Отголосок толстовства: критический анализ книги «Исповедь священника перед Церковью»

• Жизненный путь архимандрита Спиридона
• Покаяние, переросшее в обвинение
• Сомнительное начало
• Критика, перешедшая в осуждение
• Таинство Евхаристии и нравственное учение
• О войне
• Заключение

«Исповедь священника перед Церковью» архимандрита Спиридона (Кислякова) впервые была опубликована в Киеве в 1919 году. Недавно это сочинение было переиздано и активно рекламируется в Сети.

На многих интернет-ресурсах о. Спиридон представлен как заслуженный миссионер и ревностный пастырь – и действительно, его жизнь была исполнена трудов на ниве православной миссии. Однако книга, задуманная им как автобиографическая исповедь, не может не вызвать удивления и настороженности. И главная причина этого – не столько резкость обличений, которыми она пронизана, сколько явное отхождение автора от святоотеческого учения по целому ряду важнейших вероучительных вопросов.

Книга «Исповедь священника перед Церковью» – это искренний, но глубоко противоречивый документ, в котором личная духовная драма автора переплетается с его критикой современной ему церковной жизни. Исповедальная откровенность книги подкупает, но она же создает и главную проблему: читатель, захваченный эмоциональным порывом автора, незаметно для себя начинает принимать его субъективные суждения за объективную истину.

Жизненный путь архимандрита Спиридона

Архимандрит Спиридон (в миру Георгий Степанович Кисляков) родился в 1875 году в Рязанской губернии в бедной крестьянской семье. С самого юного возраста он отличался глубокой религиозной восприимчивостью: странствовал по святым местам, побывал на Афоне, где провел несколько лет в послушании, а затем вернулся в Россию и продолжил свой духовный путь.

В 1903 году принял монашеский постриг и священнический сан, после чего окормлял заключенных Нерчинской каторги и занимался миссионерским служением в Сибири и на Алтае, оставив после себя мемуарные записки об этом периоде.

Во время Первой мировой войны он ушел на фронт полковым священником, где пережил тяжелейший духовный кризис. Одним из поводов к написанию «Исповеди» послужил случай, когда он увидел немецкий аэроплан с черным крестом, с которого падали бомбы, – это стало для него символом кощунственного смешения креста Христова и войны.

В послереволюционном Киеве он основал Братство Иисуса Сладчайшего, где ввел целый ряд новшеств: служил с открытыми Царскими вратами, читал вслух тайные евхаристические молитвы, употреблял в богослужении русский язык. Кроме того, его община совершала земные поклоны и молилась на коленях в воскресные и праздничные дни. Эти нововведения стяжали ему ревностных почитателей, но не менее ревностных критиков в лице других священнослужителей – в частности митрополита Антония (Храповицкого). Владыка Антоний усматривал в самовольных или избыточных поклонах и громком чтении молитв проявление опасного эмоционального экстаза, чуждого православному духу, ассоциацию с хлыстовщиной.

Пережив ужасы Первой мировой, архимандрит Спиридон стал бескомпромиссным противником любого насилия и войн. Митрополит Антоний, напротив, занимал жесткую патриотическую позицию, а позже активно поддерживал и благословлял Белое движение в борьбе с большевиками.

В 1927 году, когда митрополит Сергий (Страгородский) издал «Декларацию» о лояльности советской власти, о. Спиридон отказался её принять. Вместе со своей общиной он перешел в подпольное движение «иосифлян» – тех, кто отказался поминать имя митрополита Сергия за богослужением. Однако и там его ожидало разочарование. Собратья-иосифляне смотрели на него косо, а его литургические «новины» вызывали резкое неприятие даже среди тех, кто сам находился в оппозиции к официальной церковной власти. Как вспоминал его ближайший сподвижник, священник Анатолий Жураковский, расхождение было вызвано тем, что «весь уклад церковной работы архим. Спиридона и моей был неприемлем для других священнослужителей, казался им сплошным новаторством, попранием сложившихся традиций».

Архимандрит Спиридон (Кисляков) скончался в 1930 году от сердечного приступа.

Покаяние, переросшее в обвинение

Книга архимандрита Спиридона – драматичный и богословски противоречивый памятник русской церковной публицистики начала XX века. Автор сознательно избирает форму публичной исповеди – шаг смелый и нестандартный, особенно в ту эпоху. Однако по мере развертывания текста исповедальный тон уступает место обличительно-публицистическому пафосу, а личная духовная драма автора становится лишь поводом для генеральной критики всей Церкви и государственного устройства.

Искреннее покаяние автора стремительно перерастает в обличение всего священства и Церкви, произносимое от лица человека, который сам признаёт, что 23 года был «жалким пленником на духовной чужбине». Вот, например, строки: «Вся наша современная церковно-христианская жизнь… представляет из себя творчество одной рефлекторной мысли, в ней нет жизни, нет живого опыта». А вот еще более жесткое суждение: «…я глубоко понял и твердо убедился в том, что современное христианство в своей жизни есть прямое сплошное враждебное отрицание Христа; если что в нем и осталось, так это лишь одни мертвые разлагающиеся формулы церковных догматов, дисциплинарные, полицейские, церковные, канонические правила соборных постановлений, иконы, мощи, парча и жалкое бездушное, казенное, фабричное духовенство». Это уже не исповедь – это публицистический диагноз, поставленный всей Церкви. И таких мест в книге – десятки.

При этом нельзя не отметить, что автор демонстрирует высокую степень самообличения. Он открыто исповедует свои грехи: блудные падения, тщеславие, гордость, участие в «торговле святыней» во время крестных ходов.

Особенно тяжелой виной архимандрит Спиридон считает свое служение военным священником, где, по его собственным словам, «с крестом и святым Евангелием в руках ревностно занимался кровавой травлей одних христиан на других». Здесь, как и во многих других местах книги, явственно ощущается влияние идей Л. Н. Толстого – и сам автор признаётся, что Толстой был ему «по духу родным», правда, с оговоркой, что в некоторых вопросах он всё же с ним расходился.

Особенно показателен в этом смысле эпизод, где архимандрит Спиридон описывает, как к нему во сне являлся Лев Толстой и будто бы вразумлял его, «не раз со слезами» наставляя исповедовать Христа не словом, а делом и самой жизнью. О. Спиридон пишет: «Кроме влияния на меня книг Толстого он очень и очень часто являлся мне во сне и, беседуя со мною о Христе, о христианстве, он еще сильнее своих книг влиял на мою душу. Странно, во сне он не раз со слезами настойчиво говорил мне: “Спиридон! Христа нужно исповедовать не одним словом, но и делами и самой жизнью”. Его длинные беседы со мною во сне поражали меня, я часто удивлялся им». При этом автор оставляет для читателя загадкой, верил ли он сам в реальность этих «явлений» или же рассматривал эти сны как всего лишь работу собственного мозга, глубоко пропитанного толстовскими идеями.

Сомнительное начало

Уже первая фраза книги повергает в недоумение: «Не знаю, кем я был до своего появления в мир». Для православного христианина, воспитанного в святоотеческом Предании, такой вопрос попросту не возникает. Церковь учит, что душа каждого человека творится Богом в момент зачатия. Всякое учение о предсуществовании и переселении душ было осуждено как ересь на V Вселенском Соборе в 553 году, и для православного богословия эта истина не подлежит пересмотру.

Однако автор «Исповеди», судя по всему, допускает саму возможность иного ответа на этот вопрос. Подозрение усиливается тем, что он с особой теплотой вспоминает об Оригене – александрийском учителе, чьи умозрения о предсуществовании душ были осуждены Церковью. Архимандрит Спиридон пишет, как еще в детстве его привлекали рассказы об Оригене, а в зрелые годы он прямо признаётся, что из всех церковных писателей – наряду со святителем Василием Великим – более всего любил именно этого александрийского богослова.

Эта фраза, брошенная в самом начале «Исповеди», становится первым тревожным «звоночком». Она указывает на увлеченность автора умозрениями, чуждыми святоотеческой традиции, и на опасную близость к богословским заблуждениям, которые Церковь уже давно и бесповоротно отвергла. И в этом смысле начало книги задает тон всему последующему повествованию: искренняя боль пастыря смешивается здесь с богословской небрежностью, а ревность о чистоте веры – с готовностью пересматривать основы православного вероучения.

Критика, перешедшая в осуждение

Основной пафос книги – критика «обмирщения» Церкви, её союза с государством, который автор называет «изменой Христу», и страстное обличение войны как «богоубийственного» действа. В этом архимандрит Спиридон сближается с морализмом Л. Н. Толстого, чьи идеи, как мы уже отмечали, оказали на него сильное влияние. Он принимает толстовскую «диагностику» болезни христианского мира, но, в отличие от графа-вольнодумца, не отрицает Божества Христа.

Сам о. Спиридон прямо заявляет: «Основанием моего расхождения с ним является то, что он отверг божественную сторону во Христе». Для автора рассматриваемой нами книги Христос – не просто Учитель нравственности, каким Его видел Толстой, а Богочеловек, Сын Божий; Таинства – не суеверия, а спасительные дары. Архимандрит Спиридон верит в их реальность и спасительную природу, но считает, что в современной ему церковной практике они глубоко искажены – превращены в «божественную магию» и поставлены на службу государственным интересам. Именно поэтому он требует их «очищения» и подлинного совершения – возвращения к тому смыслу, который, по его мысли, был утрачен за века обмирщения.

При этом архимандрит Спиридон противопоставляет Таинства Христу, как будто это две разные реальности. Он пишет: «В настоящее время вся тяжесть церковного христианства с живой личностью Христа, с Его Евангельским учением совершенно сдвинута на одни Таинства церкви. Церковь уже больше не питается непосредственно лично Самим Христом и Его Евангельским учением, а исключительно одними только таинствами. Сам Христос в церковной жизни не только отодвинут этими таинствами на второй план, но Он даже заменен ими и находится не в самом центре церковной жизни, а лишь в ее периферии. Вот почему эти таинства церкви являются одними пощечинами Христу!»

Так же в «Исповеди» находим следующие слова: «Правда, я не могу отрицать то, что церковь, а также и все таинства ее есть тоже нечто родное Христу, близкое Его сердцу, но во всяком случае все это не Он Сам и не Его учение о жизни».

С православной точки зрения, это глубочайшее заблуждение. Таинства – это не «что-то рядом» со Христом и не «замена» Ему. Таинства – это Сам Христос в действии. Это не внешние придатки к Евангелию, а само Евангелие, данное нам в осязаемой церковной форме. Каждое Таинство есть прямое действие Самого Христа и реальное соприкосновение с Его Личностью. В древней Церкви Таинства называли «таинствами Христовыми» или «таинствами спасения», и они всегда мыслились неразрывно от Личности Спасителя. Противопоставлять Таинства Христу – значит отрицать само устройство Церкви как Тела Христова.

Святитель Иоанн Златоуст, говоря о Таинствах, указывает, что главное действующее лицо здесь – Сам Христос: «Веруйте, что и ныне совершается та же вечеря, на которой сам Он возлежал. Одна от другой ничем не отличается. Нельзя сказать, что эту совершает человек, а ту совершал Христос; напротив, ту и другую совершал и совершает сам Он. Когда видишь, что священник преподает тебе дары, представляй, что не священник делает это, но Христос простирает к тебе руку. Как при крещении не священник крестит тебя, но Бог невидимой силой держит голову твою, и ни ангел, ни архангел, ни другой кто не смеет приступить и коснуться, так и в причащении».

Известно, что в своем стремлении к «подлинности» архимандрит Спиридон доходил до отрицания таинственной сути одного из Таинств – так, он долгое время не воспринимал Брак как Таинство, считая его проповедью «плотской жизни» (хотя позже пересмотрел этот взгляд). Это наглядно показывает, к чему приводило его «очищение»: не к возвращению евангельской чистоты, а к пересмотру самих основ вероучения.

Но и это не всё. Еще одним серьезным искажением в книге архимандрита Спиридона является само понимание Церкви. Он неоднократно противопоставляет «живого Христа» институциональной Церкви, утверждая, что она «вытеснила» Спасителя, стала «государственным парламентом», превратилась в «скопище предателей» и даже «отпела Ему свою вечную память». Фактически он противопоставил Церковь земную Церкви Небесной, разделяя то, что в православном сознании пребывает в неразрывном единстве. Здесь перед нами классическая экклезиологическая ошибка: разделение единого богочеловеческого организма на две якобы самостоятельные, изолированные части. Православное богословие утверждает, что Церковь есть неразрывное богочеловеческое единство, Глава которого – Сам Господь, а члены – верующие, соединенные с Ним в Таинствах. Отделять Христа от Его Тела так же невозможно, как отделять душу от тела. Грехи отдельных членов Церкви, какими бы тяжкими они ни были, оскверняют жизнь самих согрешивших, но не лишают Церковь благодати и не отменяют её спасительной природы. Церковь есть «столп и утверждение истины» (1Тим.3:15), и её божественная природа не отменяется человеческими немощами её членов. Церковь, по слову святителя Иоанна Златоуста, – это не стены и не кровля, но вера и жизнь. Однако вера и жизнь, укорененные в богоустановленном таинственном единстве, а не в отвлеченном морализме.

О. Спиридон утверждает, что «вся христианская жизнь, начиная с четвертого века и до сего дня, базируется… на сыпучем песке язычества». Иными словами, он считает, что с того момента, как император Константин даровал христианам свободу исповедания, Церковь будто бы «пала», изменила Христу и смешалась с язычеством.

Это представление, распространённое в сектантской среде, известно как теория «падения Церкви» в IV веке. В подтверждение своей мысли архимандрит Спиридон ссылается на Арльский Собор 314 года, утверждая, что на нём будто бы предали анафеме всех, кто по религиозным убеждениям отказывался от военной службы, и в этом он видит начало «к торжественному побеждению Христа и к ниспровержению Его Царства на земле чрез реальное слияние с идеей земной власти кесарей и Его божественного царства с царствами мира сего».

На самом деле только один из канонов Собора, а именно третий, касается воинского дела и гласит: «Те, кто бросает оружие в мирное время, да будут отлучены от Причастия». Это правило было направлено не против христианских пацифистов, а против дезертиров, нарушавших воинскую дисциплину, причем в условиях мирного времени. Однако сам факт появления такого канона действительно свидетельствует о том, что в IV веке Церковь начинает иначе смотреть на военную службу – не как на препятствие к спасению, а как на возможный долг христианина в новом, христианском государстве. Архимандрит Спиридон, как и многие критики «обмирщения» Церкви, гиперболизирует значение этого канона, видя в нем начало «предательства» Евангелия.

В пылу обличения этого соборного решения архимандрит Спиридон позволяет себе кощунственное высказывание в адрес императора Константина, называя его «язычником в христианской маске», – и это при том, что Константин Великий канонизирован Церковью и почитается в лике святых.

Не менее тревожно звучит в книге огульное обвинение всего духовенства в лицемерии и корыстолюбии. Оно выглядит не просто несправедливым – оно глубоко ошибочно по самой своей сути, особенно если вспомнить, что уже через несколько лет после выхода «Исповеди» начнутся страшные гонения, в которых тысячи русских пастырей заплатят жизнью за верность Христу. Те, кого о. Спиридон называет «предателями» и «торговцами святыней», вскоре окажутся в тюрьмах, лагерях и ссылках, многие примут мученическую смерть. И это обстоятельство заставляет по-новому взглянуть на его обличения: были ли они пророческим предупреждением – или же их автор, ослеплённый болью собственного сердца, не сумел разглядеть в своих же собратьях будущих исповедников веры?

Ошибочно судить Церковь по делам её недостойных служителей. Автор «Исповеди», именно так и поступающий, не замечает, как его критика переходит ту грань, за которой ревность по Боге оборачивается осуждением самого Тела Христова.

Таинство Евхаристии и нравственное учение

Архимандрит Спиридон в своей книге, комментируя 6-ю главу Евангелия от Иоанна (стихи 32-35 и 51-58), где Спаситель, согласно учению Церкви, установил Таинство Евхаристии, пишет, что эти слова Христа «относятся исключительно к евангельским богосыновним этическим принципам о жизни, а вовсе не к Таинству Евхаристии». То есть он утверждает, что Христос в Своей беседе о Хлебе Жизни говорил не о Себе, преподаваемом в Таинстве, а лишь о нравственном учении.

Здесь мы видим то же самое толкование, которое распространено в сектантской среде, отвергающей таинственную природу Церкви.

Однако из «Исповеди» и других сочинений автора видно, что он не воспринимал Евхаристию чисто символически. Для него Святые Дары – реальный Христос. Он неоднократно называет их «величайшей святыней» и говорит о Причастии как о реальном соединении со Спасителем.

Но тогда возникает законный вопрос: зачем о. Спиридон даёт словам Спасителя столь необычное для православного священнослужителя толкование? Ответ очевиден – он ищет в Писании оправдание для своих взглядов, глубоко созвучных идеям Льва Толстого.

Архимандрит Спиридон выдвигает нравственное учение Христа на первый план, а таинственную составляющую Таинств рассматривает как нечто вторичное, производное и даже искажённое Церковью. Это ещё один важный пункт его расхождения с православным учением.

То, что о. Спиридон толкует указанные стихи из 6-й главы Евангелия от Иоанна исключительно символически, есть не что иное, как попытка обосновать свою радикальную переоценку ценностей. Для него важно сместить акцент в евхаристической беседе Христа с таинственного на нравственное, чтобы затем противопоставить это моральное учение «обрядовой» Церкви.

В попытке «одухотворить» Евхаристию автор подводит читателя к мысли о вторичности Таинства по отношению к нравственному учению, фактически растворяя его мистическую реальность в морализме. Сам архимандрит Спиридон пишет в «Исповеди»: «Теперь же как сама церковь, так и все её таинства и соборы являются для меня на втором месте, как нечто производное, придаточное».

Однако святые отцы – святители Иоанн Златоуст, Кирилл Александрийский, священномученик Игнатий Богоносец – видели в словах Спасителя из 6-й главы Евангелия от Иоанна прямое установление Таинства Евхаристии. Святитель Филарет (Гумилевский) поясняет, что слова «Ибо Плоть Моя истинно есть пища, и Кровь Моя истинно есть питие» (Ин.6:55) означают истинность вкушения, «с исключением всякой неточности или образности». Для православного сознания таинственный смысл Евхаристии является центральным и основополагающим. При этом Церковь не противопоставляет Таинство нравственному усилию, а видит в нем источник сил для христианской жизни.

А в другом месте книги неподготовленный читатель может сделать вывод, прямо противоречащий православному учению, – будто Спаситель не оставил нам ничего, кроме нравственного учения: «Нужно сказать правду, в Своем учении Христос не знает ни иерархии, ни церковных таинств, ни икон, ни культа святых, ни мощей, ни храмов, ни монастырей, ни церковных уставов и т. д.; Он знает лишь то, что проповедовал, а проповедовал Он только одну чистую волю Своего Небесного Отца, которая вся есть духовная богосыновняя жизнь, вся есть живое действительное ношение в себе Бога, вся есть чистые принципы евангельской морали».

Вся эта критика архимандрита Спиридона неразрывно связана с его неприятием государственной власти. Он называет поминовение властей на Литургии «кощунством» и «издевательством» над Христом, заявляя, что на великом входе он «кощунственно ставил Христу в обязанность» принять «эту распинавшую и доныне распинающую Тебя земную власть со всем ее кровожаднейшим Христолюбивым воинством» в Свое Царство Небесное. Однако, согласно православному учению, молитва о властях – это апостольское установление (1Тим.2:1-3), которое не рассматривается как компромисс, а как долг христианской любви и заботы о мире.

О. Спиридон также выступал за чтение евхаристических молитв вслух, считая тайное чтение «ограблением народа» и утверждая, что прихожане, не слышавшие этих молитв, «едва ли имеют право причащаться». Хотя этот вопрос является дискуссионным (в некоторых поместных Церквах действительно допускается чтение отдельных молитв вслух), его радикальная категоричность не имеет догматического обоснования.

О войне

Особое место в «Исповеди» занимает тема войны. Для архимандрита Спиридона Первая мировая становится не просто историческим событием, а личной трагедией, обернувшейся тяжелейшим духовным кризисом. Он пишет: «В самом деле, что я делал на войне? Я… с крестом и святым Евангелием в руках ревностно занимался кровавой травлей одних христиан на других. Я запричастил Святыми Тайнами около двухсот тысяч солдат, которые от меня шли убивать христиан. Во что я превратил Святые Тайны? Не в одно ли из могучих средств воодушевления солдат на убийство подобных себе солдат? Через причащение солдат, идущих в кровавый бой, не посылал ли я Самого Христа убивать людей и Самому быть убитым».

Для о. Спиридона война есть «сознательное насилие над Самим Богом» и «посягательство на уничтожение Самой сущности Бога». Он воспринимает участие Церкви в благословении воинства как измену Христу, а причащение солдат перед боем – как кощунственное использование Таинств для убийства.

Здесь снова проявляется толстовское влияние: архимандрит Спиридон считает, что христианин не может быть воином. Однако Новый Завет не только не осуждает воинское звание, но содержит примеры благочестивых воинов, удостоившихся похвалы и благодати от Самого Христа и апостолов.

Сам Христос исцеляет слугу капернаумского сотника – римского язычника, начальника отряда, и произносит удивительные слова: «Истинно говорю вам, и в Израиле не нашел Я такой веры» (Мф.8:10). При этом Господь не только не осуждает его воинского звания, но и не призывает его оставить службу.

В книге Деяний мы видим сотника Корнилия из Италийского полка, который, будучи военным, назван «благочестивым и боящимся Бога со всем домом своим» (Деян.10:2). Ангел Божий являет ему видение, а апостол Петр крестит его и его домашних, и они удостаиваются даров Святого Духа.

Русская Православная Церковь различает войну оборонительную и наступательную, справедливую и несправедливую. В «Основах социальной концепции Русской Православной Церкви» прямо сказано: «признавая ее (войну) злом, Церковь все же не воспрещает своим чадам участвовать в боевых действиях, если речь идет о защите ближних и восстановлении попранной справедливости. Тогда война считается хотя и нежелательным, но подчас вынужденным средством». Война – это физическое проявление братоубийственной ненависти, порожденной грехом, однако когда зло угрожает жизни ближних, бездействие может быть еще худшим грехом.

Причастие перед битвой – это не «посылка Христа на убийство», а укрепление воина перед подвигом защиты ближних, который, как и всякий подвиг, может быть сопряжен с пролитием крови.

Ошибка архимандрита Спиридона в том, что там, где Церковь видит необходимость защиты ближних и исполнения долга, он видит только кощунство. Его личная травма, рожденная на фронте, становится для него единственным критерием истины, а это, увы, не совпадает с 2000-летним опытом христианского осмысления войны.

Заключение

Перед нами не столько исповедь в церковном смысле этого слова, сколько публицистический памфлет, облеченный в форму покаяния. Он написан с несомненной искренностью – в этом трудно усомниться, – но сама эта искренность не спасает книгу от глубоких богословских искажений. Автор всей душой желал обличить лицемерие и возвратить христианство к его евангельским истокам. Однако, увлекшись толстовской критикой, он перешел ту грань, за которой ревность по Боге оборачивается пересмотром самих основ православного вероучения. Этот путь, при всей его кажущейся правоте, оказался чреват опасными искажениями. История знает много примеров, когда обличение действительно существовавших язв церковной жизни превращалось в хулу на Церковь и поругание святыни.

«Исповедь священника перед Церковью» – это трагический и болезненный документ своей эпохи, написанный кровью истерзанного сердца. Однако по своей богословской сути он остается чуждым церковному Преданию. Более того, это увлекательное по форме сочинение сохраняет свою разрушительную толстовскую силу даже до сего дня.

Вот почему чтение этой книги не может быть рекомендовано ни широкому кругу православных читателей, ни даже подготовленным людям.