вос­крес­шего не будет когда-то после, а уже про­яв­ля­ется в Его пре­дель­ном уни­чи­же­нии.

Осо­бен­но­стью этих трех дней по срав­не­нию с днями Четы­ре­де­сят­ницы явля­ется изме­не­ние паре­мий, кото­рые чита­ются на шестом часе. Если в тече­ние всей Четы­ре­де­сят­ницы чита­лись про­ро­че­ства Исаии, то в первые три дня Страст­ной недели чита­ются первые три главы про­рока Иезе­ки­иля, где снова встре­ча­ются две темы, о сопря­же­нии кото­рых мы уже много гово­рили. Это, с одной сто­роны, виде­ние Боже­ствен­ной колес­ницы во время пре­бы­ва­ния в Вави­лон­ском плену, кото­рым было выка­зано, что Боже­ствен­ная слава не сосре­до­то­чена именно в Иеру­са­лиме, в един­ствен­ном Иеру­са­лим­ском храме, а при­сут­ствует или может при­сут­ство­вать в любом месте и в любое время. И вторая тема, кото­рая звучит уже со второй главы про­ро­че­ства Иезе­ки­иля, – его гря­ду­щее стра­да­ние и муче­ни­че­ство, кото­рые он должен был пре­тер­петь, испол­няя волю Божию и неся глагол Божий народу. И опять как тональ­ность, или как фон бого­слу­же­ний Страст­ной недели, мы имеем соче­та­ние выс­шего созер­ца­ния и муче­ни­че­ства. Одно слово «воз­не­се­ние» есть и воз­не­се­ние на Крест Гос­пода и нас вместе с Ним, и воз­не­се­ние в Цар­ство Небес­ное Гос­пода и верных вместе с Ним.

В Вели­кий Поне­дель­ник вспо­ми­на­ется опи­сан­ное в книге Бытия житие пра­вед­ного Иосифа. Сейчас я, разу­ме­ется, не буду вос­про­из­во­дить его подробно, все, кто не читал, про­чтите в Библии. Есть пре­крас­ный роман Томаса Манна «Иосиф и его братья», кото­рый рас­цве­чи­вает раз­ными крас­ками это срав­ни­тельно корот­кое биб­лей­ское повест­во­ва­ние. Очень кратко говоря, это житие вспо­ми­на­ется потому, что жиз­нен­ный путь Иосифа явля­ется про­об­ра­зом пути Хри­стова, ибо сна­чала он за про­ти­во­сто­я­ние злу, а именно за отказ соблаз­няв­шей его на блуд жен­щине в Египте, был окле­ве­тан и затем аре­сто­ван, а потом вос­стал как пита­тель всего мира во время голода.

По поводу первой части его жития на сти­ховне поется такая сти­хира: «Вторую Еву егип­тя­ныню обрет змий гла­голы, тща­шеся лас­ка­ньми запяти Иосифа: но той оста­вив ризу, бежа греха, и наг не сты­дя­шеся, якоже пер­во­здан­ный прежде пре­слу­ша­ния». То есть речь идет о срав­не­нии жен­щины, соблаз­няв­шей и не соблаз­нив­шей Иосифа на грех, с Евой, кото­рую соблаз­нил змей, а она в свою оче­редь соблаз­нила Адама на пер­во­род­ный грех. И если Хри­стос здесь явля­ется Тем, Кого сим­во­ли­зи­рует Иосиф, то Он свое цело­муд­рие в полном отре­че­нии от всех соблаз­нов мира осу­ще­ствил на Кресте, кото­рый в тра­ди­ци­он­ном свя­то­оте­че­ском бого­сло­вии соот­но­сится с древом позна­ния добра и зла.

И другие темы: стра­да­ний, пре­да­тель­ства, пре­бы­ва­ния в тем­нице, тема того, кто явля­ется кор­миль­цем – все то, что мы видим в житии Иосифа, в пол­ноте вопло­щено в домо­стро­и­тель­стве спа­се­ния Бого­че­ло­века Иисуса Христа. Он был в адовой тем­нице. Он накор­мил, и кормит, и до скон­ча­ния века будет кор­мить Своим Телом и Кровью все хри­сти­ан­ское чело­ве­че­ство, а через хри­сти­ан­ское чело­ве­че­ство бла­го­дать Божия будет солить весь мир. Он пришел для того, как ска­зано в Еван­ге­лии, чтобы вос­ста­но­вить целость раз­ру­шен­ных пер­во­род­ным грехом и чтобы рас­се­ян­ных чад Божиих собрать воедино. Неуди­ви­тельно, что Иосиф вспо­ми­на­ется здесь через рыда­ние Иакова, как гово­рится в кондаке утрени поне­дель­ника: «Иаков рыдаше Иоси­фова лише­ния, и доблий седяше на колес­нице, яко царь почи­та­емь». По-русски: «Иаков скор­бел о потере Иосифа, а тот, доб­лест­ный, вос­се­дал на колес­нице, как царь почи­та­е­мый». Этим здесь про­об­ра­зу­ется рыда­ние всего тво­ре­ния, и в первую оче­редь апо­сто­лов, о пора­жен­ном, как им каза­лось, и погре­бен­ном Учи­теле, Кото­рый вос­крес и даро­вал всем питие и пита­ние вечной жизни.

В поне­дель­ник и втор­ник Страст­ной недели вспо­ми­на­ются разные сюжеты, свя­зан­ные с собы­ти­ями, про­изо­шед­шими после того, как Гос­подь вошел в Иеру­са­лим на путь своих стра­да­ний. К этим собы­тиям отно­сится про­кля­тие смо­ков­ницы, когда Гос­подь, взал­кав и увидев смо­ков­ницу, для кото­рой не насту­пило время пло­до­но­ше­ния, ничего не найдя на ней, кроме одних листьев, гово­рит ей: да не будет же впредь от тебя плода вовек. И смо­ков­ница тотчас засохла (Мф. 21:19). Эти слова Гос­пода нахо­дятся в парал­лели с неко­то­рыми дру­гими моти­вами Свя­того Еван­ге­лия. В част­но­сти, на вечерне Вели­кого Втор­ника вспо­ми­на­ются притчи о талан­тах и о мудрых и юро­ди­вых девах. В первой из них чело­век данный ему талант не отдал в рост, а зако­пал в землю и обос­но­вал это, обра­ща­ясь к хозя­ину, таким обра­зом: Ты чело­век жесто­кий, жнешь, где не сеял, соби­ра­ешь, где не рас­сы­пал (Мф. 25:24); поэтому я счел более надеж­ным, дабы не было пре­тен­зий, деньги твои боль­шие сохра­нить, чтобы их тебе в цело­сти воз­вра­тить. И он под­вергся от хозя­ина страш­ному гневу, кото­рый кажется нам нака­за­нием, не соот­вет­ству­ю­щим пре­ступ­ле­нию. И это не един­ствен­ный момент, когда Гос­подь как бы тре­бует от людей неосно­ва­тельно, – или не от чело­века, а от смо­ков­ницы – тре­бует того, что она не может дать по есте­ству. И это очень жестко, это дей­стви­тельно жестко, но это те реаль­ные отно­ше­ния абсо­лют­ной сво­боды, кото­рыми явля­ются отно­ше­ния между Богом и чело­ве­ком. Чело­век и без­от­ве­тен, и дерз­но­ве­нен, и очень часто нахо­дится в такой ситу­а­ции, когда ему кажется совер­шенно нор­маль­ным, что он чего-то не может делать, потому что это ему не дано, и вместе с тем Гос­подь ждет, что он это сде­лает.

То же самое отно­сится к Притче о мудрых и юро­ди­вых девах. В общем, нор­мально, когда у чело­века, кото­рый читает это повест­во­ва­ние, воз­ни­кает неко­то­рая жалость к юро­ди­вым девам, неко­то­рое раз­дра­же­ние против мудрых дев, кото­рые зара­нее чем-то запас­лись. Я думаю, что это нор­маль­ная чело­ве­че­ская реак­ция. И вместе с тем, при более духов­ном рас­смот­ре­нии, это и есть та выше­есте­ствен­ная планка отно­ше­ний между Богом и чело­ве­ком, жела­ю­щим во Христе идти за Богом, кото­рую Бог во Христе пред­по­ла­гает. По тол­ко­ва­нию свя­то­оте­че­скому, кото­рое идет от прп. Мака­рия Вели­кого и повто­ря­ется потом у прп. Сера­фима Саров­ского, тот елей, кото­рого недо­ста­вало у юро­ди­вых дев, это бла­го­дать. И если мы при­об­ре­тем любым обра­зом – а как, пусть каждый сам решает – бла­го­дать Свя­того Духа, то не будем судимы и сожжены, как бес­плод­ная смо­ков­ница. А если не при­об­ре­тем, то… Об этом осо­бенно явно и без всякой дву­смыс­лен­но­сти пишет прп. Симеон Новый Бого­слов: чело­век, кото­рый в тече­ние своей земной жизни (жестко это слово, но он так пишет, это правда) не при­об­ре­тет ощу­ти­тельно для самого себя бла­го­дати Свя­того Духа, не будет ее иметь и в вечной жизни, и таким обра­зом не будет нахо­диться в числе спа­сен­ных.

Здесь я хочу сде­лать одно общее отступ­ле­ние. Если мы вни­ма­тельно или даже не очень вни­ма­тельно про­чи­таем Святое Еван­ге­лие, то обна­ру­жим, что нет числа людям, кото­рым Гос­подь оказал то или иное мило­сер­дие: изле­чил от сле­поты, изле­чил от про­казы, выгнал из них бесов и т. д., вклю­чая вос­кре­ше­ние. И многие из этих людей, кто с бла­го­дар­но­стью, а кто без бла­го­дар­но­сти, вос­поль­зо­ва­лись актом Боже­ствен­ного мило­сер­дия и – оста­лись при своих земных делах: исце­лен­ными, поми­ло­ван­ными, ущед­рен­ными. И лишь немно­гие оста­вили все и после­до­вали за Гос­по­дом. И Гос­подь гово­рит, обра­ща­ясь к таким: «Вы – соль земли». Но не может вся пища состо­ять из одной соли – это не пища. «Вы – свет миру». Мир не может состо­ять из одного света, а есть све­тиль­ники, кото­рые мир осве­щают. И мы в этом отно­ше­нии нахо­димся в сдво­ен­ном состо­я­нии. С одной сто­роны, мы при­званы быть после­до­ва­те­лями и испол­ни­те­лями еван­гель­ских запо­ве­дей, при­званы к тому, чтобы вхо­дить в число тех немно­гих званых, а потом и избран­ных, кото­рые идут до конца с Богом. В числе подоб­ных Мария Маг­да­лина, кото­рой было ока­зано мило­сер­дие (из нее было изгнано семь бесов), и она все бро­сила и стала слу­жить Гос­поду; а неко­то­рые даже сразу, как рыбаки Петр и Андрей, все оста­вили, безо всяких усло­вий, и пошли слу­жить Гос­поду. С другой сто­роны, мы – те самые люди, кото­рые поль­зу­ются Божи­ими мило­стями; соче­таем в себе то и другое.

Когда мы в наших бесе­дах ведем речь о том, как пра­вильно отно­ситься к бого­слу­же­ниям Страст­ной недели, мы должны ста­раться отда­вать себе отчет и осо­зна­вать, что мы можем и чего не можем. Слова о нашем при­зва­нии обра­щены к той сто­роне нашего суще­ства, кото­рая может быть в соб­ствен­ном смысле названа хри­сти­ан­ской, т. е. когда путь Хри­стов явля­ется доми­нан­той содер­жа­ния нашей жизни, а все осталь­ное постольку-поскольку. Реально, в общем-то, мы не такие. Мы – люди, кото­рые отча­сти дей­стви­тельно входят в число уче­ни­ков Хри­сто­вых, явля­ются чле­нами Его Тела, теми, кото­рых Гос­подь делает сотруд­ни­ками Своими, как апо­стол Павел гово­рит, «сора­бот­ни­ками». Или, выра­жа­ясь меди­цин­ским языком, мы подобны паци­ен­там боль­ницы, кото­рые уже выздо­ро­вели настолько, что иногда могут вста­вать со своих коек и помо­гать врачам, и в част­но­сти глав­ному врачу, помо­гать другим боль­ным; а отча­сти оста­ются лежа­чими, кото­рые сами бес­по­мощны и тре­буют исце­ле­ния. Такова реаль­ность, таковы два аспекта нашего суще­ства. И то, что мы сейчас гово­рим, в основ­ном направ­лено на нас как на хри­стиан в послед­нем смысле этого слова, а не на нас только как греш­ни­ков или духовно боль­ных людей, нуж­да­ю­щихся в исце­ле­нии. Воз­можно, без этого пояс­не­ния то, что гово­рится, можно было бы вос­при­нять слиш­ком мак­си­ма­лист­ски и войти в неко­то­рое недо­уме­ние.

Так вот, Притча о талан­тах, кото­рая явля­ется одной из основ­ных тем бого­слу­же­ния Вели­кого Втор­ника, вспо­ми­на­ется не просто потому, что Гос­подь рас­ска­зы­вал ее в числе других перед Своим аре­стом и стра­да­ни­ями. Она отно­сится к самой тайне Искуп­ле­ния. Эта притча и одно­вре­менно запо­ведь подобна стреле, мечу, кото­рый, как гово­рит апо­стол Павел, про­ни­кает до раз­де­ле­ния души и духа, соста­вов и мозгов (Евр. 4:12).

Мы гово­рили о том, что Бога не должно исполь­зо­вать для лич­ного ком­форта. Также и таланты. Хотя в быто­вом сло­во­упо­треб­ле­нии мы иден­ти­фи­ци­руем таланты со спо­соб­но­стями – «У него много талан­тов», «У него талант живо­писи» и т. д., и нельзя ска­зать, что это не реально, – но в пер­во­на­чаль­ном смысле талант – это бла­го­дать Свя­того Духа, кото­рая дается при обще­нии с Богом. И это, конечно, самое глав­ное, то, чего нет в других хри­сти­ан­ских рели­гиях – там, конечно, тоже можно от Бога что-то полу­чать, но чело­век это держит у себя, этим поль­зу­ется. А с талан­тами нужно немед­ленно рас­ста­ваться, немед­ленно отда­вать их в рост, ни на секунду их у себя не задер­жи­вать.

У каж­дого чело­века свой путь, на кото­ром он этой тор­гов­лей зани­ма­ется. Прп. Сера­фим Саров­ский в беседе с Мото­ви­ло­вым о цели хри­сти­ан­ской жизни брал образы из своего соб­ствен­ного купе­че­ского про­шлого, как он, еще до мона­стыря, ста­рался как можно выгод­нее про­дать свой товар. Эти слова, кото­рые могут немного резать слух, осо­бенно при нашем вос­пи­тан­ном совет­ской мен­таль­но­стью насто­ро­жен­ном отно­ше­нии к тор­говле, имеют самое прямое отно­ше­ние к духов­ной жизни. В ней так же, как в спорте, когда чело­век пере­стает тре­ни­ро­ваться, он не оста­ется на своем уровне, а начи­нает тор­мо­зить; так же, как в мире биз­неса, когда чело­век при­об­рел доста­точ­ное состо­я­ние, он тем не менее знает, что если он успо­ко­ится и решит, что можно немножко пере­дох­нуть, он может все поте­рять. И он должен кру­титься как белка в колесе, да еще со все боль­шей ско­ро­стью. Все эти вещи отно­сятся к жизни мир­ской, но Сам Гос­подь упо­треб­ляет образы мир­ской жизни для того, чтобы давать сим­волы жизни духов­ной. Всякая непо­движ­ность, пре­бы­ва­ние в стя­жен­ном один раз душев­ном покое, тихой и лени­вой жизни духов­ной отде­ляет нас от Бога. А наша дея­тель­ность в обла­сти духов­ной жизни явля­ется жерт­вен­ной, явля­ется стра­да­тель­ной, явля­ется само­от­ре­че­нием, потому что мы, только полу­чив, должны сразу отда­вать. Если вос­поль­зо­ваться худым обра­зом, напри­мер игры в казино, то из вари­ан­тов «Заби­райте ваш выиг­рыш» или «Ставьте дальше, чтобы удво­ить или утро­ить, или все спу­стить» духов­ная жизнь, в общем-то, ори­ен­ти­ро­вана на второй. Она поэтому всегда рис­ко­ванна. Если мы хотим быть хри­сти­а­нами, то должны иметь это в виду. Ника­ких таких отно­ше­ний, кото­рые при­бли­жают нас к Богу без риска куда-то про­ва­литься вместо того, чтобы при­бли­зиться, нет. Под­лин­ной духов­ной жизни без риска не бывает.

И еще. Ана­ло­гия духов­ной жизни и тор­говли сама ука­зы­вает на свои гра­ницы, потому что если в реаль­ной жизни чело­века, даже самого рис­ко­вого биз­не­смена, есть какое-то раз­де­ле­ние между инве­сти­ци­ями с одной сто­роны и накоп­ле­ни­ями или потреб­ле­нием – с другой, то в случае духов­ной жизни, и Зако­но­по­ло­жи­те­лем здесь явля­ется Сам Гос­подь, речь, как пра­вило, идет не только о каком-то иму­ще­стве чело­века, а о чело­веке в целом. Кто хочет душу свою сбе­речь, тот поте­ряет ее (Мк. 8:35). То есть речь идет о том, что талан­тами, отда­ва­е­мыми в рост, явля­ется не какой-то дар, данный Богом чело­веку, а все­цело чело­век. А когда мы жерт­вуем, как у нас бывает, лишь частично, то, соот­вет­ственно, мы только частично испол­няем наш путь как путь хри­стиан.

В Вели­кую Среду снова вспо­ми­на­ется жен­щина-блуд­ница, пома­зав­шая Гос­пода миром в дому Симона про­ка­жен­ного. Вообще, в бого­слу­же­ниях Церкви отчет­ливо про­яв­ля­ется то, что назы­ва­ется пра­во­слав­ным кос­миз­мом: каждое част­ное еван­гель­ское собы­тие, каждый эпизод земной жизни Христа Пра­во­слав­ное Пре­да­ние видит как собы­тие кос­ми­че­ское, или, лучше ска­зать, пре­кос­ми­че­ское. Цер­ковь во Христе больше , чем мир, чело­век в Боге больше, чем мир, он образ Божий, и поэтому лучше гово­рить не о кос­ми­че­ском, а о пре­кос­ми­че­ском, пре­мир­ном пра­во­сла­вии. Для того, чтобы пока­зать, как в пра­во­слав­ном Пре­да­нии, пра­во­слав­ном бого­слу­же­нии про­яв­ля­ется эта пре­мир­ность, я хочу про­честь вам одну заме­ча­тель­ную сти­хиру Вели­кой Среды.

Сти­хира эта состав­лена Кас­си­а­ной, или Кас­сией, святой IX века, т. е. вре­мени вто­рого ико­но­бор­че­ского пери­ода. Она вхо­дила в число деву­шек, кото­рых мать буду­щего импе­ра­тора Фео­фила при­вела в каче­стве невест на смот­рины своему сыну. В это время Кас­си­ана уже при­няла твер­дое реше­ние стать неве­стой Хри­сто­вой, осу­ществ­лять свою жизнь в мона­ше­ском подвиге. Но с импе­ра­то­ром не поспо­ришь. Она в числе один­на­дцати деву­шек пришла во дворец, и импе­ра­тор, пле­нен­ный ее умом и кра­со­той, желая ее испы­тать, начал цити­ро­вать извест­ное в тех кругах и в те вре­мена слово Иоанна Зла­то­уста. В нем Иоанн Зла­то­уст сна­чала выдви­гает тезу, что через жен­щину в мир пришло все зло, имея в виду Еву, а затем, как бы себя опро­вер­гая, гово­рит, что через Жен­щину в мир пришло и все доброе. Это слово было известно и импе­ра­тору, и Кас­си­ане. И Феофил бросил яблоко Кас­си­ане и сказал, что через жен­щину пришло все зло. Она яблоко под­хва­тила и обратно кинула, отве­тив, что через Жен­щину пришло и все доброе. На самом деле это был текст (нам кажется, что только сейчас есть текст и под­текст, но, навер­ное, они всегда были), а под­текст был, судя по всему, такой: хочешь ли ты выйти за меня замуж? И Кас­си­ана отве­тила: нет. И тогда он золо­тое яблоко, кото­рое должен был вру­чить избран­ной им неве­сте, вручил Фео­доре. А Кас­си­ана испол­нила свое жела­ние, уда­ли­лась в мона­стырь, но если рекон­стру­и­ро­вать и домыс­ли­вать то, что стоит за исто­ри­че­ским повест­во­ва­нием, можно домыс­лить, что неко­то­рый дра­ма­тизм в их вза­им­ных отно­ше­ниях остался.

Как-то раз Феофил пришел в мона­стырь, в кото­ром игу­ме­ньей была Кас­си­ана. Она как раз в это время рабо­тала над той сти­хи­рой, кото­рую я сейчас вам про­чи­таю (она вообще была очень талант­ли­вой жен­щи­ной, и в част­но­сти у нее открылся дар гим­но­гра­фии, то есть дар сочи­нять бого­вдох­но­вен­ные бого­слу­жеб­ные тексты). Услы­шав, что входит импе­ра­тор, она ушла, чтобы (можно домыс­ли­вать) не под­вер­гать свою душу каким-то чрез­мер­ным иску­ше­ниям. Он ходил по кельям, вошел и в ее келью, увидел недо­пи­сан­ную сти­хиру, напи­сал там слова «грехов моих мно­же­ство и судеб Твоих бездну кто иссле­дит» и со стра­хом вели­ким скрыся , ушел, а Кас­си­ана, вер­нув­шись, с этими сло­вами согла­си­лась и допи­сала сти­хиру, кото­рую я сейчас прочту со вклю­чен­ными сло­вами импе­ра­тора.

«Гос­поди, яже во многия грехи впад­шая жена, Твое ощу­тив­шая Боже­ство, миро­но­сицы вземши чин, рыда­ющи миро Тебе прежде погре­бе­ния при­но­сит: увы мне гла­го­лющи, яко нощь мне есть раз­жже­ние блуда невоз­дер­жанна, мрач­ное же и без­лун­ное раче­ние греха. Приими моя источ­ники слез, Иже обла­ками про­из­во­дяй моря воду. При­к­ло­нися к моим воз­ды­ха­нием сер­деч­ным, при­к­ло­ни­вый небеса неиз­ре­чен­ным Твоим исто­ща­нием: да обло­быжу пре­чи­стеи Твои нозе, и отру сия паки главы моея власы, ихже в раи Ева, по полу­дни, шумом уши огла­сивши, стра­хом скрыся. Грехов моих мно­же­ства, и судеб Твоих бездны кто изсле­дит? Душе­спасче Спасе мой, да мя Твою рабу не пре­зриши, иже без­мер­ную имеяй милость».

В этой сти­хире пора­жают неко­то­рые вещи. Во-первых, она напи­сана девуш­кой, дев­ствен­ни­цей; но душа этой девушки с такой пол­но­той вошла и так при­няла на себя душу блуд­ницы, что, веро­ятно, ника­кая блуд­ница из реалий своего соб­ствен­ного опыта нико­гда не напи­шет про блуд так глу­боко, как эта девушка. И это при­над­ле­жит не осо­бен­ному таланту именно Кассии, а явля­ется нор­маль­ным и зако­но­мер­ным след­ствием высоты духов­ной жизни, когда в пра­во­слав­ной тра­ди­ции чело­век, кото­рый вос­хо­дит по сте­пе­ням свя­то­сти, не столько входит в само­со­зна­ние своей пра­вед­но­сти, сколько, наобо­рот, все глубже пости­гает тайны пад­ше­сти чело­ве­че­ской при­роды до послед­ней глу­бины. И в этом отно­ше­нии пони­мает дви­же­ние душ греш­ных людей гораздо глубже, чем сами эти греш­ные люди.

Второе – свя­зано с пре­мир­но­стью пра­во­слав­ного тол­ко­ва­ния. Жизнь отдель­ной души, и в част­но­сти ее гре­хов­ное состо­я­ние, так выра­зи­тельно опи­сан­ное, как, навер­ное, мы не встре­тим ни в поэзии XX, ни в поэзии XXI веков, раз­вер­ты­ва­ется как драма всего мира. Слезы пока­я­ния, про­ли­ва­е­мые блуд­ни­цей, сопо­став­ля­ются с морями, с оке­а­нами, дерз­но­венно сопо­став­ля­ются по про­ти­во­по­лож­но­сти с пер­во­род­ным грехом Адама и Евы – одни только ее слезы. И этим рас­кры­ва­ется то бого­сло­вие, кото­рое в свер­ну­том и скры­том виде уже содер­жится в еван­гель­ском повест­во­ва­нии.

В‑третьих, это то, что в искус­стве назы­ва­ется инстал­ля­цией, когда автор берет некий посто­рон­ний пред­мет, чтобы вста­вить его для выра­же­ния целого. И в данном случае Кассия ничего не сочла себе чужим, в част­но­сти строчки, кото­рые вписал импе­ра­тор Феофил.

В среду, после завер­ше­ния литур­гии Пре­ждео­свя­щен­ных Даров, после молитвы «Буди Имя Гос­подне бла­го­сло­венно отныне и до века» послед­ний раз за весь Вели­кий пост совер­ша­ются земные поклоны с чте­нием молитвы прп. Ефрема Сирина. После вечерни среды и вплоть до вечерни дня Святой Троицы земные поклоны отме­ня­ются. Еще раз под­чер­ки­ваю, что они отме­ня­ются не со Свет­лого Хри­стова Вос­кре­се­ния, а с вечерни Вели­кой Среды, кото­рая бого­слу­жебно уже отно­сится к Вели­кому Чет­вергу. Это внеш­нее выра­же­ние того внут­рен­него, о чем мы уже много гово­рили, а именно, что в Страст­ную неделю, а осо­бенно начи­ная с Вели­кого Чет­верга, мы при­званы быть не столько каю­щи­мися греш­ни­ками, нуж­да­ю­щи­мися в исце­ле­нии, сколько уче­ни­ками Хри­сто­выми, кото­рые как равные, как дети Божии по бла­го­дати идут с Сыном Божиим по пути Его Гол­гофы.

Вели­кий Чет­верг

Каждый из дней Страст­ной сед­мицы, и осо­бенно послед­ние дни, несет в себе пол­ноту, равную пол­ноте всего еван­гель­ского бла­го­ве­стия. Поэтому, не выходя за пре­делы содер­жа­ния одного из этих дней, можно всю жизнь потра­тить, чтобы вник­нуть в ту пол­ноту и ту бездну содер­жа­ния любого из этих собы­тий, так что мы нико­гда не насы­тимся и не пере­пол­нимся. Более того, только малую часть мы можем при­нять. Это всегда надо иметь в виду, когда речь идет о Боге, тем более когда здесь кон­цен­трат всей тайны Боже­ствен­ного домо­стро­и­тель­ства. Тогда, может, что-то и полу­чится. А если у нас есть пре­тен­зия в наши умствен­ные схемы вклю­чить то, что бес­пре­дельно, мы сразу впадем в ошибки.

Вели­кий Чет­верг, как вы знаете, это вос­по­ми­на­ние Тайной Вечери и пре­да­тель­ства Иуды. Я должен ска­зать, что в тече­ние многих лет в начале моей жизни в Церкви это соче­та­ние имело для меня внеш­ний харак­тер. То есть чисто хро­но­ло­ги­че­ски: сна­чала была Тайная Вечеря, потом все вышли в Геф­си­ман­ский сад, и там через пре­да­тель­ство Иуды Гос­подь был аре­сто­ван. Но внут­рен­нюю связь я ощутил не сразу. И тем более, навер­ное, не у всех в самое сердце входят слова, кото­рые свя­щен­ник каждый раз читает от лица веру­ю­щих, когда выно­сит для при­ча­стия Святую Чашу: «Ни лоб­за­ния Ти дам, яко Иуда, но яко раз­бой­ник испо­ве­дую Тя: помяни мя, Гос­поди, во Цар­ствии Твоем». Второе понятно, потому что когда мы сами про себя думаем, то довольно бла­го­че­стиво и очень искренне срав­ни­ваем себя с раз­бой­ни­ком. Другое дело, что если кто-то не очень хорошо о нас отзо­вется, то мы обычно уже не срав­ни­ваем себя с раз­бой­ни­ком, а ведем себя, как раз­бой­ник в этой ситу­а­ции. Но вот с Иудой – уже совсем непо­нятно, потому что на внеш­нем уровне мы не можем зафик­си­ро­вать в себе такого пре­да­тель­ства.

Конечно, тайна Иуды едва ли нам будет понятна, потому что, напри­мер, в Еван­ге­лии ска­зано, что Иуда имел при себе денеж­ный ящик, был вором и воро­вал, что туда клали. Вряд ли речь идет только о том, что Иуда был настолько зафик­си­ро­ван на своей при­были, что это опре­де­лило его пре­да­тель­ство. Тем более, по словам Иуды, что лучше было бы про­дать миро и отдать нищим, видно отно­ше­ние ко Христу как к тому, кто устроит мир и бла­го­по­лу­чие в земной жизни: станет царем, уни­что­жит рим­ское вла­ды­че­ство, сде­лает жизнь на земле более спра­вед­ли­вой. Но когда для Иуды окон­ча­тельно стало ясно, что Хри­стос идет совсем не этим путем и не к этому пути при­зы­вает, когда уже Иуда стал пони­мать, что может про­изойти, он отрекся от Христа и решился на пре­да­тель­ство.

Прп. Сера­фим Саров­ский, говоря об Иуде, каса­ется такой темы, как муже­ство и отча­я­ние. Он гово­рит о том, что, в общем-то, можно соот­не­сти отре­че­ние апо­стола Петра, когда он трижды сказал: Не знаю чело­века сего (Мк. 14, 71), с отре­че­нием Иуды. А раз­ли­чие, по мнению прп. Сера­фима, состоит в том, что Петр нашел в себе силы пока­яться, и пока­ялся, и воз­вра­тился в число апо­сто­лов, и был пер­во­вер­хов­ным апо­сто­лом.

А Иуда такого муже­ства в себе не нашел, отча­ялся и покон­чил жизнь само­убий­ством. Это подви­гает нас более вни­ма­тельно отне­стись к тому, что про­ис­хо­дит на Тайной Вечере.

Дело в том, что наше вос­при­я­тие Тайной Вечери огра­ни­ченно. Гос­подь запо­ве­дал тво­рить ее в Свое вос­по­ми­на­ние, и эту запо­ведь Божию мы осу­ществ­ляем, совер­шая каждый или почти каждый день Боже­ствен­ную литур­гию. И в связи с тем, что у нас отно­ше­ние к Боже­ствен­ной литур­гии огра­ни­ченно – сейчас я объ­ясню, каким именно обра­зом, и мы уже каса­лись этого – у нас и вос­при­я­тие Тайной Вечери явля­ется огра­ни­чен­ным.

Огра­ни­чен­ность нашего вос­при­я­тия Боже­ствен­ной литур­гии имеет ту же при­роду духов­ной коры­сти, о кото­рой я уже гово­рил. Я имею в виду сейчас не те случаи, когда люди, еще не вошед­шие в Цер­ковь, просто никак литур­гию не вос­при­ни­мают. Когда я служил на своем первом при­ходе, церк­вей было мало, народа в них, осо­бенно в город­ских, было очень много. В тот город при­ез­жали по вос­кре­се­ньям люди на базар, заодно в цер­ковь при­хо­дили. И вот жен­щина под­хо­дит к испо­веди и гово­рит: «Я тут в цер­ковь зашла моле­бен зака­зать, заодно решила при­ча­ститься». Это совсем извра­щен­ное пони­ма­ние системы цен­но­стей и зна­чи­мо­стей. Но мы сейчас об этом гово­рить не будем, по боль­шей части мы нахо­димся не на таком уровне, а вос­при­ни­маем Боже­ствен­ную литур­гию исклю­чи­тельно как способ при­ча­ститься, т. е. удо­вле­тво­рить свои духов­ные потреб­но­сти. И очень часто люди, для кото­рых в центре нахо­дится состо­я­ние их соб­ствен­ной души, при­вык­шие регу­лярно при­ча­щаться, чув­ствуют себя тем хуже, чем больше вре­мени про­хо­дит от их послед­него при­ча­стия. Душа их дела­ется все более бес­по­кой­ной, и тогда они решают, что им пора при­ча­ститься, при­хо­дят (иногда это сопро­вож­да­ется иску­ше­ни­ями) и в конце концов испо­ве­ду­ются, при­ча­ща­ются, и на неко­то­рое время душа дела­ется мирной. Этим исчер­пы­ва­ется их вза­и­мо­дей­ствие с литур­гией. Конечно, это гораздо лучше, чем ничего, потому что это вызы­вает бла­го­дар­ность Гос­поду, упо­ва­ние на Гос­пода, это вызы­вает осо­зна­ние, что мы не можем обой­тись без Бога. Но, в общем, это все та же духов­ная корысть, это, опять же, пози­ция боль­ных, кото­рые нуж­да­ются в исце­ле­нии, а не сотруд­ни­ков Божиих, кото­рые готовы слу­жить и идти вместе с Ним.

Когда совер­ша­ется литур­гия, то служит не только свя­щен­ник или епи­скоп, и не какая-то частица Церкви, кото­рая состоит из десяти, ста или даже тысячи чело­век, нахо­дя­щихся в данный момент в храме, а слу­же­ние осу­ществ­ляет вся пол­нота собор­ной Церкви, в кото­рой только види­мыми субъ­ек­тами явля­ются при­сут­ству­ю­щие люди. На самом деле и святые, и усоп­шие, и ангелы Божии, и Матерь Божия, и Глава Церкви Сам Гос­подь Иисус Хри­стос, Кото­рый идет «закла­тися и датися в снедь верным», – они все явля­ются участ­ни­ками этой литур­гии. Мы при­званы быть участ­ни­ками такого слу­же­ния. Это пони­ма­ние было един­ственно воз­мож­ным для первых хри­стиан, в мен­таль­но­сти кото­рых вообще не было осо­зна­ния соб­ствен­ной инди­ви­ду­аль­но­сти. Было осо­зна­ние Церкви, при­част­ни­ками кото­рой они явля­ются, Бога, при­част­ни­ками Кото­рого они явля­ются, но никак не соб­ствен­ного «я», нуж­да­ю­ще­гося в той или иной заботе. Когда они соби­ра­лись на тайную вечерю, они испо­ве­до­вали этим свою вер­ность, свое наме­ре­ние идти путем Хри­сто­вым, быть пре­дан­ными, но не быть пре­да­те­лями, слу­жить друг другу и ближ­ним для их спа­се­ния, а не нахо­диться в таком ожи­да­нии, чтобы им Гос­подь послу­жил. Потому что когда мы при­ча­ща­емся таким обра­зом, как я перед этим сказал, исклю­чи­тельно с жела­нием полу­чить духов­ную пользу для себя, то, по суще­ству, это слу­же­ние нам Гос­пода. Это нор­мально, осо­бенно если к этому отно­ситься с вели­чай­шим бла­го­го­ве­нием и бла­го­да­ре­нием, потому что мы не делаем никому одол­же­ния тем, что ходим в цер­ковь, это Бог исто­ща­ва­ется ради нас, чтобы нас исце­лить. Но это только одна сто­рона. Мы должны быть не только исце­ля­е­мыми Хри­стом, но также и сора­бот­ни­ками Христу, при­ча­щаться не для себя, а для того, чтобы сде­латься, как об этом учит прп. Симеон Новый Бого­слов, соте­лес­ни­ками Христу, как член Хри­стов выхо­дить на слу­же­ние миру. В этом состоит выпол­не­ние запо­веди апо­стола Павла «Будьте подобны мне, как я Христу»[5], потому что подо­бие – в осу­ществ­ле­нии жерт­вен­но­сти, исто­ща­ния, слу­же­ния, вер­но­сти и всего того, что содер­жат в себе все живо­тво­ря­щие и Боже­ствен­ные запо­веди.

Пер­во­ис­точно Боже­ствен­ная литур­гия, как вы знаете из повест­во­ва­ния Еван­ге­лия от Иоанна, начи­на­ется с омо­ве­ния ног. Это явля­ется местом само­опре­де­ле­ния, выбора чело­века: он пришел для себя или для того, чтобы послу­жить. И когда Гос­подь Сам пред­ла­гает выбор между гор­до­стью и сми­ре­нием, про­све­ще­нием через омо­ве­ние – в этом поло­же­нии и осу­ществ­ля­ется на литур­гии выбор нашего сердца. Поэтому молитва «Ни лоб­за­ния Ти дам яко Иуда» и опре­де­ляет выбор чело­века: слу­же­ние, сми­ре­ние или исполь­зо­ва­ние Бога, если не для земных корыст­ных целей, то для духов­ных, для себя.

Бого­слу­же­ние Вели­кого Чет­верга начи­на­ется, как и всякое бого­слу­же­ние, с утрени, и, с моей точки зрения, вер­ши­ной всего бого­слу­жеб­ного твор­че­ства Пра­во­слав­ной Церкви явля­ется канон прп. Космы Маюм­ского, кото­рый я вам всем сове­тую про­чи­тать по Триоди. По-моему, он даже пре­вос­хо­дит и канон Вели­кой Суб­боты, и канон пас­халь­ный Иоанна Дамас­кина. Он напи­сан акро­сти­хом, в кото­ром первые буквы ирмо­сов и тро­па­рей состав­ляют неко­то­рое изре­че­ние (по-гре­че­ски, есте­ственно), назы­ва­е­мое кра­естро­чием. По-сла­вян­ски, если только канон не состав­лен в послед­нее время рус­скими гим­но­гра­фами, это, конечно, нару­ша­ется. Кра­естро­чие этого канона – ΤΗ ΜΑΚΡΑ ΠΕΜΠΤΗ ΜΑΚΡΟΝ ΥΜΝΟΝ ΕΞΑΔΩ. То есть: «В Вели­кий Чет­вер­ток долгую песнь пою». Сейчас нет необ­хо­ди­мо­сти читать и ком­мен­ти­ро­вать весь этот канон, но общая его харак­те­ри­стика состоит в том, что снова можно назвать пра­во­слав­ной пре­мир­но­стью, высшим кос­миз­мом. Первый тро­парь первой песни канона:

«Все­ви­нов­ная и пода­тель­ная жизни, без­мер­ная муд­рость Божия, созда храм Себе от Чистыя Неис­ку­со­муж­ныя Матере: в храм бо телесно обол­кийся, славно про­сла­вися Хри­стос Бог наш».

Это ссылка на паре­мию из Книги Прит­чей, кото­рую читают каждый раз во время Бого­ро­дич­ных празд­ни­ков: Пре­муд­рость созда Себе дом и утверди стол­пов седмь (Притч. 9, 1). Пре­веч­ная таин­ствен­ная Пре­муд­рость Божия в каноне Космы Маюм­ского иден­ти­фи­ци­ру­ется с Тайной Вече­рей, и весь канон посвя­щен соче­та­нию пре­веч­ной Пре­муд­ро­сти Божией, кото­рая явля­ется пред­ме­том и отвле­чен­ного мисти­че­ского созер­ца­ния, и кон­крет­ного исто­ри­че­ского собы­тия.

«Тай­но­во­дящи други Своя, душе­пи­та­тель­ную уго­тов­ляет Тра­пезу, без­смер­тия же воис­тинну муд­рость Божия рас­тво­ряет Чашу верным. При­сту­пим бла­го­честно, и возо­пиим: славно про­сла­вися Хри­стос Бог наш».

В тре­тьей песни: «Твоя уче­ники напоил еси весе­лия Чашею, напол­нив ю». Весе­лие Пасхи, весе­лие жизни вечной про­зре­ва­ется здесь через ту чашу, кото­рая в момент ее пре­по­да­ния была чашей стра­да­ний, чашей смерти. Впо­след­ствии, в бого­сло­вии позд­не­ви­зан­тий­ском, в бого­сло­вии Нико­лая Кава­силы, для этого была выяв­лена фор­му­ли­ровка, кото­рая в каком-то смысле явля­ется пара­док­саль­ной, хоть и истин­ной, что когда мы при­ча­ща­емся, мы при­ча­ща­емся Тела и Крови вос­крес­шего Гос­пода Иисуса Христа.

Или, в парал­лели со сти­хи­рой ино­кини Кассии, седа­лен после тре­тьей песни:

«Езера и источ­ники и моря сотво­ри­вый, сми­ре­нию нас нака­зуя изряд­ному, лен­тием опо­я­сався, уче­ни­ков ноги умы, сми­ря­яся пре­мно­же­ством бла­го­у­тро­бия, и воз­вы­шая нас от про­па­стей злобы, един Чело­ве­ко­лю­бец».

То есть вода, кото­рой Гос­подь в кон­крет­ный день, в кон­крет­ный час, в кон­крет­ном месте (Иеру­са­лиме) умывал ноги, отож­деств­ля­ется с сотво­рен­ной Богом сти­хией воды, со всеми обла­ками, озе­рами и т. д. Это высо­кое отож­деств­ле­ние явля­ется доми­ни­ру­ю­щей темой канона.

В 8‑й песни в первом тро­паре гово­рится: «Сообед­ницы бла­жен­нии, в Сионе словом пре­тер­певше апо­столи после­до­ваху Пас­тырю, яко агнцы…» Это все о том же, что под­лин­ные при­част­ники – те, кото­рые дела­ются вместе с Агнцем, заклан­ным от начала мира, со-агн­цами. Апо­столы, кото­рые при­ча­ща­лись верно, отож­деств­ля­ются с агн­цами, и это та же самая мысль о тож­де­стве созер­ца­ния и муче­ни­че­ства, кото­рая про­хо­дит через все свя­то­оте­че­ское пре­да­ние. Еще в XIII веке прп. Гри­го­рий Синаит все время гово­рил о том, что истин­ный бого­слов должен быть, как агнец.

Еще раз напомню, что на литур­гии Вели­кого Чет­верга вместо Херу­вим­ской песни, а не только в каче­стве молитвы перед при­ча­стием, поется:

«Вечери Твоея Тайныя днесь, Сыне Божий, при­част­ника мя приими: не бо врагом Твоим тайну повем, ни лоб­за­ния Ти дам, яко Иуда, но, яко раз­бой­ник, испо­ве­даю Тя: помяни мя, Гос­поди, во Цар­ствии Твоем».

Снова тема пре­да­тель­ства и вер­но­сти пред­ла­га­ется нам Цер­ко­вью не просто для того, чтобы мы из веж­ли­во­сти послу­шали и сразу себя в верные запи­сали. Эта тема пред­ла­га­ется как цен­траль­ная для собы­тий Тайной Вечери, и для собы­тий всей Страст­ной недели, и вообще для собы­тий всего мира.

Вели­кая Пят­ница

Вели­кая Пят­ница – самый скорб­ный день в цер­ков­ном году. Она посвя­щена вос­по­ми­на­ниям крест­ных стра­да­ний и крест­ной смерти, рас­пя­тия Гос­подня. Нака­нуне, в чет­верг вече­ром, совер­ша­ется утреня Вели­кой Пят­ницы, кото­рая в народе назы­ва­ется «Две­на­дцать Еван­ге­лий» по той при­чине, что на ней чита­ются две­на­дцать фраг­мен­тов из Еван­ге­лий, повест­ву­ю­щих о стра­да­ниях Гос­под­них.

Первое из этих Еван­ге­лий содер­жит в себе про­щаль­ные беседы, кото­рые Гос­подь про­во­дил с уче­ни­ками нака­нуне Своих стра­да­ний. С конца три­на­дца­той по начало восем­на­дца­той главы Еван­ге­лия от Иоанна – самое длин­ное из чита­е­мых Еван­ге­лий. Важнее слов Хри­сто­вых нет ничего, а тем более тех слов, кото­рые были Им ска­заны в пред­две­рии Его стра­да­ний и Его Гол­гофы. Эти слова состав­ляют Его заве­ща­ние, и поэтому сейчас мы оста­но­вимся на неко­то­рых темах этих бесед, хотя и не на всех, конечно, и не с долж­ной глу­би­ной. Я читаю, разу­ме­ется, не все Еван­ге­лие, а те его стихи, на кото­рые хочу обра­тить ваше вни­ма­ние.

Если бы вы знали Меня, то знали бы и Отца Моего. И отныне знаете Его и видели Его. Филипп сказал Ему: Гос­поди! покажи нам Отца, и довольно для нас. Иисус сказал ему: столько вре­мени Я с вами, и ты не знаешь Меня, Филипп? Видев­ший Меня видел Отца; как же ты гово­ришь, покажи нам Отца? (Ин. 14, 7–9).

Слова Хри­стовы «видев­ший Меня, видел Отца» явля­ются глу­бо­чай­шей тайной хри­сти­ан­ского откро­ве­ния и пра­во­слав­ного бого­сло­вия. Но особую глу­бину и пара­док­саль­ность этому слову при­дает то, что Гос­подь гово­рит это о Себе нака­нуне стра­да­ний. Не о Себе, оси­ян­ном Боже­ствен­ной славой Пре­об­ра­же­ния, а о Себе, Кото­рый явлен даже не в образе раба, но как Тот, кото­рый в про­ро­че­ствах Свя­щен­ного Писа­ния назы­ва­ется Мужем стра­да­ний. И в этом облике невин­ного стра­дальца, именно в нем, Он пред­ла­гает видеть Бога, Отца Небес­ного.

Это свя­зано со спо­рами, воз­ни­кав­шими на про­тя­же­нии исто­рии Церкви: кто стра­дал на Кресте. По этому поводу суще­ство­вало мнение, кото­рое каза­лось настолько же есте­ствен­ным, насколько оно явля­ется оши­боч­ным. Раз Бог бес­стра­стен и кате­го­рия стра­да­ния при­ме­ни­тельно к Нему явля­ется бес­смыс­лен­ной, то, как утвер­ждали сто­рон­ники этой точки зрения, на Кресте стра­дал только чело­век, только чело­ве­че­ская при­рода Гос­пода Иисуса Христа. Так гово­рили люди, кото­рые уже раз­де­ляли Хал­ки­дон­ский догмат о том, что во Христе в пол­ноте при­сут­ствуют обе при­роды, Боже­ствен­ная и чело­ве­че­ская. Но такой раз­го­вор и такая поста­новка вопроса воз­ни­кает, когда мы гово­рим именно о при­ро­дах, в то время как тайна Откро­ве­ния пости­га­ется лично.

Напомню вам труд­ное для про­из­но­ше­ния, но очень важное слово – вои­по­ста­зи­ро­ва­ние. Смысл этого слова, вве­ден­ного в бого­слов­ский оборот святым V века Леон­тием Визан­тий­ским, состоит в том, что все чело­ве­че­ское в Боге можно отне­сти к Его Единой Боже­ствен­ной Лич­но­сти. И в этом отно­ше­нии лич­ностно Тот, Кто стра­дал на Кресте, был Сын Божий, Боже­ствен­ная Лич­ность. Поэтому когда мы гово­рим, что Бог под­вер­гался стра­да­ниям, то, если мы вкла­ды­ваем в это лич­ност­ное содер­жа­ние, что Боже­ствен­ная лич­ность стра­дала, это и будет бого­слов­ской прав­дой. И когда еще в пред­две­рии этих стра­да­ний Гос­подь уже как Муж, изве­дав­ший скорби, Муж скор­бей, как о Нем гово­рит пророк Исаия, стоит перед Своими уче­ни­ками, то они видят Бога. Таково ради­каль­ное отли­чие под­лин­ного виде­ния Бога как Мужа стра­да­ний, как Иску­пи­теля, от тех пред­став­ле­ний о Боге как о Все­мо­гу­щем, Все­бо­га­том и т. д., кото­рые есте­ственно рож­да­ются в недрах язы­че­ского чело­ве­че­ского созна­ния. Это точка, в кото­рой обна­ру­жи­ва­ется ради­каль­ное несо­от­вет­ствие Боже­ствен­ного откро­ве­ния тому, что дается нам нашим есте­ствен­ным пости­же­нием.

Кто имеет запо­веди Мои и соблю­дает их, тот любит Меня; а кто любит Меня, тот воз­люб­лен будет Отцем Моим; и Я воз­люблю его и явлюсь ему Сам. Иуда – не Иска­риот — гово­рит Ему: Гос­поди! что это, что Ты хочешь явить Себя нам, а не миру? Иисус сказал ему в ответ: кто любит Меня, тот соблю­дет слово Мое; и Отец Мой воз­лю­бит его, и Мы придем к нему и оби­тель у него сотво­рим (Ин. 14, 23).

Это вели­кое слово о двух сто­ро­нах отно­ше­ния ко Христу, о кото­рых мы уже гово­рили и кото­рые реально есть в каждом из нас. Явля­ется ли Гос­подь миру? Да, конечно, Он являлся миру в Своей земной жизни и явля­ется, когда совер­шает милость над миром: исце­ляет боля­щих, вни­кает во все обсто­я­тель­ства земной жизни людей, обна­ру­жи­вает то, что Бог благ и Чело­ве­ко­лю­бец. Гово­рит о том, что весь закон состоит из первой запо­веди о любви к Богу и второй, подоб­ной ей, о любви к ближ­нему. И вместе с тем в послед­них настав­ле­ниях, когда Хри­стос гово­рит: Запо­ведь новую даю вам: да любите друг друга (Ин. 13, 34), – это не совсем та все­об­щая любовь, потому что вторая запо­ведь о любви к ближ­нему ни в каком смысле новой не явля­ется, она дана Богом в Ветхом Завете, и в Новом Завете Гос­подь только рас­кры­вает эту запо­ведь. Это особое отно­ше­ние между хри­сти­а­нами в некоем интим­ном смысле этого слова, когда чело­век не только поль­зу­ется мило­стями от Бога во Христе, но жерт­вует собой таким обра­зом, чтобы быть членом Хри­сто­вым. В этих отно­ше­ниях мир не участ­вует, они отно­сятся к любви внутри Церкви. Эту любовь, явля­ю­щу­юся уже все­цело и пол­но­стью тайной Цар­ства Небес­ного, нельзя раз­де­лять, но и нельзя сме­ши­вать с той второй запо­ве­дью, на выпол­не­нии кото­рой Гос­подь наста­и­вает, однако здесь гово­рит не о ней. Нет больше той любви, как если кто поло­жит душу свою за друзей своих (Ин. 15:13). Это запо­ведь спе­ци­фи­че­ски хри­сти­ан­ская. И потому, что ее дает Хри­стос, и потому, что она обра­щена, как выра­жено в Еван­ге­лии, к нам , то есть Его уче­ни­кам, гото­вым или выра­жа­ю­щим свою готов­ность идти тем же путем, что Он Сам, до конца. Уче­ники Хри­стовы этим путем свя­заны между собою, и их отно­ше­ния не тож­де­ственны отно­ше­нию Церкви как Тела Хри­стова к миру, где она про­дол­жает дело Самого Иисуса Христа.

Еще один суще­ствен­ный ком­по­нент этого еван­гель­ского чтения – тема Духа Свя­таго. Я умолю Отца, и даст вам дру­гого Уте­ши­теля, да пре­бу­дет с вами вовек; Уте­ши­тель же, Дух Святый, Кото­рого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напом­нит вам все, что Я гово­рил вам (Ин. 14:16, 26). Вы знаете, конечно, что это обе­то­ва­ние испол­ни­лось. Через пять­де­сят дней после Вос­кре­се­ния Хри­стова Дух Святой сошел на апо­сто­лов, и в этом осу­ще­стви­лась вся цель Боже­ствен­ного дей­ствия в мире. Пра­во­слав­ное Пре­да­ние отли­ча­ется от других, в част­но­сти, пони­ма­нием и осо­зна­нием того, что все дела­ние вопло­тив­ше­гося Сына Божия, Слова Божия – в каком-то смысле не само­цель, а сред­ство для того, чтобы в мир пришел Дух, чтобы яви­лось Цар­ство Божие. В этом смысле акцент римско-като­ли­че­ского пре­да­ния именно хри­сто­ло­ги­че­ский, а акцент пра­во­слав­ного Пре­да­ния, выра­жа­ясь бого­слов­ским гре­че­ским тер­ми­ном, пнев­ма­то­ло­ги­че­ский. Дух Святой, Его стя­жа­ние, обще­ние с Ним, бла­го­дать Свя­того Духа, Цар­ство Свя­того Духа – та послед­няя цель, ради кото­рой Бог создал мир.

Сле­ду­ю­щую тему можно назвать прит­чей о Церкви. Она содер­жится в 15‑й главе Еван­ге­лия от Иоанна:

Я есмь истин­ная вино­град­ная лоза, а Отец Мой – вино­гра­дарь. Всякую у Меня ветвь, не при­но­ся­щую плода, Он отсе­кает; и всякую, при­но­ся­щую плод, очи­щает, чтобы более при­несла плода.

Не буду сейчас про­дол­жать чтение этой притчи о Христе как о лозе и о нас как о ветвях на этой лозе, а о Церкви как о лозе с вет­ками в целом. Как и всякое слово в Святом Еван­ге­лии, это глу­бо­кая притча со мно­гими смыс­лами. Чело­век на самом деле явля­ется веткой довольно многих дере­вьев: он явля­ется веткой своего родо­вого дерева, в про­цессе жизни он входит в те или иные чело­ве­че­ские отно­ше­ния и при­со­еди­ня­ется к ветвям тех или иных дере­вьев, взра­щен­ных, напри­мер, куль­ту­рой, науч­ной или худо­же­ствен­ной школой. И совер­шенно иная, пре­мир­ная лоза – Хри­стова Цер­ковь. Для того чтобы чело­век мог стать ветвью этой лозы, он должен быть отсе­чен от своих есте­ствен­ных дере­вьев и таким обра­зом пре­тер­петь смерть, а потом он должен быть привит к лозе Хри­сто­вой через таин­ство Свя­того Кре­ще­ния. Озна­чает ли эта смерть, что чело­век забы­вает своих род­ствен­ни­ков, пре­кра­щает зани­маться какой-либо куль­тур­ной дея­тель­но­стью? В неко­то­рых слу­чаях озна­чает, и поэтому когда мы гово­рим, что монах умер для мира, это так и бывает. Но в прин­ципе име­ется в виду, что когда чело­век отры­ва­ется от этих дере­вьев, он пере­стает в них иметь источ­ник суще­ство­ва­ния, а имеет источ­ник суще­ство­ва­ния в Святом Духе, Кото­рый про­ни­зы­вает всю Цер­ковь и через эту вино­град­ную лозу все ее ветки.

Это все, что я хотел ска­зать по поводу пер­вого из две­на­дцати Еван­ге­лий, кото­рые чита­ются на утрене Вели­кой Пят­ницы. Сама утреня Вели­кой Пят­ницы имеет довольно слож­ную струк­туру, а именно: первые Еван­ге­лия пере­ме­жа­ются с так назы­ва­е­мыми анти­фо­нами, один из кото­рых такой:

«Сия гла­го­лет Гос­подь иудеом: людие Мои, что сотво­рих вам? Или чим вам стужих? Слепцы ваша про­све­тих, про­ка­жен­ныя очи­стих, мужа, суща на одре, воз­ста­вих. Людие Мои, что сотво­рих вам? И что Ми воз­да­сте? За манну желчь: за воду оцет: за еже любити Мя, ко Кресту Мя при­гвоз­ди­сте. Ктому не терплю прочее, при­зову Моя языки, и тии Мя про­сла­вят со Отцем и Духом, и Аз им дарую живот вечный».

Можно поверх­ностно вос­при­нять эти слова таким обра­зом, что люди, рас­пяв­шие Христа, словно бы поза­были все, что Бог сделал для евреев, когда избрал их, осво­бо­дил от еги­пет­ского плена и совер­шил многие чудеса. На самом деле стрела этого пес­но­пе­ния направ­лена в самые глу­бины гре­хов­ной чело­ве­че­ской при­роды, кото­рой свой­ственна тен­ден­ция (ее заме­ча­тельно рас­крыл в своих про­из­ве­де­ниях Ф. М. Досто­ев­ский), когда особая, даже бес­со­зна­тель­ная, злоба и особая нена­висть направ­лены не на того, кто делал зло, а на того, кто сделал добро, и именно за то, что он сделал добро. Пси­хо­ло­гия отме­чает, что это имеет место даже в мла­ден­че­стве. И нужно, конечно, по воз­мож­но­сти иссле­до­вать эту данную пер­во­род­ным грехом уста­новку и через пока­я­ние ста­раться от нее изба­виться. Только если чело­век пол­но­стью лишен зави­сти, нена­ви­сти к хоро­шему только за то, что оно – хоро­шее, можно ска­зать, что он Хри­стов, и обратно.

После пят­на­дцати анти­фо­нов совер­ша­ется чтение или пение «бла­женств»: «Бла­женны нищие духом…». И память буду­щих стра­да­ний Гос­пода про­ни­зы­вает эти запо­веди бла­жен­ства особым кон­тек­стом, при кото­ром каждое бла­жен­ство явля­ется формой , или видом, соеди­не­ния со стра­да­ю­щим Хрис– том. Выпол­не­ние каждой запо­веди не может осу­ществ­ляться на путях удо­воль­ствия, насла­жде­ния, а только на путях само­от­вер­же­ния, несе­ния своего креста и всего того, что назы­ва­ется вер­но­стью Гос­поду, сорас­пя­тием и соумерт­вием.

В бого­слу­же­нии утрени Вели­кой Пят­ницы есть неко­то­рый рубеж, отде­ля­ю­щий исто­ри­че­ски и духовно, свя­щенно-исто­ри­че­ски, сами крест­ные стра­да­ния Гос­пода от того, что им пред­ше­ство­вало. А именно: после первых шести Еван­ге­лий чита­ется про­ки­мен «Раз­де­лиша ризы Моя себе и о одежде Моей меташа жребий». Этим словам вторит один из анти­фо­нов утрени: «Оде­яйся светом, яко ризою, наг на суде стояще». Как мы уже гово­рили в наших бесе­дах, корень *dhē, явля­ю­щийся корнем слов «одежда» и «надежда» – древ­ний индо­ев­ро­пей­ский корень, кото­рый опре­де­ляет пер­во­на­чаль­ную пози­цию чело­века к бытию. Одежда – то, чем чело­век как бы защи­ща­ется и закры­ва­ется, надежда – то, чем чело­век откры­ва­ется по отно­ше­нию к дру­гому. Раз­ди­ра­ние одежд у Того, Кто оде­вался светом, яко ризою, и Кто имел славу Божию, пра­вильно пони­мать именно как ком­пен­са­цию чело­ве­че­ского греха, состо­яв­шего именно в этих кожа­ных одеж­дах – в само­до­ста­точ­но­сти, само­на­де­ян­но­сти, при­сво­е­нии, отде­ле­нии от Бога и т. д. Раз­де­ле­ние риз, раз­ди­ра­ние одежд, пору­га­ние – все эти дей­ствия направ­лены в про­ти­во­по­лож­ную сто­рону: это жертва, чтобы воз­вра­тить соеди­не­ние с Богом.

Когда мы гово­рим о крест­ной смерти Спа­си­теля, то в первую оче­редь имеем в виду мучи­тель­ную телес­ную смерть.

И, может быть, не так ясно и сразу откры­ва­ется нам, что муче­ниям под­верг­лось не только тело Бого­че­ло­века Иисуса Христа, но и Его душа. Крест был не только ору­дием самой жуткой телес­ной казни, но и ору­дием позор­ней­шей казни. В част­но­сти, людей, кото­рые, подобно апо­столу Павлу, имели рим­ское граж­дан­ство, не имели права под­вер­гать такой казни, а под­вер­гали ей тех людей, кото­рые, кроме того, что совер­шили пре­ступ­ле­ние, имели еще самый низкий соци­аль­ный статус. Таким обра­зом, крест свя­зы­вался не только с чрез­вы­чай­ным телес­ным стра­да­нием, но и с полным и совер­шен­ным позо­ром. Гос­подь, ска­зав­ший Бла­жени есте, егда поно­сят вам и ижде­нут, и рекут всяк зол глагол на вы (Мф. 5, 12), Сам первым испол­нял всякую запо­ведь, кото­рую пред­ла­гал. И пре­дель­ным испол­не­нием этой запо­веди тер­пе­ния было Его состо­я­ние, когда люди с нена­ви­стью и брезг­ли­вым пре­не­бре­же­нием кри­чали: «Распни Его!»

Вторая сто­рона душев­ной смерти состо­яла в оди­но­че­стве, потому что из всех уче­ни­ков, кото­рых Он избрал, один Иоанн Бого­слов остался. Иуда предал, Петр отрекся, осталь­ные просто в страхе убе­жали.

Это душев­ная смерть. Но и ее недо­ста­точно, потому что ни телес­ной, ни душев­ной смерти недо­ста­точно, чтобы войти в ад. Мы будем гово­рить об этом подроб­нее, но, в общем, ад – это состо­я­ние без­бо­жия. Гос­подь взял на Себя и это духов­ное состо­я­ние в тот момент, кото­рый Сам засви­де­тель­ство­вал сло­вами: Боже мой, Боже мой, вскую Мя еси оста­вил? (Мф. 27, 46) «Почему Ты Меня оста­вил?» Это пара­док­саль­ное, анти­но­мич­ное, не укла­ды­ва­ю­ще­еся в рамки логики состо­я­ние. Бог Себя опо­знал как раз­де­лен­ного с Богом.

Преп. Максим Испо­вед­ник гово­рит, что Гос­подь принял неко­то­рые грани чело­ве­че­ской при­роды и чело­ве­че­ских состо­я­ний (те, что свя­заны с чело­ве­ком пер­во­здан­ным) при­родно , а неко­то­рые грани принял домо­стро­и­тельно , то есть принял на Себя, будучи без­греш­ным, то, что внес в мир грех. Пре­дель­ная сте­пень гре­хов­но­сти чело­века выра­жена в его обез­бо­жен­но­сти. И если бы Гос­подь не сказал этих слов, точнее говоря, про­мыс­ли­тельно доб­ро­вольно не вошел бы в состо­я­ние, кото­рое выра­жа­ется этими сло­вами, тогда Он не мог бы и при­нять эту послед­нюю грань чело­ве­че­ского суще­ства – обез­бо­жен­ность, кото­рая в пре­деле дей­стви­тельно страш­нее всех муче­ний. Ника­кой реаль­ный атеист, ника­кой без­бож­ник, ника­кой бого­хуль­ник и вообще ника­кой чело­век такую сте­пень бого­остав­лен­но­сти, как Хри­стос, не мог бы вос­при­нять. А Хри­стос замкнул этот круг, вос­при­нял этот предел, в этом пре­деле Он сошел во ад, и ад был этим уни­что­жен, потому что ад, где есть Бог, уже не ад. Есть такое при­сло­вие в Святой Церкви, что если бы Бог ушел из рая и стал жить в аду, то ад стал бы раем, а рай адом. То есть все опре­де­ля­ется при­сут­ствием или отсут­ствием Боже­ства.

Нельзя объять необъ­ят­ное, и очень многое оста­ется за гра­ни­цами рас­сказа, но вы знаете, что после утрени Вели­кой пят­ницы совер­ша­ются Цар­ские часы с чте­нием Еван­ге­лия, Посла­ний и Вет­хого Завета, затем вечерня с чином выноса пла­ща­ницы и следом малое пове­че­рие, основ­ным содер­жа­нием кото­рого явля­ется канон Симеона Лого­фета, так назы­ва­е­мый Плач Бого­ро­дицы. Его трудно читать без слез, я хочу про­честь только икос этого канона:

«Своего Агнца Агница зрящи к зако­ле­нию вле­кома, после­до­ваше Мария про­стер­тыми власы со инеми женами, сия вопи­ющи: камо идеши, Чадо? Чесо ради скорое тече­ние совер­ша­еши? Еда другий брак паки есть в Кане Гали­лей­стей, и тамо ныне тщи­шися, да от воды им вино сотво­риши? Иду ли с Тобою, Чадо, или паче пожду Тебе? Даждь Ми слово, Слове, не молча мимо­иди Мене, Чисту соблю­дый Мя: Ты бо еси Сын и Бог Мой».

В этом слове содер­жится вопрос. Ответ на него – «да», ибо то, что делал Гос­подь в Кане Гали­лей­ской, пре­тво­рив воду в вино, – это пролог, про­об­раз нового бытия в Цар­стве, кото­рое Он откры­вал через Свой крест­ный путь, крест­ное рас­пя­тие. Поэтому Матерь Божия, зада­вая этот вопрос, знала духом ответ. И поэтому Она, про­из­нося слова бес­пре­дель­ного горя: «Дай Мне слово, не молча иди мимо Меня», – знала в сердце Своем, по какому пути идет Гос­подь. И так же, как в Кресте про­зре­ва­лась слава, так и в этих словах Матери Божией была надежда.

Вели­кая Суб­бота

Содер­жа­ние Вели­кой Суб­боты – погре­бе­ние Гос­пода и Его соше­ствие во ад. На утрене, как и на каждой суб­бот­ней утрене, чита­ется сем­на­дца­тая кафизма. Раз­ли­чие состоит в том, что в Вели­кую Суб­боту она сопро­вож­да­ется чте­нием погре­баль­ных тро­па­рей.

Вторым суще­ствен­ным ком­по­нен­том утрени явля­ется зна­ме­ни­тый канон Вели­кой Суб­боты, кото­рый, кроме своей вели­кой бого­слов­ской глу­бины, заме­ча­те­лен еще тем, что у него три автора. Сами тро­пари канона напи­сали прпп. Косма Маюм­ский и Марк Отрант­ский, а ирмосы – уже извест­ная нам мона­хиня Кассия. То, что их автор – жен­щина, видно из завер­ша­ю­щих слов пер­вого ирмоса: «Мы, яко отро­ко­вицы, Гос­по­деви поим, славно бо про­сла­вися». А начи­на­ется ирмос так: «Волною мор­скою Скрыв­шаго древле, гони­теля мучи­теля, под землею скрыша спа­сен­ных отроцы». Смысл понять не так просто, но суть в том, что гони­тель-мучи­тель – это фараон, кото­рого Гос­подь во время исхода евреев из Египта погру­зил в море вместе с его воин­ством, а отроки спа­сен­ных – это евреи, совре­мен­ные Гос­поду, кото­рые сде­лали обрат­ное – Самого Гос­пода похо­ро­нили в землю.

Теперь мы оста­но­вимся на теме соше­ствия Гос­пода Иисуса Христа во ад. Это тайна, вокруг кото­рой можно ходить, и кру­жить, и при­ка­саться, но рас­крыть и постиг­нуть, гово­рить о ней как о вещи, кото­рую наш разум спо­со­бен понять, невоз­можно. Поэтому в моих словах нет стрем­ле­ния дать какое-то систем­ное бого­слов­ское опи­са­ние того, что это такое – схож­де­ние Гос­пода во ад. Я хочу лишь наме­тить неко­то­рые сто­роны, кото­рые здесь откры­ва­ются, и каждая сто­рона – это скорее вопрос, вопро­ша­ние, бла­го­го­ве­ние, чем ответ.

Обра­тим вни­ма­ние, что эта реаль­ность при­над­ле­жит Свя­щен­ному Пре­да­нию. Наивно, конечно, раз­де­лять Пре­да­ние и Писа­ние – одно запи­сано, другое не запи­сано. Но, при таком наив­ном взгляде, в Свя­щен­ном Писа­нии почти ничего не гово­рится о тайне соше­ствия во ад[6] . На это есть лишь намек в Еван­ге­лии от Матфея, когда рас­ска­зы­ва­ется о том, что после при­ня­тия Гос­по­дом крест­ной смерти гробы раз­верз­лись, телеса святых усоп­ших вос­стали и яви­лись многим в Иеру­са­лиме (Мф. 27:51—53). В этом святые отцы видят еван­гель­ское ука­за­ние на соше­ствие Гос­пода во ад, выход из ада – Вос­кре­се­ние и изве­де­ние из ада тех душ, кото­рые там нахо­ди­лись. Несколько более полно это выра­жено в посла­нии апо­стола Петра, где гово­рится, что Гос­подь сошел во ад и про­по­ве­до­вал заклю­чен­ным там духам (1Пет. 3:19). Но, в основ­ном, мы вос­при­ни­маем это собы­тие не из Писа­ния, а из бого­слу­же­ния. В изоби­лии гово­рится о нем в вос­крес­ных бого­слу­же­ниях Окто­иха, в бого­слу­же­ниях Страст­ной недели, осо­бенно в чине погре­бе­ния, вообще в пес­но­пе­ниях Вели­кой Суб­боты.

Притом, что данный мате­риал по срав­не­нию со Свя­щен­ным Писа­нием явля­ется как бы вто­рич­ным, само собы­тие схож­де­ния Гос­пода во ад цен­трально для всего пра­во­слав­ного Пре­да­ния. Это, кстати, одна из сторон, харак­те­ри­зу­ю­щих именно пра­во­слав­ное Пре­да­ние. В ино­слав­ных хри­сти­ан­ских рели­гиях либо вообще отри­ца­ется реаль­ность, а не при­точ­ность этого собы­тия, как в про­те­стант­ских кон­фес­сиях, либо, как в Римско-Като­ли­че­ской Церкви, ему не при­да­ется такого зна­че­ния. А для пра­во­слав­ного созна­ния оно – центр и основа всего.

Почему это так важно? Сейчас мы поста­ра­емся подойти к ответу, но первое, на что хочется обра­тить вни­ма­ние, это отно­си­тельно внеш­ние про­яв­ле­ния. Есть разные иконы Вос­кре­се­ния Хри­стова, и вы видели, навер­ное, иконы, на кото­рых изоб­ра­жен тор­же­ству­ю­щий Вос­крес­ший Хри­стос, часто с кре­стом, над крыш­кой гроба. Эта икона, хотя она довольно рас­про­стра­нена, не явля­ется кано­ни­че­ской. Она воз­никла срав­ни­тельно поздно под римско-като­ли­че­ским вли­я­нием. А кано­ни­че­ской явля­ется икона, на кото­рой изоб­ра­жен Гос­подь, выхо­дя­щий из ада и, как пра­вило, выво­дя­щий с Собою Адама и Еву или еще души нахо­дя­щихся там людей. Эта икона выка­зы­вает един­ство Вос­кре­се­ния Хри­стова с пред­ше­ству­ю­щим схож­де­нием Гос­пода во ад и побе­дой над ним и над смер­тью. А коль скоро Вос­кре­се­ние Хри­стово явля­ется для нас цен­тром, то таким же обра­зом и соше­ствие Гос­пода во ад явля­ется цен­тром.

И еще одно под­твер­жде­ние. Суще­ствуют два тро­паря Святой Пасхи. Второй тро­парь все помнят: «Хри­стос вос­кресе из мерт­вых смер­тию смерть поправ». Это тоже ука­за­ние на победу над смер­тью через вхож­де­ние во ад. А первый тро­парь – тот, кото­рый поется, в част­но­сти, между литур­гией Вели­кой Суб­боты и нача­лом празд­ника Святой Пасхи, когда совер­ша­ется освя­ще­ние кули­чей и пасох:

«Егда сниз­шел еси к смерти, Животе без­смерт­ный, тогда ад умерт­вил еси бли­ста­нием Боже­ства: егда же и умер­шия от пре­ис­под­них вос­кре­сил еси, вся силы небес­ныя взы­ваху: Жиз­но­да­вче Христе Боже наш, слава Тебе».

Здесь, как вы видите, вос­крес­ный тро­парь имеет одно­вре­менно соб­ствен­ное внут­рен­нее содер­жа­ние, состо­я­щее в том, что Гос­подь сошел во ад и осво­бо­дил тех, кто там нахо­дился.

Чтобы уяс­нить точнее, что такое ад, обра­тимся к рас­сказу о тво­ре­нии и его свя­то­оте­че­скому пони­ма­нию. Ад – это состо­я­ние бытия, кото­рое было обра­зо­вано сво­бод­ной волей падших духов еще тогда, когда в начале сотво­рил Бог небо и землю (Быт. 1:1). Небо – это вне­вре­мен­ный мир анге­лов со сво­бод­ной волей, кото­рые опре­де­лили свою сво­бод­ную волю мгно­венно, вне вре­мени, до вре­мени. Часть анге­лов опре­де­лила свою сво­бод­ную волю именно как нена­висть, зависть, авто­ном­ность, гор­дость, неза­ви­си­мость от Бога. Такая уста­новка воли само­про­ти­во­ре­чива, потому что Источ­ни­ком бытия явля­ется Бог, и само­до­ста­точ­ное бытие невоз­можно. Но неосу­ще­стви­мое стрем­ле­ние к этому есть, и весь этот мир, кото­рый Бога изго­няет и кото­рый вре­ме­нами дости­гает того, что Бога в нем нет, и назы­ва­ется адом.

После того, как чело­век впал в пер­во­род­ный грех, он поте­рял свою сво­боду от ада и стал зави­сеть от падших духов, кото­рые на чело­веке пара­зи­ти­руют и из него берут источ­ник бытия. Мы все по своей духовно-гене­ти­че­ской наслед­ствен­но­сти нахо­димся в плену, в силках падших духов, и вне Христа эти сети разо­рвать невоз­можно.

Тра­ге­дия ада состоит не в том, что те, кто там нахо­дятся, обя­за­тельно и неиз­бежно пре­бы­вают в состо­я­нии вечной муки и страш­ного стра­да­ния. Это и не всегда так, и не в этом дело. Чело­век может пре­бы­вать в страш­ных стра­да­ниях и быть во Христе, и Хри­стос в нем. А может ничего не испы­ты­вать, кроме, напри­мер, скуки, и быть не там, где Бог, и внутри его души явля­ется ад.

Был такой англий­ский писа­тель Клайв Льюис, создав­ший много про­из­ве­де­ний, в кото­рых он в худо­же­ствен­ной форме изла­гает хри­сти­ан­ское Пре­да­ние, как он его пони­мает. То про­из­ве­де­ние, кото­рое я имею в виду сейчас, назы­ва­ется «Рас­тор­же­ние брака». Оно осно­вано на като­ли­че­ских пред­став­ле­ниях о так назы­ва­е­мых «кани­ку­лах», кото­рые по вре­ме­нам насель­ники ада могут про­ве­сти если не в Раю, то в неко­то­рых, что ли, пред­го­рьях Рая, и при жела­нии могут там остаться. В этой исто­рии иллю­стри­ру­ются про­блемы чело­ве­че­ской души, духов­ного выбора. В основ­ном дей­ствие про­ис­хо­дит именно в пред­го­рьях Рая, но попутно опи­сы­ва­ется ад, кото­рый назы­ва­ется «серый город». Там люди не то чтобы дико стра­дают, но все меньше и меньше выно­сят обще­ние друг с другом, у них все время очень успешно реша­ется, по «Мастеру и Мар­га­рите», «квар­тир­ный вопрос»: они все больше разъ­ез­жа­ются, раз­де­ля­ются, их бытие дела­ется все более и более раз­ре­жен­ным, и эта пустота состав­ляет сущ­ность «серого города».

Этот вакуум ничуть не менее прав­диво опи­сы­вает ад, чем то, что свя­зано в нашем пони­ма­нии со стра­да­нием. Неиз­вестно иногда, что «стра­да­тель­нее»: пустота или стра­да­ние в соб­ствен­ном смысле этого слова. Полное, вечное небы­тие страш­нее, чем стра­да­ния, потому что энер­гию, силу этих стра­да­ний дает Гос­подь. Это Боже­ствен­ный огонь, кото­рый для людей, воз­лю­бив­ших Бога, явля­ется про­яв­ле­нием Боже­ствен­ной любви, а для людей, кото­рые Бога отторгли, явля­ется про­вод­ни­ком муче­ний – но он все-таки не без Бога. В этом отно­ше­нии ад гораздо страш­нее, чем, напри­мер, опи­са­ние в первой части «Боже­ствен­ной коме­дии» Данте, где идут одни за дру­гими яркие и поэ­ти­че­ские худо­же­ствен­ные образы. Ад в реаль­но­сти в каком-то смысле бес­сло­ве­сен, в каком-то смысле его опи­сать нельзя, потому что где слово – там пол­ного Бого­от­сут­ствия нет.

Еще один пример того, о чем я говорю, – еван­гель­ский рас­сказ о богаче и Лазаре (Лк. 16, 20—31). В нем гово­рится, что после своей стра­даль­че­ской земной жизни нищий Лазарь был отне­сен на лоно Авра­амово. Хотя неко­то­рые святые отцы соот­но­сят лоно Авра­амово с чем-то, похо­жим на Рай, но, конечно, такая пози­ция не соот­вет­ствует основ­ному бого­слов­скому пони­ма­нию, состо­я­щему в том, что до при­ше­ствия в мир Спа­си­теля души всех людей, неза­ви­симо от того, какую жизнь они про­во­дили на земле, пра­вед­ную или греш­ную, отправ­ля­лись в ад. И в этом отно­ше­нии, строго говоря, лоно Авра­амово – тоже ад, только другое место, не место муче­ний. А под­лин­ный Рай, Цар­ство Небес­ное, низвел Гос­подь Иисус Хри­стос, когда сошел в ад и побе­дил.

Чтобы пора­же­ние смерти и ада могло иметь место, необ­хо­димо было то сми­ре­ние, кото­рое Гос­подь осу­ще­ствил через Свою смерть на Кресте, через ту трой­ную смерть, о кото­рой мы гово­рили, через то, что про­ти­во­по­ложно адской гор­до­сти. Об этом сви­де­тель­ствуют сти­хиры, кото­рые поются на вечерне Вели­кой Суб­боты. Эта вечерня сов­па­дает по своим пес­но­пе­ниям уже с вос­крес­ными служ­бами Окто­иха, т. е. с теми служ­бами, кото­рые совер­ша­ются по вос­кре­се­ньям в тече­ние года. Три сти­хиры я вам напомню.

«Днесь ад стеня вопиет: уне мне бяше, аще бых от Марии Рожд­ша­гося не приял: пришед бо на мя, дер­жаву мою раз­руши, врата медная сокруши: души, яже содер­жах прежде, Бог сый вос­креси. Слава Гос­поди, Кресту Твоему, и Вос­кре­се­нию Твоему.

Днесь ад стеня вопиет: раз­ру­шися моя власть, приях Мерт­ваго яко еди­наго от умер­ших, Сего бо дер­жати отнюд не могу, но погуб­ляю с Ним, имиже цар­ство­вах: аз имех мерт­вецы от века, но Сей всех воздви­зает. Слава Гос­поди Кресту Твоему, и Вос­кре­се­нию Твоему.

Днесь ад стеня вопиет: пожерта моя бысть дер­жава, Пас­тырь рас­пятся, и Адама вос­креси: имиже цар­ство­вах, лишихся, и яже пожрох воз­мо­гий, всех избле­вах. Истощи гробы Рас­п­ныйся, изне­мо­гает смерт­ная дер­жава. Слава Гос­поди Кресту Твоему, и Вос­кре­се­нию Твоему».

Если вни­ма­тельно вник­нуть в содер­жа­ние этих стихир, то, когда гово­рится о сокру­ше­нии медных врат (мета­фора «врата медные» озна­чает жест­кость и одно­вре­менно гор­дость), когда гово­рится о лише­нии власти и т. д., тем самым рас­кры­ва­ется победа Христа над адом как победа сми­ре­ния над гор­до­стью.

И чтобы эта победа осу­ще­стви­лась, пол­нота уни­чи­же­ния даже до смерти, и смерти крест­ной (Флп. 2, 8) должна быть про­ве­дена до конца, и Хри­стос осу­ще­ствил это.

На вечерне Вели­кой Суб­боты совер­ша­ется чтение пят­на­дцати паре­мий из разных мест Вет­хого Завета. Можно отдельно оста­но­виться на этих паре­миях, рас­крыть глу­бо­кий смысл, кото­рый, как в про­об­ра­зах, содер­жится в этих паре­миях, но сейчас я скажу о другом. Появ­ле­ние такого коли­че­ства паре­мий во вре­мена, когда фор­ми­ро­вался бого­слу­жеб­ный устав, было вызвано неко­то­рым прак­ти­че­ским обсто­я­тель­ством. Дело в том, что во время чтения паре­мий совер­ша­лось таин­ство Кре­ще­ния.

Здесь я должен сде­лать малень­кую оста­новку и ска­зать о том, что в наше время кре­ще­ние назы­ва­ется непри­ят­ным словом «треба». Когда завер­ша­ется Боже­ствен­ная литур­гия, воз­ни­кают част­ные дела по потреб­но­стям, и среди этих част­ных дел – кре­ще­ние. Все из церкви уходят, и после этого появ­ля­ются неболь­шие группы людей: ново­кре­ща­е­мый с роди­те­лями, с крест­ными роди­те­лями, еще несколько чело­век, и свя­щен­ник исклю­чи­тельно для них совер­шает таин­ство Кре­ще­ния. Это, конечно, глу­бо­кое извра­ще­ние сути кре­ще­ния, потому что, когда чело­век и в первые века хри­сти­ан­ства, и позже, изъ­яв­лял жела­ние кре­ститься, его вос­при­ем­ники при­хо­дили к епи­скопу или свя­щен­нику и пред­став­ляли этого кан­ди­дата, и после этого он дли­тель­ное время, год или больше, про­хо­дил огла­ше­ние, то есть научался основ­ным исти­нам хри­сти­ан­ской веры. Дли­тель­ность этой под­го­товки была свя­зана с тем, что огла­ша­е­мый должен был осо­знать свой выбор и убе­диться, что для него цен­но­сти, кото­рые он желал при­нять, выше цен­но­сти жизни, потому что хри­сти­а­нин мог быть аре­сто­ван и под­верг­нут муче­ни­че­ской смерти. Само кре­ще­ние обычно при­уро­чи­ва­лось к Пасхе и явля­лось таким же все­лен­ским собы­тием, как Пасха и литур­гия, а не собы­тием, кото­рое имеет зна­че­ние только для жизни отдель­ного чело­века и его бли­жай­шего окру­же­ния. В этом обна­ру­жи­ва­лось тож­де­ство Пасхи и кре­ще­ния. Об этом совер­шенно прямо пишет св. ап. Павел в Посла­нии к рим­ля­нам, кото­рое чита­ется каждый раз, когда совер­ша­ется таин­ство Кре­ще­ния, но, к сожа­ле­нию, вне соот­вет­ству­ю­щего кон­тек­ста.

Мы умерли для греха: как же нам жить в нем? Неужели не знаете, что все мы, кре­стив­ши­еся во Христа Иисуса, в смерть Его кре­сти­лись? Итак мы погреб­лись с Ним кре­ще­нием в смерть, дабы, как Хри­стос вос­крес из мерт­вых славою Отца, так и нам ходить в обнов­лен­ной жизни. Ибо если мы соеди­нены с Ним подо­бием смерти Его, то должны быть соеди­нены и подо­бием Вос­кре­се­ния, зная то, что ветхий наш чело­век распят с Ним, чтобы упразд­нено было тело гре­хов­ное, дабы нам не быть уже рабами греху; ибо умер­ший осво­бо­дился от греха. Если же мы умерли со Хри­стом, то веруем, что и жить будем с Ним, зная, что Хри­стос, вос­крес­нув из мерт­вых, уже не уми­рает: смерть уже не имеет над Ним власти. Ибо, что Он умер, то умер одна­жды для греха; а что живет, то живет для Бога. Так и вы почи­тайте себя мерт­выми для греха, живыми же для Бога во Христе Иисусе, Гос­поде нашем (Рим. 6:2–11).

Я уже сказал, что чтение этого посла­ния апо­стола Павла совер­ша­ется во время таин­ства Кре­ще­ния, и оно же, что очень важно, чита­ется на вечерне Вели­кой Суб­боты, что еще раз выка­зы­вает тож­де­ство между собы­тием, кото­рое мы сейчас оши­бочно вос­при­ни­маем как част­ное, и таким все­лен­ским собы­тием, как вос­по­ми­на­ние крест­ной смерти Хри­сто­вой и схож­де­ния во ад.

После окон­ча­ния чтения Апо­стола поется слово про­кимна «Вос­кресни, Боже, суди земли, яко ты насле­диши во всех языцех», где Суд и Вос­кре­се­ние не раз­но­сятся исто­ри­че­ски от точки Вос­кре­се­ния Гос­подня до гря­ду­щей точки Его Вто­рого при­ше­ствия, а выяв­ля­ется их еди­но­сущ­ность. В это время свя­щен­ники пере­об­ла­ча­ются из вели­ко­пост­ных одежд в свет­лые ризы.

В дере­вен­ском при­ходе, где я когда-то служил, был такой уми­ли­тель­ный обычай: веру­ю­щие жен­щины при­хо­дили на службу Вели­кой Суб­боты в черных пла­точ­ках, а брали с собой белые, и в то самое время, когда свя­щен­ник пере­об­ла­чался в свет­лые ризы, они пере­об­ла­ча­лись в белые пла­точки. И когда я обо­ра­чи­вался, вся цер­ковь из черной дела­лась белой. Это было заме­ча­тельно.

Каждый раз перед нача­лом Боже­ствен­ной литур­гии свя­щен­ник или диакон, совер­шая каж­де­ние церкви, читает тро­парь канона чет­вер­того гласа Окто­иха: «Во гробе плот­ски, во аде же с душею яко Бог, в Раи же с раз­бой­ни­ком, и на пре­столе был еси, Христе, со Отцем и Духом, вся испол­няяй неопи­сан­ный». Таким обра­зом, в бого­слу­же­нии Страст­ной недели выра­жена вся пол­нота Боже­ствен­ной истины, и в той сте­пени, в какой мы можем при­ни­кать к бого­слу­же­ниям этих дней, мы тоже будем при­об­щены тайне любви Бога к чело­веку.


При­ме­ча­ния:

[1] Здесь и в неко­то­рых фраг­мен­тах далее автор опи­ра­ется на тол­ко­ва­ния, при­над­ле­жа­щие мит­ро­по­литу Анто­нию Сурож­скому. – Ред.
[2] Diaballo (греч.) – «кле­ве­тать». Diabolos в пере­воде с гре­че­ского – «кле­вет­ник», в Новом Завете так назы­ва­ется диавол. – Ред.
[3] См. Быт. 2:20; 3:20. – Ред.
[4] В пра­во­слав­ной аске­тике высшая сте­пень послу­ша­ния, кото­рую и можно в соб­ствен­ном смысле назвать бого­под­ра­жа­тель­ным послу­ша­нием, – это полное и сми­рен­ное отсе­че­ние своей воли под руко­вод­ством опыт­ного настав­ника в мона­стыре. – Ред.
[5] См. 1Кор. 4:16; 1Кор. 11:1. – Ред.
[6] См.: Деян. 2:30—31; 1Пет. 4:6, Еф. 4:8–9. В апо­кри­фи­че­ском «Еван­ге­лии от Нико­дима» тема соше­ствия во ад рас­крыта наи­бо­лее полно; о соше­ствии во ад писали святые отцы: Иоанн Зла­то­уст, Гри­го­рий Бого­слов, Евсе­вий Кеса­рий­ский. – Ред.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки