Звонок раздался поздно вечером, когда я уже читал молитвенное правило. Сергей Петрович, мой знакомый иконописец, чьи работы украшают три храма в епархии, задыхающимся голосом проговорил в трубку: «Отче, умоляю, приезжайте немедленно. В мастерской завелось нечто мерзкое. Я не могу работать. Оно… оно душит меня».
Я оделся наспех. Думал – проделки нечистой силы – «барабашка» или что-то подобное. Но то, что я увидел, войдя в мастерскую ближе к полуночи, оказалось искушением совсем другого рода.
Сергей сидел на полу посреди разбросанных кистей. Огромный подрамник с почти законченной иконой «Сошествие во ад» занимал всю восточную стену. Христос в белых ризах, попирающий сокрушенные врата адовы, простирал руки к Адаму и Еве. Праведники ветхозаветные – Иоанн Креститель, Давид, Соломон – застыли в благоговейном ожидании. Все было правильно, канонично, искусно, но…
– Видите? – прошептал Сергей, поднимая на меня воспаленные глаза. – Я выписывал каждый мускул, каждую складку хитона. А Христос… Он здесь просто красивый человек в оранжевом нимбе. Я не чувствую Его Божества. Я не могу написать Воскресение, потому что сам я… – он запнулся, и голос его упал до шепота, – не верю в Воскресение. Мое сердце мертво, как этот ад на иконе.
Я молча перекрестился на угол с образами. В мастерской пахло красками и отчаянием. Напрасно я взял с собой святую воду – с демонами тут все ясно: самый страшный бес сидел в самом художнике. И имя ему – маловерие и уныние.
– Сергей, – сказал я, присаживаясь на табурет, – ты когда в последний раз был на исповеди?
Он усмехнулся горько:
– К чему? Я и так знаю свои грехи. Могу перечислить их по пунктам, как палитру красок: гордость, тщеславие, осуждение… Но это лишь анализ, а не покаяние. Это знание не трогает сердце. Я молюсь – и не слышу ответа. Пишу Христа – а вижу только краски.
– «Без Мене не можете творити ничесоже» (Ин.15:5), – тихо сказал я. – Ты помнишь эти слова?
Он пожал плечами:
– Я художник, отче, я оперирую образами, а не цитатами.
– Вот именно. Ты оперируешь. Ты контролируешь. А тайну Воскресения контролировать нельзя. Ее можно только пережить, – заметил я.
Сергей вскочил и заметался по мастерской.
– Где? Где пережить, отче? В храме? Среди бабушек с куличами и формального «Христос Воскресе»? Я ищу подлинности! И где ее найти в этой суете? У меня Бог в сердце.
Я вздохнул. Старая песня. Интеллигентская гордыня под маской жажды «истинного искусства». К сожалению, он искал не Бога, а повод почувствовать себя особенным – не таким, как все эти «формальные» прихожане.
– Приходи на Пасхальную службу, – сказал я. – Не как зритель на выставку. Приди помолиться.
– Что я там не видел?
– Истину, или как ты говоришь – «подлинность», – ответил я. – Она не в трагедии распятого мира. Она в радости мира спасенного.
Когда я уставший шел домой, перед моим мысленным взором все еще стоял Сергей – с опущенными вниз уголками губ, вечно нахмуренным лбом и равнодушными глазами. Таким он мне всегда вспоминался. Я не был его духовником и близко знаком с его жизнью. Знал только, что он талантливый художник, крещенный, а значит православный. Но, как оказалось, маловерующий. К сожалению, в Церкви часто приходится прибегать к услугам таких людей и на клиросе, и в иконописи – в силу “кадрового голода” и из-за стремления как можно лучше украсить богослужение. В надежде, что человек сам постепенно укрепится в вере.
Сергей все-таки пришел. Стоял в углу храма – губы поджаты, взгляд колючий, как у реставратора, оценивающего чужую мазню. Полунощница отшумела. Крестный ход еще не начался, а он уже нашел, к чему придраться: ризы на священнике потертые, у дьякона Андрея голос слишком громкий, «словно на митинге», бабушки толкаются, куличи слишком сильно пахнут.
И вдруг его взгляд зацепился за кого-то у подсвечника.
Матушка Мария. Уборщица храма. Руки красные, натруженные, платок сбился набок, в волосах – прутик от веника. Она только что закончила убираться после освящения куличей и, кажется, даже не успела умыться. Но в ее облике не было ни тени раздражения или спешки – только тихая, сосредоточенная усталость.
Но когда в алтаре запели «Воскресение Твое, Христе Спасе…», лицо ее преобразилось. Сергей замер. Матушка Мария не просто улыбнулась – она словно выпрямилась, плечи расправились, а руки, только что державшие тряпку, сами собой сложились на груди. Из ее глаз полился свет – настоящий, живой, невыдуманный. Слезы текли по щекам, но это были слезы восторга. Она забыла про усталость, про свой подсвечник, про все на свете. И тихо, одними губами, шептала, глядя на икону Воскресения: «Сын Божий… Царю мой и Боже мой…»
Матушка Мария не старалась выглядеть благочестиво. Платок сбился набок, на фартуке остались следы воска. Но когда она крестилась – размашисто, по-деревенски, не заботясь о том, как это выглядит со стороны, – в каждом ее движении была такая простота и сила, что Сергей невольно остановил на ней взгляд. Ее радость была не для показа – она жила ею.
Сергей сначала скривился: «неправильная вера, слишком эмоциональная, простецкая». Но больше всего его жгло то, что эта простая женщина была по-настоящему жива, а он – лишь критик, стоящий в стороне. Взгляд его уже не отрывался от нее. Было видно, что она молится и кланяется до земли – не картинно, а от избытка сердца. Ее радость его раздражала – потому что обличала его собственную пустоту. И одновременно – жгла: он вдруг понял, что никогда не молился так – забыв себя.
А потом начался крестный ход.
«Воскресение Твое, Христе Спасе, Ангели поют на небесех…», – запели в храме, и поток людей вынес всех на паперть. Ночь. Звезды. Тысячи свечей. Сергей пытался отстраниться, спрятаться в угол, но его вытолкнуло прямо к дьякону Андрею.
Дьякон Андрей – молодой, горячий, простой до наивности – заметил унылое лицо художника. И вместо того чтобы пройти мимо, он подошел вплотную, положил тяжелую руку на плечо Сергея. Глядя прямо в глаза, прокричал с такой силой и искренней радостью, что у того перехватило дыхание:
– ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!
– Воистину… – машинально начал было Сергей.
И осекся. Потому что в этот момент он встретился взглядом с матушкой Марией. Она стояла в двух шагах, вся залитая светом свечей и звезд, и смотрела на него. Не осуждающе. Не жалостливо. А с простой, всепоглощающей радостью. Словно говорила ему: «Он воскрес. Для тебя тоже. Для тебя, Сережа. Иди сюда, не бойся».
И каменные врата его сердца рухнули.
Его лицо побледнело, губы задрожали и впервые слезы за многие годы выступили на глазах. Он перестал быть сторонним наблюдателем. Он стал участником. И из груди его вырвался крик – хриплый, сломанный, полный боли и одновременно невероятного, невыносимого облегчения:
– ВОИСТИНУ ВОСКРЕСЕ!
Этот крик утонул в общем ликовании. Но для самого Сергея мир перевернулся.
Он не пошел домой после службы и не стал разговляться с родными. Я узнал об этом только на следующий день, когда сам зашел в мастерскую.
Сергей рассказал, что стоял перед иконой на коленях. Не спал, не ел, не пил. Кисть в руке дрожала, но глаза… глаза горели. Художник смотрел на мертвый лик и вдруг понял: все это время он писал Христа как чужого, как красивую картину. А теперь Сергей увидел Его – Живого. Не умом, не памятью, а сердцем, которое впервые за долгие годы отозвалось на молитву. И стоя перед ликом Спасителя, сам начал молиться. Раньше, работая над иконой, он слушал классику и бесконечно пил чай.
Сергей не переписывал образ заново – сделал нечто иное. Тончайшей кистью, почти невидимыми мазками он начал писать… свет. Тот самый свет, который он увидел в глазах матушки Марии у подсвечника – живой, невыдуманный. Он выходил из фигуры Христа и заливал всю икону.
Потом Сергей изменил взгляд Спасителя. Из просто красивых глаз они превратились в Очи, полные любви и сострадания к падшему человечеству. В них была сила, сокрушающая смерть. И одновременно – нежность. Сергей больше не «оперировал образами» – он свидетельствовал о том, что пережил сам.
И главное. В руках Христа, выводящего из ада Адама и Еву, я вдруг узнал… матушку Марию. А второго – самого Сергея. Он не просто написал себя – он вписал в икону свое свидетельство: «Я был там, во тьме. Но Он вывел и меня». Он написал свою душу, выходящую из тьмы к Свету.
– Теперь понимаю, – прошептал он, когда я молча перекрестился. – Я не мог написать икону Воскресения, потому что сам сидел в аду. Искал «подлинности», а на самом деле – лишь оправдания своему маловерию. Но Христос пришел и за мной. Через эту женщину. Через дьякона. Через вас, отче.
Спустя несколько дней икону принесли освящать в храм. Я стоял в алтаре и сквозь открытые Царские врата смотрел на лица людей, подходивших к образу. Некоторые плакали, глядя на нее. Даже скептики говорили, что чувствовали: от образа исходит необыкновенная благодать. Одна старая монахиня, прожившая в монастыре 30 лет, сказала только: «Он здесь живой. Он действительно живой».
Сергей изменился: перестал искать «подлинности» в трагизме. Научился радоваться. И – главное – исповедовался и причастился. Впервые за много лет.
После Литургии я подошел к нему, не удержался и тихо процитировал преподобного Иоанна Дамаскина:
– «Икона есть песнь торжества и откровение…» Теперь это не просто икона, Сергей. Это твое свидетельство Воскресения. Без твоей личной Пасхи ее бы не было.
Он кивнул, и я увидел в его глазах тот самый свет, который, по собственным словам Сергея, поразил его тогда в матушке Марии. Иконописец ответил:
– Да, отче. Я теперь понял: икону Воскресения нельзя написать как ремесленную работу. Ее можно только пережить. Пока художник не скажет «Воистину Воскресе!» не умом, не языком, а сердцем – разрывающим свои греховные узы, плачущим, но ликующим, – до тех пор краски останутся мертвыми.
Я улыбнулся и ответил:
– Да, Сережа. Христос воскрес – не когда-то там давно в седой древности. А сейчас. Для каждого из нас, в наших сердцах.
Кто-то, проходя мимо, поприветствовал нас:
– Христос Воскресе!
Мы дружно ответили:
– Воистину Воскресе!
Комментировать