Я жива только благодаря вере<br><span class="bg_bpub_book_author">Анна Леонтьева</span>

Я жива только благодаря вере
Анна Леонтьева

Анна Леон­тье­ва для «Азбу­ки веры»

Анна Леон­тье­ва роди­лась в Москве, выпуск­ни­ца факуль­те­та жур­на­ли­сти­ки МГУ. С вось­мо­го клас­са сотруд­ни­ча­ла с изда­ни­ем «Мос­ков­ский ком­со­мо­лец», потом ‒ с жур­на­ла­ми «Экс­перт», «Ком­мер­сант», «Кре­стьян­ка», «Искус­ство кино», «Ули­ца Сезам». Мама тро­их детей. Рабо­та­ет в меж­ду­на­род­ном дет­ском лаге­ре, ведет там кафед­ру жур­на­ли­сти­ки. С 2014 года ‒ автор и веду­щая радио­стан­ции «Вера». В изда­тель­стве «Никея» вышли кни­ги «Голос в эфи­ре. Исто­рии, кото­рые были услы­ша­ны» и «Я верю, что тебе боль­но! Под­рост­ки в погра­нич­ных состояниях».

‒ Анна, вы рос­ли в неве­ру­ю­щей семье?

‒ Да. У меня в семье, как и у мно­гих, сошлись рус­ская и еврей­ская линии, и один мой пра­де­душ­ка был свя­щен­ник, а по папи­ной линии пра­пра­де­душ­ка ‒ тол­ко­ва­тель Тал­му­да. Зато пра­де­душ­ка был уже рево­лю­ци­о­не­ром, из «пер­во­го пото­ка» ‒ то есть той самой интел­ли­ген­ции, кото­рая вери­ла в рево­лю­цию, равен­ство и спра­вед­ли­вость… Две бабуш­ки ‒ рус­ская по мами­ной линии и еврей­ская по папи­ной – меж­ду собой все­гда кон­флик­то­ва­ли, пред­ки у еврей­ской бабуш­ки были рево­лю­ци­о­не­ры, а у рус­ской ‒ от рево­лю­ци­о­не­ров постра­да­ли. Но семья была совсем неве­ру­ю­щая, а пер­вый веру­ю­щий чело­век, кото­ро­го я встре­ти­ла ‒ моя учи­тель­ни­ца англий­ско­го и по сов­ме­сти­тель­ству дет­ская писа­тель­ни­ца Свет­ла­на Лето­ва. Когда я пере­жи­ва­ла слож­ный пери­од и поде­ли­лась с ней сво­и­ми пере­жи­ва­ни­я­ми, она напи­са­ла мне на бумаж­ке три молит­вы – Анге­лу хра­ни­те­лю, «Бого­ро­ди­це Дево, радуй­ся» и «Отче наш» ‒ и ска­за­ла, что нуж­но читать это всё перед сном три раза. Я ее очень люби­ла, ува­жа­ла, вери­ла ей, поэто­му перед сном всё чест­но чита­ла, посту­пи­ла на жур­фак МГУ, но в лич­ной жиз­ни ниче­го не нала­жи­ва­лось, и я реши­ла, что что­бы вне­сти в свою жизнь ясность, мне нуж­но покре­стить­ся.

Про­чи­та­ла об испо­ве­ди, какое это таин­ство и как к нему гото­вить­ся, собра­ла все свои гре­хи и всю ночь пред­став­ля­ла, какую речь ска­жу свя­щен­ни­ку, когда он спро­сит меня о моих про­шлых гре­хах. Но ниче­го из заго­тов­лен­но­го мной за ночь не про­зву­ча­ло. Свя­щен­ник не стал меня слу­шать, а задал три вопро­са: «К гадал­ке ходи­ла? Аст­ро­ло­ги­ей зани­ма­лась? В ком­со­мол всту­па­ла?» На все три вопро­са я отве­ти­ла «да», он отпу­стил мне гре­хи и быст­рень­ко меня покре­стил (одно­вре­мен­но со мной кре­сти­ли двух мла­ден­цев), я была разо­ча­ро­ва­на, и ниче­го с моей лич­ной жиз­нью после это­го не произошло.

‒ Посколь­ку вы гума­ни­та­рий, навер­ное, мно­го чита­ли. Кни­ги не наво­ди­ли вас на мыс­ли о Боге?

‒ Я, конеч­но, раз­мыш­ля­ла и не могу ска­зать, что не вери­ла в Бога, про­сто я Его никак не назы­ва­ла. Моя учи­тель­ни­ца гово­ри­ла, что Его зовут Иисус Хри­стос, но она сама не была цер­ков­ным чело­ве­ком. Мы с ней пару раз ходи­ли в цер­ковь, но что-то не так сде­ла­ли, бабуш­ки на нас накри­ча­ли, и мы убе­жа­ли. И после труд­ных дней я ночью сади­лась у окна и рас­ска­зы­ва­ла Богу всё, что у нас про­изо­шло за день, какие были пере­жи­ва­ния, что Ему надо сде­лать, что­бы у меня всё было получ­ше. Пом­ню, у меня было пре­крас­но чув­ство, что я раз­го­ва­ри­ваю с Кем-то высшим.

‒ А как про­изо­шел пово­рот к осмыс­лен­ной вере? 

‒ Мой муж тянул­ся к пра­во­сла­вию. Он мой одно­курс­ник, одно вре­мя учил­ся в Окс­фор­де, рабо­тал на аме­ри­кан­ском теле­ка­на­ле, но тянул­ся к пра­во­сла­вию, и как-то мы поеха­ли в Петер­бург к его воцер­ко­в­лен­ным дру­зьям, при­чем нео­фи­там. Всё у них было стро­го: плат­ки, вста­ва­ние в шесть утра на молит­ву. Мне они пока­за­лись людь­ми сим­па­тич­ны­ми, но странными.

Так полу­чи­лось, что мы сра­зу зача­ли ребен­ка, и я ушла с рабо­ты, хотя дела­ла хоро­шую карье­ру. Но для меня было важ­нее родить ребен­ка. В то вре­мя я увле­ка­лась эзо­те­ри­кой и йогой, и даже во вре­мя бере­мен­но­сти зани­ма­лась йогой. Един­ствен­ное, что мне в йоге не нра­ви­лось, это меди­та­ция. Когда все начи­на­ли повто­рять «Ом», мне каза­лось, что про­ис­хо­дит что-то непра­виль­ное, и я с это­го «Ом» уходила.

Исто­рию воцер­ко­в­ле­ния я писа­ла для жур­на­ла «Экс­перт» ‒ они мне сами пред­ло­жи­ли напи­сать про свою веру, ‒ но могу повто­рить. Я уже была не на пер­вом меся­це бере­мен­но­сти, но еще не очень замет­но было, и как-то гуля­ла по Бота­ни­че­ско­му саду, в доволь­но без­люд­ном месте. Вдруг из кустов вышел дядень­ка с внеш­но­стью Шари­ко­ва, достал ножик и голо­сом, не обе­ща­ю­щим ниче­го хоро­ше­го, спро­сил: «Девуш­ка, а что это вы одна гуля­е­те?» Я очень креп­ко вце­пи­лась в запястье той его руки, в кото­рой был ножик, и ста­ла судо­рож­но вспо­ми­нать, как нуж­но вести себя с манья­ка­ми, что­бы они оста­но­ви­лись. Сна­ча­ла вспом­ни­ла такой спо­соб – гром­ким и твер­дым голо­сом ска­за­ла: «Мужик, я бере­мен­на. Ты сей­час очень боль­шой грех совер­ша­ешь». Это на него не подей­ство­ва­ло, и тут мне вспом­нил­ся вычи­тан­ный в одной кни­ге ход. «Гос­по­ди, про­сти это­му мужи­ку, он не веда­ет, что тво­рит». И в этот момент у него был вид, как буд­то его ока­ти­ли холод­ной водой. Он спро­сил: «Ты чего, прав­да бере­мен­ная? А зовут тебя как?» Я отве­ти­ла: «Зовут меня Поли­на. Коро­че, мужик, я теряю созна­ние, выво­ди меня отсю­да». Он вывел меня из Бота­ни­че­ско­го сада. По доро­ге бук­валь­но испо­ве­до­вал­ся: «У меня всё в жиз­ни пло­хо, но крест на гру­ди есть». «Схо­ди в цер­ковь», ‒ чуть ли не про­по­ве­до­ва­ла я ему. Довел он меня до ворот Бота­ни­че­ско­го сада и гово­рит: «Поли­на, как хоро­шо, что ты не кри­ча­ла. Неко­то­рые кричат».

Вот на такой жут­ко­ва­той ноте я вер­ну­лась домой, выпи­ла мно­го вале­рьян­ки, пыта­лась пой­ти в мили­цию, но не мог­ла вспом­нить, как он выгля­дит. Всё это я опи­са­ла в ста­тье «Зачем мы ходим в храм», опуб­ли­ко­ван­ной в «Экс­пер­те». При­шло нема­ло доб­рых отзы­вов, чита­те­ли бла­го­да­ри­ли, но мно­гие писа­ли, что эпи­зод с манья­ком, конеч­но, выду­ман. А он не выду­ман – это дей­стви­тель­но было. И заце­пи­ло меня это чудо. После еван­гель­ской фра­зы, кото­рая меня спас­ла, мне захо­те­лось почи­тать Еван­ге­лие. Нача­ла читать, а вско­ре мы с мужем реши­ли зай­ти в цер­ковь. Рядом с нашим домом было подво­рье Опти­ной пусты­ни. Так у нас начал­ся пери­од нео­фит­ства. Нача­ло девя­но­стых, как раз когда интел­ли­ген­ция посмот­ре­ла в сто­ро­ну Церк­ви. Мно­го моло­де­жи было в хра­ме, с детьми, мы вме­сте дела­ли спек­так­ли и друг дру­га воцер­ков­ля­ли. Конеч­но, инте­рес к эзо­те­ри­ке пропал.

‒ Стро­гие были мона­хи на подворье?

‒ Наш духов­ник, отец Дани­ил (Грид­чен­ко), нико­гда не впа­дал в край­но­сти и все­гда пред­ла­гал сохра­нять здра­во­мыс­лие. Как-то спро­сил: «Аня, что, вы дума­е­те, у мона­ха самое цен­ное?» «Дар слез?» ‒ пред­по­ло­жи­ла я. «Нет». – «Про­зор­ли­вость?» ‒ «Нет. Самое цен­ное – это здра­во­мыс­лие, пото­му что если его нет, всё вре­мя будет пре­лесть подстерегать».

‒ То, что вы встре­ти­ли тако­го рас­су­ди­тель­но­го свя­щен­ни­ка, помог­ло вам избе­жать нео­фит­ских крайностей? 

‒ Нет, были, конеч­но, у нас раз­ные пере­ги­бы на местах. Напри­мер, реши­ли постить­ся со всей стро­го­стью и Вели­ким постом в первую и послед­нюю неде­лю ели по зер­ныш­ку, что никак не спо­соб­ство­ва­ло мир­но­му духу. Наобо­рот, всё вре­мя зли­лись и раз­дра­жа­лись, а я еще была близ­ка к голод­но­му обмо­ро­ку, пото­му что пер­вые несколь­ко лет я всё вре­мя была то бере­мен­ная, то кор­мя­щая. Пом­ню, в Верб­ное вос­кре­се­нье пошли мы в очень свет­скую ком­па­нию, до это­го изну­ря­ю­щее пости­лись, а тут с радо­стью выпи­ли вина и вдруг нача­ли про­по­ве­до­вать. Тогда еще мало кто что-то знал про Цер­ковь. Не знаю, как сло­во наше ото­зва­лось, но име­ли ли мы право?

У нас на подво­рье был очень хоро­ший про­по­вед­ник, диа­кон, как-то я его под­во­зи­ла и пожа­ло­ва­лась: «Пони­ма­е­те, гово­рю маме, что­бы она сроч­но кре­сти­лась и с мужем вен­ча­лась, а она меня не слу­ша­ет». Он так на меня посмот­рел: «О, вы уже про­по­ве­ду­е­те». Поня­ла, что это перебор.

Как и мно­гие нео­фи­ты, мы жаж­да­ли всех обра­тить, осуж­да­ли тех, кто не хочет идти в цер­ковь. С детьми мы, навер­ное, вели себя не совсем пра­виль­но, строя их, и, воз­мож­но, это одна из при­чин того, что сей­час они в цер­ковь не ходят. Но не един­ствен­ная и, навер­ное, не главная.

‒ Сна­ча­ла вы писа­ли о вере для свет­ских изда­ний. Это было востребовано? 

‒ Да, было, и я дей­стви­тель­но мно­го писа­ла о пра­во­сла­вии, но с пра­во­слав­ны­ми СМИ до 2014 года не сотруд­ни­ча­ла. Еще при жиз­ни мужа радио «Вера» пред­ло­жи­ло мне сотруд­ни­че­ство – писать тек­сты для руб­ри­ки «Част­ное мне­ние». Корот­кие, что­бы за три мину­ты мож­но было про­чи­тать. Сам автор и чита­ет. Я обра­до­ва­лась, пото­му что была пишу­щей домо­хо­зяй­кой, а тут рабо­ту на радио пред­ла­га­ют. Напи­са­ла два­дцать тек­стов, отпра­ви­ла, но руко­вод­ство сочло, что тек­сты недо­ста­точ­но пра­во­слав­ные, и меня не утвер­ди­ли. Конеч­но, я огор­чи­лась, осо­бен­но из-за фор­му­ли­ров­ки. Что зна­чит «недо­ста­точ­но православные»?

А в сен­тяб­ре 2014, когда после гибе­ли мужа не про­шло еще соро­ка дней, мне позво­нил его друг, лите­ра­тур­ный редак­тор радио «Вера» Андрей Тара­сов и ска­зал, что руко­вод­ство изме­ни­ло свое реше­ние, мои тек­сты при­ня­ты, и они хотят, что­бы я их чита­ла. При­е­ха­ла в сту­дию, про­чи­та­ла, и мне зву­ко­ре­жис­сер ска­зал, что я не умею читать тек­сты. При­е­ха­ла вто­рой раз, и меня опять не взя­ли – на этот раз ска­за­ли, что голос груст­ный и в нем мало энер­ге­ти­ки. Зву­ко­ре­жис­сер про­сто не знал, что у меня в жиз­ни про­ис­хо­ди­ло в тот момент. Но с тре­тье­го раза меня взя­ли, и я ста­ла полу­чать пись­ма от слу­ша­те­лей, а потом даже собра­ла свои тек­сты и пред­ло­жи­ла их «Никее». Так появи­лась кни­га «Голос в эфи­ре». То, что я умею писать, я зна­ла, а ока­за­лось, что у меня есть голос, и это­му я была при­ят­но удив­ле­на. Несколь­ко лет назад назад про­грам­му «Част­ное мне­ние» закры­ли, но я про­дол­жаю сотруд­ни­чать с радио «Вера» ‒ теперь веду про­грам­му про семью.

‒ И еще преподаете? 

‒ Да, мно­го лет под­ряд я езди­ла в меж­ду­на­род­ный дет­ский лагерь в Бол­га­рию. Сей­час из-за пан­де­мии это пре­рва­лось, но наде­юсь, что когда-нибудь воз­об­но­вит­ся. Пре­крас­ный лагерь, где есть раз­ные твор­че­ские кафед­ры: и филь­мы с детьми сни­ма­ют, и спек­так­ли ста­вят, и про­фес­си­о­наль­но фото­гра­фи­ро­вать учат. А я, есте­ствен­но, на кафед­ре жур­на­ли­сти­ки пре­по­да­ва­ла. Лагерь свет­ский, но есть там тра­ди­ция в кон­це сме­ны делать луч­шим уче­ни­кам подар­ки. И я пред­ло­жи­ла ребя­там: «Хоти­те, при­гла­шу вас на радио? Посмот­ри­те, как там рабо­та­ют». Они заго­ре­лись. Уже в Москве дого­во­ри­лись, встре­ти­лись, поеха­ли, и они меня спра­ши­ва­ют: «А что за радио?» ‒ «“Вера”». – «Где?» ‒ «В Андре­ев­ском мона­сты­ре». Они напряг­лись: «Там чего, мона­хи ходят?» Гово­рю им: «Нет. Сей­час всё уви­ди­те». Думаю, сей­час уви­дят, какая у нас сту­дия, какое обо­ру­до­ва­ние, какие зву­ко­ре­жис­се­ры… А они же айтиш­ные дети. Эту про­грам­му, гово­рят, мы зна­ем, в эту я музы­ку пишу, а это вооб­ще уста­ре­ло. Ника­ко­го впе­чат­ле­ния сту­дия на них не про­из­ве­ла, но в кон­це у нас была кон­фе­рен­ция. При­хо­дят глав­ный редак­тор, зву­ко­ре­жис­сер, мой кол­ле­га Костя Мацан, и я ребя­там гово­рю: «Я учи­ла вас зада­вать вопро­сы. Задавайте».

И тут про­ис­хо­дит чудо. Отве­чая на вопро­сы, зву­ко­ре­жис­сер объ­яс­ня­ет им, совер­шен­но неве­ру­ю­щим под­рост­кам, насколь­ко слож­но соврать на радио. Теле­зри­те­ли могут попасть под оба­я­ние веду­щих (осо­бен­но если веду­щая – кра­си­вая жен­щи­на) и не услы­шать какой-то фаль­ши в голо­се, а на радио голос – это душа. Потом Костя Мацан гово­рит, что глав­ное – не почув­ство­вать себя вели­ки­ми, когда что-то хоро­шо полу­чи­лось, ина­че Бог сра­зу стрях­нет всю «вели­кость». И я вижу, что мои айтиш­ные дети заго­ре­лись. Тех­ни­че­ские вещи их совсем не впе­чат­ли­ли, а чело­ве­че­ский фак­тор задел за живое. Они ухо­ди­ли счаст­ли­вые, гово­ри­ли: «Аня, спа­си­бо, это было так круто!»

Если я пра­виль­но понял, где бы вы ни рабо­та­ли, чем бы ни зани­ма­лись, вера для вас в жиз­ни главное? 

‒ Не про­сто глав­ное. Я не знаю, как бы я выжи­ла после того, что слу­чи­лось в нашей семье, если бы не была веру­ю­щим чело­ве­ком. У доч­ки после смер­ти отца был дли­тель­ный пери­од кли­ни­че­ской депрес­сии. Мы это­го не скры­ва­ем, даже пре­зен­та­цию моей кни­ги о депрес­сии «Я верю, что тебе боль­но!», кото­рая тоже вышла в «Никее», устра­и­ва­ем вме­сте, но это тоже непро­стое испы­та­ние. Она худож­ник, пишет кар­ти­ны, что-то про­да­ет, у нее есть очень хоро­ший пси­хо­те­ра­певт, и я наде­юсь, что с Божьей помо­щью всё у нее будет хоро­шо, но пери­од мы с ней пере­жи­ли непро­стой. У меня пси­хо­те­ра­пев­та нет. Не пото­му, что я их не при­знаю. У меня есть подру­ги-пси­хо­ло­ги, и в сво­ей кни­ге я писа­ла о том, как хоро­шо, что есть пси­хи­ат­ры и пси­хо­те­ра­пев­ты, но всё же думаю, что если нет веры, это всё толь­ко зала­ты­ва­ние дырок пси­хи­ки. Ниче­го, кро­ме веры, не может удер­жать, даже самый силь­ный пси­хо­те­ра­певт не удер­жит. Кто-то со мной не согла­сит­ся, но у меня такой опыт и я так чув­ствую. Я жива толь­ко бла­го­да­ря вере. И толь­ко бла­го­да­ря вере работаю.

 Бесе­до­вал Лео­нид Виноградов

***

Анна Леон­тье­ва

В тво­ре­ни­ях ран­них хри­сти­ан­ских подвиж­ни­ков часто повто­ря­ет­ся мысль, что чело­век дол­жен прой­ти три ста­дии ‒ раба, наем­ни­ка и сына (Мит­ро­по­лит Анто­ний Сурож­ский).

Мно­го раз ангел-хра­ни­тель при­ни­мал раз­ные обра­зы для того, что­бы выта­щить меня из совсем уж пато­вых ситу­а­ций, и сей­час я думаю, что, может, у Бога были на меня дру­гие пла­ны, раз Он так часто осво­бож­дал меня из тех ям, кото­рые я сама себе ста­ра­тель­но рыла.

По про­ше­ствии неко­то­ро­го отрез­ка пути, начи­нав­ше­го­ся под деви­зом «лег­кое бре­мя Хри­ста», при­хо­дит осо­зна­ние: то, куда мы вошли, ‒ это не то место, где мы най­дем отве­ты на все вопро­сы. Это так­же не отре­зок на пря­мой с нача­лом в точ­ке A и кон­цом в точ­ке В.

Новые православные. Что приводит успешных и состоятельных людей в церковь ‒ вера, страх смерти, традиция или мода?

Это было так дав­но, что уже кажет­ся нере­аль­ным, про­сто мар­си­ан­ские хро­ни­ки какие-то. Я, шести­лет­няя, иду по Мала­хов­ке с бидо­ном в руке и обду­мы­ваю дедуш­кин ответ. Вопрос был задан про­стой: что такое уме­реть? Дед, недол­го думая, отве­тил: «Ну это как-буд­то выклю­чи­ли теле­ви­зор». Ниче­го себе: раз ‒ и меня выклю­чат. Мед­лен­но, но вер­но мыс­ли кати­ли меня в туман­ную дет­скую депрес­сию. Нее­е­е­ет, толь­ко не теле­ви­зор! Мама очень сер­ди­лась на деда, и дед сма­ло­душ­ни­чал и что-то пута­но объ­яс­нял: смер­ти-ее-как-бы-и-нет, то есть есть-но-нет, или нет-но-есть ‒ мрак и ужас. И дед же пер­вый опро­верг свои рас­суж­де­ния, когда одна­жды я вышла на кух­ню ска­зать: «Ба, дед про­сил яич­ни­цу», ‒ а вер­ну­лась, и дед лежал на диване, и руки у него были белые-белые. Мно­го лет мне снил­ся этот выклю­чен­ный теле­ви­зор. Пото­му так инте­рес­но сей­час слы­шать от млад­ше­го сына: «Не пере­жи­вай, мам. Если я упа­ду с каче­лей, анге­лы меня починят!».

«Раб ‒ это тот, кто повинуется из страха»

Покре­сти­лась я в хра­ме на Риж­ской, очень гото­ви­лась к пер­вой испо­ве­ди и была пора­же­на фор­маль­ным под­хо­дом батюш­ки, испро­сив­ше­го из всей заго­тов­лен­ной душе­раз­ди­ра­ю­щей исто­рии моей жиз­ни толь­ко то, зани­ма­лась ли я аст­ро­ло­ги­ей, гада­ла ли на кар­тах и всту­па­ла ли в ком­со­мол. Полу­чив поло­жи­тель­ные отве­ты на все вопро­сы, батюш­ка помо­лил­ся за меня, и я даже не успе­ла оправ­да­тель­но ска­зать, что из ком­со­мо­ла меня выгна­ли за хро­ни­че­скую неупла­ту взно­сов. Одна­ко я чув­ство­ва­ла, что полу­чи­ла под­держ­ку свы­ше и теперь моя запу­тан­ная лич­ная жизнь долж­на пой­ти на лад. Моя хоро­шая зна­ко­мая, дет­ская писа­тель­ни­ца, выпи­са­ла мне на бумаж­ку три молит­вы «Отче наш», «Бого­ро­ди­це, Дево, радуй­ся» и «Анге­ле Божий, Хра­ни­те­лю мой свя­тый» и про­си­ла читать утром и вече­ром перед сном. Так­тич­ная и набож­ная жен­щи­на, она пони­ма­ла, что боль­ше­го от меня на том эта­пе добить­ся было труд­но. Я читала.

Мно­го раз ангел-хра­ни­тель при­ни­мал раз­ные обра­зы для того, что­бы выта­щить меня из совсем уж пато­вых ситу­а­ций, и сей­час я думаю, что, может, у Бога были на меня дру­гие пла­ны, раз Он так часто осво­бож­дал меня из тех ям, кото­рые я сама себе ста­ра­тель­но рыла. Уве­ре­на, это чув­ство зна­ко­мо мно­гим. Хотя есть такое мне­ние, что соб­ствен­ные, истин­ные жела­ния понять так же труд­но, как и наме­ре­ния Гос­по­да Бога, ‒ тем более что, если вду­мать­ся, они во мно­гом долж­ны сов­па­дать. Я имею в виду Истин­ные жела­ния. Но вот была ли я бли­же к Богу тогда, в туман­ной юно­сти, когда, све­сив ноги из окна две­на­дца­то­го эта­жа, кури­ла ночь напро­лет «Бело­мор» и дове­ри­тель­но рас­ска­зы­ва­ла Богу о сво­их слож­ных лич­ных жиз­нях, ‒ или сей­час, когда стою с детьми в мол­ча­ли­вой оче­ре­ди испо­вед­ни­ков? Тогда у меня было посто­ян­ное ощу­ще­ние отве­та. И до сих пор открыт для меня вопрос: от Бога ли он был?

Я шла к воцер­ко­в­ле­нию дол­го и при­шла немно­го насиль­ствен­ным путем. Сна­ча­ла была йога, где меня очень устра­и­ва­ло общее ощу­ще­ние бод­ро­сти после дол­го­го сто­я­ния на голо­ве и непри­я­тие зве­ро­убий­ства. В Москве со мною вме­сте скру­чи­ва­лись в Мари­чи­а­са­ны и про­свет­ля­лись девять чело­век жен­щин раз­ных воз­рас­тов, а в Базе­ле, куда судь­ба забро­си­ла меня на пол­го­да, я наткну­лась на семей­ство пре­за­бав­ней­ших мно­го­дет­ных йогов, и дети их завя­зы­ва­лись про­сто узе­лоч­ка­ми. Лег­кие и рас­тя­ну­тые после вечер­них заня­тий, мы пол­но­чи потом пили чай с вином, сыром и интер­на­ци­о­наль­ны­ми раз­го­во­ра­ми: со мною зани­ма­лись похо­жие на меня девуш­ки из раз­ных угол­ков зем­ли, зады­ха­ю­щи­е­ся в лег­ком швей­цар­ском воз­ду­хе от отсут­ствия стрессов.

В йоге меня не устра­и­вал толь­ко один момент: меди­та­ция. Как толь­ко мои сото­ва­ри­щи погру­жа­лись под про­тяж­ные оммм­мы, музы­ку и аро­мат­ные дымы в состо­я­ние нир­ва­ны, на душе у меня начи­на­ли скре­сти кош­ки. Вме­сто покоя я испы­ты­ва­ла глу­бо­чай­шую тре­во­гу, каза­лось, что уно­сит меня совер­шен­но не туда, где нахо­дит­ся мой покой. Мне при­хо­ди­лось вста­вать из сво­ей позы лото­са и на цыпоч­ках выхо­дить прочь.

На седь­мом меся­це бере­мен­но­сти я все еще сов­ме­ща­ла сто­я­ние на голо­ве в Шир­ша­сане с утрен­ним чте­ни­ем «Отче наш» и «Бого­ро­ди­цы», а потом по Москве про­шлась тонень­кая бро­шюр­ка «Диа­гно­сти­ка кар­мы». Смысл был в том, что все мы в про­шлых реин­кар­на­ци­ях доволь­но силь­но под­пор­ти­ли себе и потом­кам буду­щее и пото­му можем оста­но­вить гео­мет­ри­че­ски воз­рас­та­ю­щую про­грес­сию наших дол­гов толь­ко одним спо­со­бом ‒ очи­ще­ни­ем кар­мы. Изла­га­лись так­же доволь­но слож­ные спо­со­бы сде­лать это, одна­ко сей­час могу при­пом­нить лишь один, вполне еван­гель­ский: когда кто-то не жела­ет тебе добра, ска­зать вра­гу сло­ва­ми вос­хо­дя­ще­го на крест Иису­са Хри­ста: «Про­сти, ибо не веда­ет, что тво­рит». Обра­щен этот при­зыв был, разу­ме­ет­ся, не к кон­крет­но­му Богу, а к неко­ей выс­шей небес­ной силе ‒ то есть имен­но к тому, во что верит девя­но­сто девять про­цен­тов абсо­лют­но ате­и­стич­но настро­ен­ных людей. И бла­го­да­ря это­му кни­га, неся в себе сей еван­гель­ский при­зыв, не мог­ла вызвать про­те­ста у раз­лич­ным обра­зом рели­ги­оз­но настро­ен­ной интел­ли­ген­ции, а пото­му пере­па­ха­ла мно­гие умы, в том чис­ле и мой ‒ беременный.

Важ­ный в моей жиз­ни эпи­зод. Гуляя по огром­но­му пар­ку в «пре­крас­ный сол­неч­ный день», я углу­би­лась в чащу в поис­ках уеди­не­ния ‒ и, как в дур­ном сне, из чащи вышло Чуди­ще Пога­ное. Нерв­но порыв­шись в кар­ма­нах, доста­ло лад­нень­кий склад­ной фин­ский ножик и, откры­вая лез­вие, про­ши­пе­ло на меня: «Одна гуля­е­те, девуш­ка?». Тако­го непо­сред­ствен­но­го опы­та обще­ния с чуди­ща­ми у меня не было, одна­ко я мно­го чита­ла о нем в кни­гах, в том чис­ле о том, как пси­хо­ло­ги­че­ски пере­стро­ить чуди­ще, немно­го сбив его с агрес­сив­ных пла­нов. Пом­ня смут­но, что глав­ное ‒ не боять­ся, не кри­чать и не остать­ся жерт­вой инког­ни­то, я, креп­ко вце­пив­шись чуди­щу в запя­стья (у стра­ха силы вели­ки), баси­ла «мужик-да-ты-что-не-зна­ешь ‑какой-грех-бере­мен­ных-жен­щин-тро­гать ‑да-зна­ешь-что-я-сей­час-рожать-нач­ну ‑да-зна­ешь-как-тебя-на-том-све­те-нака­жут»; и проч. В тот момент, когда я поня­ла, что инструк­ции из жур­на­лов по обра­ще­нию с чуди­ща­ми на прак­ти­ке не рабо­та­ют, а рожать я сей­час дей­стви­тель­но нач­ну, мне вспом­нил­ся еван­гель­ский ход из «Диа­гно­сти­ки кар­мы»: «Гос­по­ди, про­сти мужи­ку, пото­му что он не веда­ет, что тво­рит». Я так и ска­за­ла. Эффект про­из­не­сен­ные сло­ва име­ли маги­че­ский. Чуди­ще возы­ме­ло вид чело­ве­ка, раз­бу­жен­но­го сре­ди ночи посред­ством обли­ва­ния вед­ром холод­ной воды. Оно как буд­то уви­де­ло, где оно нахо­дит­ся, и, опус­кая лапы, вдруг спро­си­ло: «Если бере­мен­ная ‒ поче­му не вид­но? А зовут тебя как?». Не могу ска­зать, что мой слу­чай ‒ сто­про­цент­ная инструк­ция пове­де­ния в подоб­ных экс­тре­маль­ных ситу­а­ци­ях, одна­ко в тот момент я точ­но виде­ла, что побе­да на сто­роне «свет­лых сил», и лихо­ра­доч­но закреп­ля­ла резуль­тат: «Поли­на меня зовут ‒ а тебя? А жена есть? А дети? А крест носишь? А вый­ти помо­жешь, а то прав­да рожу?». Даль­ше нача­лась вто­рая часть, уже коми­че­ская. Чуди­ще по име­ни Миша, одной рукой под­хва­тив меня за бере­мен­ную талию, вто­рой доста­ва­ло с воло­са­той гру­ди крест, и из него лил­ся поток речи не хуже, чем на сеан­се у пси­хо­ана­ли­ти­ка: «Жена дав­но не дает, ребе­нок умер в утро­бе, может, Полин, это за мои гре­хи ‒ я ведь дав­но этим зани­ма­юсь, я в цер­ковь точ­но пой­ду, ты толь­ко слышь, Полин, ты не кри­чи, я тебе ведь не сде­лал ниче­го, прав­да? Мы вый­дем когда на доро­гу, ты не кри­чи». Так мы ‒ пуза­тая барыш­ня с камен­ным от стра­ха живо­том и рас­ка­и­ва­ю­ще­е­ся чуди­ще ‒ дошли до ворот пар­ка. «Даль­ше не пой­ду с тобой, лад­но, Полин? Какая ты моло­дец, что не кри­ча­ла, а то мно­гие так кри­чат». На этой леде­ня­щей душу ноте я рас­ста­лась с Чуди­щем и села на трамвай.

Под силь­ным впе­чат­ле­ни­ем от это­го эпи­зо­да, нама­яв­шись с нере­аль­ны­ми мето­да­ми очи­ще­ния кар­мы себе и окру­жа­ю­щим, я заце­пи­лась за сам еван­гель­ский при­зыв и пере­шла к изу­че­нию Еван­ге­лия. Эта кни­га так заво­ро­жи­ла меня, что путь наме­тил­ся еван­гель­ски пря­мой ‒ воцерковление.

«Наемник ‒ тот, кто оказывает послушание за плату»

Моя воцер­ко­в­лен­ная жизнь нача­лась с тоталь­ной несво­бо­ды по всем направ­ле­ни­ям. На поло­вине обо­рвав карье­ру в круп­ной ком­па­нии по рели­ги­оз­ным сооб­ра­же­ни­ям (в моем тогдаш­нем пред­став­ле­нии, жена и мать ‒ это такая жен­щи­на с тарел­кой горя­че­го супа, молит­вой на устах и непре­мен­ным мла­ден­цем на руках, а что сверх того ‒ то от лука­во­го), я очу­ти­лась в непри­выч­ной сре­де. Дру­зья отпа­да­ли от меня один за дру­гим по мере воз­рас­та­ния моей потреб­но­сти доне­сти до них свет ново­го еван­гель­ско­го зна­ния, кото­рое рас­пи­ра­ло меня изнут­ри. На свет­ской вече­рин­ке я мог­ла с бока­лом шам­пан­ско­го в руке, окру­жив себя кучей иро­ни­че­ски любо­пыт­ству­ю­щих, на пол­ном серье­зе про­све­щать незна­ко­мых мне ближ­них на пред­мет пове­де­ния в хра­ме. Подруж­ка по Пере­дел­ки­ну до сих пор мсти­тель­но при­по­ми­на­ет мне, как я изу­ча­ла у нее в гостях пече­нье, при­не­сен­ное к чаю, на пред­мет непост­ных в нем эле­мен­тов. На мои при­зы­вы, обра­щен­ные к под­рас­та­ю­ще­му (бед­нень­кий мой) сыну: «А ну сми­рись»! ‒ дру­зья сочув­ствен­но сове­то­ва­ли маль­чи­ку: «А ну-ка воз­лю­би!». Ну и в кон­це кон­цов, я непре­рыв­но пре­бы­ва­ла то в бере­мен­ном, то в кор­мя­щем состо­я­нии ‒ в тече­ние семи с неболь­шим лет. Меня уте­ша­ет сего­дня не толь­ко то, что ряды дру­зей и сорат­ни­ков рас­ши­ри­лись и окреп­ли, но и то, что мно­гие люди мое­го кру­га про­шли через все эти экс­тре­миз­мы и, огля­нув­шись назад, гово­рят: «Вера ‒ это мир опы­та». Впро­чем, фра­за эта при­над­ле­жит извест­но­му сво­им точ­ным крас­но­ре­чи­ем диа­ко­ну Андрею Кура­е­ву. Мир наше­го опы­та очень «впотьмах».

Дмит­рий Пет­ров­ский, сотруд­ник Сино­даль­но­го отде­ла Мос­ков­ской Пат­ри­ар­хии: «Мы вряд ли можем ска­зать сего­дня, что хоро­шо пред­став­ля­ем себе, что такое „пока­яль­ная семья“, как рань­ше гово­ри­ли, то есть духов­ный отец и его чада, их вза­и­мо­от­но­ше­ния, что мог­ло бы слу­жить нам ори­ен­ти­ром в услож­ня­ю­щей­ся духов­ной жизни».

По про­ше­ствии неко­то­ро­го отрез­ка пути, начи­нав­ше­го­ся под деви­зом «лег­кое бре­мя Хри­ста», при­хо­дит осо­зна­ние: то, куда мы вошли, ‒ это не то место, где мы най­дем отве­ты на все вопро­сы. Это даже не новое изме­ре­ние жиз­ни, кото­рое обо­га­тит наш опыт. Это так­же не отре­зок на пря­мой с нача­лом в точ­ке A и кон­цом в точ­ке В, поме­чен­ный как «здесь ты пра­во­слав­ный». А даль­ше дру­гие участ­ки: «здесь ты биз­нес­мен», «свет­ский чело­век», «отлич­ный парень». То, куда мы вошли, если не оста­нав­ли­вать­ся, тре­бу­ет все­го цели­ком. С нега­ран­ти­ро­ван­ной отда­чей. Если устро­ить здесь при­вал, он может затя­нуть­ся на всю жизнь. Тогда мы оста­ем­ся при всех пра­ви­лах, соблю­дая посты как дие­ты и кано­ны как запре­ты. Даль­ней­шее путе­ше­ствие ‒ для тех, кто взял­ся за плуг и пыта­ет­ся не огля­ды­вать­ся назад. Об этом пишет диа­кон Кура­ев: на две­рях хра­ма нуж­но пове­сить таб­лич­ку «Осто­рож­но! Куда вы?»

Мит­ро­по­лит Анто­ний: «Неред­ко мож­но услы­шать: „Учи­тесь молить­ся! Молить­ся так инте­рес­но, так увле­ка­тель­но, это откры­тие ново­го мира, вы встре­ти­тесь с Богом, вы най­де­те путь к духов­ной жиз­ни“. При этом забы­ва­ет­ся, что молит­ва ‒ это путе­ше­ствие опас­ное и мы не можем пустить­ся в него без рис­ка. Апо­стол Павел гово­рит, что страш­но впасть в руки Бога Жива­го! (Евр.10:31)».

Дмит­рий Пет­ров­ский: «Зна­ешь, что такое аме­ри­кан­ские гор­ки: страш­но, но ты при­стег­нут и точ­но доедешь до конеч­ной точ­ки целым и невре­ди­мым. А пра­во­сла­вие не дает ника­кой стра­хов­ки. И не гаран­ти­ру­ет дости­же­ние конеч­но­го результата».

Часто сего­дняш­нее пра­во­сла­вие рас­тво­ря­ет­ся в так назы­ва­е­мом воз­вра­ще­нии к наци­о­наль­ной тра­ди­ции. То есть полу­чен­ное нами из рук Хри­ста и пере­дан­ное через руки апо­сто­лов Пре­да­ние заме­ща­ет­ся в созна­нии обы­ча­я­ми, риту­а­ла­ми. И это может ока­зать­ся небла­го­при­ят­ным фак­то­ром для церк­ви имен­но в силу того, что из внеш­ней обря­до­во­сти ухо­дит содер­жа­ние. Сле­дуя всем про­яв­ле­ни­ям пра­во­слав­ной реаль­но­сти, мы с удо­воль­стви­ем вра­ща­ем­ся в кру­гу празд­ни­ков, чере­ду­ю­щих­ся с дие­та­ми (поста­ми), и выгля­дит это при­мер­но так.

Рож­де­ство ‒ семей­ная ело­во-пода­роч­ная уют­ность, и цер­ковь не воз­бра­ня­ет еще за семь дней до него про­ве­сти скром­ный Новый год по ново­му кален­да­рю, жела­тель­но «без объ­яде­ния, без сыто­сти и опи­вства». Схо­ди­те на ново­год­ний моле­бен, скром­но сове­ту­ют батюш­ки, а потом ‒ за стол, что­бы сохра­нять мир в семье и детей не дез­ори­ен­ти­ро­вать в про­стран­стве раз­два­и­ва­ю­щих­ся рож­деств и новых годов. Утром пер­во­го, если нет силь­но­го похме­лья, мож­но схо­дить в храм почтить память пре­по­доб­но­го Ильи Муром­ца, кото­рый, будучи наци­о­наль­ным геро­ем рус­ско­го эпо­са, не пере­ста­ет при этом оста­вать­ся насто­я­щим рус­ским свя­тым, мощи кото­ро­го почи­ют в Кие­во-Печер­ской лавре.

Мас­ле­ни­ца ‒ сжи­га­ние зим­не­го чуче­ла, бли­ны кто с чем может себе поз­во­лить и под­го­тов­ка к «очи­сти­тель­но­му пери­о­ду поста». Сре­да и пят­ни­ца ‒ раз­гру­зоч­ные дни. Храм ‒ место для молит­вы за себя, детей, во здра­вие и за усоп­ших. Роди­тель­ская суб­бо­та ‒ повод наве­стить могил­ки род­ствен­ни­ков и выче­сать с них весен­ний мусор.

Пас­ха ‒ день Вос­кре­се­ния Хри­сто­ва, когда нуж­но пой­ти в храм и в весе­лой весен­ней све­же­сти окро­пить раз­но­цвет­ные яич­ки, пас­хи и кули­чи свя­той водой. Мож­но раз­го­веть­ся, сой­ти с веге­та­ри­ан­ской дие­ты, хотя в посла­нии Иоан­на Зла­то­уста в пря­мой транс­ля­ции из хра­ма Хри­ста Спа­си­те­ля мы каж­дую пас­халь­ную ночь слы­шим: «Воз­дер­жан­ные и нера­ди­вые, почти­те этот день; постив­ши­е­ся и непо­стив­ши­е­ся, весе­ли­тесь ныне. Тра­пе­за обиль­на ‒ насы­щай­тесь все; телец велик ‒ никто пусть не ухо­дит голод­ным; все насла­ждай­тесь пир­ше­ством веры; все поль­зуй­тесь богат­ством бла­го­сти. Никто пусть не жалу­ет­ся на бед­ность, ибо откры­лось Общее Цар­ство. Никто пусть не пла­чет о гре­хах; ибо из гро­ба вос­си­я­ло про­ще­ние. Никто пусть не боит­ся смер­ти; ибо осво­бо­ди­ла нас смерть Спасителя».

Люди про­дви­ну­тые могут рас­ска­зать боль­ше тон­ко­стей, начи­ная с того, в какие дни умест­ны зем­ные покло­ны, а в какие ‒ пояс­ные, как ста­вить кому свеч­ку и что такое коле­но­пре­кло­нен­ные молит­вы, ‒ и закан­чи­вая тем, поче­му мона­хам испо­ве­до­ва­ли не толь­ко дея­ния, но и помыс­лы, и как это дела­ет­ся сей­час. То есть, как гово­рит Алек­сандр (работ­ник мос­ков­ско­го Свя­то-Дани­лов­ско­го мона­сты­ря, восемь детей), на этом эта­пе начи­на­ет­ся цер­ков­ная «жизнь по поня­ти­ям». Из дет­ско­го «пра­во­слав­но­го» раз­го­во­ра: «Твоя мама тебе что, поку­па­ет жвач­ку?! Она вооб­ще-то в Бога верит?»

Как и мно­гие мои дру­зья-нео­фи­ты, я тоже наде­ва­ла юбки до полу, осва­и­ва­ла пра­во­слав­ный «жар­гон», куша­ла постом каш­ки без мас­ла, стро­и­ла детей на молит­вы в ран­нюю рань, палом­ни­ча­ла без­дум­но, но с удо­воль­стви­ем, по мона­сты­рям. Была удив­ле­на, напри­мер, когда в Пите­ре услы­ша­ла про­по­ведь извест­но­го батюш­ки о том, что миряне долж­ны рабо­тать, радо­вать­ся жиз­ни и вос­пи­ты­вать дети­шек, а не бегать от одно­го свя­то­го места к дру­го­му. Но, во-пер­вых, необы­чай­ная сила почти физи­че­ски ощу­ща­е­мой, аван­сом зача­стую дава­е­мой бла­го­да­ти, за кото­рую мы, вполне воз­мож­но, при­ни­ма­ли душев­ный подъ­ем это­го началь­но­го эта­па «жиз­ни во Хри­сте», покры­ва­ла наши ошиб­ки и неле­по­сти, не давая ска­ты­вать­ся в пош­лость и позер­ство. А во-вто­рых, у нас не было ника­ких ори­ен­ти­ров, кро­ме горя­че­го жела­ния вести новый, с нуля, образ жиз­ни ‒ и житий свя­тых. В‑третьих, пусть мы и не мона­хи, в посе­ще­нии таких мест, как мона­сты­ри, мож­но почув­ство­вать пере­ход из одно­го вре­ме­ни в дру­гое: из быст­ро­го и нерв­но­го ‒ в медленное.

Ири­на (дизай­нер, пяте­ро детей, Петер­бург): «Пра­во­сла­вие учит нес­тя­жа­тель­ству, и кто захо­тел, уви­дел эту сто­ро­ну сра­зу. „Брось все, иди за Мной, раз­дай все, не заботь­ся о зав­траш­нем дне, будь­те как пти­цы небес­ные, кото­рые не сеют, не жнут“. В первую оче­редь эту сто­ро­ну вос­при­ня­ли люди меч­та­тель­ные, роман­тич­ные. Мы как худож­ни­ки и до воцер­ко­в­ле­ния так жили: нари­со­вал кар­ти­ну, взял денеж­ку, поехал путе­ше­ство­вать. Поэто­му имен­но нес­тя­жа­тель­ство лег­ло на нашу семью очень орга­нич­но. Мы не все­гда дава­ли себе отчет в том, что нес­тя­жа­тель­ство есть хоро­шее оправ­да­ние эле­мен­тар­ной лени. Жить как пти­цы небес­ные в нашей ситу­а­ции озна­ча­ло пол­ную десо­ци­а­ли­за­цию. Как про­сто ‒ надеть длин­ную юбку, сжечь свои кар­ти­ны как „слиш­ком плот­ские“ и запе­реть­ся в сво­ей келье.

У всех этот про­цесс про­хо­дит по-раз­но­му, но нас, напри­мер, выта­щи­ли из этой про­па­сти дети. Когда роди­лась пер­вая доч­ка, розо­вень­кая, кра­си­вая, здо­ро­вень­кая ‒ про­блем не было. Со вто­рым, тре­тьим ребен­ком мы нача­ли при­хо­дить в чув­ство. Пото­му что дети ‒ суще­ства изна­чаль­но пра­виль­но ори­ен­ти­ро­ван­ные, живые, общи­тель­ные, соци­аль­ные. Нерав­но­душ­ные, вни­ма­тель­ные роди­те­ли типа нас, к сча­стью, могут это раз­гля­деть, глав­ное ‒ не выры­вать детей из обще­ства, не погру­жать с голо­вой в мисти­че­скую, нере­аль­ную сре­ду пра­во­слав­но­го гетто.

Пра­во­сла­вие ведь име­ет мисти­че­скую, таин­ствен­ную сто­ро­ну, про­ти­во­по­лож­ную кол­дов­ству. И мно­гие люди зацик­ли­ва­ют­ся на этом. Начи­на­ют вос­при­ни­мать не в целом живые, дове­ри­тель­ные, трез­вые отно­ше­ния с Богом, окру­жа­ю­щим соци­у­мом, не здо­ро­вые чело­ве­че­ские отно­ше­ния (а ска­за­но, что узна­вать хри­сти­ан в миру будут имен­но по тому, как они будут отно­сить­ся друг к дру­гу) ‒ а ухо­дят от реаль­но­сти, спа­са­ют­ся от мира, пото­му что каж­дый шаг вле­чет за собой какие-то послед­ствия. Очень креп­ко едет у наро­да от это­го крыша.

Но часто после пери­о­да погру­же­ния в себя начи­на­ет­ся „всплы­тие“ ‒ воз­вра­ще­ние к жиз­ни, Гос­подь лечит душу от послед­ствий наших пере­ги­бов, под­ска­зы­ва­ет. Если изна­чаль­но чело­век пытал­ся дей­стви­тель­но „бро­сить все“, в том чис­ле и свою про­фес­сию, при­зва­ние, то есть имен­но то, для чего Бог и дал ему талант, и при­стро­ить­ся побли­же к хра­му, ‒ то в какой-то момент он при­слу­ши­ва­ет­ся к мне­нию обра­зо­ван­ных, вни­ма­тель­ных свя­щен­ни­ков: „Това­ри­щи, на просфорне и так хва­та­ет рабо­чих рук, пра­во­слав­ных людей не хва­та­ет в биз­не­се, поли­ти­ке, в искус­стве, лите­ра­ту­ре ‒ в общем, во всех обла­стях“. Конеч­но, мно­гие избе­жа­ли таких труд­но­стей, спо­кой­но дела­ют свое дело. И ходят в храм.

Алек­сандр: „Я нашел Бога про­сто пото­му, что Его искал. А когда мы с женой при­шли в цер­ковь, то сра­зу с голо­вой оку­ну­лись в подвиг. Пото­му что все к это­му под­тал­ки­ва­ет: при­шел ‒ даешь подвиг! Это сей­час я думаю, что начи­нать надо с мало­го. Был такой эпи­зод в жиз­ни жены, когда день ее постро­ил­ся так: утром ‒ утрен­нее пра­ви­ло, потом ‒ подъ­ем дети­шек, потом Еван­ге­лие, про­гул­ка, зав­трак, чте­ние Апо­сто­ла и так далее ‒ до вечер­не­го пра­ви­ла. Она была очень удив­ле­на, когда духов­ный отец запре­тил ей читать что-либо из молитв. Так и ска­зал: „Молись ‒ но сво­и­ми сло­ва­ми“. В этот момент при­шло осо­зна­ние того, что она выпа­ла из реаль­ной духов­ной жиз­ни, ушла в такое молит­вен­но-меди­та­тив­ное состояние“.

„Жизнь по поня­ти­ям“ логич­но при­во­дит к недо­уме­нию: так что же мы при­об­ре­ли ‒ гнет или сво­бо­ду? Дмит­рий Пет­ров­ский: „За каж­дым кано­ном цер­ков­ной жиз­ни сто­ит очень обос­но­ван­ная тра­ди­ция, о кото­рой мы можем не знать. При­мер. В про­шлом вои­на после уча­стия в спра­вед­ли­вой войне ‒ то есть войне осво­бо­ди­тель­ной ‒ на пять (!) лет отлу­ча­ли от При­ча­стия Свя­тых Тайн. Не от жиз­ни церк­ви, а имен­но от При­ча­стия. Может вызвать недо­уме­ние, одна­ко, види­мо, имен­но такой срок тре­бо­вал­ся вои­ну, уби­вав­ше­му вра­гов за оте­че­ство, для того что­бы пере­стро­ить­ся на мир­ную жизнь, в том чис­ле и духов­ную. Это ответ тем, кто сету­ет на оби­лие пра­вил и стро­го­стей в цер­ков­ной жиз­ни. На мой взгляд, основ­ной про­бле­мой совре­мен­но­го чело­ве­ка явля­ет­ся неспо­соб­ность дол­го делать про­стые вещи. Чаще все­го он стре­мит­ся или услож­нить эту про­сто­ту до неузна­ва­е­мо­сти, или не может делать ее дол­го. Слож­но понять имен­но про­стую вещь: есть тра­ди­ции, а есть Тра­ди­ция ‒ ведь цен­но­сти, раз и навсе­гда уста­нов­лен­ные не нами, не могут меняться“.

„А сын ‒ тот, кто действует по любви“

Путей к Богу вели­кое мно­же­ство. Мой друг музы­кант, будучи чело­ве­ком отнюдь не сен­ти­мен­таль­ным, при­няв тре­тьи домаш­ние роды у сво­ей жены, рас­ска­зы­вал мне, что видел, как ван­ная ком­на­та осве­ти­лась „све­том неси­ян­ным“ в момент появ­ле­ния на свет их младенца.

Сер­гей и Ана­ста­сия (трое детей, сту­дия ком­пью­тер­но­го дизай­на) рас­ска­зы­ва­ют, как пер­вый раз поеха­ли на экс­кур­сию в Опти­ну пустынь и были столь же пора­же­ны кра­со­той бого­слу­же­ния, сколь и чув­ством соб­ствен­но­го оди­но­че­ства от непричастности.

Ната­лия (вла­де­ли­ца риэл­тер­ской фир­мы, чет­ве­ро детей) в три­на­дцать лет почув­ство­ва­ла роман­ти­че­ское жела­ние стать мона­хи­ней и, как за все в сво­ей жиз­ни, взя­лась за дело серьез­но: нача­ла пере­пис­ку с извест­ным (недав­но почив­шим) отцом Иоан­ном Кре­стьян­ки­ным. Встре­тив­шись со стар­цем, полу­чи­ла кате­го­рич­ный отказ в бла­го­сло­ве­нии на мона­ше­ство, к тому же о. Иоанн напра­вил девуш­ку к заме­ча­тель­но­му мос­ков­ско­му батюш­ке, ныне бла­го­чин­но­му, о. Фео­фи­лак­ту. Сей­час у Ната­лии чет­ве­ро детей ‒ какое там монашество.

Ири­на (дизай­нер из Петер­бур­га) вспо­ми­на­ет яркий эпи­зод воцер­ко­в­ле­ния. „Пред­став­ля­ешь, у меня была подру­га, ужас­но увле­ка­ю­ща­я­ся каж­дым сво­им любов­ным при­клю­че­ни­ем. Все ниче­го, но я пом­ню ощу­ще­ние ужас­ной тяже­сти в душе после каж­до­го ее посе­ще­ния с подроб­ней­шим и не все­гда цело­муд­рен­ным рас­ска­зом об оче­ред­ном. Одна­ко, будучи подру­гой-плю­ра­лист­кой, я не мог­ла пре­сечь эти тягост­ные для меня поси­дел­ки, и толь­ко воцер­ко­в­ле­ние откры­ло гла­за на оче­вид­ную несу­раз­ность моей тер­пи­мо­сти. И я нако­нец при­зна­лась подру­ге в том, что я думаю по это­му пово­ду, и жизнь наша с ней зна­чи­тель­но облегчилась“.

Матуш­ка Нина (Асмус) (девять детей, Москва): „Я была обыч­ным совет­ским ребен­ком: посколь­ку мне ска­за­ли, что Бога нет, я так и счи­та­ла. Моя пра­ба­буш­ка была попа­дьей, баба Фима ее зва­ли. Вот я при­шла как-то домой и заяви­ла: „А Бога нет!“. Ну она мне не отве­ти­ла вооб­ще, я пом­ню очень хоро­шо, как я взгля­ну­ла в окно, была зима, тем­но, мое заяв­ле­ние как буд­то ушло в эту тьму ‒ вот это я хоро­шо запомнила.

Нача­лось с того, что мне понра­ви­лось бого­слу­же­ние. Рань­ше я из бого­слу­же­ния ниче­го не слы­ша­ла, кро­ме ‘Гос­по­ди, поми­луй’ и ‘Алли­луйя’. Одна­жды при­шли на Пас­ху, и было так хоро­шо, так захо­те­лось петь вме­сте со все­ми „Хри­стос вос­кре­се из мерт­вых“ ‒ и я запе­ла и была счаст­ли­ва. Потом я ста­ла ходить в цер­ковь каж­дую суб­бо­ту, каж­дую все­нощ­ную ‒ без пре­уве­ли­че­ния могу ска­зать, что как на сви­да­ние с воз­люб­лен­ным, я влю­би­лась в богослужение!“

Я так и зна­ла, что эта гла­ва долж­на полу­чить­ся у меня самой несо­дер­жа­тель­ной. А ведь есть такие люди ‒ ну пусть не в моем окру­же­нии, но в пре­де­лах моей дося­га­е­мо­сти, ‒ про кото­рых мож­но ска­зать: „При­ят­но даже рядом посто­ять“. Не все они свя­щен­ни­ки, но вот матуш­ка Нина (Асмус) ‒ жена извест­но­го о. Вален­ти­на, пре­по­да­ва­те­ля Тро­и­це-Сер­ги­е­вой Лав­ры. Как ни стран­но, имен­но от таких людей слож­нее все­го добить­ся отве­та на, каза­лось бы, про­стые вопро­сы. Чаще все­го вме­сто ожи­да­е­мо­го „иди­те в Храм, беги­те, спа­сай­тесь!“ слы­шишь вещи настоль­ко про­стые, что и напи­сать не о чем.

Матуш­ка Нина: „Что я при­об­ре­ла с верой? Ста­ла более вни­ма­тель­но отно­сить­ся к людям. Если рань­ше мне было непри­ят­но жалеть кого-то ‒; это достав­ля­ло силь­ную сер­деч­ную боль, ‒ то потом я поня­ла, что это и есть насто­я­щая любовь. Рань­ше было такое мне­ние, я от сво­ей бабуш­ки слы­ша­ла даже: жалость уни­жа­ет чело­ве­ка, не надо меня жалеть. Но жалость ‒ это и есть любовь. Жалость не в смыс­ле, что кто-то хуже, чем я, а про­сто ‒ серд­це щемит…“

Так же не уда­ет­ся выяс­нить у попа­дьи обра­зец иско­мой „пра­виль­ной пра­во­слав­ной семьи“, пото­му что таким пиа­ром матуш­ка не занимается.

„Я как−то вычи­та­ла из лите­ра­ту­ры образ такой семьи, где каж­дый день все сади­лись и чита­ли. Вслух кни­ги. И я заве­ла такой обы­чай. Днем я укла­ды­ва­ла спать малень­ких, а стар­шие сади­лись, я им чита­ла. И еще на ночь читала“.

Я ‒ с надеж­дой: „Биб­лию?“ ‒ „Все, что счи­та­ла инте­рес­ным ‒ и для себя, и для них, ори­ен­ти­ро­ва­лась на стар­ших, не знаю, что поня­ли млад­шие… Жюль Вер­на, Купе­ра и миро­вую лите­ра­ту­ру. Если это делать каж­дый день, по часу-два, есть где развернуться“.

В про­цес­се сво­е­го социо­ло­ги­че­ско­го опро­са на тему „Что вы нашли в Хра­ме“ я вспом­ни­ла героя Лес­ко­ва, отшель­ни­ка Ермия, послан­но­го Голо­сом Свы­ше искать пра­вед­ни­ка в лице ско­мо­ро­ха Пам­фа­ло­на. Ни одно­го пафос­но­го изре­че­ния не услы­шим мы в пове­сти от доб­ро­го Пам­фа­ло­на, лишь когда ско­мо­рох помо­га­ет пра­вед­ни­ку воз­но­сить­ся на небо, удив­ля­ет­ся Ермий:

‒ Как ты мог сте­реть грех моей жизни?

А Пам­фа­лон ему отвечал:

‒ Я не знаю, как это сде­лал: я толь­ко видел, что ты затруд­нял­ся, а я захо­тел тебе посо­бить, как умел. Я все­гда так делал, пока был на зем­ле, и с этим иду я теперь в дру­гую обитель.

Источ­ник: «Вещь» №3(67) / 24 апре­ля 2006

Комментировать

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки