Андрей Борисович Зубов: «Я открыл главу о Святой Троице и понял, что это моё»<br><span class="bg_bpub_book_author">Андрей Борисович Зубов</span>

Андрей Борисович Зубов: «Я открыл главу о Святой Троице и понял, что это моё»
Андрей Борисович Зубов

Фраг­мент бесе­ды с проф. МГИМО Андре­ем Бори­со­ви­чем Зубо­вым из кни­ги «Хра­ни­те­ли веры» 

— Андрей Бори­со­вич, какое отно­ше­ние к вере, к Церк­ви было в вашей семье?

— Я себя пом­ню с сере­ди­ны 1950‑х годов. Судя по моим днев­ни­ко­вым запи­сям, я нико­гда не был чело­ве­ком, отри­ца­ю­щим бытие Божие, тем более — воин­ству­ю­щим атеистом.

В моем дет­стве, как это часто быва­ет, актив­ным носи­те­лем рели­ги­оз­ной идеи была няня, Мар­фа Оси­пов­на Кар­пич­ко из Сум­ской обла­сти Укра­и­ны, почти негра­мот­ная жен­щи­на, тем не менее веру­ю­щая обыч­ной про­сто­на­род­ной хри­сти­ан­ской верой. В то же вре­мя и роди­те­ли мои, хотя оба были ком­му­ни­ста­ми, нико­гда о рели­гии и Церк­ви ниче­го пло­хо­го не гово­ри­ли, а, напро­тив, выска­зы­ва­лись с ува­же­ни­ем. Мама про­сто люби­ла захо­дить со мною в цер­ковь, думаю, и моли­лась. А папа был чело­ве­ком чести: раз уж он стал ком­му­ни­стом и дал какие-то обя­за­тель­ства, то он их выпол­нял. Но при этом он гово­рил, что глав­ная, самая серьез­ная ошиб­ка ком­му­ни­стов в том, что они борют­ся с религией.

В стар­шем поко­ле­нии, поко­ле­нии дедов, одни были веру­ю­щи­ми, дру­гие нет. Напри­мер, моя бабуш­ка, папи­на мама Ели­за­ве­та Ива­нов­на, в деви­че­стве — Лебе­де­ва, обра­зо­ван­ная куль­тур­ная жен­щи­на, была веру­ю­щей. Она учи­лась в Пер­вой киев­ской гим­на­зии, а потом какое-то вре­мя учи­тель­ство­ва­ла. Не сра­зу она при­шла к вере, но уж когда (еще в доре­во­лю­ци­он­ное вре­мя) созна­тель­ную веру обре­ла, то про­нес­ла ее через всю жизнь. Я очень хоро­шо пом­ню, как я малень­ким маль­чи­ком при­хо­дил в ее ком­на­ту в общей квар­ти­ре в Коло­коль­ни­ко­вом пере­ул­ке, засы­пал в кро­ват­ке, а она чита­ла молит­вы. Там в крас­ном углу была ико­на с лам­па­дой, бабуш­ка сто­я­ла и моли­лась перед ней. Она рас­ска­зы­ва­ла, что это — ее вен­чаль­ный образ.

Мой дед, отец моей мате­ри, Евге­ний Пет­ро­вич Саво­стья­нов был сыном цер­ков­но­го ста­ро­сты — пра­дед был ста­ро­стой Пет­ро­пав­лов­ской церк­ви в горо­де Витеб­ске. Вот тоже харак­тер­ная осо­бен­ность доре­во­лю­ци­он­ной рели­ги­оз­но­сти — мой пра­дед был очень веру­ю­щим чело­ве­ком, но при этом все­гда гово­рил: «Я в Бога верю, а попам не верю». Вот такая его пози­ция была. А Евге­ний Пет­ро­вич — бан­ков­ский слу­жа­щий, потом офи­цер Белой армии, чудом уце­лев­ший в совет­ское вре­мя, не верил в Бога. И что харак­тер­но, когда мой стар­ший брат Сер­гей задал ему вопрос: «Дед, ска­жи, ты в Бога веришь?» — то полу­чил ответ: «К сожа­ле­нию, деточ­ка, нет». В таком мире я рос.

Одна­жды млад­шая сест­ра мое­го деда Евге­ния Пет­ро­ви­ча, Оль­га Пет­ров­на Саво­стья­но­ва, пода­ри­ла мне Новый Завет на рус­ском язы­ке, кото­рый я до сих пор хра­ню как свою вели­кую релик­вию. Это было пер­вое, что при­ве­ло меня к созна­тель­ной вере. Этот Новый Завет 1913 года изда­ния пода­ри­ли ей за успеш­ное окон­ча­ние оче­ред­но­го клас­са гим­на­зии. Оль­га Пет­ров­на была веру­ю­щей интел­ли­гент­ной жен­щи­ной, ходи­ла в цер­ковь. Она гово­ри­ла: «Я хра­ню вер­ность наше­му ста­ро­му Богу». Харак­тер­но, что мои роди­те­ли не были про­тив тако­го подар­ка. Мне было лет три­на­дцать или четыр­на­дцать, и я, как тогда у меня было при­ня­то — если мне кни­гу дарят, я ее ста­ра­юсь про­честь, — начал читать Новый Завет. Сна­ча­ла выпи­сы­вал, как я все­гда стре­мил­ся делать, какие-то умные фра­зы. Потом я понял, что при­дет­ся пере­пи­сать все под­ряд, и пре­кра­тил. Я выучил из Еван­ге­лия «Отче наш» на рус­ском язы­ке и взял за пра­ви­ло перед тем, как лечь спать, читать молит­ву Гос­под­ню. Это была моя пер­вая созна­тель­ная молит­ва, мое обра­ще­ние к Богу.

Я счи­тал, что не был кре­щен. Никто не гово­рил, что меня кре­сти­ли во мла­ден­че­стве, и кре­сти­ла (я думаю — с раз­ре­ше­ния роди­те­лей) Мар­фа Оси­пов­на. Как я потом узнал, это про­изо­шло в церк­ви Успе­ния в Гон­ча­рах, кото­рая сей­час явля­ет­ся подво­рьем Бол­гар­ско­го Пат­ри­ар­ха­та. Мне не было это извест­но, хотя я пре­крас­но пом­ню, как няня меня в эту цер­ковь води­ла, когда я был совсем малень­ким (мы жили тогда на Таган­ке). Потом насту­пи­ли сту­ден­че­ские годы. Вера у меня оста­лась, как я вижу по сво­им днев­ни­кам, но в цер­ковь я не ходил, а ско­рее захо­дил, и уж тем более в голо­ве даже не было жить актив­ной хри­сти­ан­ской жиз­нью и при­ча­щать­ся Свя­тых Таин.

— Когда и как про­изо­шел ваш созна­тель­ный при­ход в Церковь?

— Уже после окон­ча­ния МГИМО я столк­нул­ся с экзи­стен­ци­аль­ным кри­зи­сом. Все у меня лади­лось в жиз­ни, пря­мо как у Леви­на в «Анне Каре­ни­ной» — и у него все лади­лось, толь­ко, помни­те, он пря­тал от себя ружье, что­бы не застре­лить­ся, и шел­ко­вый шну­рок, что­бы не пове­сить­ся. Вот и у меня все лади­лось: я женил­ся, у меня роди­лась дочь, я успеш­но рабо­тал над кан­ди­дат­ской дис­сер­та­ци­ей, жил в пре­крас­ной боль­шой квар­ти­ре. Прав­да, я был чело­ве­ком совер­шен­но анти­со­вет­ских поли­ти­че­ских взгля­дов. Не при­ни­мал совет­скую дей­стви­тель­ность абсо­лют­но. Не осо­бо я инте­ре­со­вал­ся и доре­во­лю­ци­он­ной Рос­си­ей. В основ­ном смот­рел на то, что про­ис­хо­дит на Запа­де, в Евро­пе. Но как-то я почув­ство­вал, что жизнь совер­шен­но бес­смыс­лен­на. Ну, защи­щу я кан­ди­дат­скую, потом док­тор­скую, вый­дут мои кни­ги. Еще дети родят­ся. И они в свое вре­мя вста­нут перед про­бле­мой бес­смыс­лен­но­сти жиз­ни. Зачем все это, вся эта радость и суе­та жиз­ни? Это были не про­сто раз­мыш­ле­ния, а глу­бо­кий кризис.

И в этот момент Бог послал мне помощь и пря­мое ука­за­ние. Я рабо­тал в Госу­дар­ствен­ной биб­лио­те­ке им. Лени­на над кан­ди­дат­ской дис­сер­та­ци­ей. Посколь­ку ее темой был совре­мен­ный Таи­ланд, то, соот­вет­ствен­но, нуж­ные кни­ги и иные мате­ри­а­лы нахо­ди­лись в спе­ц­хране. Совре­мен­ные чита­те­ли, ско­рее все­го, не зна­ют, что огром­ное коли­че­ство лите­ра­ту­ры, газет, жур­на­лов всех стран мира пря­та­лось от совет­ско­го чело­ве­ка. Читать их мож­но было толь­ко по спе­ци­аль­но­му про­пус­ку. Мне такой про­пуск был дан, и, хотя читать все это было увле­ка­тель­но, но ино­гда тоже надо­еда­ло. Что­бы отдох­нуть умом и душой, я выпи­сы­вал себе в общий зал кни­ги по исто­рии рус­ской архи­тек­ту­ры, при­чем доре­во­лю­ци­он­ные. Это был «Вест­ник Импе­ра­тор­ской Архео­ло­ги­че­ской комис­сии», где пуб­ли­ко­ва­лись мате­ри­а­лы экс­пе­ди­ций этой комис­сии. Осо­бен­но я любил Рус­ский Север — опи­са­ния дере­вян­ных церк­вей Архан­гель­ской, Воло­год­ской, Оло­нец­кой губер­ний, к 1970‑м годам в боль­шин­стве погиб­ших или забро­шен­ных. Я читал, изу­чал, смот­рел фото­гра­фии, выяс­нял — что осталось…

А надо ска­зать, я очень любил ездить по руи­нам ста­рин­ных памят­ни­ков цер­ков­ной и уса­деб­ной архи­тек­ту­ры. У меня были дру­зья и спут­ни­ки. Мы вме­сте путе­ше­ство­ва­ли и пред­став­ля­ли себя послед­ни­ми людь­ми той ушед­шей Рос­сии, смот­ря­щи­ми на мир как бы из про­шло­го, ценя­щи­ми в нем то, что боль­ше нико­му не нуж­но. Есте­ствен­но, все эти руи­ны были запле­ва­ны, зага­же­ны, и в этом была вина не толь­ко вла­сти, но и людей, кото­рые их исполь­зо­ва­ли самым недо­стой­ным образом.

И вот одна­жды я спу­стил­ся, как все­гда, в общий читаль­ный зал вече­ром, что­бы взять оче­ред­ной том Архео­ло­ги­че­ско­го вест­ни­ка, и вдруг вижу, что вме­сто него лежат «Бого­слов­ские тру­ды» Мос­ков­ской Пат­ри­ар­хии. Я вооб­ще не знал о суще­ство­ва­нии это­го изда­ния, его нико­му не выда­ва­ли, оно не зна­чи­лось в общем ката­ло­ге, кото­рым мог­ли поль­зо­вать­ся чита­те­ли, а было толь­ко в рабо­чем ката­ло­ге для сотруд­ни­ков библиотеки.

И вот я его открыл, там был пере­вод с фран­цуз­ско­го В. Н. Лос­ско­го — «Очер­ков мисти­че­ско­го бого­сло­вия Восточ­ной Церк­ви» или «Дог­ма­ти­че­ско­го бого­сло­вия», не пом­ню точ­но. Я открыл гла­ву о Свя­той Тро­и­це и понял, что это то, что надо, это мое, хотя я в этом ниче­го не пони­мал. Вот такое было уди­ви­тель­ное чув­ство. Хотя я ниче­го не пони­мал, но я все это про­чел и даже что-то выписал.

И тут же дру­гая встре­ча. То было в мар­те 1977 года, а в мае меня посла­ли, как это часто быва­ло в Инсти­ту­те восто­ко­ве­де­ния АН, в дерев­ню на сено­кос. Хоро­шая рабо­та, нетруд­ная, дол­гий день. Там я встре­тил мое­го кол­ле­гу Все­во­ло­да Сер­ге­е­ви­ча Семен­цо­ва. К тому вре­ме­ни это был извест­ный индо­лог, пере­вод­чик. Семен­цов был уди­ви­тель­ным чело­ве­ком — поли­глот, знал все индо­ев­ро­пей­ские язы­ки, в том чис­ле в совер­шен­стве вла­дел сан­скри­том, писал на ста­ро­ки­тай­ском язы­ке, на иври­те, ара­мей­ском, сирий­ском. При этом — глу­бо­ко веру­ю­щий пра­во­слав­ный чело­век и боль­шой цени­тель и зна­ток бого­сло­вия. Он мне открыл две очень важ­ные вещи: во-пер­вых, само по себе хри­сти­ан­ство и Цер­ковь, во-вто­рых, пока­зал, как мож­но зани­мать­ся дру­ги­ми рели­ги­оз­ны­ми тра­ди­ци­я­ми и оста­вать­ся пра­во­слав­ным хри­сти­а­ни­ном. Это тоже был очень важ­ный опыт. Сева Семен­цов при­вил мне вкус к рели­ги­оз­но­му сло­ву, не обя­за­тель­но хри­сти­ан­ско­му, а любо­му, научил ува­жать вся­кое устрем­ле­ние чело­ве­че­ской души к Богу, видеть в этом и чистый импульс и то, что к нему может при­ме­ши­вать­ся что-то ложное.

Вот таков был мой при­ход к Богу.

Вско­ре Сева позна­ко­мил меня со сво­им духов­ни­ком, про­то­и­е­ре­ем Геор­ги­ем Бре­евым, кото­рый стал и моим духов­ни­ком. Пом­ню, был лет­ний день, состо­я­лась бесе­да. На меня отец Геор­гий момен­таль­но про­из­вел силь­ное впе­чат­ле­ние. Ника­ко­го сомне­ния, скеп­си­са во мне не было. Я сра­зу почув­ство­вал: «Се чело­век», кото­ро­му мож­но дове­рить свою жизнь. И надо ска­зать, эта уве­рен­ность меня уже трид­цать пять лет не оставляет.

Отец Геор­гий не стал меня сра­зу кре­стить. У меня за пле­ча­ми было нема­ло все­го в про­шлом. Он сде­лал меня огла­шен­ным. Я при­хо­дил к нему, бесе­до­вал, испо­ве­до­вал­ся, но в хра­ме, как он мне ска­зал, оста­вал­ся до Литур­гии Вер­ных. На воз­гла­се «Огла­шен­ные, изы­ди­те!» я уда­лял­ся. Это про­дол­жа­лось девять меся­цев. Кре­стил­ся я в 1978 году на Лаза­ре­ву суб­бо­ту. Этот день я до сих пор отме­чаю, и в этом году как раз трид­цать пять лет, как я при­нял Свя­тое Кре­ще­ние.

Я кре­стил­ся, будучи абсо­лют­но уве­рен, что я некре­ще­ный. Роди­те­ли мне нико­гда не гово­ри­ли о моем кре­ще­нии. С няней сво­ей я почти не встре­чал­ся. Я ведь уже вырос! Но одна­жды я ее уви­дел уже глу­бо­кой ста­руш­кой в том же хра­ме Рож­де­ства Иоан­на Пред­те­чи на Пресне, где слу­жил отец Геор­гий и куда ходил я. Она в свое вре­мя рабо­та­ла убор­щи­цей в Мос­со­ве­те, полу­чи­ла квар­ти­ру непо­да­ле­ку и ста­ла ходить в эту цер­ковь как самую близ­кую. Есте­ствен­но, мы очень обра­до­ва­лись встре­че, и я с огром­ной гор­до­стью ска­зал ей: «Вот видишь, няня, я тоже стал пра­во­слав­ным чело­ве­ком, я два года назад кре­стил­ся». А она и гово­рит: «Ой, горе какое! Грех какой!» Тут я при­шел в недо­уме­ние: как веру­ю­щая жен­щи­на может так гово­рить? Она объ­яс­ни­ла, что она меня в дет­стве кре­сти­ла. Но совер­шен­ная нами ошиб­ка была невольной.

Когда я кре­стил­ся, поми­мо бла­го­дат­ной радо­сти, у меня было ощу­ще­ние того, что подав­ля­ю­щее боль­шин­ство людей вокруг, так же, как и я, веру­ю­щие хри­сти­ане, но об этом про­сто не при­ня­то гово­рить. Все всё пони­ма­ют, все излу­ча­ют эту веру. И когда я поз­же, обща­ясь с людь­ми, как бы наме­кая на веру, встре­чал недо­уме­ние, сна­ча­ла очень удив­лял­ся, а поз­же понял, что это про­сто было мое лич­ное бла­го­дат­ное ощу­ще­ние, конеч­но, не соот­вет­ство­вав­шее состо­я­нию тогдаш­не­го наше­го общества.

После кре­ще­ния я понял, что нашел для себя смысл жиз­ни, нашел смысл сво­е­го дела­ния, уви­дел тот иде­ал, к кото­ро­му надо стре­мить­ся, — совер­шен­ство во Хри­сте. И нача­лась моя цер­ков­ная жизнь — насколь­ко она в прин­ци­пе была воз­мож­на в то вре­мя, пото­му что нель­зя было при­ни­мать уча­стие во внут­ри­цер­ков­ной жиз­ни, быть алтар­ни­ком, напри­мер, не пре­кра­тив свет­скую карье­ру. Сов­ме­щать это было невоз­мож­но. Но по край­ней мере я часто ходил в храм, испо­ве­до­вал­ся и при­ча­щал­ся. Мой пер­вый брак очень ско­ро после мое­го при­хо­да к вере рас­пал­ся — в 1977 году. Я женил­ся во вто­рой раз, и мы с супру­гой — вме­сте до сих пор. Вен­ча­лись в 1982 году, еще при Бреж­не­ве. Отец Геор­гий нас вен­чал. И — это может пока­зать­ся стран­ным совре­мен­ным хри­сти­а­нам — вен­ча­ние было при закры­тых две­рях, в пустой церк­ви, в пол­ной тайне. При­сут­ство­ва­ли толь­ко сест­ра моей жены и один мой друг, да еще помо­гав­ший отцу Геор­гию алтар­ник. Сей­час он бла­го­чин­ный в Под­мос­ко­вье. Вот, соб­ствен­но, и все. Так мы тогда жили.

— А в вас уси­ли­лось оттор­же­ние совет­ской дей­стви­тель­но­сти после того, как вы кре­сти­лись. Вы ста­ли чув­ство­вать себя еще более иным?

— Да, да, да! Вы пони­ма­е­те, здесь инте­рес­но, что я чув­ство­вал себя иным, совет­ская дей­стви­тель­ность мне была абсо­лют­но отвра­ти­тель­на и до кре­ще­ния, до при­хо­да к Церк­ви. Я бы ска­зал сло­ва­ми Брод­ско­го: это было «эсте­ти­че­ское отвра­ще­ние». Это было то, что англи­чане назы­ва­ют сло­вом ugly — «урод­ли­во». И нако­нец я уви­дел пре­крас­ную аль­тер­на­ти­ву. Пони­ма­е­те, очень тяже­ло отвер­гать от себя урод­ли­вое, не видя при этом пре­крас­но­го. Да, запад­ная куль­ту­ра по-сво­е­му кра­си­ва, но я был не дурак и видел, что и там не все вели­ко­леп­но. А тут мне откры­лось пре­крас­ное. И я уви­дел это не в ста­рой Рос­сии. В моей семье ста­рую Рос­сию вос­при­ни­ма­ли как стра­ну, кото­рая не суме­ла реа­ли­зо­вать себя. Я пом­ню, как отец гово­рил: «Как же так, все было — и все упу­сти­ли. Такая ошиб­ка, такая ошиб­ка!» Меня он при­учил отно­сить­ся кри­ти­че­ски к ста­ро­му. Это уста­нов­ка сохра­ни­лась до сих пор. Я уви­дел, что иде­ал лежит не в какой-то исто­ри­че­ской эпо­хе, не в какой-то стране, а — во Хри­сте. То есть я уви­дел этот совер­шен­ный иде­ал во Хри­сте и в Церк­ви Хри­сто­вой как в Теле Хри­сто­вом.

Отец Геор­гий, види­мо, в свою оче­редь, очень быст­ро поняв устро­е­ние мое­го ума и мои склон­но­сти, кото­рые я сам не до кон­ца осо­зна­вал, стал при­учать меня к высо­ко­му бого­сло­вию. И я уви­дел — вот это под­лин­но кра­си­во, вот это — исти­на. Пони­ма­е­те, уди­ви­тель­ная какая тон­кость: созна­тель­но или по наи­тию, но так вот Гос­подь вра­зу­мил, что отец Геор­гий дал мне наи­бо­лее под­хо­дя­щее. Ведь я исто­рик по про­фес­сии и по скла­ду ума, а не фило­соф, кото­рый любит опе­ри­ро­вать отвле­чен­ны­ми поня­ти­я­ми, и поэто­му он мне дал для зна­ком­ства с дог­ма­ти­кой не отвле­чен­ный бого­слов­ский текст, не «Столп и утвер­жде­ние исти­ны» , к при­ме­ру, а «Исто­рию Все­лен­ских собо­ров» Кар­та­шё­ва. Кни­га меня пора­зи­ла… Пом­ню, это была ксе­ро­ко­пия, при­чем ино­гда пло­хо про­пе­ча­тан­ная, я читал ее как самый захва­ты­ва­ю­щий роман. И до сих пор реко­мен­дую мно­гим моим моло­дым дру­зьям пра­во­слав­ное хри­сти­ан­ское бого­сло­вие начи­нать с Кар­та­шё­ва. Пото­му что я сам стал что-то пони­мать в хри­сти­ан­ском бого­сло­вии имен­но бла­го­да­ря этой книге.

— Андрей Бори­со­вич, вы езди­ли с дру­зьям по усадь­бам, раз­ру­шен­ным хра­мам. Чем были для вас эти поезд­ки — про­сто свет­ским путе­ше­стви­ем? Или вы, может быть, увле­ка­лись иконами?

— Эти поезд­ки были поис­ком иной жиз­ни — несо­вет­ской кра­со­ты и прав­ды. Руи­ны уса­деб были для нас оскол­ка­ми раз­би­то­го вдре­без­ги мира. Он нас тянул к себе. Мы назы­ва­ли их поезд­ка­ми по архи­тек­тур­ным памят­ни­кам. На самом деле это была, конеч­но, носталь­гия рус­ских сер­дец по той жиз­ни — необя­за­тель­но цер­ков­ной, — кото­рая рух­ну­ла, уто­ну­ла. Мы это поня­ли потом. Ико­ны тоже. Но боль­шин­ство тех хра­мов, куда мы при­ез­жа­ли, были совер­шен­но разо­ре­ны. В луч­шем слу­чае — немно­го рос­пи­сей под купо­ла­ми. Усы­паль­ни­цы кня­зей, дво­рян тоже были разо­ре­ны маро­де­ра­ми, это были пустые ямы. Полу­раз­ру­шен­ные пор­ти­ки ста­рых двор­цов восем­на­дца­то­го — нача­ла девят­на­дца­то­го века… Все это выгля­де­ло ужас­но. Мы же чув­ство­ва­ли себя людь­ми, кото­рые пыта­ют­ся хотя бы для себя впи­тать послед­ние остат­ки былого.

Я, напри­мер, мно­го раз ездил в Опти­ну пустынь, когда она еще не была дей­ству­ю­щим мона­сты­рем, когда там было учи­ли­ще в мона­сты­ре и сана­то­рий в ски­ту. На поезд­ки меня вдох­но­вил не толь­ко Досто­ев­ский, но и вооб­ще рус­ская куль­ту­ра, пото­му что впо­след­ствии, когда я уже при­шел к Церк­ви, в кон­це 1970‑х — нача­ле 1980‑х годов, я, поми­мо Таи­лан­да, для себя зани­мал­ся рус­ски­ми сла­вя­но­фи­ла­ми. Я писал об Иване Кире­ев­ском. Вышла эта рабо­та. Мой друг, ныне покой­ный, Алек­сей Сал­мин, писал о Хомя­ко­ве, а дру­гой друг — ныне ака­де­мик РАН — Ю. С. Пиво­ва­ров писал о Ю. Ф. Сама­рине. Конеч­но, посколь­ку Кире­ев­ский был духов­ным чадом пре­по­доб­но­го Мака­рия Оптин­ско­го и у него усадь­ба была под Белё­вым, мы туда езди­ли, смот­ре­ли все эти достопримечательности.

Как-то мы с Юри­ем Сер­ге­е­ви­чем Пиво­ва­ро­вым поеха­ли в Опти­ну пустынь, это был 1978 год, и вспом­ни­ли, что имен­но в этот день, за сто лет до того, Федор Досто­ев­ский и Вла­ди­мир Соло­вьев тоже вме­сте посе­ти­ли Опти­ну пустынь. Такое слу­чай­ное сов­па­де­ние. Мы толь­ко когда уже шли сос­но­вой рощей к руи­нам мона­сты­ря, вспом­ни­ли, что день сов­пал. Была гро­за, мы про­мок­ли до нит­ки, а потом вышло солн­це, ста­ло неве­ро­ят­но кра­си­во, и такое ощу­ще­ние воз­ник­ло, как буд­то этих ста лет не было.

Бесе­до­вал Арсе­ний Загуляев

Источ­ник: Правмир.ру

Комментировать

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки