Старчество

про­то­и­е­рей Алек­сандр Соло­вьев

Оглав­ле­ние


Вступ­ле­ние

Задача насто­я­щего труда

«Если хотите узнать осно­ва­тельно дух хри­сти­ан­ства, — гово­рил И. В. Кире­ев­ский, — то необ­хо­димо позна­ко­миться с мона­ше­ством; а в этом случае лучше Опти­ной пустыни (где вве­дено стар­че­ство) трудно найти» (Леон­тьев К. Н. О. Кли­мент Зедер­гольм, Москва, 1882, стр. 4). Это заме­ча­ние свет­ского писа­теля о сущ­но­сти хри­сти­ан­ского подвиж­ни­че­ства, обсто­я­тельно раз­ви­тое, худо­же­ственно и прав­диво выра­жен­ное Ф. М. Досто­ев­ским (в романе «Братья Кара­ма­зовы»), вполне спра­вед­ливо. Мона­ше­ство есть лучший цвет хри­сти­ан­ства, «иде­а­лизм хри­сти­ан­ства», отоб­ра­же­ние Еван­гель­ской жизни. «Свет мона­хам, — гово­рит пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник, — Ангелы, а свет для мир­ских — мона­ше­ское житие» (26 сл. и 31). Но цвет самого цвета хри­сти­ан­ства, лучшее выра­же­ние мона­ше­ства — это стар­че­ство. Что такое стар­че­ство, в чем его сущ­ность — эти вопросы воз­об­но­ви­лись в нашей духов­ной лите­ра­туре лишь в послед­нее время. Все­рос­сий­ское зна­че­ние и молва об оптин­ских стар­цах: Лео­ниде, Мака­рии и Амвро­сии — спо­соб­ство­вали озна­ком­ле­нию рус­ского обще­ства с этим особым устро­е­нием мона­ше­ской жизни. Жаж­ду­щий духов­ного совета рус­ский народ изда­лека, в боль­шом коли­че­стве, самого раз­но­об­раз­ного обще­ствен­ного поло­же­ния и умствен­ного раз­ви­тия, начи­ная с мужика, меща­нина и кончая сто­лич­ным чинов­ни­ком, санов­ни­ком, устрем­ля­лись к стар­цам в Козель­скую Оптину пустынь. Письма с духов­ными запро­сами и с ответ­ными сло­вами одоб­ре­ния, совета и уте­ше­ния во мно­же­стве при­но­си­лись и раз­но­си­лись оттуда. У стар­цев в Опти­ной пустыни побы­вали и извест­ные наши писа­тели; Я. В. Гоголь, И. В. Кире­ев­ский (там и похо­ро­нен в 1856 г.), Ф. М. Досто­ев­ский, под впе­чат­ле­нием про­дол­жи­тель­ных бесед со стар­цем Амвро­сием в 1877 году и напи­сав­ший свой роман «Братья Кара­ма­зовы», К. Леон­тьев и ныне здрав­ству­ю­щие Л. Н. Тол­стой и Вл. С. Соло­вьев (Душе­по­лез­ное чтение, 1898 г., кн. 1 и др.).

Зная хорошо свой народ и его духов­ные потреб­но­сти, один из этих писа­те­лей, Ф. М. Досто­ев­ский писал между прочим сле­ду­ю­щее: «Для сми­рен­ной души рус­ского про­сто­лю­дина, изму­чен­ной трудом и горем, а глав­ное все­гдаш­ней неспра­вед­ли­во­стью и все­гдаш­ним грехом, как своим, так и миро­вым, нет силь­нее потреб­но­сти и уте­ше­ния как обре­сти свя­тыню или свя­того, пасть пред ним и покло­ниться ему». Народу без этой веры было бы тяжело жить.

А тут дума­ется: «Если у нас грех, неправда и иску­ше­ние, то все равно, есть на земле там-то, где-то святой и высший; у того зато правда, тот  зато знает правду; значит не уми­рает она на земле, а стало быть когда-нибудь и к нам перей­дет и водво­рится по всей земле, как обе­щано» (Братья Кара­ма­зовы, 1881 г., стр. 53). Иметь живой образ свя­то­сти — это дей­стви­тельно духов­ная потреб­ность, отрад­ная для народа, Среди жизни, испол­нен­ной поро­ков, злобы и лжи, для нашего народа отрадна и ничем не заме­нима мысль и созна­ние, что есть, и близко — в нашей же несо­вер­шен­ной жизни, чело­век, кото­рый стоит выше дрязг житей­ских, служит правде, умеет ука­зать путь к правде и другим и как немер­ца­ю­щая лам­пада, осве­щая непро­гляд­ную тьму, горит духом, пред­ста­тель­ствуя за всех пред Богом. И раз про­нес­лась молва чрез какого-нибудь стран­ника Божия о вели­ком каком-либо подвиж­нике, друге и учи­теле, потя­нется пра­во­слав­ный люд с посо­хом и котом­кой за спиной, не стес­ня­ясь ни про­стран­ством, ни вре­ме­нем, к святым местам, пови­дать немир­ских людей, ближе сто­я­щих к Богу, при­не­сти пред ними пока­я­ние и научиться, как жить по Божьи. Пишу­щему эти строки два раза сту­ден­том Духов­ной Ака­де­мии при­шлось побы­вать у раде­теля скорб­ных и силь­ного молит­вен­ника отца Иоанна в Крон­штадте и быть оче­вид­цем этой изда­лека при­быв­шей мно­го­ты­сяч­ной толпы, жаж­дав­шей видеть,  испро­сить помощь и бла­го­сло­ве­ние «от батюшки». И такая кар­тина, как общая испо­ведь в церкви, пого­лов­ный плач не изгла­дится во всю жизнь. Тро­га­тельно видеть тысячи устрем­лен­ных глаз на то лицо, кото­рое толпа счи­тает своим вождем, нельзя не рас­тро­гаться при виде этих взгля­дов, полных выра­же­ния веры, надежды, любви и сокру­ше­ния. Велико и обширно бывает вли­я­ние такого духов­ного вождя — хра­ни­теля правды Божией. Его лич­ность, слово его, его пример неот­ра­зимо дей­ствуют на вос­при­им­чи­вую почву, про­буж­дая и под­ни­мая засо­рен­ное нрав­ствен­ное чув­ство, вызы­вая к добру и правде, иногда прямо даже пере­рож­дая жизнь. Ука­зы­вают при­меры, как после одной только встречи, раз­го­вора с подоб­ным духов­ным вождем неко­то­рые лич­но­сти изме­няли свою преж­нюю скуч­ную и гре­хов­ную жизнь на крот­кую, бла­го­де­ю­щую и бого­угод­ную. За хри­сти­ан­ским зна­ме­нем идут охотно и бодро, когда его несут руки духов­ного вождя-героя. И бла­го­да­ре­ние Богу, такие силь­ные зна­ме­носцы, по наблю­де­нию исто­ри­ков, выдви­га­ются в самое нужное время, т.е. во время упадка веры и нрав­ствен­но­сти, и ими не оску­де­вает Пра­во­слав­ная Русь. И одного такого силь­ного зна­ме­носца и све­тиль­ника доста­точно для целого народа. Так в ветхом завете Гос­подь ищет среди еврей­ского народа народ­ного защит­ника — хра­ни­теля, могу­щего отвра­тить Его гнев. Искал Я у них, — гово­рит Гос­подь устами Про­рока, — чело­века, кото­рый бы поста­вил стену и стал бы предо Мною в про­ломе за сию землю, чтобы Я не погу­бил, и не нашел (Иез.22:30). Когда свя­того Епи­фа­ния епи­скопа Кипр­ского спро­сили, доста­точно ли одного пра­вед­ника для уми­ло­стив­ле­ния Бога, он отве­чал: «Доста­точно, ибо Сам Бог сказал: аще обря­щете еди­ного мужа, тво­ря­щего суд и ищу­щего веры, мило­серд буду всему народу (Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 88)

О вели­ком зна­че­нии для рус­ского народа такого духов­ного оазиса, как Оптина Козель­ская пустынь можно судить с ука­зан­ной точки зрения. Старец Леонид, насто­я­тель Моисей, старцы Мака­рий и Амвро­сий, насто­я­тель Иса­а­кий были, можно ска­зать, такими духов­ными вождями, нуж­ными и доро­гими для народа. И стала таким духов­ным оази­сом Оптина пустынь именно бла­го­даря осо­бому своему учре­жде­нию мона­ше­скому, — бла­го­даря стар­че­ству. Яви­лось стар­че­ство здесь срав­ни­тельно недавно. Вос­ста­но­ви­те­лем пре­да­ний стар­че­ства и наса­ди­те­лем его в России счи­та­ется вели­кий мол­дав­ский старец Паисий Велич­ков­ский. Родив­шись в Пол­таве в 1722 году. Паисий ушел три­на­дцати лет в мона­стырь Любиц­кий, на Днепре, пожив затем в Мед­ве­дов­ской оби­тели, Киев­ской лавре, он три года жил в мол­дав­ских скитах, где руко­во­ди­те­лями его были бого­муд­рые старцы — старец Михаил и схи­мо­нах Онуф­рий. «От оных бо отец ура­зуме, — гово­рит древ­ний жиз­не­опи­са­тель Паисия, — что есть истин­ное послу­ша­ние, от него же рож­да­ется истин­ное сми­ре­ние, совер­ша­ется умерщ­вле­ние своея воли и рас­суж­де­ния, и всех, яже мира сего, еже есть начало и конец нескон­ча­е­мый истин­ного мона­ше­ского деяния». Свое подвиж­ни­че­ское и послуш­ни­че­ское обра­зо­ва­ние Паисий кончил на Афоне. Вер­нув­шись во Влахию, он осно­вал обще­жи­тель­ный мона­стырь и Дро­го­мирне, где «мно­гими труды и сле­зами древ­ний мона­ше­ский еди­но­душ­ный чин обнови», немало потру­дясь и в пере­воде святых отцов-подвиж­ни­ков. Умер Паисий насто­я­те­лем мона­стыря в Нямце в 1794 году, семи десяти двух лет. В основу мона­стыр­ской жизни Паисий поло­жил стар­че­ство. Для XIX века Велич­ков­ский был тем же, чем пре­по­доб­ный Сергий для XV сто­ле­тия: у нас на Руси он был успеш­ным наса­ди­те­лем истин­ного мона­ше­ства, кото­рое, явив­шись на Русь с Востока вместе с хри­сти­ан­ством, начало падать с реально-прак­ти­че­ского Пет­ров­ского вре­мени. В Опти­ной Козель­ской пустыни, как известно, стар­че­ство бла­го­устро­ено было стар­цем Лео­ни­дом, духов­ным сыном и другом уче­ника о. Паисия Велич­ко­ве­кого — схи­мо­наха Фео­дора, в трид­ца­тых годах нашего сто­ле­тия; после Лео­нида († 1841 г.) стар­цами были упо­мя­ну­тые Мака­рий († 1860 г.) и Амвро­сий, недавно почив­ший в († 1891 г.).

Среди лесов, в стране дале­кой и глухой,
Оби­тель мирная издавна при­юти­лась,
Стеною белою от мира огра­ди­лась
И в небо шлет мольбу за пла­мен­ной моль­бой.
Здесь храмы… иноки… и много лет живет
В лесу, в скиту святом, здесь старец про­зор­ли­вый;
Но мир о нем узнал: рукой нетер­пе­ли­вой
Стучит уж в дверь к нему и про­сится народ…
Им принят всякий здесь: и барин и мужик,
Бога­тый и бедняк, — всем нужен старец чудный:
Струей цели­тель­ной в вол­не­ньях жизни труд­ной
Здесь уте­ше­нья бьет духов­ного родник.
Здесь хорошо; здесь можно отдох­нуть
Душой уста­лою в борьбе за правду Божью,
И свежих сил здесь можно почерп­нуть
На новый, гроз­ный бой с без­ве­рием и ложью.

Насто­я­щий труд имеет своей зада­чей с рели­ги­озно-пси­хо­ло­ги­че­ской точки зрения рас­крыть учение святых отцов-аске­тов — древ­них учи­те­лей подвиж­ни­че­ства и рус­ских оптин­ских и других аске­ти­че­ских совре­мен­ных писа­те­лей об особом мона­ше­ском устро­е­нии — стар­че­стве, о его несо­мнен­ных доб­ро­де­те­лях, выяс­нить всю необ­хо­ди­мость стар­че­ства в жизни мона­ше­ства, зна­че­ние его для окорм­ля­е­мых уче­ни­ков и самого окор­ми­теля — старца1.

Хотя учение и настав­ле­ния подвиж­ни­ков отно­си­лись к подвиж­ни­кам же, но они имеют боль­шое зна­че­ние и инте­рес и для вся­кого миря­нина, рев­ну­ю­щего о своем спа­се­нии. У мона­ше­ству­ю­щих и у мирян при раз­лич­ном внеш­нем устро­е­нии  одна и та же цель — быть истин­ными хри­сти­а­нами; тре­бо­ва­ния для этого от тех и других оди­на­ковы, ибо «един Гос­подь, едина вера, едино кре­ще­ние» (Еф.4:5); сред­ства к тому и пас­тыр­ство у тех и других посу­ще­ству одни и те же. Вопрос о при­ме­не­нии высо­ких истин хри­сти­ан­ства и жизни раз­ными подвиж­ни­ками имеет важное зна­че­ние для вся­кого хри­сти­а­нина. Как ни просты, по-види­мому, те или иные истины Еван­ге­лия, они нам кажутся недо­ся­га­е­мыми, отвле­чен­ными. Кому не бро­са­лось в глаза, кого не при­во­дило в уныние это несо­от­вет­ствие, недо­ста­точ­ность связи между вели­кими сло­вами рели­гии и обы­ден­ной жизнью? Для нас важно видеть именно прак­ти­че­ское при­ме­не­ние в жизни разных хри­сти­ан­ских доб­ро­де­те­лей, нужно знать, как хри­сти­ан­ские истины при­ме­ня­лись или при­ме­ня­ются на деле обык­но­вен­ными же людьми среди обыч­ных усло­вий нашей жизни; проще говоря, нам нужны убе­ди­тель­ные при­меры житей­ского опыта, образы свя­того жития чело­ве­ком испы­тан­ные и Богом бла­го­сло­вен­ные. Без при­ло­же­ния на прак­тике истины Еван­ге­лия так и оста­ются отвле­чен­ными. Посему такие подвиж­ники, как, напри­мер, свя­ти­тель Тихон Воро­неж­ский, пре­по­доб­ный Сергий Радо­неж­ский, пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский, старцы оптин­ские и другие нам дороги, и нам важно знать их подвиги, знать, как они посту­пали среди нашей — рус­ской обы­ден­ной жизни. Хотя образ совер­шен­ства и на все вре­мена дан нам в лице Иисуса Христа, сами, однако, и упо­мя­ну­тые вели­кие подвиж­ники изу­чали и под­ра­жали в своей жизни кому-нибудь из прежде про­си­яв­ших святых. Святой Мака­рий Вели­кий, напри­мер, учился и под­ра­жал свя­тому Анто­нию Вели­кому, святой Иоанн Зла­то­уст под­ра­жал свя­тому апо­столу Павлу, свя­ти­тель Тихон Воро­неж­ский был «рев­ни­тель Зла­то­устого», а епи­скоп Феофан и Иере­мия-отшель­ник сле­до­вали стопам свя­того Тихона.

Аскет в душе — рус­ский народ глу­боко чтит подвиж­ни­ков, ищет в их жизни при­ме­ров для под­ра­жа­ния, и люби­мым чте­нием для него, кроме Житий Святых, явля­ются пате­рики и тво­ре­ния подвиж­ни­ков: свя­того Исаака Сири­я­нина, пре­по­доб­ного Иоанна Лествич­ника и других. Рус­ский раскол на том и дер­жится, что люди стоят не за пра­вила, а за образцы спа­се­ния, желают вос­про­из­во­дить цели­ком былое — и внеш­нюю обста­новку, среди кото­рой спа­са­лись наши предки. Вопрос о том, как спа­саться и как спа­са­лись, имеет суще­ствен­ное зна­че­ние. «Двое из заме­ча­тель­ных покой­ных оптин­ских стар­цев, — гово­рит старец же оптин­ский Амвро­сий, — часто гова­ри­вали, — один: искус­ство — поло­вина свя­то­сти; а другой, при чьих-либо ошиб­ках от неумест­ной рев­но­сти, всегда про­из­но­сил: свят, да неис­ку­сен, потому что неис­кус­ство при неумест­ной рев­но­сти часто может про­из­во­дить бес­тол­ко­вой пута­ницы не менее самого греха” (Сбор­ник писем старца Амвро­сия, ч. I, стр. 15). С этой точки зрения и небез­осно­ва­те­лен взгляд, что ищущим доб­ро­де­тели полез­нее читать пове­сти о подвиж­ни­ках и их нази­да­тель­ные и опыт­ные изре­че­ния, чем рас­суж­дать даже об источ­нике истины — Свя­щен­ном Писа­нии. «Авва Аммон, — гово­рится в одном пате­рике, — спро­сил одна­жды старца Пимена: если будет нужно гово­рить с ближ­ним, то как тебе кажется — лучше ли гово­рить с ним о Свя­щен­ном Писа­нии или лучше об изре­че­ниях и мыслях стар­цев? Старец сказал ему в ответ: если нельзя мол­чать, то нужно гово­рить об изре­че­ниях стар­цев, нежели о Свя­щен­ном Писа­нии Ибо гово­рить о Свя­щен­ном Писа­нии немало опас­но­сти» (Древ­ний Пате­рик, стр. 4).

Но сумел ли автор выпол­нить свою задачу, об этом он предо­став­ляет судить опыт­ным чита­те­лям. Чтобы понять и оце­нить такое жиз­ненно-прак­ти­че­ское мона­ше­ское устро­е­ние, как стар­че­ство, нужен опыт. Лишь старцы и послуш­ники вполне пони­мают зна­че­ние этого устро­е­ния. И тео­ре­ти­че­ское пись­мен­ное учение отцов-аске­тов понятно больше дела­те­лям — «эти книги (т.е. книги святых аске­тов) дела тре­буют», «дела святых деяньми читай», как харак­терно выра­жа­лись об этих оте­че­ских аске­ти­че­ских тво­ре­ниях оптин­ский насто­я­тель Моисей и оптин­ский старец Леонид. И прео­свя­щен­ный мит­ро­по­лит Гав­риил Петер­бург­ский и Фила­рет Мос­ков­ский, как известно, пере­вод аске­ти­че­ских тво­ре­ний, сде­лан­ный про­фес­со­рами ака­де­мии, пору­чали исправ­лять стар­цам. «Они, — гово­рил мит­ро­по­лит Гав­риил пере­вод­чи­кам отно­си­тельно этих справ­щи­ков, — хотя и не знают так как вы, гре­че­ского языка, но лучше вас знают из опыта духов­ные истины, непо­сти­га­е­мые только одним книж­ным уче­нием, и поэтому пра­виль­нее вас могут пони­мать смысл настав­ле­ний, содер­жа­щихся в этих книгах» (Пре­ди­сло­вие к житию старца Паисия Велич­ков­ского, стр. 11–12).

«Кто ведет речь о совер­шен­стве, о радо­ванни, или о без­стра­стии, — гово­рит Мака­рий Вели­кий, — не ощутив в себе их дей­ствен­но­сти и удо­сто­ве­ре­ния в них, упо­доб­ля­ется чело­веку, кото­рый при наступ­ле­нии днев­ного зноя идет пустым полем и, томясь жаждой, опи­сы­вает источ­ник, стру­я­щийся водою, изоб­ра­жая себя пьющим, так как засохли у него уста и язык от паля­щей жажды, — или чело­веку, кото­рый гово­рит о меде, что он сладок, но не вкушал его сам и не знает силы его сла­до­сти. Но на деле не всегда бывает так, как он гово­рит. Ибо, когда чело­век спо­до­бится со вре­ме­нем, хотя отча­сти, при­сту­пить к делу, тогда рас­су­дит он сам с собою: “Не так ока­за­лось, как пола­гал я. Иначе рас­суж­дал я, а иначе дей­ствует дух”» (Доб­ро­то­лю­бие, том 1, стр. 220).

Но в свое оправ­да­ние мы при­ве­дем слова свя­того Васи­лия Вели­кого: «Дела­юсь и я све­ду­щее и разум­нее себя самого из самого вопроса, научась мно­гому, чего еще не знал. И попе­че­ние об ответе бывает для меня учи­те­лем. Ска­зано: несмыс­ленну, вопро­сившу о муд­ро­сти, муд­рость вме­нится» (Притч. 17, 28, 1-е письмо свя­того Васи­лия Вели­кого к Амфи­ло­хию Икон. ч. 7). А здесь, у подвиж­ни­ков хри­сти­ан­ских, есть чему поучиться! Святой Иоанн Зла­то­уст, изоб­ра­жая совре­мен­ную ино­че­скую жизнь, гово­рит: «Приди и учись у иноков. Это — све­тиль­ники, сия­ю­щие по всей земле; стены, коими ограж­да­ются и под­дер­жи­ва­ются самые города. Они для того уда­ли­лись в пустыню, что бы научить и тебя пре­зи­рать суету мир­скую. Они, как мужи креп­кие, могут насла­ждаться тиши­ною и среди бури; а тебе, обу­ре­ва­е­мому со всех сторон, нужно успо­ко­иться и хотя мало отдох­нуть от непре­стан­ного при­лива волн. Ходи к ним чаще, дабы, очи­стив­шись их молит­вами и настав­ле­ни­ями от непре­станно при­ра­жа­ю­щихся к тебе скверн, ты мог насто­я­щую жизнь про­не­сти сколько можно лучше и спо­до­биться буду­щих благ. Как тот, кто взой­дет на высо­кое место, хотя бы и очень мал был, кажется боль­шим, так и те, вос­ходя в бесе­дах к высо­ким помыс­лам пра­вед­ных, и сами кажутся такими же, пока с ними пре­бы­вают» (Из беседы на Еван­ге­лие от Матфея).

Глава 1

Не иску­ше­ние ли житие чуло­веку  на земли (Иов.7:1).
Пустын­ным непре­стан­ное Боже­ствен­ное жела­ние бывает (Антиф. 1‑го гласа).

Жизнь чело­ве­че­ская часто срав­ни­ва­ется с морем. Неиз­ве­дан­ное в своей глу­бине, таин­ствен­ное, необо­зримо-без­бреж­ное, измен­чи­вое и непо­сто­ян­ное, то тихо-спо­кой­ное, то бурно-гнев­ли­вое и роко­чу­щее, море своим видом и своею жизнью дей­стви­тельно напо­ми­нает океан  жизни чело­ве­че­ской. Много в жизни чело­ве­че­ской таин­ственно-зага­доч­ного, неразъ­яс­ни­мого, неустой­чи­вого, то сти­хийно-сле­пого, то разумно-высо­кого, много здесь опас­ных тре­вол­не­ний и водо­во­ро­тов. И как жалка утлая чело­ве­че­ская ладья на этом необо­зри­мом глу­бо­ком страш­ном и неве­до­мом про­сторе! Как щепка, она носится часто бес­цельно, бес­плодно, вле­ко­мая все силь­ным духом вре­мени или дерз­ким свое­во­лием. Бес­си­лен чело­век разъ­яс­нить тайну жизни своей. Чело­век прежде всего сам для себя загадка, пред­став­ляет соеди­не­ние каких-то про­ти­во­по­лож­но­стей, чего-то несо­еди­ни­мого: то он, духов­ный, побеж­дает стра­сти и плоть, то он плот­ский, побеж­да­ется стра­стями и плотью, то он пре­смы­ка­ется по земле, то парит орлом в небе. В своей прак­ти­че­ской дея­тель­но­сти он все силы напря­гает к какому-то сча­стью, чего-то ищет, чего-то желает, увле­ка­ется то одним, то другим, суе­тится, а все как-то оста­ется неудо­вле­тво­рен­ным, неспо­кой­ным. Жела­ния даны ему без­гра­нич­ные, стрем­ле­ния необъ­ят­ные, а сила огра­ни­чен­ная, воля слабая. Бес­си­лен чело­век опре­де­лить свое место и цель жизни, бес­си­лен про­ник­нуть и за даль непо­годы, за гори­зонт окру­жа­ю­щего. Осмыс­лить свою жизнь, опре­де­лить свое место и цель чело­ве­че­ство в лучших своих пред­ста­ви­те­лях, однако, всегда пыта­лось. Зага­доч­ный вопрос о смысле и цели жизни чело­ве­че­ской, о душе, о таин­ствен­ном мире загроб­ном, о бытии над­мир­ном всегда стоял пред душев­ным взором мыс­ля­щего чело­века. И нельзя не решать ему этих суще­ствен­ных вопро­сов: от реше­ния их зави­сит самая жизнь чело­века, вся его жиз­не­де­я­тель­ность и жиз­не­спо­соб­ность. Всякое наме­ренно рав­но­душ­ное отно­ше­ние к этому вопросу или, наобо­рот, увле­че­ние им, удач­ное реше­ние его сейчас же отра­жа­ется в жизни. Подав­лен­ный в одну эпоху он с боль­шей силой встает и другую, не удачно решен­ный или нере­ша­е­мый он грозит смер­тью целому народу. Вся исто­рия чело­ве­че­ства пред­став­ляет из себя такое или иное реше­ние этого вопроса, все лучшее в жизни чело­ве­че­ства, все улуч­ше­ния и совер­шен­ство­ва­ния вызваны этим вечно реша­е­мым вопро­сом.

Где же искать реше­ние этой загадки, загадки таин­ственно-неразъ­яс­ни­мой жизни чело­века? Вся про­шед­шая и насто­я­щая исто­рия чело­ве­че­ства пока­зы­вает, что сам чело­век своими силами не может раз­ре­шить удо­вле­тво­ри­тельно загадку своей жизни. Углу­би­тесь в века минув­шие, посмот­рите на лучшие народы древ­но­сти: до чего доду­ма­лись они сами? Одни — егип­тяне — отве­чали на загадку жизни уче­нием о душе­пе­ре­се­ле­нии, земным бесc­мер­тием, хотели обес­смер­тить себя построй­кой вели­чай­ших пира­мид. Другие — греки — при­знают жизнь для жизни, для удо­воль­ствий, насла­жде­ний, для искус­ства. Третьи — рим­ляне — кладут и основу жизни раз­ви­тие своего желез­ного могу­ще­ства и воли, славу, но, захва­тив и пора­бо­тив мир, они не заво­е­вали неба и оста­лись, как первые и вторые, с неудо­вле­тво­рен­ными жела­ни­ями и стрем­ле­ни­ями. Вместе с дру­гими без­вест­ными наро­дами исчезли и эти народы, потому что у них не было истин­ной, осмыс­лен­ной раз­гадки жизни — корня жизни. Жизнь так и оста­лась для них зага­доч­ным сфинк­сом. Язы­че­ское чело­ве­че­ство — это жалкий, обре­чен­ный на земное ски­та­ние, вечный жид — Ага­сфер. Возь­мите, нако­нец, совре­мен­ных раци­о­на­ли­стов нашего XIX века, разных пант­си­стов, дар­ви­ни­стов, бес­поч­вен­ных аль­тру­и­стов, соци­а­ли­стов, эко­но­ми­че­ских мате­ри­а­ли­стов, — раз­ре­шают ли они удо­вле­тво­ри­тельно этот вопрос? Считая чело­века про­дук­том при­роды, а его нрав­ствен­ность про­дук­том эко­но­ми­че­ского обес­пе­че­ния, отри­цая духов­ность и сво­боду воли в чело­веке, пора­бо­щая сво­бод­ную лич­ность чело­века обще­ству и циви­ли­за­ции, мечтая о про­грессе, рав­но­прав­но­сти и обес­пе­чен­но­сти, не обре­кают ли они чело­века на земное неудо­вле­тво­ря­ю­щее сча­стье, на бес­ко­неч­ное иска­ние без цели обре­те­ния, не застав­ляют ли они чело­века копо­шиться только на земле, не под­ни­мая глаза к небу? Как бы высоки и гуманны не были стрем­ле­ния чело­века, он, подобно уче­ному гетев­скому Фаусту, не найдет себе ни в чем на земле удо­вле­тво­ре­ния: ни наука, ни искус­ство, ни поли­тика, ни все­об­щее мате­ри­аль­ное обес­пе­че­ние и равен­ство не запол­нят всего чело­века; и чело­век, подобно тому же неуго­мон­ному док­тору Фаусту, не может на чем-нибудь оста­но­виться и успо­ко­иться, отде­латься от заклю­чен­ного в нем самом Мефи­сто­феля. Само­обо­льщен­ному и уче­ному, пыта­ю­ще­муся своим умом опре­де­лить смысл жизни и осчаст­ли­вить чело­ве­че­ство, можно ска­зать то же, что сказал Ангел Уриил Ездре. «Ты и того, — гово­рил он, — что твое и с тобою от юности не можешь познать. Как же сосуд твой мог бы вме­стить в себе путь все­выш­него и в этом же, заметно рас­тлен­ном веке, понять рас­тле­ние, кото­рое оче­видно в глазах моих? Ибо как земля дана лесу, а море волнам его, так оби­та­ю­щие на земле могут разу­меть только то, что на земле, а оби­та­ю­щие на небе­сах могут разу­меть, что на высоте небес» (3‑я кн. Ездры, гл. 4).

На помощь сла­бому чело­веку в реше­нии этого вопроса идет Боже­ствен­ное Откро­ве­ние. Оно разъ­яс­няет раз­дво­ен­ность чело­века его исто­рией, его бес­со­зна­тель­ное недо­воль­ство зем­ными бла­гами — стрем­ле­нием к Богу и небу. Библия повест­вует о бывшем когда-то еди­не­нии чело­века с Богом, о рай­ском бла­жен­стве чело­века. Нару­ши­те­лем этого союза, и бла­жен­ства был сам чело­век, поже­лав­ший быть «яко бози». Трой­ствен­ная похоть чело­века; похоть плоти, похоть очей и гор­дость (1Ин.2:16) — поро­дила грех; а грех поро­дил смерть (Иак.1:14–15). Нару­ше­ние един­ства с Богом сов­па­дало с нару­ше­нием един­ства у чело­века и самом себе, — благая воля чело­ве­че­ская укло­ни­лась ко злу. Отсюда и раз­дво­ен­ность чело­ве­че­ского суще­ства. «Если бы не было паде­ния, не было бы и раз­де­ле­ния» (Святой Гри­го­рий Бого­слов).

Искра боже­ства, остав­ша­яся в чело­веке, напо­ми­нает ему о поте­рян­ном бла­жен­стве и побуж­дает снова искать его везде и вся­че­ски, «нача­ток духа имуще мы сами себе воз­ды­хаем» (Рим.8:23). Плач души чело­ве­че­ской о поте­рян­ном бла­жен­стве, смут­ное, как сно­ви­де­ние, вос­по­ми­на­ние о нем, у цер­ков­ных писа­те­лей срав­ни­ва­ется с сето­ва­нием и блуж­да­нием неве­сты, ищущей своего жениха, кото­рому она изме­нила. Эта неве­ста, смутно-неясно при­по­ми­ная преж­нее свое бла­жен­ство в чер­то­гах жениха, попав на мрач­ную и душную землю, с муче­нием и тоской ищет поте­рян­ное: днем спра­ши­вает солнце, а ночью луну и звезды, каждые сутки обходя с одним вопро­сом: не видали ли где того, кого ищет душа моя? (Свя­ти­тель Феофан Затвор­ник. Письма о хри­сти­ан­ской жизни. Вып. 1 и 2, Москва, 1891 г., стр. 168–169).

И звук его песни в душе моло­дой
Остался без слов, но живой.
И долго на свете томи­лась она,
Жела­нием чудным полна,
И звуков небес заме­нить не могли
Ей скуч­ные песни земли.
(М. Ю. Лер­мон­тов)

И вот после долгих тыся­че­лет­них поис­ков блуж­да­ю­щей неве­сты, после всех ее без­успеш­ных трудов и вопро­ше­ний, вдруг раз­дался по всей все­лен­ной эхом раз­не­сен­ный, крот­кий, любя­щий, всех при­зы­ва­ю­щий глас: «при­и­дите ко Мне вси труж­да­ю­щи­ися и обре­ме­нен­нии, и Аз упокою вы» (Мф.11:28). «Поте­рян­ное вами цар­ство при­бли­зи­лось. Покай­тесь и веруйте в Еван­ге­лие, и где нахо­жусь, там и вы будете… Аз путь истина и живот… » (Мф.4:17; гл. 7: Ин.14:3 и 6). Этот глас исхо­дит от Самого иско­мого и необ­ре­та­е­мого жениха — Христа: Он сжа­лился над заблуд­шею неве­стой Своей, — Сам пришел взыс­кать погиб­шую, увра­че­вать раны боля­щей и ука­зать ей путь в поте­рян­ный свет­лый чертог жениха. «Глав­ная цель Спа­си­те­лева домо­стро­е­ния во плоти состо­яла, — скажем сло­вами свя­того Васи­лия Вели­кого, — в том, чтобы при­ве­сти чело­ве­че­ское есте­ство в еди­не­ние с самим собою и Спа­си­те­лем, и, истре­бив лука­вое сече­ние,  вос­ста­но­вить пер­во­быт­ное един­ство, подобно тому, как наи­луч­ший врач цели­тель­ными лекар­ствами вновь свя­зы­вает тело, рас­торг­ну­тое на многие части» (Тво­ре­ния Васи­лия Вели­кого, т. V, стр. 423). Итак, еди­не­ние с Богом при­ше­ствием Христа, Его стра­да­ни­ями и крест­ною смер­тью вос­ста­нов­лено. Загадка жизни раз­ре­шена: чело­веку ука­зана высо­чай­шая цель — еди­не­ние с Богом, указан и путь к Богов­ме­ще­нию — путь Бого­упо­доб­ле­ния, само­со­вер­шен­ство­ва­ния. В любви к Богу, святой пра­вед­ной жизни — все сча­стье и бла­жен­ство чело­века (Ин.3:36; 17, 3; Мф. 19:17: Мрк.10:19; 16, 16 и др.). Не вне — не в земных благах, а внутри самого чело­века, в его чистой сове­сти, в победе духа над плотью, по ука­за­нию Спа­си­теля, нужно искать несрав­ни­мое с зем­ными сокро­ви­щами — цар­ствие Божие. «Цар­ство Мое, — гово­рил Спа­си­тель, — не от мира сего (Ин.18:36)… се бо цар­ствие Божие внутрь вас есть» (Лк.17:21). «Лест­ница цар­ства небес­ного, — гово­рит один подвиж­ник, — внутри тебя сокро­вена в душе твоей. Пот­щись войти во внут­рен­нюю свою клеть, и узришь клеть небес­ную, потому что та и другая одно и то же, и входя в одну, видишь обе» (Святой Исаак Сирин, сл. 2). «Поста­райся, — гово­рит  рус­ский подвиж­ник Паисий Велич­ков­ский, — обре­сти Иисуса Христа в сердце твоем: ибо кроме сердца нашего нигде в ином месте найти Его не можно. Сказал некто из святых: если в твоем доме сокро­вище зарыто, а ты про то не знаешь, то в таком случае с тобою точно так, как бы оного и не бывало» (Житие Паисия Велич­ков­ского, стр. 272). Это пости­же­ние цар­ства Божия дается чело­веку с боль­шим трудом — «цар­ство небес­ное нудится», путь к нему скорб­ный, тер­ни­стый (Мф.11:12). Рас­пя­тый на Гол­гофе тре­бует тер­пе­ли­вого кре­сто­но­ше­ния и от всех Своих после­до­ва­те­лей; «Аше кто хощет по Мне идти, да отвер­жется себе, и возь­мет крест свой, и по Мне грядет» (Мф.16:24), «Жизнь и смерть пред­ло­жил я тебе — гово­рит пророк Моисей народу еврей­скому, пере­да­вая ему закон Синай­ский, — избери жизнь, дабы жил ты» (Втор.30:19). Пред­ла­гает и Хри­стос Спа­си­тель всем выби­рать жизнь или смерть, любовь к Нему или к миру, ибо любовь к миpy вражда на Бога и Он любит любя­ших Его (Притч.8:17), жить духом или пре­смы­каться и уме­реть плотью. «Аще по плоти живете, имате умрети, аше ли духом деяния плот­ские умерщ­вля­ете, живи будете» (Рим.8:13). «Иже Хри­стови суть, плоть рас­пяша со страстьми и похотьми» (Гал.5:24). Вслед за Хри­стом шли, по Его слову и при­меру жили и Апо­столы. «Обле­ка­ются Апо­столы в крест­ное все­ору­же­ние и пре­дают телеса свои на раны» (стих. Октоих). «Кто отлу­чит нас от любви Божией, — вос­кли­цает один из них, — скорбь или тес­нота, или гоне­ние, или голод, или нагота, или опас­ность, или меч?… ничто нас не может отлу­чить от любви Божией» (Рим.8:35). За апо­сто­лами прошел за Хри­стом сонм муче­ни­ков. «Святые муче­ники пре­по­беж­дают вели­кую скорбь и болезнь телес­ную, так что чело­ве­че­ская при­рода изне­мо­гает пред глу­би­ною их стра­да­ний, воз­му­ща­е­мая чудес­но­стью одного только зре­лища» (Святой Исаак Сирин, сл. 91). Ни пытки, ни тер­за­ния, ни костры не могли заста­вить их отречься от имени Христа, — с радо­стью при­ни­мая муче­ния за имя Его, умирая с именем слад­чай­шего Иисуса, они как и Апо­столы жили для Христа и уми­рали для Него. Прошло время муче­ни­ков: в IV веке хри­сти­ан­ская рели­гия объ­яв­лена доз­во­лен­ной и гос­под­ству­ю­щей в Рим­ской Импе­рии; не стало мучи­те­лей, но не стало вместе с тем и венцов муче­ни­че­ских. В это время на смену муче­ни­че­ства и яви­лось подвиж­ни­че­ство. Сонм муче­ни­ков сме­нился сонмом пре­по­доб­ных, муче­ния и казни, слу­жив­шие гор­ни­лом очи­ще­ния для душ, уне­ве­стив­шихся Христу, заме­ни­лись пусты­нею, скор­бями и само­озлоб­ле­нием подвиж­ни­ков. «Есть люди, — гово­рит пре­по­доб­ный Иоанн Колов, — кото­рые не только пре­зи­рают вре­мен­ное и сует­ное, но и не щадят своей жизни, изво­ляя, по слову Еван­ге­лия, поло­жить ради Христа свою воз­люб­лен­ную душу. Они любят смерть за Христа более всех насла­жде­ний и пре­ле­стей. Но как ныне нет гони­те­лей и вожде­лен­ная смерть не обре­та­ется скоро, то они ста­ра­ются поне­сти ее иным обра­зом, уста­нав­ли­вая про­дол­жи­тель­ное и насиль­ствен­ное умерщ­вле­ние самих себя. Они еже­дневно пре­тер­пе­вают тысячи болез­ней, постясь, под­ви­за­ясь мно­го­раз­лично…» (Свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов. Аске­ти­че­ские опыты, т. 1, стр. 519). Подвиж­ни­че­ство было про­дол­же­нием муче­ни­че­ства, — новый вид хри­сти­ан­ского само­от­ре­че­ния и кре­сто­но­ше­ния. Рас­пи­ная себе мир дев­ством и нес­тя­жа­нием, подвиж­ники послу­ша­нием и кре­сто­но­ше­нием ста­ра­ются рас­пять и себя миру (Гал.6:14) и таким обра­зом полу­чить венец муче­ни­че­ский. «Что такое крест? — спра­ши­вает святой Исаак Сирин и отве­чает; — Крест есть воля, гото­вая на всякую скорбь. Путь Божий есть еже­днев­ный крест» (сл. 35). «Поис­тине — это сверхъ­есте­ствен­ный и пре­чуд­ный подвиг — муче­ни­че­ство», — гово­рит пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник о подвиж­ни­че­стве (Лест­ница, 4, сл. 5), назы­вая его духов­ным испо­вед­ни­че­ством (сл. 4, 5). «Послу­ша­ние, — гово­рит другой подвиж­ник, — бес­кров­ное муче­ни­че­ство, где вместо членов отсе­ка­ется своя воля, вместо изли­я­ния крови извер­га­ются гре­хов­ные помыслы и поже­ла­ния» (Святой Феодор Студит, гл. 145). Что такое мона­ше­ство? Мона­ше­ство есть доб­ро­воль­ный, труд­ный подвиг, скреп­лен­ный обетом нес­тя­жа­ния, дев­ства и послу­ша­ния, созна­тельно (Лк.14:28) изби­ра­е­мый с целью Бого­упо­доб­ле­ния. Путем уеди­не­ния (монах — от греч. monos, один только), путем вообще особой (инок — иной) жизни и подви­гов, путем молитвы и упраж­не­ния (греч. askeo — искусно обра­ба­ты­ваю, упраж­ня­юсь — отсюда аскет) посвя­тив­ший себя Богу и ста­ра­ется постичь цар­ство небес­ное. Монах, по опре­де­ле­нию свя­того Фео­дора Сту­дита (Доб­ро­то­лю­бие, т. 4, гл. 258), есть тот, кто на еди­ного взи­рает Бога, еди­ного Бога желает, Богу еди­ному при­ле­жит, Богу еди­ному уго­дить ста­ра­ется, мир имеет к Богу, и мира между дру­гими винов­ни­ком бывает. «Мона­ше­ство есть с отре­ше­нием от всего непре­стан­ное умом и серд­цем пре­бы­ва­ние в Боге. Монах тот, у кого так устро­ено внут­рен­нее, что только и есть Бог да он, исче­за­ю­щий в Боге» (Свя­ти­тель Феофан Затвор­ник. Письма о хри­сти­ан­ской жизни, стр. 16–17).

Уда­ле­ние от мира, уеди­нен­ная жизнь в пустыне, келье, мона­сты­рях и скитах вызы­ва­ются невоз­мож­но­стью в мир­ской жизни, с ее соблаз­нами и раз­вле­че­ни­ями, отдаться нерас­се­янно и без­раз­дельно подвигу. Вода в неболь­шом потоке тогда только может при­не­сти пользу, напри­мер зем­ле­дельцу, если она течет все время и вся по одному руслу, если же она раз­де­ля­ется на потоки, то в каждом из них мало будет воды, и поток беc­по­ле­зен. И в миру, чтобы обсу­дить что-либо, обду­мать, тре­бу­ется уеди­не­ние. Осво­бож­дая чело­века от иску­ше­ния слуха, языка и взора Святой (Анто­нин Вели­кий), уеди­не­ние дает ему нужную само­со­об­раз­ность и само­по­зна­ние, обра­щая вни­ма­ние его на самого себя. «Ум, не про­сти­ра­е­мый чув­ствами на мир, к себе воз­вра­ща­ется» Святой (Васи­лий Вели­кий). В миру, как в мутной воде, трудно видеть себя, а в уеди­не­нии, осо­бенно в пустыне, как в усто­яв­шейся про­зрач­ной и свет­лой воде, как в зер­кале, видит чело­век свое лицо и свои недо­статки (Древ­ний Пате­рик, стр. 15).

Aввa Марк сказал аввe Арсе­нию: «Для чего ты бега­ешь от нас?» — Старец отве­чал ему; «Бог видит, что я люблю вас, но не могу быть вместе и с Богом и с людьми. На небе тысячи и мири­ады имеют одну волю, а у чело­ве­ков воли раз­личны. Нельзя же мне оста­вить Бога и быть с людьми» (Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 17). Опас­ность остаться в миру ни теплым, ни хлад­ным и таким обра­зом быть избле­вану (Апок.3:15–16), если прямо не хлад­ным, — жела­ние сосре­до­то­читься   в  Боге,   пре­даться   Ему все­цело застав­ляет подвиж­ни­ков вести жизнь уеди­нен­ную.

И Ангел мне сказал: иди, оставь их грады, В пустыне скройся ты, дабы огонь лам­пады, Тебе пове­рен­ной, до срока убе­речь, Дабы, когда тщету сует они познают, Воз­жаж­дут истины и света поже­лают, Им было б где све­тиль­ники свои воз­жечь…, (Майков) Самое мона­ше­ское подвиж­ни­че­ство (аске­тизм) про­яв­ля­ется в боль­шом неустан­ном труд­ни­че­стве, без­от­вет­ном послу­ша­нии, тер­пе­ли­вом пере­не­се­нии вся­кого рода скор­бей и иску­ше­ний, удру­че­нии, изну­ре­нии и умерщ­вле­нии раз­ными спо­со­бами плоти, чрез­мер­ном посте, молитве, лише­нии, само­озлоб­ле­нии и т.п. Аске­тизм не цель сама по себе, а сред­ство к само­от­ре­че­нию и совер­шен­ство­ва­нию духа и соеди­не­нию с Хри­стом. Он имеет целью путем подав­ле­ния плоти —дать про­стор духу, путем заглу­ше­ния воплей живот­но­сти — дать чело­веку услы­шать голос сове­сти, путем пога­ше­ния стра­стей — воз­греть в нем доб­ро­де­тели, путем укро­ще­ния в нем инстинк­тов зверя — про­явить и про­яс­нить образ Божий, путем пере­не­се­ния про­из­воль­ных скор­бей — научить пере­но­сить и непро­из­воль­ные. Одним словом, аске­тизм имеет целью помочь подвиж­нику совлечься вет­хого чело­века с его стра­стями и похо­тями, что бы облечься в нового. «Когда внеш­ний наш чело­век тлеет, то внут­рен­ним обнов­ля­ется» (2Кор.4:16); плоть сильна немо­щью духа и живет его смер­тью, и дух уси­ли­ва­ется за счет плот­ского начала, — воз­вы­ша­ется и растет его стес­не­нием и умерщ­вле­нием (Гал.5:17).

«Авва Даниил гово­рил, что по той мере, как туч­неет тело, исто­ща­ется душа, и напро­тив — по мере исто­ще­ния тела укреп­ля­ется душа» (Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 78).

Монах «учится умерщ­влять не тело, а стра­сти». «Нищета, скорбь, тес­нота и пост — вот работ­ные орудия мона­ше­ской жизни, венец ее — сми­ре­но­муд­рие» (Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 183, 60. 220). «Монах есть понуж­де­ние есте­ства все­гдаш­нее и неослаб­ное хра­не­ние чувств» (Иоанн Лествич­ник, сл. 1, стр. 4) и «зна­ме­ние монаха, по словам аввы Пимена (Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 230), в иску­ше­ниях позна­на­ется». «Если хочешь иметь дела ино­че­ские, — гово­рит Вар­са­ну­фий Вели­кий (отв. 203), — то воз­не­на­видь совер­шенно (свое я и мир), чтобы совер­шенно при­бли­зиться (к Богу). Воз­му­щайся (одним) усы­нов­ле­нием, чтобы полу­чить (другое) усы­нов­ле­ние. Пере­стань испол­нять жела­ния и исполни жела­ние. Уязв­ляй сам себя и врачуй себя сам. Умертви себя, и оживи себя. Забудь самого себя и познай самого себя». Итак, аске­тизм, имея основу для себя в Еван­ге­лии, со всеми его про­яв­ле­ни­ями выте­кает из при­роды духа чело­ве­че­ского: дух осво­бож­да­ется из цепей плоти заклю­че­нием именно этого самого при­став­ника, т.е. плоти, в оковы, ее пора­бо­ще­нием и умерщ­вле­нием.

Единое по суще­ству — мона­ше­ство и своем внеш­нем устрой­стве про­яви­лось в разных видах. «Все житие мона­ше­ское содер­жится в трех глав­ных устро­е­ниях и обра­зах подвига: или  в подвиж­ни­че­ском уеди­не­нии и отшель­ни­че­стве; или в том, чтобы без­молв­ство­вать с одним, или много с двумя, или, на конец, в том, чтобы тер­пе­ливо пре­бы­вать в обще­жи­тии» (Леств., сл. 1, 26).

Отшель­ни­че­ство в том состоит, чтобы вдали, в пустыне одному под­ви­заться; учре­ди­те­лем этого образа жизни мона­ше­ской был Анто­ний Вели­кий (послед­ние годы III века). Без­молв­ство­ва­ние с одним или двумя, назы­ва­е­мое сред­ним цар­ским путем, состоит в сожи­тии с одним или с двумя подвиж­ни­ками. У чело­века всегда есть потреб­ность в сооб­ще­стве спо­движ­ника: «Я поже­лал — гово­рит про себя Васи­лий Вели­кий (Древ­ние ино­че­ские уставы, стр. 216), — найти какого-либо брата, избрав­шего этот род жизни, чтобы вместе с ним пере­плыть скоро пре­хо­дя­щую волну сей (мона­ше­ской) жизни». Осно­ва­те­лем без­молв­ни­че­ского житель­ства, Скит­ского мона­ше­ства счи­та­ется святой Мака­рий Вели­кий (IV век). Обще­жи­тель­ное мона­ше­ство в том состоит, что целое обще­ство подвиж­ни­ков рабо­тает Христу под руко­вод­ством общего настав­ника — насто­я­теля оби­тели, пови­ну­ясь друг другу, нося тяготы друг друга и имея всe нужное к телес­ной потребе общим. Учре­ди­те­лем обще­жи­тель­ного мона­ше­ства был пре­по­доб­ный Пахо­мий Вели­кий (IV век). Но кроме этих чинов есть еще особый вид мона­ше­ского устро­е­ния — чет­вер­тый, или, строго говоря, тот же вид обще­жи­тель­ного и скит­ского мона­ше­ства, но усо­вер­шен­ство­ван­ный прак­ти­кой, с полным и стро­гим при­ме­не­нием обета послу­ша­ния к избран­ному старцу. Это особое устро­е­ние — есть стар­че­ство.

«Три есть сте­пени в пре­успе­ва­ю­щих в вос­хож­де­нии к совер­шен­ству: очи­сти­тель­ная, про­све­ти­тель­ная, таин­ствен­ная или совер­ши­тель­ная. Первая свой­ственна ново­на­чаль­ным, вторая — совер­шен­ным. По трем сим сте­пе­ням вос­ходя по порядку подвиж­ник воз­рас­тает до воз­раста Хри­стова — при­хо­дит в мужа совер­шенна, и меру воз­раста Хри­стова» (Ефес.4:13) — (Никита Стифат, 3‑я 100, гл. 41, Доб­ро­то­лю­бие, т. 5). Если теперь мы возь­мем подвиж­ника начи­на­ю­щего — ново­на­чаль­ного, то, спра­ши­ва­ется, какое из ука­зан­ных устро­е­ний для него лучше?

Каждое, хри­сти­ан­ское ли то или не хри­сти­ан­ское, учре­жде­ние должно оправ­ды­вать себя. Меркой при его оценке служат: а) цель, кото­рой служит это учре­жде­ние, а затем б) сте­пень пости­же­ния при его посред­стве этой цели. Чем выше цель — идеал, кото­рому служит извест­ное учре­жде­ние, с одной сто­роны, и чем лучше, срав­ни­тельно с дру­гими срод­ными ему учре­жде­ни­ями, оно отве­чает этой цели, с другой сто­роны, тем ценнее и пре­вос­ход­нее это учре­жде­ние. Все ука­зан­ные виды мона­ше­ского устро­е­ния имеют одну и высшую цель — пости­же­ние цар­ства Божия, все они зиждутся на Еван­гель­ском и Апо­столь­ском учении, во всех них были подвиж­ники, уго­див­шие Богу, про­си­яв­шие свя­то­стью и духов­ными даро­ва­ни­ями. Цель у них одна, и с этой точки зрения раз­ницы между ними нет. Но если мы по смот­рим на ука­зан­ные мона­ше­ские устро­е­ния со сто­роны удо­бо­при­ме­ни­мо­сти их к силам чело­века и срав­ним их, то найдем, что по учению святых отцов-аске­тов лучшим для ново­на­чаль­ного явля­ется стар­че­ство. Первое — уеди­нен­ное пустын­но­жи­тель­ство — сразу неудобно для ново­на­чаль­ного, во-первых, потому, что оно исклю­чает духов­ного руко­во­ди­теля, столь необ­хо­ди­мого, как увидим, для духов­ной жизни; а во-вторых, потому, что озна­чен­ная жизнь для ново­на­чаль­ного, не пре­тер­пев­шего скор­бей и не очи­стив­ше­гося от стра­стей, преж­де­вре­менна. Пустын­ное житель­ство святые отцы упо­доб­ляют Хри­стову рас­пя­тию на кресте, а житель­ство в сооб­ще­стве с дру­гими — стра­стям Хри­сто­вым и гово­рят (Вар­са­ну­фий Вели­кий, отв. 342): «Как прежде креста Вла­дыка наш Иисус Хри­стос пре­тер­пел многие доса­жде­ния и поно­ше­ния и после сего уже взошел на крест, так точно и никто не может достиг­нуть упо­ко­е­ния Свя­того и совер­шен­ного, если прежде не спо­ст­раж­дет Христу и не пре­тер­пит всех стра­да­ний Его, вспо­ми­ная слова Апо­стола: аще с Ним страж­дем, с Ним и про­сла­вимся» (Рим. 8:17).  Не сове­туют святые отцы немощ­ному, страст­ному, ново­на­ча­лыюму иноку всту­пать и в обще­жи­тель­ное мона­ше­ство. Но общего жития сове­туют избе­гать не потому, что оно не полезно — это полез­ней­шее мона­ше­ское устро­е­ние, и святой Васи­лий Вели­кий немало нахо­дил слов доста­точно вос­хва­лить высоту и вели­че­ство подоб­ного жития, он же пока­зал и все пре­иму­ще­ства мона­ше­ского обще­жи­тия, (простр. пра­вило 7), где подвиж­ни­кам удоб­нее испол­нять запо­веди, напри­мер запо­ведь о любви к ближ­нему, лучше можно узна­вать свои досто­ин­ства и недо­статки («во мно­же­стве братии лучше узна­ется душев­ное устро­е­ние и состо­я­ние». — Авва Доро­фей, поуч. 16, стр. 198; 4‑е изд., М., 1894 г.), более и более пре­успе­вать в первых («как кони на бегу ретятся опе­ре­дить друг друга: так и в добром брат­стве один дру­гого воз­буж­дает». — Лествица, сл. 1, 26-ii, 208) и исправ­ляться во вторых, обме­ни­ваться вза­имно даро­ва­ни­ями и услу­гами и т.п. Но при всем этом, обще­жи­тие тре­бует вели­кого тер­пе­ния и извест­ной уже доли совер­шен­ства, чего нельзя еще ожи­дать от ново­на­чаль­ного: в обще­жи­тии, кроме насто­я­теля, нужно всей братии и самым послед­ним пови­но­ваться, тер­петь от всех досаду, бес­че­стие, вменяя себя ни во что, — вес это не по силам немощ­ному, и тер­пе­ние, кото­рое сразу и изобильно здесь тре­бу­ется от него, должно быть пред­ва­ри­тельно и посте­пенно еще в нем вос­пи­тано. Кроме того, в обще­жи­тии можно быть или совсем без руко­во­ди­теля, так как насто­я­тель мона­стыр­ский, имея под руко­вод­ством мно­же­ство братии и сов­ме­щая в себе кроме пас­тыр­ских обя­зан­но­стей и другие, напри­мер хозяй­ствен­ные, иногда не может быть руко­во­ди­те­лем, или можно иметь много руко­во­ди­те­лей.

Похва­ляют святые отцы, срав­ни­тельно с выше­ука­зан­ными видами мона­ше­ского устро­е­ния, третий вид — путь сред­ний, цар­ский — спо­движ­ни­че­ство с двумя или тремя («блази два паче еди­наго» — Еклез. 4:10) как не тре­бу­ю­щее вели­кого тер­пе­ния, чудное и отрад­ней­шее, но и это устро­е­ние не пред­по­ла­гает непре­менно, как и обще­жи­тель­ное, одного, посто­ян­ного и опыт­ного духов­ного руко­во­ди­теля. И полное при­ме­не­ние духов­ного руко­вод­ства мы нахо­дим лишь в послед­нем, чет­вер­том виде мона­ше­ского устро­е­ния — в стар­че­ском устро­е­нии.  Стар­че­ство пред­по­ла­гает одного, посто­ян­ного, духов­ного, опыт­ного руко­во­ди­теля — старца, кото­рый окорм­ляет уче­ника, из уче­ника, как бы из какого-либо мате­ри­ала, своим руко­во­ди­тель­ством делает сосуд, вме­ща­ю­щий Бога, воз­вра­щает и воз­во­дит послуш­ника к Богу. По пол­ному при­ме­не­нию духов­ного руко­во­ди­тель­ства и по своему ясному, ско­рому и луч­шему ответу на цель мона­ше­ского аске­тизма стар­че­ское устро­е­ние — лучшее из всех видов, удоб­ней­шее для немош­ного ново­на­чаль­ного; стар­че­ское окорм­ле­ние явля­ется для уче­ника тем игом благим и бре­ме­нем легким, кото­рые дают покой.

Рас­смот­рим сна­чала: нужно ли и насколько нужно руко­во­ди­тель­ство в духов­ной жизни, а затем перей­дем и к самому стар­че­скому устро­е­нию.

Глава 2

Слу­шаяй вас, Мене слу­шает (Лк.10:16).
Пре­льсти­шася воз­ло­жив­шие упо­ва­ние на самих себе и возо­мнивши не обре­тати нужды в руко­во­ди­теле
(Лест­ница, сл. 1, поуч. 7‑е).

Нужен ли руко­во­ди­тель в духов­ной жизни для рев­ну­ю­щего о своем спа­се­нии ново­на­чаль­ного подвиж­ника? В самом деле, не может ли начи­на­ю­щий сам, один идти по пути совер­шен­ства без руко­во­ди­теля, руко­вод­ству­ясь лишь словом Божиим и Еван­гель­скими ука­за­ни­ями? Ведь в слове Божием указан образ совер­шен­ства, указан и путь к нему; к тому же, в исто­рии подвиж­ни­че­ства хри­сти­ан­ского есть при­меры такого рода, что подвиж­ники, твердо решив­ши­еся идти по Хри­сто­под­ра­жа­те­лы­ному пути, сами, без види­мых руко­во­ди­те­лей и лишь под води­тель­ством Бога, успе­вали: так, напри­мер, Павел Фивей­ский, Анто­ний Вели­кий, Мария Еги­пет­ская и другие. Правда, что образ совер­шен­ства и путь к нему (испол­не­ние запо­ве­дей и сове­тов) ука­заны Хри­стом в Еван­ге­лии, но не нужно забы­вать, что чело­век оста­ется всегда чело­ве­ком: искрен­нее, хотя бы огне­паль­ное, жела­ние не может сразу его изме­нить, он так немо­щен, свое­во­лен и слеп, что нуж­да­ется в посто­рон­ней и посто­ян­ной под­держке, одоб­ре­нии, понуж­де­нии, подроб­ных ука­за­ниях пути и т.п. И на пример успев­ших оди­но­ких подвиж­ни­ков нельзя ссы­латься. «Если неким из досто­чти­мых отцов, — гово­рят пре­по­доб­ные Кал­лист и Игна­тий, — слу­ча­лось и без подвига послу­ша­ния улу­чить Бого­твор­ное без­мол­вие и по Богу совер­шен­ство, то это бывает по осо­бен­ному Божию откро­ве­нию и притом очень редко. А что редко, как негде напи­сано, то не закон Церкви, как и одна ласточка не делает весны» (Доб­ро­то­лю­бие, т. 5, гл. 15). Эти люди «чудесно, по смот­ре­нию Божию, нарочно были позваны к тако­вому (уеди­нен­ному) житию, кото­рое совер­шен­ным и бес­страст­ным единым при­ли­че­ствует и Ангель­ской кре­по­сти тре­бует» (Паисий Велич­ков­ский, стр. 222–223) Эти люди — силь­ные избран­ники Божии, у кото­рых слово тож­де­ственно с делом: твер­дое наме­ре­ние — испол­не­ние, пока­я­ние — спа­се­ние, — состав­ляют исклю­че­ние. Может ли это исклю­че­ние слу­жить непре­лож­ным пра­ви­лом для ново­на­чаль­ного? Счи­тает ли он, страст­ный и немощ­ный, себя столь силь­ным, как эти избран­ники Божии? Если же он ждет для себя чудес­ного, то тем только иску­шает Бога. И святые отцы, опыт­ные аскеты, учат о необ­хо­ди­мо­сти духов­ного руко­во­ди­теля, о необ­хо­ди­мо­сти пред­ва­ри­тель­ной хри­сти­ан­ской педа­го­гики для ново­на­чаль­ного инока.

Да это так и есте­ственно: всякий чело­век не есть что-либо сразу данное, нет — он лишь имеет заро­дыш своего буду­щего «я», и телесно и духовно он вна­чале мла­де­нец и должен пройти извест­ные воз­расты по телу и по духу, чтобы прийти в меру воз­раста Хри­стова, в мужа совер­шенна. «Мона­ше­ское житие — искус­ство из искусств и наука из наук» (Доб­ро­то­лю­бие, т. 5, стр. 261) и тре­бует, как всякое искус­ство, ремесло и наука, пер­во­на­чаль­ного обу­че­ния у зна­то­ков и масте­ров. «Как жела­ю­щему изу­чить язык какого-нибудь народа недо­ста­точно быть самому себе настав­ни­ком, но он учится у людей, све­ду­щих в оном, и таким обра­зом дости­гает того, что гово­рит так же, как ино­стра­нец: так, я думаю, и жизнь сию, так как она идет не путем есте­ствен­ным, но отсту­пает от оного, по необык­но­вен­но­сти образа жизни, не иначе кто может в совер­шен­стве изу­чить, как под руко­вод­ством кого-либо опыт­ного в ней… Ибо не так прост этот образ жизни, чтобы по нужде можно было дове­рять соб­ствен­ному суж­де­нию, что для нас полезно; реши­мость на опыт в вещах неиз­вест­ных небез­опасна… И вра­чеб­ной науке душ — любо­муд­рию — есть нам полная воз­мож­ность научиться оттого, кто дол­го­вре­мен­ным и про­дол­жи­тель­ным опытом стяжал навык к ней. Юность боль­шей частью и во всяком деле — нена­деж­ный совет­ник и нелегко найти чело­века, кото­рый бы хорошо испол­нил какое-либо достой­ное заня­тие, если не при­зы­ва­лась им для уча­стия в совете ста­рость. Чем выше всех прочих заня­тий пред­по­ло­жена у нас цель, тем более мы должны соблю­дать осто­рож­но­сти; здесь нерас­су­ди­тель­ность каса­ется самой души и угро­жает опас­но­стью потер­петь такого рода ущерб, кото­рый состоит не в потере каких-нибудь благ, но в поги­бели самого себя, и во вреде соб­ствен­ной душе… Итак, прежде всего должно забо­титься о том, чтобы найти себе руко­во­ди­теля на сем пути и хоро­шего настав­ника, дабы по своей неопыт­но­сти не пойти по каким-нибудь новым непро­хо­ди­мым и укло­ня­ю­щимся от истин­ного пути доро­гам» (Святой Гри­го­рий Нис­ский, т. 7, стр. 384–387; Доб­ро­то­лю­бие, т. 1, стр. 614). Путь вопро­ше­ния других оправ­дан уже мно­гими при­ме­рами. «Как я могу разу­меть, если никто не наста­вит меня?» — вопро­шает вель­можа диа­кона апо­стола Филиппа (Деян.8:31); при­зван­ный апо­стол Павел посы­ла­ется для науче­ния к Анании (Деян.9:6) и после успеш­ной про­по­веди сове­ту­ется с апо­сто­лами; «да не вотще, гово­рит, теку или текох» (Деян.2:2). И святые отцы, подвиж­ники, даже вели­чай­шие из них, каковы Анто­ний Вели­кий, Мака­рий Еги­пет­ский, Пахо­мий Вели­кий, Илла­рион, Савва и другие, пред­ва­ри­тельно рас­спра­ши­вали о путях, сове­то­ва­лись и поко­ря­лись другим настав­ни­кам. Они, как выра­зился святой Афа­на­сий Вели­кий об Анто­нии Вели­ком, как мудрые пчелы соби­рали себе духов­ный мед у других подвиж­ни­ков, слагая его в свое сердце, как в улей. И спра­ши­вать у других святой Анто­ний считал столь спа­си­тель­ным делом, что и потом сам — учи­тель всех, он обра­щался с вопро­сами к какому-либо пре­успе­вав­шему уче­нику своему. Так, когда он полу­чил от импе­ра­тора Кон­стан­ция при­гла­ше­ние при­быть и Кон­стан­ти­но­поль, спро­сил уче­ника своего Павла Пре­про­стого: идти ему или нет? И после того как Павел сказал ему: если пой­дешь, будешь Анто­ний, а если нет — будешь авва Анто­ний, он остался (Доб­ро­то­лю­бие, т. 1, стр. 123).

Необ­хо­ди­мость руко­во­ди­теля для ново­на­чаль­ного обу­слов­ли­ва­ется и самою невоз­мож­но­стью его видеть себя в насто­я­щем свете, без­при­страстно познать себя и верно совер­шен­ство­ваться. Дело в том, что подвиж­нику при­хо­дится вести борьбу с самим собою, «не внеш­него врага нам надобно бояться: враг наш заклю­чен в нас caмиx. Воис­тину чело­веку над­ле­жит надвое рас­сечь себя» (Доб­ро­то­лю­бие, т. 2‑й, стр. 203). Явля­ясь наблю­да­те­лем и в то же время пред­ме­том наблю­де­ния и вклю­чая в самом себе врага и друга, подвиж­ник ново­на­чаль­ный не может сам по себе раз­ли­чить, что «наше и что от непри­я­те­лей наших», — его само­лю­бие часто побеж­дает благую волю, сла­дость стра­стей пле­няет душу и он, всту­пив на путь само­оправ­да­ния и сделок со своею сове­стью, сам не заме­чает своего само­пре­льще­ния и само­об­мана. Пси­хо­ло­гия и опыт досто­верно сви­де­тель­ствуют, что посто­рон­ним лицам совне яснее видно наше душев­ное устро­е­ние, сто­рон­ним наблю­да­те­лям присущ объ­ек­тивно-без­при­страст­ный взгляд на нас. Спра­ши­ва­ется: может ли боль­ной чело­век, каким явля­ется и должен созна­вать себя ново­на­чаль­ный, может ли боль­ной быть в одно и то же время врачом себе? Может ли он точно опре­де­лить болезнь свою и, если может, что сомни­тельно, — может ли он без­при­страстно про­пи­сать себе едкие, горь­кие лекар­ства, если того тре­бует болезнь? Нет, По сви­де­тель­ству опыта и без­при­страст­ное, вполне верное опре­де­ле­ние нашей болезни, и цели­тель­ные лекар­ства даются лицами посто­рон­ними, вра­чами-спе­ци­а­ли­стами. Ведь завзя­тые и извест­ные медики и то сами не лечат своих болез­ней, а обра­ща­ются за рецеп­тами против них к своим кол­ле­гам. «Всего труд­нее, — гово­рит святой Васи­лий Вели­кий, — знать и вра­че­вать себя самого, потому что людям при­рож­дено само­лю­бие, и каждый по при­стра­стию к самому себе пре­кра­щает истин­ный суд. Но удоб­нее может позна­вать и вра­че­вать нас другой, потому что судя­щего о других страсть само­лю­бия не затруд­няет в истин­ном рас­по­зна­ва­нии» (Подвиж. уст., т. 5, стр. 451). И кстати доба­вим, насто­я­щим судиею нашим может быть без­ко­неч­ная доб­рота, а после нее — воз­рож­ден­ный греш­ник или святой, чело­век, про­шед­ший испы­та­ния, мудрец. Это потому, что душа судит о душе по своему срод­ству с нею, через голос, через слова, через мол­ча­ние, через поступки, через взгляды. Доб­рота знает толк в доб­роте, пря­мо­ду­шие — в пря­мо­ду­шии, бла­го­род­ство — в бла­го­род­стве и т. п. И истинно знаешь цену только тому, что поте­рял, о чем сожа­ле­ешь.

Нужен руко­во­ди­тель и для всех подви­гов аске­тизма, для упраж­не­ния в скор­бях, лише­ниях и иску­ше­ниях, необ­хо­ди­мых для дела духов­ного само­со­вер­шен­ство­ва­ния; немощ­ный ново­на­чаль­ный не может один спра­виться с непро­из­воль­ными иску­ше­ни­ями и нала­гать на себя про­из­воль­ные. Неис­ку­шен­ный ново­на­чаль­ный подо­бен в данном случае необуз­дан­ному дикому коню, кото­рого нужно еще обу­чать. «Конь, пока с дикими живот­ными пасется в лесах, непо­ко­рен бывает людям. А когда он пойман, тогда для укро­ще­ния его нала­гают на него тяже­лую узду, пока не научится ходить чинно и прямо. Потом опыт­ный седок упраж­няет его, чтобы сде­лать спо­соб­ным к брани. Наде­вает на него воору­же­ния, разу­мею нагруд­ник и забрала, а преж­нюю узду вешают и при­во­дят в сотря­се­ние пред гла­зами его, что бы он привык и не пугался. Так обу­ча­е­мый он при­вы­кает к брани и едва почует и услы­шит бран­ный звук, сам с готов­но­стью идет на врагов со ска­ка­нием и ржа­нием» (Иов. 39, 25. Мака­рий Вели­кий, гл. 2, 23 б.). Кроме того, в деле совер­шен­ство­ва­ния, в деле при­об­ре­те­ния доб­ро­де­те­лей более, кажется, чем где-либо, должна быть посте­пен­ность, ровная и вни­ма­тель­ная «неот­дыш­ная» борьба. Опыт пока­зал, что ново­на­чаль­ный, часто рев­ност­ный вна­чале, скоро осла­бе­вает от чрез­мер­ного труд­ни­че­ства или его недо­ста­точ­но­сти. Сего­дня он побеж­дает стра­сти, а завтра, по сла­бо­сти или нера­де­нию, он допус­кает стра­стям пле­нить его ум и под­чи­ня­ется им; сего­дня он уме­ренно побуж­дает при­роду свою к доб­ро­де­тели, а завтра он пере­хо­дит, поло­жим, даже пре­делы уме­рен­ного дела­ния; но и в ослаб­ле­нии подвига, и в через­мер­ном подвиге — зло: доб­ро­де­тель не в изли­ше­стве, а в уме­рен­но­сти заклю­ча­ется («Только уме­рен­ному дела­нию цены нет» — святой Исаак Сирин, сл. 150). И святые отцы аскеты похва­ляют такую жизнь подвиж­ни­ков, кото­рая течет подобно малому, но посто­янно теку­щему ручейку, нико­гда не иссы­хав­шему, гова­ри­вал один из рус­ских стар­цев (Амвро­сий Оптин­ский: см. жиз­не­опи­са­ние архи­манд­рита Гри­го­рия Бори­со­глеб­ского. Душе­по­лез­ное чтение, 1892 г.). «Подобно тому, как лист сна­чала всегда бывает зелен, цветущ и красив, потом посте­пенно засы­хает, падает и нако­нец им пре­не­бре­гают и попи­рают его, так, — гово­рит авва Доро­фей (поуч. 5). — и чело­век, ни кем не управ­ля­е­мый, сна­чала всегда имеет усер­дие к подви­гам, потом усер­дие это мало-помалу охла­де­вает, и он, не имея никого, кто бы настав­лял его, под­дер­жи­вал и вос­пла­ме­нял в нем это усер­дие, (подобно листу) нечув­стви­тельно иссы­хает и падает». Нужен опять, значит, отец-руко­во­ди­тель как регу­ля­тор подвиж­ни­че­ства. Нако­нец и осо­бенно необ­хо­дим духов­ный руко­во­ди­тель на второй сте­пени совер­шен­ства подвиж­ника, при пере­ходе от дея­тель­ной жизни к созер­ца­тель­ной. По очи­ще­нии стра­стей дух парит ввысь и в своем воз­душ­ном полете он легко может попасть во власть князя воз­душ­ного, в сети врага нашего спа­се­ния, может впасть в так назы­ва­е­мую «пре­лесть», застрять в ней и даже погиб­нуть; и, конечно, чем выше подъем, тем опас­нее паде­ние. «Один легко побеж­да­ется врагом, кото­рый при­се­дит при путях Боже­ствен­ных, и горе еди­ному, егда падет, потому что не имеет чело­века, кото­рый бы поста­вил бы его на ноги» (Святой Гри­го­рий Нис­ский, т. 7, стр. 387). Святой Иоанн Кас­сиан, напри­мер, рас­ска­зы­вает о старце Ироне, кото­рый пять­де­сят лет провел в посте, трудах, бде­ниях и молитве, удив­ляя всех стро­го­стию подви­гов, но после, когда он возо­мнил остаться один со своим разу­мом и волею, принял сатану за ангела и по его нау­ще­нию бро­сился в пустой коло­дезь в надежде, что ангелы возь­мут на руках своих его, и раз­бился так что на третий день по его извле­че­нии из коло­дезя скон­чался (Собес. 2‑е, гл. 5). Святой Кас­сиан же упо­ми­нает еще об одном муже, как при­ни­мал он откро­ве­ния от беса, свет в келье видел и научен был при­не­сти в жертву сына, что, впро­чем, не слу­чи­лось;  двое рев­ни­те­лей подвиж­ни­че­ства устре­ми­лись в пустыню с надеж­дою, что Гос­подь про­пи­тает их, но из них один без пищи погиб, а другой едва спасся от голода, приняв пищу от дика­рей. Слу­чаев пре­ле­сти вообще можно встре­тить в жиз­не­опи­са­нии подвиж­ни­ков много, напри­мер в про­логе на 9 января и др. Огра­дить от козней диа­вола и пре­ле­сти, напра­вить пра­виль­ный полет ввысь может только духов­ный руко­во­ди­тель. Посему-то всеми отцами реши­тельно и запо­ве­ду­ется не при­сту­пать к созер­ца­тель­ной жизни без зна­ю­щих, про­шед­ших этот путь руко­во­ди­те­лей. «Если видишь юного, по своей воле вос­хо­дя­щего на небо, то удержи его ибо польза ему будет от сего (от удер­жа­ния)» (Святой Ефрем Сирин, сл. 35; Иоанн Колов — Вар­са­ну­фий Вели­кий, отв. 701).

«Итак, мы хотим выйти из Египта и бежать от Фара­она, то и мы имеем необ­хо­ди­мость, нужду в некоем хода­тае Моисее, кото­рый, стоя посреди деяния и виде­ния, воз­де­вал бы за нас руки к Богу» (Лествица, ст. 1, гл. 7). Стоя за духов­ное руко­вод­ство дру­гого, святые отцы рисуют всю пагуб­ность оди­ноч­ного само­чин­ного житель­ства. Так, при­ведя место из прит­чей Соло­мона: «имже несть управ­ле­ния, падают, якоже лист­вия, спа­се­ние же есть во мнозе совете» (Притч.11:14). Авва Доро­фей спра­ши­вает: чему в данном месте учит Святое Писа­ние? Оно уве­ще­вает нас, гово­рит он, не пола­гаться на самих себя, не счи­тать себя разум­ными, не верить тому, что можем сами управ­лять собою, ибо мы имеем нужду в помощи, нуж­да­емся в настав­ля­ю­щих нас по Бозе. Нет несчаст­нее и ближе к поги­бели людей, не име­ю­щих настав­ника в пути Божием. Спа­се­ние есть во мнозе совете. Ибо мы, когда дер­жимся своей воли и сле­дуем оправ­да­ниям нашим, тогда, делая, по-види­мому, доброе дело, мы сами себе рас­став­ляем сети и даже не знаем, как погиб­нем… Я не знаю дру­гого паде­ния монаху, кроме того, когда он верит своему сердцу. Неко­то­рые гово­рят: от того падает чело­век или от того, а я, как уже сказал, не знаю дру­гого паде­ния чело­века, кроме сего, когда чело­век после­дует самому себе. Нет ничего опас­нее, нет иного губи­тель­нее сего (Авва Доро­фей. поуч. 5 стр. 80, 81, 85) 2. «И кто исчис­лит все паде­ния, кото­рые слу­ча­ются с теми, кои не хотят при­бег­нуть к руко­во­ди­тель­ству мужей, уго­жда­ю­щих Богу?» (Святой Гри­го­рий Нис­ский, т. 7, стр. 388). «Воз­можно ли о том, кто живет иначе, т.е. без руко­во­ди­теля, само­угод­ливо и само­вольно думать, что он живет Боже­ствен­ною жизнию, — спра­ши­вают пре­по­доб­ные Кал­лист и Игна­тий — Никак отнюдь». И пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник гово­рит (сл. 26 и 237): «Как идущий без про­вод­ника легко сби­ва­ется с пути и заблуж­да­ется, так само­чинно про­хо­дя­щий мона­ше­скую жизнь легко поги­бает, хотя бы он знал всю муд­рость мир­скую» (Доб­ро­то­лю­бие. т. 5, гл. 14). Свя­шен­но­му­че­ник Петр Дамас­кин про­чи­тав книги Писа­ния и многих отцов, осмат­ри­вая всех людей всех веков, бес­ко­нечно раз­лич­ных по воз­расту, поло­же­нию и званию, и раз­мыш­ляя об их участи, делит их на два раз­ряда: на спа­са­е­мых и поги­ба­ю­щих — и зада­ется вопро­сом, что за при­чина сему, и какое начало нашему спа­се­нию или поги­бели? «После долгих трудов и сокру­ше­ний нашел я, — гово­рит он, — вот какое у святых отцов рас­суж­де­ние: начало вся­кого блага и вся­кого зла есть данный чело­веку разум, и по разуме — воля. Начав спа­се­ние: да оста­вит чело­век своя хоте­ния и разу­ме­ния и сотво­рит Божия хоте­ния и разу­ме­ния. Прежде закона, и в законе и во бла­го­дати много обре­та­ется спа­сен­ных потому, что они пред­по­чли разум Божий и волю Его паче своих разу­ме­ний и хоте­ний; и опять во все те вре­мена много обре­та­ется погиб­ших, поелику своя хоте­ния и разу­ме­ния пред­по­чли паче Божиих. Волю же Божию (и част­ных слу­чаях) узнать иначе нельзя, как чрез рас­суж­де­ние, и рас­суж­де­ние не свое, а утвер­жден­ное вопро­ше­нием име­ю­щих дар рас­суж­де­ния и опыт­ных. Только сим обра­зом узнаем, какая хощет Бог, чтоб мы про­хо­дили дела­ния. Если же не так, не можем спа­стися никак. Без сего даже и то, что мы почи­таем благим, не бывает на добро. — или потому, что небла­го­вре­менно, или потому, что не нужно» (Тво­ре­ния свя­того Петра Дамас­кина, кн. I. стр. 5. Москва, 1894 г.). Итак, святые отцы, рас­смат­ри­вав­шие немощь ново­на­чаль­ных, побеж­да­е­мых стра­стями, сиречь гневом, яро­стию, тще­сла­вием, зави­стью, мне­нием и прочим (ведь «пустыня усып­ляет стра­сти, — по Исааку Сирину (сл. 55), — но не иско­ре­няет их»), и мно­го­раз­лич­ные пре­ле­сти вражии само­лич­ному жела­нию после­ду­ю­щии, запре­щают пустын­ное житие («не сове­туют ниже след без­мол­вия видеть» (Лестица, ст. 1)). при­водя сви­де­тель­ство от писа­ния: горе еди­ному, аще впадет в уныние, или сон, или раз­ле­не­ние, или отча­я­ние, несть воздви­зай его в чело­ве­цех (Паисий Велич­ков­ский стр. 222–223). И жела­ю­щий идти по пути совер­шен­ства, но обхо­дя­щий настав­ле­ния и ука­за­ния других опыт­ных, по само­на­де­ян­но­сти и само­во­лию, не про­ти­во­ре­чит ли тем самым с пер­вого шага себе, своей цели? Не есть ли эта само­на­де­ян­ность та же гор­дость, само­от­вер­женно сокру­шить кото­рую в себе соби­ра­ется ново­на­чаль­ный подвиж­ник? Пре­по­доб­ный Вар­са­ну­фий Вели­кий (отв. 61) прямо, реши­тельно гово­рит: «Кто хощет совер­шенно узнать путь, но не идет с зна­ю­щим его совер­шенно, тот нико­гда не достиг­нет града небес­ного». «Бог чрез Боже­ствен­ное Писа­ние и отцов указал нам путь спа­се­ния, сказав: попроси отца твоего и воз­ве­стит тебе, старцы твоя и рекут тебе» (Втор.32:7).  При­водя же слова Вто­ро­за­ко­ния, святой Иоанн Кас­сиан гово­рит: «Оче­видно Гос­подь никому не откры­вает пути совер­шен­ства, кроме руко­во­ди­мых к оному духов­ными отцами» (Доб­ро­то­лю­бие, т. 2. гл. 10, стр. 152).

Одного или многих лучше иметь руко­во­ди­те­лей? Святые отцы подвиж­ники сове­туют иметь одного посто­ян­ного руко­во­ди­теля духов­ного. «Не всех вопро­шать надо, но одного того, кото­рому и других управ­ле­ние вве­рено… Ибо не всем при­над­ле­жит руко­во­дить и других… Мир­ству­ю­щие с тобою да будут мнози; совет­ницы же твои един от тысящ» (Сир. 6, 6 — святой Гри­го­рий Синаит; Доб­ро­то­лю­бие. т. 5, гл. 7). Один посто­ян­ный духов­ный руко­во­ди­тель лучше может и знать вопро­ша­ю­щего и лучше помо­гать. Рус­ская на родная посло­вица: у семи нянек дитя без глаза — имеет за себя осно­ва­ния.

Духов­ное руко­вод­ство в хри­сти­ан­ской церкви явля­ется не в одном виде. Самый обшир­ный и повсе­мест­ный вид пас­тыр­ства — пас­тыр­ство цер­ков­ное: епи­скопы и свя­щен­ники с одной сто­роны и миряне с другой. Второй и третий вид пас­тыр­ства осу­ществ­ля­ется в мона­ше­ской жизни — это насто­я­тель­ство мона­стыр­ское и отче­ство, или стар­че­ство. И здесь Божиим изво­ле­нием воз­ла­га­ется на одних руко­во­ди­те­лей ответ­ствен­ность за души вве­ря­е­мой им братии, а другие отдают себя духов­ному руко­вод­ству (руко­во­дить — взять за руки и вести ко спа­се­нию). Второе пра­вило второ-пер­вого Кон­стан­ти­но­поль­ского собора гласит о руко­вод­стве, как суще­ствен­ной потреб­но­сти мона­ше­ства: «отнюдь никого не спо­доб­ляти мона­ше­ского образа без при­сут­ства­ния при сем лица, дол­жен­ству­ю­щего прияти его себе в послу­ша­ние и имети над ним началь­ство и вос­при­яти попе­че­ние о душев­ном его состо­я­нии».

Как и где найти духов­ного руко­во­ди­теля? Вся­кому ли без­раз­лично может пре­даться ищущий совер­шен­ства и не име­ю­щим руко­во­ди­теля? Оче­видно, нет. «У добрых учи­те­лей, — гово­рит Васи­лий Вели­кий, — и уроки добрые, а у злых, конечно, злые. Если пору­чишь себя мужу, укра­шен­ному мно­гими доб­ле­стями, то соде­ла­ешься наслед­ни­ком благ, какие в нем» (Тво­ре­ния, т. 5, стр. 50), и «обра­ще­ние со свя­тыми я при­знаю всего более полез­ным» (т. 6, пос. 8). Живой пример неот­ра­зимо дей­ствует на людей, отсюда: живя с доб­ро­де­тель­ным и совер­шен­ным, мы сами, неза­метно для себя, усва­и­ваем свой­ства сожи­теля. На вопрос уче­ника: что мне делать, отче, для того, чтобы бояться Бога? — один опыт­ный старец, Паисий, отве­чал: «Иди, живи с чело­ве­ком, боя­щимся Бога, и тем самым, что он боится Бoгa, научит и тебя бояться Бога» (Авва Доро­фей. поуч. 4).

«Сбли­жайся с пра­вед­ными, — гово­рит пре­по­доб­ный Исаак (сл. 57), — и через них при­бли­зишься к Богу. Обра­щайся с име­ю­щими сми­ре­ние — и научишься их нравам. Ибо если воз­зре­ние на тако­вых полезно, то кольми паче учение уст их?». «Идущий по следам свя­то­сти, может при­об­щиться сей свя­то­сти… Как от одной горя­шей лам­пады пламя пере­да­ется и всем прочим све­тиль­ни­кам, кото­рые при­ка­са­ются к ней (и, несмотря на то, первый свет не умень­ша­ется, хотя чрез сооб­ще­ние в равной мере уде­ля­ется и заим­ству­ю­щим свой свет от него), так и свя­тость сей жизни пре­ем­ственно рас­про­стра­ня­ется от пре­успев­шего в оной на при­бли­жа­ю­щихся к нему, ибо истинно про­ро­че­ское слово, что обра­ща­ю­щийся с пре­по­доб­ным, непо­вин­ным и избран­ным и сам дела­ется тако­вым» (Тво­ре­ния свя­того Гри­го­рия Нис­ского, т. 8, стр. 389; Пс.17:26, 27). И святые отцы-аскеты сове­туют с тща­нием, осмот­ри­тельно изби­рать настав­ника.

«Слепец слепца аще водит, оба в яму впадут; довлеет бо уче­нику, да будет яко учи­тель его» (Мф.15:14, 10, 25). «Многие из стар­цев, — гово­рит святой Иоанн Кас­сиан, — вместо пользы — вред, вместо уте­ше­ния отча­я­ние при­чи­няют вопро­ша­ю­щим, и сие оправ­ды­ва­ется при­ме­ром» (Собес. 2‑е, гл. 10). «Не всякий, кто старец летами,  уже спо­со­бен к руко­вод­ству; но кто вошел в без­стра­стие и принял дар рас­суж­де­ния», — гово­рит много потер­пев­ший вреда от неопыт­ных стар­цев святой Петр Дамас­кин.

«Не вся­кому чело­веку откры­вай свои помыслы, — гово­рит святой Ефрем Сирин, — а только тем о коих дозна­ешь, что они духовны» (Доб­ро­то­лю­бие, т. 2, стр. 473). «Не всякий, пода­ю­щий совет, достоин дове­рен­но­сти, но только тот, кто прежде сам хорошо упра­вил сво­боду свою» (Святой Исаак Сирин, сл. 78). «При выборе старца не на того обра­щай вни­ма­ние, кто пре­клон­ных лет уже, — гово­рит авва Исайя, — но кто убелен веде­нием и опыт­но­стью духов­ной, чтобы не полу­чил ты вреда и не раз­мно­жи­лись стра­сти твои» (Доб­ро­то­лю­бие, т. 1, стр. 463).

Итак, «прежде вступ­ле­ния нашего на сей путь (путь жизни подру­ко­вод­ствен­ной), мы должны рас­смат­ри­вать, испы­ты­вать и, так ска­зать, иску­сить сего корм­чего, чтобы не попасть нам вместо корм­чего на про­стого гребца, вместо врача — на боль­ного, вместо без­страст­ного — на чело­века, обла­га­е­мого стра­стями, вместо при­стани — в пучину, и таким обра­зом не найти гото­вой поги­бели» (Лествица, сл. 4. поуч. 6). В пре­ду­пре­жде­ние ошибок при выборе старца святые отцы ука­зы­вают на доб­ро­де­тели и при­знаки, коими должен обла­дать хоро­ший руко­во­ди­тель. Лествич­ник в слове к пас­тырю назы­вает настав­ника врачом, учи­те­лем, книгу, в сердце напи­сан­ную, име­ю­щим и не от чело­века научен­ным, без­страст­ным, в Боге живу­щим и пр. «Пра­во­мыс­лие и опыт­ность настав­ника можно рас­по­знать, — гово­рит святой Анто­ний Вели­кий, — из того, согласно ли его слово с словом Божиим» (Доб­ро­то­лю­бие, т. 1, стр. 125). Святой Гри­го­рий Нис­ский при­зна­ками опыт­ного мужа постав­ляет: любо­муд­рие, без­стра­стие и оду­шев­лен­ную дея­тель­ность в доб­ро­де­тели (т. 7, стр. 389); Васи­лий Вели­кий — непо­гре­ши­тель­ность, знание Свя­щен­ного Писа­ния, без­стра­стие, любовь и под. (т. 5, стр. 45) «Не всех, — гово­рит святой Гри­го­рий Синаит (Доб­ро­то­лю­бие, т. 5, стр. 224), — вопро­шать надо, но одного того, кому и других управ­ле­ние вве­рено, кто жизнию бли­стает, будучи беден, многих бога­тит, по Писа­нию (2Кор.6:10), кто имеет Боже­ствен­ное рас­суж­де­ние (1Кор.12:10), именно, рас­суж­де­ние духо­вом, отли­ча­ю­щее лучшее от худ­шего мечом слова… Не мал же труд найти руко­во­ди­теля неза­блуд­ного ни в делах, ни в словах, ни в разу­ме­ниях». Не мал труд найти, доба­вим речь Сина­ита, такого совер­шен­ного руко­во­ди­теля потому, что таких совер­шен­ных подвиж­ни­ков мало, а не потому, чтобы трудно было их отли­чить и выде­лить из среды других. Когда корень свят, тогда и ветви святы, — внут­рен­нее совер­шен­ство про­яв­ля­ется невольно вне, люб­ве­обиль­ная и совер­шен­ная душа види­мою ста­но­вится для других. «Чья душа, — гово­рит святой Анто­ний Вели­кий (Доб­ро­то­лю­бие, т. 1, наст. 20, стр. 66), — дей­стви­тельно умна и доб­ро­де­тельна, — это обна­ру­жи­ва­ется во взоре, поступи, голосе, улыбке, раз­го­во­рах и обра­ще­нии. В ней все изме­ни­лось и при­няло бла­го­об­раз­ный вид». «Воз­де­лы­ва­тель худых помыш­ле­ний, — гово­рит пре­по­доб­ный Никита Стифат (Доб­ро­то­лю­бие. т. 5, 1, гл. 33), — мрач­ным и печаль­ным делает вид лица своего; — воз­де­лы­ва­тель же благих и бес­смерт­ных про­из­рас­та­ний в сердце, раду­ю­ще­еся и улы­ба­ю­ще­еся имеет лицо. Отсюда для всех, видя­щих добре, явно есть и бывает, кто нахо­дится еще в раб­стве нечи­стых стра­стей и кто осво­бо­дился от такого раб­ства зако­ном Духа». Можно ска­зать, что не одним видя­щим добре, но и зле видя­щим, по про­ти­во­по­лож­но­сти, виден сразу чело­век, сво­бод­ный от стра­стей: они бес­со­зна­тельно чув­ствуют в нем врага и нена­ви­дят его, как свет, пока­зы­ва­ю­щий невольно и обли­ча­ю­щий их тьму, не могшую стать светом. Так фари­сеи нена­ви­дели Христа и гнали Его за то именно, что Он, как свет Сам по себе, Своею жизнью невольно обна­ру­жи­вал их темные дела, был для них живою сове­стью.

Чело­век печать своего внут­рен­него «я», печать своей инди­ви­ду­аль­но­сти пола­гает реши­тельно на всем: опыт­ный взгляд, как известно, по почерку даже только пера верно судит о харак­тере писав­шего. Если зауряд­ных людей можем и на мело­чах рас­по­зна­вать, то тем более можем отли­чить людей необык­но­вен­ных, выде­ля­ю­щихся из толпы: они создают около себя какую-то осо­бен­ную атмо­сферу, и доста­точно при­бли­зиться к ним, взгля­нуть на них, что бы видеть это отли­ча­ю­щее их. «Как дра­го­цен­ное миро, — гово­рит святой Феодор Едес­ский (Доб­ро­то­лю­бие, т. 3, гл. 88), — хотя заклю­чено бывает в сосуды, но, нама­стив бла­го­уха­нием воздух жилища, не только близко к нему, но и вдали от него сто­я­щих испол­няет при­ят­ным ощу­ще­нием: так и бла­го­уха­ние доб­ро­де­тель­ной и бого­лю­би­вой души, всеми чув­ствами телес­ными будучи изда­ва­емо, всем, видя­щим сие, пока­зы­вает внутрь сокры­тую доб­ро­де­тель». «Как нося­щего аро­маты обна­ру­жи­вает бла­го­вон­ный запах и против воли его, так и име­ю­щий в себе Духа Гос­подня позна­ется по своим словам и по сми­ре­нию» (Лест­ница, сл. 26, поуч. 215). Итак, довольно верно можно опре­де­лить совер­шен­ного старца и по внеш­но­сти с пер­вого взгляда Иоанн Лествич­ник так опи­сы­вает стар­цев, кото­рых он видел в Египте (Лест­ница, сл. 4, поуч. 21): «Видел я укра­шен­ных белиз­ною анге­ло­вид­ною, кото­рые пришли в состо­я­ние глу­бо­чай­шего незло­бия и про­стоты упре­муд­рен­ной, про­из­воль­ной и бого­ис­прав­лен­ной. Ибо как лука­вый чело­век есть нечто двой­ствен­ное: один по наруж­но­сти, другой по сер­деч­ному рас­по­ло­же­нию, так про­стой не двой­стве­нен, но есть нечто единое. Про­стота же оных отцев была не без­рас­суд­ная и несмыс­лен­ная по при­меру старых людей в мире, кото­рых назы­вают выжив­шими из ума. По наруж­но­сти они были всегда кротки, при­вет­ливы, веселы: и слова, и нравы их были непри­творны, непри­нуж­денны и искренни, что не во многих можно найти; внутри же, в душе, они, как незло­би­вые мла­денцы, дышали Богом и настав­ни­ком своим, и на бесов и на стра­сти взи­рали твер­дым и стро­гим оком ума». Совер­шен­ных и опыт­ных стар­цев, таким обра­зом, отли­чать не трудно, но при выборе мы должны руко­во­диться еще и своей душев­ной поль­зой, т.е. кри­те­рием выбора должна слу­жить наша болезнь, если только мы сколько-нибудь познали себя. «Если ты пришел, — гово­рит тот же Иоанн Лествич­ник, — к неиз­вест­ному врачу и в неве­до­мую вра­чеб­ницу, то будь в ней как бы мимо­хо­дом; а между тем тайно рас­смат­ри­вай жизнь и духов­ную опыт­ность живу­щих там. Когда же от сил духов­ных худож­ни­ков и слу­жи­те­лей почув­ству­ешь пользу в твоих неду­гах, а осо­бенно если най­дешь между ними то, что и должно искать, т.е. вра­чев­ство против душев­ной над­мен­но­сти, тогда уже и при­ступи к ним.… и раз­дери пред ними, раз­дери хартию твоей воли» (Лествица, сл. 4, поуч. 94). «По каче­ству стра­стей наших должно рас­суж­дать, какому руко­во­ди­телю отдаться нам в пови­но­ве­ние, и сооб­разно с тем такого и избрать. Если ты невоз­дер­жен и удо­бо­пре­кло­нен на плот­скую похоть, то да будет твоим обу­чи­те­лем подвиж­ник и в отно­ше­нии к пище неумо­ли­мый, а не чудо­тво­рец и кото­рый готов всех при­ни­мать и уго­щать тра­пе­зою. Если ты высо­ко­ме­рен, то да будет твоим руко­во­ди­те­лем чело­век суро­вый и неуступ­чи­вый, а не крот­кий и чело­ве­ко­лю­би­вый. Нужно искать руко­во­ди­те­лей, при­лич­ных нашим неду­гам» (Лествица, сл. 4, поуч. 120). Нужно ска­зать, что святые отцы ука­зы­вают на иде­аль­ные черты стар­цев, сове­туют из совер­шен­ных выби­рать по сердцу своему старца, но таких руко­во­ди­те­лей мало. Как же быть, если нет подоб­ного совер­шен­ного настав­ника? Святые отцы вот что гово­рят на этот счет: «Молит­вами и сле­зами умоли Бога послать тебе руко­во­ди­теля без­страст­ного и свя­того» (Пре­по­доб­ный Симеон Новый Бого­слов, т. 5, гл. 33). «Если ты пре­бы­ва­ешь в обще­жи­тии, помо­лись усердно Богу, чтобы Он пока­зал тебе чело­века, кото­рый мог бы хорошо упасти тебя; ибо лучше назы­ваться уче­ни­ком уче­ника, а не жить само­чинно и оби­рать бес­по­лез­ные плоды своей воли» (Пре­по­доб­ный Симеон Новый Бого­слов; 12 слов в рус­ском пере­воде, сл. 7, Москва, 1869 г.). Важно при иска­нии искрен­нее жела­ние узнать волю Божию, молитва Богу и полное дове­рие к тому, что услы­шим, как к выра­же­нию воли Божией, а руко­во­ди­тель всегда най­дется.

«С вели­кою забот­ли­во­стью и вни­ма­тель­но­стью ищи руко­во­ди­теля, и если, по бла­го­дати Божией, най­дешь, а поис­кав, непре­менно най­дешь…» (Васи­лий Вели­кий, т. 5, стр. 51). «Еcли кто хочет истинно, — гово­рит авва Доро­фей, — всем серд­цем испол­нять волю Божию, то Бог нико­гда его не оста­вит, но вся­че­ски наста­вит по воле Своей. Поис­тине, если кто напра­вит сердце свое по воле Божией, то Бог про­све­тит и малое дитя ска­зать ему волю Свою.

Если же кто не хочет искренно тво­рить волю Божию, то, хотя он и к про­року пойдет, и про­року поло­жит Бог на сердце отве­чать ему сооб­разно с его раз­вра­щен­ным серд­цем, по Писа­нию: и пророк аще пре­льстится и речет слово, Аз Гос­подь пре­льстих про­рока того» (Иез.14:19. Поуч. 5), «И то дивно — гово­рит преосв. Феофан (Путь ко спа­се­нию, изд. 6‑е, стр. 259), — что ищу­щему искренно всегда пода­ется истин­ный руко­во­ди­тель. И руко­во­ди­тель, кто бы он ни был, всегда дает точное и верное руко­вод­ство, как скоро руко­во­ди­мый пре­да­ется ему всей душою и верою; — Сам Гос­подь уже блюдет такого пре­дан­ника. Молись, и Гос­подь укажет руко­во­ди­теля; пре­дайся руко­во­ди­телю, и Гос­подь научит его, как руко­во­дить тебя».

«Свой своего найдет». — гова­ри­вал оптин­ский старец отец Леонид, выра­жая тем, что искренно и от всей души ищу­щего спа­се­ния Бог при­ве­дет к истин­ному настав­нику: а кто при жела­нии спа­се­ния допус­кает в себе и чело­ве­че­ские рас­четы, двое­душ­ни­чает, не верит, сомне­ва­ется и само­оправ­ды­ва­ется, тот к такому настав­нику и совет­нику и попа­дет (Жиз­не­опи­са­ние, стр. 66). Магнит при­тя­ги­вает только срод­ное ему железо и сталь. «Ибо не непра­ве­ден Бог и не попу­стит, чтобы пре­льсти­лись те души, кото­рые с верой и незло­бием сми­ренно поко­рили себя совету и суду ближ­него» (Лествца, сл. 26, поуч. 110) «Гос­подь достой­ного руко­во­ди­теля изве­стит при­нять тебя, нести твои немощи. За два года Гос­подь сказал мне, что ты прий­дешь сюда», — гово­рит вели­кий старец уче­нику Иоанну (Пре­по­доб­ный Вар­са­ну­фий Вели­кий, отв. 1). Вера нико­гда и нигде не посра­мит. Ищи руко­во­ди­теля и най­дешь, если совер­шен­ного настав­ника не най­дешь, то, по воле Божией, и недо­стой­ный тебя окор­мит. Гос­подь научит его дать потреб­ное сердцу твоему, а без духов­ного руко­во­ди­теля обой­тись нельзя. Для мир­ских людей тако­вым руко­во­ди­те­лем Бого­из­бран­ным явля­ются пас­тыри-свя­щен­ники, а для мона­ше­ству­ю­щих — насто­я­тели или старцы. «Воз­на­ме­рив­ши­еся пови­но­ваться Христу, не бросай себя, подобно негод­ному сосуду… но, (так или иначе) найдя настав­ника, предай себя со вер­шенно упразд­нен­ным, ни во что вменив и отри­нув всякую свою волю, чтоб ока­заться тебе подоб­ным чистому сосуду и, что вло­жено и тебе доб­рого, хра­нить к своей похвале и славе» (Тво­ре­ния свя­того Васи­лия Вели­кого, т. 5, стр. 50). «Пре­дайся с таким рас­по­ло­же­нием, — гово­рит Васи­лий Вели­кий, — с каким мла­де­нец, томи­мый голо­дом, пови­ну­ется кор­ми­лице, зову­щей к при­ня­тию пищи; или с каким рас­по­ло­же­нием чело­век, жела­ю­щий сохра­нить жизнь при опас­но­сти, пови­ну­ется тому, кто подает ему сред­ства к спа­се­нию (Кратк. прав. отв. 166). Ибо Богу не то, что по при­нуж­де­нию, но что по доб­ро­де­тели исправ­ля­ется, любезно есть. Доб­ро­де­тель же от про­из­во­ле­ния, а не от нужды бывает». «Сложи бремя свое на рамена дру­гого и пере­плы­вешь сию вели­кую пучину, будучи под­дер­жи­ваем руками других» (Лествица, сл. 4. поуч. 5). «При­вяжи обре­ме­нен­ную ладью твою к кораблю отцев твоих, и они упра­вят тебя к Иисусу, могу­щему даро­вать тебе сми­ре­ние и силу, paзум, венец и весе­лие…» (Пре­по­доб­ный Вар­са­ну­фий Вели­кий, отв. 258).

Кто есть не во Христе, так тот против Христа;
Не может тот спа­стись, не знает он креста…
Кто б ни был ты таков, но помни, чело­век,
Не будешь друг Хри­стов — и не спа­сешься ввек.
Когда после­до­вать Спа­си­телю не ста­нешь,
Рас­суд­ком соб­ствен­ным всегда себя обма­нешь,
А ты, коль хочешь быть Хри­стов, — с того начни:
Всю полю умертви и плоть свою распни…
(Геор­гий затвор­ник Задон­ский)

Глава 3

Мудрые старцы — тук для братии, ума­ща­ю­щий и укреп­ля­ю­щий душу
(Святой Ефрем Сирин).

В чем заклю­ча­ется стар­че­ство? — Сущ­ность стар­че­ского устро­е­ния заклю­ча­ется и том, что из среды под­ви­за­ю­щейся братии, в скиту или обще­жи­тии, изби­ра­ется один, опыт­ный в духовно-аске­ти­че­ской жизни и заве­домо бла­го­че­сти­вый инок руко­во­ди­те­лем, духов­ным отцом, стар­цем. Доб­ро­воль­ные уче­ники идут во всякое время к избран­ному старцу, рас­кры­вают пред ним всю свою душу, откры­вают помыслы, поступки и жела­ния, спра­ши­вают сове­тов и по его бла­го­сло­ве­нию реши­тельно все делают. Духов­ные чада отка­зы­ва­ются от своей воли, мыслей и разу­ме­ний, все это пере­дают старцу-руко­во­ди­телю, без­условно, без­пре­ко­словно, без раз­мыш­ле­ния пови­ну­ясь ему. Осо­бен­ность стар­че­ского устро­е­ния, срав­ни­тельно с дру­гими видами мона­ше­ского житель­ства, как мы уже ска­зали, заклю­ча­ется именно в стро­гом и полном при­ме­не­нии обета послу­ша­ния по отно­ше­нию к руко­во­ди­телю старцу. «Даждь кровь и приими дух», «оставь свои хоте­ния и разу­ме­ния, чтобы сотво­рить Боже­ския хоте­ния и разу­ме­ния» — вот духов­ное знамя стар­че­ского устро­е­ния. Старец ста­но­вится для уче­ни­ков умом, сове­стию и серд­цем, чрез кото­рое кровь есте­ствен­ным обра­зом рас­пре­де­ля­ется, дви­жется и обра­ща­ется. Старец — это твер­дый дуб, около кото­рого воз­рас­тают обви­ва­ю­щи­еся круг него слабые рас­те­ния, в оди­ночку поги­ба­ю­шие от бурь и ветра.

Старец — это корм­чий корабля. «Жизнь чело­ве­че­ская — море, по кото­рому мы, как в корабль какой, в тело сие вошедши, мыс­ленно плывем и плывем непре­станно: день и ночь, в непо­году и бурю — и море это бед­ственно, и не только бед­ственно, но и длинно, сораз­мерно с длин­но­стью нашей жизни, и о нем столько страш­ных бурных вол­не­ний взды мается духами злобы, столько пира­тов — демо­нов напа­дает, пото­пить нас поку­ша­ясь, что и ска­зать нельзя (Пс.58:15, 16), Но дер­жать в руках кор­мило и бод­ренно вести корабль среди под­вод­ных камней, отме­лей и бурь, и иметь посто­янно очи обра­щен­ными на небо, при­смат­ри­ваться к звез­дам правды и по ним направ­лять пла­ва­ние, доста­вить корабль без­опасно в при­ста­нище спа­се­ния — в том дело и слу­же­ние сто­я­щего у кор­мила руко­во­ди­теля» (Святой Феодор Студит; Доб­ро­то­лю­бие, т. 4, гл. 308 и 36).

Сущ­ность и вся сила стар­че­ского руко­вод­ства — стар­че­ства — заклю­ча­ется в завете между стар­цем и уче­ни­ком, но кото­рому пред лицом Бога духов­ный отец — старец берет на себя дело руко­вод­ства души уче­ника ко спа­се­нию, а ученик без­бо­яз­ненно всего себя, с душою и телом, пре­дает настав­нику. «Если соблю­дешь мою запо­ведь, паче же Божию, испо­ве­даю, что отве­чаю за тебя в день оный, в кото­рый Бог имеет судить тайная чело­ве­ков». (Пре­по­доб­ный Вар­са­ну­фий Вели­кий, отв. 58), — гово­рит старец. «Как железо куз­нецу, предаю себя тебе, свя­тей­ший отче, в пови­но­ве­ние» (Лествица, сл. 4, 23), — гово­рил послуш­ник Исидор своему старцу.

Пол­ней­шее пре­да­ние себя, отре­че­ние от своей воли, мыслей и жела­ний, полная невме­ня­е­мость, омерт­ве­лость (Лествица, сл. 4, 3) — вот глав­ное тре­бо­ва­ние от уче­ника, жела­ю­щего жить под стар­че­ским окорм­ле­нием. При­ня­тие, очи­ще­ние и совер­шен­ство­ва­ние души уче­ника, реши­тель­ное уве­ре­ние в ее спа­се­нии, ответь за нее пред судом Божиим — вот обя­зан­но­сти старца. Таковы глав­ные усло­вия завета между уче­ни­ком и стар­цем. На почве хри­сти­ан­ской само­от­вер­жен­ной любви он только и воз­мо­жен. Отре­че­ние от своей воли ради воли Божией (Мф.16:24) не есть ли выра­же­ние само­от­вер­жен­ной любви к Богу со сто­роны уче­ника, как и мате­рин­ский уход, спо­стра­да­ние уче­нику и нрав­ствен­ная ответ­ствен­ность за него пред Богом: «аше в чесом обиде, или должен есть, мне сие вмени» (Филим.1:18), не есть ли выра­же­ние той же само­от­вер­жен­ной любим со сто­роны старца? Не скреп­ля­ется этот духов­ный завет и соки ника­кими пись­мен­ными доку­мен­тами, но крепко запе­чат­ле­ва­ется на скри­жа­лях сердца: неви­ди­мый для людей, он так оче­ви­ден уче­нику и старцу, что они, как по писан­ному, видят и чув­ствуют малей­шее нару­ше­ние его и укло­не­ние от него, читая то в сердце своем. Как крепок и нераз­ры­вен этот союз, можно судить по сле­ду­ю­щим двум при­ме­рам. Пре­по­доб­ный Феодор Студит пишет: «Один старец нало­жил запре­ще­ние на уче­ника за неис­пол­не­ние пове­ле­ния и, не успев дать раз­ре­ше­ния, умер. Ученик после его смерти ищет раз­ре­ше­ния от нало­жен­ного на него запре­ще­ния, но к кому он ни обра­щался, никто не осме­ли­вался испол­нить его просьбы и отсы­лал его к боль­шему; нако­нец ученик обра­тился к Кон­стан­ти­но­поль­скому пат­ри­арху Гер­ману со своею прось­бою, но ни пат­ри­арх, ни собран­ный им собор архи­ереев не могли раз­ре­шить епи­ти­мию старца, о кото­ром неиз­вестно даже, имел ли он сан свя­щен­ства» (Феодор Студит, оглас. поуч. 33).

Другой пример. В про­логе 15 октября повест­ву­ется; «Один сирий­ский послуш­ник нару­шил послу­ша­ние, воз­ло­жен­ное на него стар­цем, и, пре­зрев запре­ще­ние, ушел в Египет. Здесь, в Алек­сан­дрии, после долгих и вели­ких подви­гов он испо­ве­дал Христа и после истя­за­ний умер муче­ни­че­ски. Но когда хри­сти­ане хоро­нили его тело, почи­тая его уже святым, три раза слу­ча­лось, что на литур­гии после диа­кон­ского воз­гласа: «огла­шен­ные изы­дите», рака с телом этого муче­ника, ко все­об­щему удив­ле­нию, сры­ва­лась с места и неви­ди­мою силою уно­си­лась на паперть, а по окон­ча­нии литур­гии опять сама собою поста­нов­ля­лась во храме. Когда же узнали при­чину этого явле­ния, кро­ю­щу­юся в том, что стра­сто­тер­пец нару­шил послу­ша­ние и связан клят­вой старца, и при­гла­сили этого старца раз­ре­шить своего послуш­ника от запре­ще­ния, рака уже не тро­га­лась с места. При вели­ких подви­гах муче­ни­че­ства для увен­ча­ния подвиж­ника тре­бо­ва­лось еще,  значит,  раз­ре­ше­ние стар­че­ское»

Спро­сят: зачем такое полное под­чи­не­ние послуш­ника старцу, где же сво­бода нашей воли? Отве­чаем: по немощи своей чело­век не может цели­ком и сразу пре­даться Богу, сле­до­вать за Хри­стом, — он должен сна­чала при­вык­нуть к огра­ни­че­нию само­лю­бия, свое­во­лия и про­из­вола, посте­пенно отсе­кать свою волю само­от­вер­жен­ным испол­не­нием воли люд­ской ради Бога, чтобы взамен своей потом взять Божию волю, — должен сна­чала вос­пи­тать любовь и веру путем сожи­тия с чело­ве­ком, веру­ю­щим и любя­щим Бога, отдать свою волю и душу в душу и волю старца с тем, чтобы он предал их Богу. «Наша воля, — по словам аввы Пимена (Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 239; авва Доро­фей, поуч. 5), — есть медная стена между чело­ве­ком и Богом. Она есть как бы камень, про­ти­во­сто­я­щий, сопро­тив­ля­ю­щийся и про­ти­во­дей­ству­ю­щий воле Божией. И когда только чело­век оста­вит свою волю, он может ска­зать: о Бозе моем прейду стену, Бог мой, непо­ро­чен путь Его» (Пc.17:30, 31). «Кто хочет испол­нять волю свою, тот сын диа­вола… не пре­льщай­тесь от диа­вола и не сле­дуйте (вну­ше­ниям) своей воли, во вред себе, нико­гда не будет по воле вашей, ибо зло не истре­бит зла» (Пре­по­доб­ный Вар­са­ну­фий Вели­кий, отв. 548). Раз­ру­шить эту медную стену, оста­вить свою волю при помощи старца и хочет ученик. Ибо «мно­гими опы­тами дока­зано, что монахи нико­гда не могут поту­шить в себе пла­мень гнева, печали, нечи­стоты, не могут при­об­ре­сти истин­ного сми­ре­ния… если не научатся прежде под­чи­нять свою волю воле настав­ника» (Святой Иоанн Кас­сиан, см. ист. мона­ше­ства вост. П. Казан­ского, стр. 145).

Итак, под­чи­не­ние старцу — не отри­ца­ние сво­бод­ной воли чело­века: как слу­же­ние делу нрав­ствен­ного совер­шен­ство­ва­ния — сле­до­ва­ние за Хри­стом, раб­ство Ему, сво­бо­дя­щее от бре­мени грехов и стра­стей (Ин.8:32 и далее), так и под­чи­не­ние ради Его, и осо­бенно высо­кому совер­шен­ство­ван­ному духу, — есть под­чи­не­ние лучшим тре­бо­ва­ниям своего соб­ствен­ного духа. Здесь доб­ро­вольно пре­дают себя в раб­ство для того, чтобы ни их руко­пи­са­нии напи­сано было право нa сво­боду (Леств. 4, 5). Нe стес­не­ние здесь, значит, сво­боды, а стес­не­ние чисто живот­ного чело­ве­че­ского про­из­вола ради сво­боды истин­ных чад Божиих. Не тяже­лое раб­ское чув­ство нена­ви­сти в осно­ва­нии само­от­вер­жен­ного подвиж­ни­че­ства, а сво­бод­ная сынов­няя любовь к Отцу — Богу. Ведь нрав­ствен­ная хри­сти­ан­ская сво­бода заклю­ча­ется не в свое­во­лии, а в само­огра­ни­че­нии, как и поли­ти­че­ская — не в анар­хии, а в управ­ле­нии.

Что же такое старец?  Одного афон­ского монаха — духов­ника спро­сили, отчего в насто­я­щее время мало хоро­ших стар­цев. — «Оттого, — отве­тил он, — что теперь мало хоро­ших послуш­ни­ков. Первые обра­зу­ются из послед­них» (Жиз­не­опи­са­ние оптин­ского старца Лео­нида, прим., стр. 54). И это верно: старец — это инок, про­шед­ший путь послу­ша­ния, из послу­ша­ния же став­ший стар­цем — руко­по­да­те­лем других. Что слу­же­ние старца — про­дол­же­ние послу­ша­ния, то пока­зы­вает и самое его избра­ниe: он не сам напра­ши­ва­ется и берет на себя знание старца, но, подобно тому, как в древ­не­хри­сти­ан­ской церкви общий голос паствы изби­рал достой­ней­шего в епи­скопы и пре­сви­теры, и старца изби­рает братия. «Я, кажется, все бы бросил и сидел один в келии, это так, кажется, и жела­ется: да воля не моя», — гово­рил один рус­ский старец (Мака­рий Оптин­ский. Письма к мона­хи­ням, т. 4, стр. 78). Святой Иоанн Кас­сиан повест­вует, что в еги­пет­ских мона­сты­рях исклю­чи­тельно насто­я­тель­ство пору­ча­лось инокам, про­шед­шим опытно послу­ша­ние (Свя­ти­тель Игна­тий Брян­ча­ни­нов. Аске­ти­че­ские опыты, т. 1, стр. 541).

Самое назва­ние старец, есть точ­ней­ший пере­вод слова пре­сви­тер (по гре­че­ски presvis — ста­рей­ший, старик), — назва­ние, при­су­щее вся­кому пас­тырю-свя­щен­нику. Но не все, однако, старцы были свя­щен­ни­ками: у пре­по­доб­ного Паф­ну­тия Боров­ского (Житие 1 мая) в мона­стыре было до 700 братий, руко­во­ди­мых стар­цами, из коих не было ни одного свя­щен­ника. И нужно ска­зать, что откро­ве­ние помыс­лов пред стар­цами во испол­не­ние апо­столь­ского пре­да­ния: испо­ве­дайте друг другу согре­ше­ния, яко да иcцeлеeтe (Иак.5:16) не есть испо­ведь, как таин­ство. Старец не есть духов­ник, хотя может быть, и часто бывает, и им, а просто опыт­ный, при­ни­ма­ю­щий откро­ве­ния и дающий советы инок, и лишь тому дающий совет, кто сам к нему обра­ща­ется.

Ста­но­вясь стар­цем, изби­ра­е­мый берет на себя труд­ней­шим подвиг — подвиг послу­ша­ния и вели­кую ответ­ствен­ность за души, вве­ря­е­мые и вве­ря­ю­щи­еся ему; к нему отно­сятся стро­гие слова Иеговы: «Души их от руки твоея взыщу». Он ста­но­вится ответ­ствен­ным стра­жем за пови­ну­ю­щихся ему по апо­столь­скому завету: «Пови­нуй­теся настав­ни­кам вашим и поко­ряй­теся, тии бо бдят о душах ваших, яко слово воз­дати хотяще» (Евр.13:17). «Если ты от Бога полу­чил дар пред­ви­деть бури, то явно пред­воз­ве­щай о них нахо­дя­щимся с тобою в корабле. Если не так, то ты будешь вино­вен в кру­ше­нии корабля, потому что все с полною дове­рен­но­стью воз­ло­жили на тебя управ­ле­ние оного» (Лествица. Сл. к паст., гл. 5). «Если и тот, кто обла­дает словом на пользу, но не сооб­щает оного обильно, не оста­нется нена­ка­зан­ным; то какая, дума­ешь, воз­люб­лен­ный, опас­ность угро­жает тем, кото­рые дея­тель­ным своим содей­ствием могут помочь зло­ст­раж­ду­щим, и не помо­гают?

Избав­лен ты Богом? — избав­ляй других. Спасен? — и сам спасай вле­ко­мых на смерть. Искуп­лен? — не ску­пись на искуп­ле­ние умерщ­влен­ных демо­нами» (Там же, гл. 13). Самое пас­тыр­ское слу­же­ние старцу, попе­че­ние о спа­се­ние вве­ря­ю­щихся ему, внеш­нее управ­ле­ние ими и внут­рен­нее душев­ное бла­го­устро­е­ние их должно выра­жаться (поль­зу­емся сло­вами свя­ти­теля Фео­фана Затвор­ника) в сле­ду­ю­щем: кто ретив, направь как лучше; кто ослаб, воз­буди рев­ность: кто укло­нился в сто­рону, воз­веди на долж­ный путь: кто горем уби­ва­ется, утешь и вооду­шеви: кто берется не за то, что погоже, вра­зуми; поссо­ри­лись, при­мири: обида про­изо­шла, рас­суди право; бед­ность угне­тает, устрой помощь; не пони­мают чего, разъ­ясни; стра­сти кого одо­ле­вают, укажи, как спра­виться с ними. Так всегда — когда словом, когда делом, когда стро­го­стью, когда лаской, когда один, когда сообща, имея одно в виду, да будут все совер­шенны и ни в чем же лишены (Иак.1:4). Старец знает, что успех его слу­же­ния зави­сит от его нрав­ствен­ного совер­шен­ства: не столь сильно его слово, как жизнь, и чем нрав­ственно он выше стоить, тем боль­ший успех в своем слу­же­нии имеет. «Руко­вод­ство при­ме­ром дел, — гово­рит святой Гри­го­рий Нис­ский, — гораздо дей­стви­тель­нее, чем настав­ле­ние сло­вес­ное: всякое слово, без дел явля­е­мое, как бы ни было крас­но­ре­чиво состав­лено, подобно без­душ­ному изоб­ра­же­нию, кото­рому краски и цвета при­дают неко­то­рый вид живо­сти; а кто сотво­рит и научит («велий наре­чется в цар­ствии небес­ном» — Мф.5:19), тот есть истинно живой чело­век, цве­ту­щий кра­со­тою, дей­ству­ю­щий и дви­жу­щийся» (Тво­ре­ния, т. 7, стр. 383). «Пас­тырь, — по словам свя­ти­теля Тихона Воро­неж­ского, — не столп, сто­я­щий при пути и лишь пока­зы­ва­ю­щий дорогу в город и сам недвижно сто­я­щий, а пере­до­вой вождь других, отве­ча­ю­щий за других и за  них под­вер­га­ю­щийся напа­де­ниям» (Тво­ре­ния, т. 3. стр. 357). Старец учит тому, чему сам уже научился; «врачу, исце­лися сам»; и «врач — лишь ум, себя увра­че­вав­ший и других вра­чу­ю­щим тем, чем сам увра­че­вался» (Доб­ро­то­лю­бие, т. 3. гл. 44, бла­жен­ный авва Фалас­сий 2‑я 100). «Вели­кий стыд для настав­ника, — гово­рит Иоанн Лествич­ник, — молиться Богу о даро­ва­нии послуш­нику того, чего сам не стяжал» (Сл. к паст., гл. 3). Он должен «дея, учить», «не пред­ла­гать то пра­ви­лом, что сам не испол­нил делом» (Святой Анто­ний Вели­кий, Доб­ро­то­лю­бие, т. 1. стр. 101).

Духовно сли­ва­ясь с уче­ни­ками, старец подав­ляет в себе само­лю­бие и воз­гре­вает любовь. До чего воз­го­ра­лась и горела любовь стар­цев к немощ­ным послуш­ни­кам, можно судить по сле­ду­ю­щим при­ме­рам. Так, один вели­кий старец (Пре­по­доб­ный Вар­са­ну­фий) ранее всякой просьбы молился об уче­ни­ках. «Я прежде про­ше­ния вашего, — гово­рил он им, — ради горя­щей во мне любви Христа, ска­зав­шего: воз­люби ближ­него твоего, яко сам себе (Мрк.12:31), не пре­стаю день и ночь молиться Богу, чтобы Он сделал вас Бого­нос­ными. Я как отец хочу вклю­чить детей своих в свет­лые воин­ства цар­ские, тогда как они сами не забо­тятся о сем» (отв. 109). «Я сладце, — гово­рил он дру­гому, про­сив­шему у него хода­тай­ства пред Богом, — сладце пола­гаю душу мою на смерть за тебя; скажу тебе слово Руфи; да не будет ми раз­лу­ча­тися от тебя, но смерть раз­лу­чит между мною и тобою» (Руф.1:16. Отв. 57). «Я побо­лел, — гово­рит он же скор­бя­щему и сму­щен­ному от иску­ше­ния своему уче­нику, — побо­лел серд­цем так сильно, как ни когда, — осо­бенно вспом­нив слова Апо­стола: кто изне­мо­гает и не изне­мо­гаю? кто соблаз­ня­ется и аз не раз­жи­за­юся? (2Кор.11:29). И еще: аще страж­дет един уд, с ним страж­дут и все уди (1Кор.12:26). Если я и не поступлю по-апо­столь­ски, но слышал, что Апо­стол запо­ве­дал радо­ваться с раду­ю­щи­мися и пла­кать с пла­чу­щими» (Рим.12:15. Отв. 57).

Обиль­ная и само­от­вер­жен­ная любовь старца, есте­ственно, тре­бует обна­ру­же­ния и обна­ру­жи­ва­ется именно в спо­стра­да­нии сора­до­ва­нии и помощи всем обра­ща­ю­щимся к нему за сове­том. Все слу­же­ние старца — про­яв­ле­ние его любви. Спа­се­ние ближ­них старцы свя­зы­вают со своим и готовы ради помощи ближ­ним тер­петь уко­ризны и поно­ше­ния. — Защи­ща­ясь от завист­ли­вых наре­ка­ний, старец пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский гово­рил: «Поло­жим, что я затворю двери моей келлии. При­хо­дя­щие к ней, нуж­да­ясь в слове уте­ше­ния, будут зами­нать меня Богом отво­рить двери и, не полу­чив от меня ответа, с печа­лию пойдут домой… Какое оправ­да­ние я могу тогда при­не­сти Богу на страш­ном Суде Его?» (Житие пре­по­доб­ного Сера­фима, 1884 г., стр. 136)

На запре­ще­ние не при­ни­мать при­хо­дя­щих за сове­том мир­ских посе­ти­те­лей (на стар­че­ство смот­рели, как на нов­ше­ство) старец Леонид Оптин­ский гово­рит: «Пою Богу моему дон­деже есмь (Пс.145:2). Что же? берите, судите меня, если на то дана вам власть. Я живу и хожу пред Богом моим, живу для ближ­них моих, отки­нув всякое лице­ме­рие и страх мир­ского суда, я не боюсь никого, креме Бога. Когда совесть моя мирна, сердце весело играет, как у мла­денца, когда вся жизнь моя была одним днем слу­же­ния моему старцу и детям моим о Христе, то чего мне опа­саться?»,

«Хоть в Сибирь меня пошлите, хоть костер раз­ве­дите, хоть на огонь поставьте, я буду тот же Леонид. Я к себе никого не зову, а кто при­хо­дит ко мне, тех гнать не могу от себя. Осо­бенно в про­сто­на­ро­дии многие поги­бают от нера­зу­мия и нуж­да­ются в духов­ной помощи. Как могу пре­зреть их вопи­ю­щие душен­ные нужды?» (Жиз­не­опи­са­ние оптин­ского старца Лео­нида, стр. 64 и 48).

И старец Амвро­сий пишет в одном письме; «…могу ли я вас оста­вить, когда я, по недо­статку истин­ного рас­суж­де­ния, пре­зрел свое — душу и соб­ствен­ное спа­се­ние оста­вил на про­из­вол судьбы, мняся забо­титься о душев­ной пользе ближ­них. Не знаю, есть ли кто нера­зум­нее меня? Будучи немо­щен крайне телом и душою, беруся за дела силь­ных и здо­ро­вых душевно и телесно»…

В другом письме он же пишет: «Правду ска­зать, что мне не сле­до­вало бы учить лучших себя ради непо­треб­ства моего духов­ного; но мне жаль тебя, когда вижу, что враг тебе очень доса­ждает своими злыми коз­нями; и этой жало­стью побеж­да­юсь и убеж­да­юсь объ­яс­нять тебе такие вещи, кото­рые выше меня»… (Из писем старца Амвро­сия. Душе­по­лез­ное чтение. 1896 г.. январь и август, стр. 617). Любовь к немощ­ной братии побуж­дала и затвор­ни­ков остав­лять столь вожде­лен­ное для них молит­вен­ное уеди­не­ние. Один из них, Геор­гий, нахо­див­шийся в затворе в Задон­ском Бого­ро­диц­ком мона­стыре 17 лет († 1837 г.), гово­рил; «В каком я нахо­дился уте­ше­нии во дни моего уеди­не­ния! Желал бы все минуты жизни посе­тить оному, но жаль оста­вить вас без посе­ще­нии. Вы без меня впа­дете и уныние и сухость души, а потому и убеж­да­юсь я пожерт­во­вать для беседы с нами хотя малым вре­ме­нем» (Собра­ние писем Затвор­ника Геор­гия Гри­го­рова, стр. 26). Любовь откры­вала уста мол­чаль­ни­ков и дви­гала пер­стами их по хартии, застав­ляя писать. «Я, воз­люб­лен­ные, — гово­рит о себе «иску­шен­ный в десных и шуиих» святой Исаак Сирин, — поелику вдался в юрод­ство, то не могу сохра­нить тайну в мол­ча­нии, но дела­юсь несмыс­лен­ным для пользы братии, потому что такова истин­ная любовь: она не может содер­жать что-либо втайне от воз­люб­лен­ных своих» (сл. 38).

Само­от­вер­жен­ная, чисто мате­рин­ская любовь3 старца застав­ляет его брать на себя даже непо­силь­ное. — Когда один послуш­ник (Авва Доро­фей) просил вели­кого старца поне­сти его грехи, старец отве­чал: «Ты про­сишь о деле, пре­вы­ша­ю­щем мои силы, но нахожу тебе меру любви; по при­вер­жен­но­сти к тебе я беру на себя и понесу твое бремя» (отв. 19, Доро­фею4); «думай, что имею любовь к Богу— состра­да­тель­ному и мило­сти­вому Вла­дыке — я реша­юсь ска­зать: беру теперь на себя поло­вину твоего бре­мени (отв. 163). Если хочешь все воз­ло­жить на меня, то ради послу­ша­ния; при­ни­маю сие (отв. 164 ср. и отв. 10); дам ответ за тебя в день Суда (58)». «Бог знает, что ни часа, ни мгно­ве­ния ока не прой­дет без того, чтобы я не имел тебя в памяти и не молился за тебя (отв. 204)»… Нако­нец, из-за той же любви, в другом месте, подобно Моисею, молив­ше­муся Богу и гото­вому пре­дать себя за народ свой, этот вели­кий старец гово­рил: «Помо­лись обо мне, чтобы я с дерз­но­ве­нием мог изречь: Отче, даждь ми, да идеже бу ду аз, будут (Ин.16:24) и дети мои. Поверь мне, брат, что дух мой усерд­ствует ска­зать моему Вла­дыке, кото­рый раду­ется о про­ше­нии рабов своих: Вла­дыко! или имеете со мною введи и чад моих в цар­ство Свое, или изгладь и меня из книги Твоей» (отв. 110).

И эта только любовь дает силы старцу вести тер­пе­ливо уче­ника по труд­ному и тер­ни­стому пути совер­шен­ства и пере­но­сить из-за него скорби. Ибо «бывает иной раз, что учи­тель пре­да­ется без­че­стию и под­вер­га­ется иску­ше­ниям за полу­чив­ших от него духов­ную пользу. Ибо, гово­рит, мы без­честны и немощны: вы же славны и крепки в Христе» (1Кор.4:10; пре­по­доб­ный Иоанн Кар­па­ф­ский, 35 уве­ща­тельн. гл., Доб­ро­то­лю­бие, т. 3). Своею само­от­вер­жен­ною любо­вию старец вос­пи­ты­вает к себе любовь послуш­ника, и послуш­ник, когда знает, что около него есть чело­век, жела­ю­щий ему блага душев­ного столько же, сколь ко он сам себе желает, и даже более его самого, само­от­вер­женно и без­ко­рыстно любя­щий его, то невольно стре­мится оправ­дать это бла­го­же­ла­ние дру­гого. Помимо жела­ния самого блага и уго­жде­ния Богу, у него, помимо его воли и созна­ния, явля­ется жела­ние не оскор­бить любя­щего его настав­ника. Своим све­тиль­ни­ком — любо­вью и при­ме­ром — старец воз­жи­гает и раз­ду­вает в уче­нике искру любви к себе и Бoгy, насаж­дает и воз­ра­щает у послуш­ника зерно веры, на кото­ром растет древо без­пре­ко­слов­ного послу­ша­ния, спа­са­ю­щее и уче­ника и старца. К вос­пи­та­нию любви и веры в послуш­нике и должно быть, соб­ственно, направ­лено все стар­че­ское окорм­ле­ние, и старец тща­тельно должен охра­нять любовь и веру в послуш­нике само­под­дер­жа­нием и себя на высоте. «Насколько насто­я­тель видит к себе веру, как послуш­ни­ков, так и мир­ских посе­ти­те­лей, на столько он обязан со всяким опа­се­нием блюсти себя во всем, что делает и гово­рит, зная, что все смот­рят на него как на глав­ный обра­зец, и все от него при­ни­мают за пра­вило и закон»: чтобы не подо­рвать веру эту, пред­сто­я­тель не объ­яв­ляет свои недо­статки (Лествица, Слово к пас­тырю, гл. 5 и 2 и гл. 8, 2). Чтобы не отвра­тить от себя немощ­ных послуш­ни­ков, старец хранит при себе и их откро­ве­ния. «Если брат придет к тебе и откроет свои помыслы, — смотри, никому их не пере­ска­зы­вай, но молись о себе и о нем, да спасет вас Гос­подь обоих» (Святой Анто­ний Вели­кий, Доб­ро­то­лю­бие. т. 1, стр. 101). «Нигде не видно, чтобы Бог, приняв испо­ведь, обна­ру­жил грехи каю­ще­гося: ибо Он отвра­тил бы этим греш­ни­ков от испо­веди и недуж­ных сделал бы неис­цель­ными. Итак, хотя бы мы имели дар про­зор­ли­во­сти, не должны пре­ду­пре­ждать согре­шив­ших изъ­яв­ле­нием их грехов, но побуж­дать их к испо­ве­да­нию гада­тель­ными выра­же­ни­ями. По испо­ве­да­нии же должны мы удо­сто­и­вать боль­шею, нежели прежде, попе­че­ния и сво­бод­ней­шего к нам доступа: ибо чрез это они более пре­успе­вают в вере и любви к нам» (Лествица, Сл. к наст., гл. 13).

Вообще, невоз­му­тимо сто­я­щий выше житей­ских дрязг и тре­вол­не­ний старец должен снис­хо­дить к немо­щам послуш­ника, береж­ливо охра­нять», как нежный цве­то­чек от силь­ного и ран­него мороза, его неокреп­нув­шую веру и любовь от соблаз­нов. «Если иные юны, — гово­рил пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник, — или немощны, то необ­хо­димо нам под­нять и нести их на своих раме­нах, пока не прой­дут эту дверь под­линно узкого входа…» (Сл. к паст., гл. 14). «Вопро­сил некто авву Пимена: «Если я увижу пре­гре­ше­ние брата моего, то подо­бает ли мне покрыть его?». Пре­по­доб­ный отве­чал: «Если покроем пре­гре­ше­ния брата, и Бог покроет наши пре­гре­ше­ния» (Житие 27 авгу­ста). Пре­по­доб­ный же Пимен на вопрос стар­цев; если мы увидим братии, дрем­лю­щих во время службы, поз­во­лишь ли тол­кать их, чтобы они просну­лись и бдели, отве­чал: «Если я увижу брата дрем­лю­щего, то положу голову его на колена мои и упокою его» (Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 248).

Но снис­хож­де­ние старца, конечно, должно быть не в ущерб спра­вед­ли­во­сти. И старцу нет нужды при­бе­гать ко лжи и при­твор­ству: его искрен­ность и прав­ди­вость — всe­по­беж­да­ю­щая сила. Они обна­ру­жи­ва­ются в речах и в обра­ще­нии: он гово­рит просто и искренно, не нуж­да­ется, как выра­зился старец Леонид Оптин­ский, в уче­ного штиля поли­тике и душев­ного  чело­ве­че­ства худо­же­ствен­ном  сооб­рат­ще­нии… непри­твор­ство, неко­вар­ство, откро­вен­ность души — вот что при­ятно сми­рен­ному серд­цем Гос­поду. Аще не будете, яко дети, не вни­дите в цар­ство Божие. За что он, старец, купил, за то и про­дает» (Жиз­не­опи­са­ние старца Лео­нида, стр. 69).

Пас­тыр­ская оте­че­ская любовь старца, по кото­рой он берет на себя обя­зан­ность окорм­ле­ния других, и его духов­ная опыт­ность ука­зы­вают ему и самый путь окорм­ле­ния. «Любовь, — по словам свя­того Тихона, — сыс­ки­вает слова, коими можно сози­дать ближ­него, она пред­став­ляет и способ, и ум и язык направ­ляет» (Тво­ре­ния, т. 2, стр. 319).

Ясное дело, что старец, как и всякий вос­пи­та­тель, сооб­ра­зу­ется с нрав­ствен­ною при­ро­дой и раз­ви­тием послуш­ника. Он прежде всего тер­пе­ливо, лас­ково и вни­ма­тельно выслу­ши­вает вся­кого обра­ща­ю­ще­гося к нему за сове­том, опре­де­ляет недуг и соот­вет­ственно этому дает потреб­ное каж­дому. «У него, старца, есть время и сми­рен­но­муд­рию, и власти, и обли­че­нию, и уте­ше­нию, и дерз­но­ве­нию, и снис­хож­де­нию, и стро­го­сти и вообще вся­кому делу» (Тво­ре­ния Васи­лия Вели­кого, т. 5, стр. 268) Одному нужно лишь только, чтобы его вни­ма­тельно выслу­шали, за неиме­нием сочув­ству­ю­щего слу­ша­теля он не знает, кому выска­зать наки­пев­шее на душе: дру­гому нужен совет, как посту­пать в извест­ном случае, тре­тьему нужно состра­да­ние и вра­чев­ство духов­ное и т.п., старец всем дает потреб­ное: пер­вого вни­ма­тельно выслу­ши­вает, вто­рому дает совет, тре­тьему при­пи­сы­вает вра­чев­ство, колеб­лю­ще­гося под­дер­жи­вает и обод­ряет, сла­бо­ха­рак­тер­ного укреп­ляет и отча­яв­ше­гося уте­шает, согре­шив­шего при­во­дит к пока­я­нию и исправ­ле­нию и т.д.

И лекар­ства он, соот­вет­ственно болезни, упо­треб­ляет разные. «Не всем одно бывает нужно: одному нужен остен, дру­гому узда, тому епи­ти­мья, этому про­ще­ние, тре­тьему обли­че­ние и уве­ща­ние: у вся­кого своя страсть, свои навыки: с ними надобно согла­со­вать и вра­че­ва­тель­ные приемы» (Пре­по­доб­ный Феодор Студит, 131 г, Доб­ро­то­лю­бие. т. 4). «Одним нужно млеко, как мла­ден­ству­ю­щим, а другим — твер­дая пища. Не всем, при­хо­дя­щим к послу­ша­нию, настав­ник гово­рит: путь сей узок и тесен (Мф.7:14), и не каж­дому: иго сие благо и бремя легко» (Лествица, Слово к пас­тырю, 12 гл. 1 и 7, 2). «Укор крепку, а похвала рас­слаб­лен­ному к добрым делам душу соде­лы­вает» (Илия Экдик) — и если сми­рен­ные под­чи­ня­ются слову, то воз­гор­див­ши­еся поко­ря­ются сми­ре­нием. «Что иногда бывает, — гово­рит пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник,  вра­чев­ством для одного, то для дру­гого отрава, а иногда одно и то же одному и тому же в одно время вра­чев­ство, и другое — отрава» (сл. 26, поуч. 25). Кроме того, всякая болезнь, всякая страсть, осо­бенно обра­тив­ша­яся в навык — уста­ре­лая, не под­да­ется ско­рому лече­нию и много, кроме опыта, нужно иметь тер­пе­ния и любви, чтобы иско­ре­нить ее. Она под­да­ется лишь насто­я­тель­ному, ров­ному и тер­пе­ли­вому лече­нию. И на тер­ни­стом пути духов­ного совер­шен­ство­ва­ния, в деле посте­пен­ного и без­оста­но­воч­ного воз­ве­де­ния духов­ных чад по лест­нице доб­ро­де­тели тре­бу­ется боль­шая бди­тель­ность со сто­роны старца.

«Чело­век по гре­хо­па­де­нии связан дво­я­кого рода узами: а) делами житей­скими, любо­вью к миру и всему види­мому: б) втайне опу­тана и ско­вана душа его око­вами тьмы, свя­зана духами злобы» (Святой Мака­рий Вели­кий,  21, бес. 2‑я). Посте­пенно раз­ре­шить послуш­ника от этих дво­я­кого рода уз и хочет старец. Педа­го­ги­че­скими сред­ствами для того, кроме слова и при­мера, служат осо­бенно про­из­воль­ные труды и лише­ния, кото­рые к иску­ше­нию и укреп­ле­нию послуш­ника нала­га­ются стар­цем. О зна­че­нии вся­кого рода скор­бей, трудов и лише­ний, кото­рые обна­ру­жи­вают внут­рен­нее состо­я­ние нашего сердца и служат к его сози­да­нию и потому назы­ва­ются вообще иску­ше­ни­ями, святой Гри­го­рий Палама гово­рит сле­ду­ю­щее: «Как рас­те­ниям необ­хо­димо пере­зяб­нуть зимою, чтобы плод при­не­сти, так иску­пи­тель­ные при­скорб­но­сти необ­хо­димы для пло­до­но­сия духов­ного… Всякий рев­ни­тель совер­шен­ства дости­гает его чрез подъ­я­тие про­из­воль­ных и непро­из­воль­ных трудов и лише­ний, из коих одни совне нахо­дят, другие у себя дома устро­я­ются. Но одни свои про­из­воль­ные не так бла­го­творны, как нахо­дя­щие совне не по нашей воле.  И любовь к Богу наи­бо­лее испы­ты­ва­ется при­скорб­но­стью иску­ше­нии непро­из­воль­ных. Про­из­воль­ные лише­ния при­го­тов­ляют душу к пере­не­се­нию не про­из­воль­ных, ибо при­выкши при первых ни во что ста­вить непри­ят­но­сти житей­ские и славу, она легко  уже пере­но­сит и послед­ние» (Доб­ро­то­лю­бие, т. 5. стр. 295).

Свое­вре­мен­ным и посиль­ным труд­ни­че­ством старец и должен окорм­лять уче­ника и упраж­нять тем в доб­ро­де­тели. «Как сте­бель конопли коло­тят, чтобы прясть из него самые тонкие нити, и чем долее его коло­тить, чесать, тем он при­год­нее: и как гли­ня­ный сосуд про­во­дят чрез огонь, чтобы он был зака­лен и годен к упо­треб­ле­нию, так иску­ше­ния скорби, к пользе чело­века, делают душу его бла­го­ис­кус­ною и твер­дою» (Святой Мака­рий Вели­кий, сл. 7, гл. 14). И «как неспра­вед­ливо и жалко было бы вырвать хлеб из уст голод­ного мла­денца, так и настав­ник душ делает вред и себе, и подвиж­нику, если не подает ему слу­чаев к при­об­ре­те­нию венцов, какие он может на всякий час заслу­жи­вать пере­не­се­нием досад, без­че­стий и уни­чи­же­ний, и пору­га­ний» (Лествица, сл. 4, поуч. 27). При том же: «часто кажу­щи­еся муже­ствен­ными и тер­пе­ли­выми, будучи остав­лены на время, как бы утвер­див­ши­мися в доб­ро­де­тели, не полу­чая уже от насто­я­теля ни обли­че­ний, ни поно­ше­ний, лиша­ются снис­кан­ной кро­то­сти и тер­пе­ния» (Там же). Стар­че­ское окорм­ле­ние скор­бями, таким обра­зом, тре­бу­ется неослаб­ное, посто­ян­ное. Тре­бу­ется здесь и извест­ная посте­пен­ность.

«Сбивай молоко, и будет масло, если же отни­мешь руку, на сосце выйдет кровь (Притч.30:33). Если кто хочет согнуть дерево или вино­град­ную лозу на подо­бие обруча, то сги­бает посте­пенно, и они не пере­ла­мы­ва­ются; если же погнет вдруг и сильно, то дерево тотчас лома­ется (Преп. Вар­са­ну­фий Вели­кий, отв. 25). Анто­ний — игумен Мало­я­росл., так, между прочим, ино­ска­за­тельно гово­рил о посте­пен­ном иско­ре­не­нии стра­сти гор­до­сти: «Есть трава не мала, не велика, зовут ее паве­лика; ты ее не гни и не ломай, а только маковки срывай (паве­лика — вели­чаться, гор­диться)».

При окорм­ле­нии старец сна­чала упраж­няет уче­ника в телес­ном пови­но­ве­нии и телес­ных трудах, а потом уже посте­пенно воз­во­дит к духов­ным и упраж­няет в них. «Если бы мы, — гово­рит святой Васи­лий Вели­кий, — нахо­ди­лись вне тела, то необ­хо­димо было бы стре­миться к совер­шен­ней­шему одною душою. Но поелику чело­век двояк, то и упраж­не­ние в доб­ро­де­тели должно быть дво­я­кое, состо­я­щее в телес­ных трудах и душев­ных подви­гах». «В ново­на­чаль­ных, — гово­рит он же, — внут­рен­ний чело­век сооб­ра­зен с внеш­ним: но если внеш­ний небла­го­устроен, не дове­ряй бла­го­устро­е­нию внут­рен­него чело­века» (Подвижн. устав, т. 5, гл. 4). «Телес­ное дела­ние, — гово­рит и святой Исаак Сирин (сл. 56), — пред­ше­ствует душев­ному, как персть пред­ше­ство­вала душе, вду­ну­той в Адама. Кто не снис­кал телес­ного дела­ния, тот не может иметь и душев­ного: потому что послед­нее рож­да­ется от пер­вого, как колос от пше­нич­ного зерна. А кто не имеет душев­ного дела­ния, тот лиша­ется и духов­ного даро­ва­ния». «Делами уко­ре­ня­ю­щи­еся стра­сти делами же, про­ти­во­по­лож­ными им, и вра­чу­ются» (Пре­по­доб­ный Никита Стифат; Доб­ро­то­лю­бие, т. 5, гл. 34, 1‑я 100). Самые внеш­ние заня­тия уче­ника, как и внеш­няя обста­новка, не без­раз­личны для него. «Сердце внут­ренне отпе­чат­ле­ва­ется, — гово­рит святой Исаак Сирин, — по подо­бию внеш­них обра­зов» (сл. 56). «Душа, — гово­рит и пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник, — дела­ется подоб­ною телес­ным заня­тиям и что делает, оттого заим­ствует образ и с тем сооб­ра­жа­ется. Одному из Анге­лов началь­ство послу­жило пово­дом к высо­ко­умию, хотя и не с тем было дано ему. Иные рас­по­ло­же­ния у сидя­щего на пре­столе, и иные у сидя­щего на гноище» (Лествица, сл. 25). Таким обра­зом, те или другие заня­тия и физи­че­ские упраж­не­ния уче­ника имеют боль­шое вли­я­ние на его внут­рен­нюю настро­ен­ность. Кроме того, по тесной связи тела с душою извест­ные дви­же­ния и жесты пер­вого вызы­вают то или иное соот­вет­ству­ю­щее чув­ство и при повто­ре­нии создают извест­ное душев­ное настро­е­ние. Внешне-телес­ное дей­ствие совер­ша­е­мое по при­нуж­де­нию, обра­ща­ется при упраж­не­нии в дела­ние внут­ренне-душев­ное и доб­ро­хот­ное, так напри­мер, меха­ни­че­ское — внеш­нее выпол­не­ние молитвы при про­дол­жи­тель­ном и частом молит­вен­ном поло­же­нии спо­собно вызы­вать сер­дечно-молит­вен­ную настро­ен­ность; при­нуж­ден­ная подача мило­стыни при повто­ре­ниях обра­ща­ется в доб­ро­хот­ную5.

Всеми физи­че­скими упраж­не­ни­ями настав­ник поль­зу­ется, направ­ляет их к утвер­жде­нию доброй настро­ен­но­сти уче­ника к усми­ре­нию источ­ника стра­стей — тела, к под­чи­не­нию его своей воле или, что то же, как мы уже ска­зали, — духов­ной сто­роне послуш­ника.

Обык­но­венно старцы ста­ра­ются силь­нее сосре­до­то­чить вни­ма­ниие уче­ника на каком-либо одном духов­ном пред­мете, напри­мер, на мысли о вез­де­при­сут­ствии Божии — по слову псал­мо­певца «Пред­зрех Гос­пода предо мною выну, яко одес­ную мене есть, да не подви­жуся» (Пс.15:8), или, напри­мер, на памя­то­ва­нии смерти, суда, обетов кре­ще­ния и т.п.; и тогда каждый пред­мет из окру­жа­ю­щего может поро­дить ум подвиж­ника к Богу, каждое собы­тие может с поло­жи­тель­ной или отри­ца­тель­ной сто­роны напо­ми­нать ему о цели его подвига и тем как бы под­нов­лять его рвение и побуж­дать к подвигу. Так, и в житии пре­по­доб­ного Памвы рас­ска­зы­ва­ется, что когда пре­по­доб­ный старец увидел раз­ря­жен­ную жен­щину-блуд­ницу и начал пла­кать и братия спро­сила его о при­чине его слез, то старец сказал: «Я плачу, во-первых, о поги­бели души этой жен­щины, а затем о том, что я не имею такой заботы о душе своей, како­вую она имеет о своем теле» (Четьи-Минеи, 18 июля).

И свя­ти­тель Тихон Воро­неж­ский соби­рал духов­ное сокро­вище от внеш­него мира, ибо, по его словам, «…от вся­кого случая и от вся­кого види­мого созда­ния к неви­ди­мым можно рас­суж­де­ние обра­щать… и так духовно поль­зо­ваться… Ничем так не изъ­яс­ня­ется и понят­ным дела­ется и в памяти углуб­ля­ется учение, как подо­би­ями тех вещей, кото­рые чув­ствам нашим под­ле­жат пред гла­зами нашими обра­ща­ются» (Тво­ре­ния свтя­ти­теля Тихона, т, 2, стр. 108)6. Начи­нает старец с иско­ре­не­ния стра­стей в ново­на­чаль­ном и пере­хо­дит потом к насаж­де­нию доб­ро­де­те­лей. Всё вни­ма­ние его должно быть сосре­до­то­чено, всё окорм­ле­ние устрем­лено на иско­ре­не­ние корня стра­стей, глав­ной стра­сти — само­лю­бия: «матерь стра­стей — само­лю­бие» (Авва Фалас­сий, 2‑я 100, Доб­ро­то­лю­бие, т. 3, гл. 1), «начало всех стра­стей — само­лю­бие, а конец — гор­дость» (Максим Испо­вед­ник, там же, 3‑я 100, гл. 57). Убивая этого мно­го­гла­вого змея — само­лю­бие, старец при­ви­вает в то же время и укреп­ляет в уче­нике какую-либо одну доб­ро­де­тель, кото­рая ста­но­вится кра­е­уголь­ным камнем здания доб­ро­де­те­лей. Стра­сти и доб­ро­де­тели имеют одно общее свой­ство. Все пороки, все стра­сти тесно свя­заны и как бы пере­пле­тены между собою: одна страсть вызы­вает и легко ведет к другой. Подобно, как в цепи; если потя­нешь одно звено, — и другие звенья, по связи с первым, при­хо­дят в дви­же­ние: и в стра­стях одна страсть, вошед­шая в силу, дви­гает и ведет за собою все ско­пище стра­стей: так тще­сла­вие вызы­вает любо­с­тя­жа­ние, ску­пость и т.п.

Святые отцы (Святые Ефрем Сирин, Иоанн Лествич­ник, Иоанн Кас­сиан, Нил Синай­ский) раз­ли­чают восемь «началь­ствен­ных», глав­ных стра­стей: чре­во­уго­дие, блуд, среб­ро­лю­бие, гнев, печаль, уныние, тще­сла­вие и гор­дость. Эти стра­сти сво­дятся к трем: чре­во­уго­дию, среб­ро­лю­бию и тще­сла­вию (Гри­го­рий Синаит, гл. 91); и, нако­нец, к одной глав­ной стра­сти —  само­лю­бию. «Поло­жим, гово­рит Иоанн Лествич­ник, — что есть две­на­дцать бес­чест­ных стра­стей: если про­из­вольно воз­лю­бишь одну из них, то есть гор­дость, то и одна сия напол­нит место прочих один­на­дцати» (сл. 23, поуч. 5). Как свя­заны между собою стра­сти, так «пре­ем­ственны» (Святой Исаак Сирин, сл. 78), свя­заны между собою и доб­ро­де­тели: нельзя понять и при­об­ре­сти одну доб­ро­де­тель, не каса­ясь прочих. Одна доб­ро­де­тель, по нераз­рыв­но­сти с дру­гими (1Кор.12:26), вызы­вает эти другие. Точно доб­ро­де­тели и раз­гра­ни­чить нельзя,— часто одна и та же доб­ро­де­тель, но назы­ва­ется по раз­лич­ному; но все доб­ро­де­тели, точно как и стра­сти, сво­дятся к одной доб­ро­де­тели — само­от­вер­жен­ной любви. «Все доб­ро­де­тели не что иное, как любовь в разных видах» (Бла­жен­ный Авгу­стин). «Нет ни одной доб­ро­де­тели, содру­жа­ю­шей и соеди­ня­ю­щей чело­века с Богом, кото­рая бы не зави­села от любви и в ней не сосре­до­то­чи­ва­лась, непри­ме­ни­тель­ным обра­зом дер­жась на ней и ею сохра­ня­ясь» (Феодор епи­скоп Едес­ский. Цвет­ник Духов­ный). Любовь и само­лю­бие — два несов­ме­сти­мых про­ти­во­по­лож­ных полюса: «не будь само­лю­бив, и будешь Бого­лю­бив, не будь само­угод­ник, и будешь бра­то­лю­бив» (Святой Максим Испо­вед­ник)

Вслед­ствие срод­ства между собою всех доб­ро­де­те­лей тре­бу­ется твер­дое обос­но­ва­ние на какой-либо доб­ро­де­тели. У каж­дого подвиж­ника для вос­хода на небо непре­менно должен быть свой нрав­ствен­ный посох, на кото­рый он мог бы опи­раться, должна быть извест­ная доб­ро­де­тель, к кото­рой он мог бы при­вить и другие7.

Самым упо­тре­би­тель­ным нрав­ствен­ным посо­хом для духов­ного вос­хож­де­ния и явля­ется у подвиж­ни­ков послу­ша­ние. Его — это послу­ша­ние — старец и кладет в осно­ва­ние доб­ро­де­те­лей и как фун­да­мент ста­ра­ется прочно поста­вить — укре­пить, сде­лать непо­ко­ле­би­мым. «Во всем ты должен быть тер­пе­лив, — сове­тует пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник, — кроме пре­слу­ша­няя пове­ле­ний твоих» (Лествица, Сл. к паст. гл. 13, 15)… «Лучше изгнать послуш­ника из оби­тели, нежели поз­во­лить ему испол­нить свою волю» (14, 4).

«Если спра­ши­вать меня, так и слу­шать; а если не слу­шать, так и не ходить ко мне», — часто гова­ри­вал оптин­ский старец Леонид (Жиз­не­опи­са­ние, стр. 72).

Утвер­див фун­да­мент — послу­ша­ние, старец воз­во­дит послуш­ника к совер­шен­ству по извест­ным закон­ным сту­пе­ням. Таких сту­пе­ней три, и первая из них — позна­ние послуш­ни­ком глу­бо­кой своей немощи. Разные виды иску­ше­ний и скор­бей, телес­ное изну­ри­тель­ное труд­ни­че­ство, но глав­ным обра­зом духов­ное, — борьба с помыс­лами и стра­стями — откры­вают послуш­нику глаза на его немощи и без­си­лие.

И это созна­ние немощи — начало про­све­ще­ния его души, шаг к ее (души) выздо­ров­ле­нию: позна­ние немощи заста­вит сильно искать помощи у силь­ных, чаще при­бе­гать через старца к все­мо­гу­ще­ству Божию. «Блажен чело­век, кото­рый познает немощь свою, потому что веде­ние сие дела­ется для него осно­ва­нием, корнем и нача­лом доб­рого успеха. Дознав­ший свою немощь воз­дви­гает душу свою из рас­слаб­ле­ния, омра­ча­ю­щего веде­ние, и запа­са­ется осто­рож­но­стью… срав­нив свою немощь с Божией помо­щью, он познает ее вели­чие» (Святой Исаак Сирин. сл. 61).

Вторая сту­пень, на кото­рую ста­ра­ется воз­ве­сти старец уче­ника — это само­уко­ре­ние. Оно состоит в том, чтобы послуш­ник всегда, во всем и за все укорял, винил себя и не слагал своей вины на других. «Само­уко­ре­ние заме­няет досады и без­че­стия и при­во­дит искренно при­ни­ма­ю­щего оное в меру креста о Христе Иисусе Гос­поде нашем» (Пре­по­доб­ный Вар­са­ну­фий Вели­кий, отв. 108). «Начало спа­се­ния — самого себя осуж­де­ние» (Пре­по­доб­ный Нил Синай­ский, Доб­ро­то­лю­бие, т. 2, стр. 296). «Где тот старец, — гово­рит авва Доро­фей, — кото­рый, когда его спро­сили, что глав­ное из най­ден­ного тобою пути сем, отче?, отве­тил: «То, чтобы во всем уко­рять себя». Так и авва Пимен сказал: «Без одной доб­ро­де­тели трудно усто­ять чело­веку, хотя бы все они вошли в дом его, — без доб­ро­де­тели само­уко­ре­ния» (Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 259). И святой Анто­ний Вели­кий сказал: «Велико дела­ние — воз­ла­гать пред лицем Бога согре­ше­ния свои на себя, и до послед­него изды­ха­ния ожи­дать иску­ше­ния. И отцы наши обре­тали покой от само­уко­ре­ния». «И поис­тине, — про­дол­жает авва Доро­фей, — если чело­век совер­шит тьмы доб­ро­де­те­лей, но не будет дер­жаться пути само­уко­ре­ния, то нико­гда не пере­ста­нет оскорб­ляться и оскорб­лять, губя этим все труды свои. Уко­ря­ю­щий себя всегда в радо­сти, всегда в спо­кой­ствии, считая себя достой­ным всего непри­ят­ного. Всё по его жела­нию» (поуч. 7). Чело­век несо­вер­шен­ный пыта­ется всегда оправ­дать себя и в своих про­ступ­ках хочет винить других, а не себя, и часто дей­стви­тельно оправ­ды­вает себя, но это само­оправ­да­ние и само­до­воль­ство опасны, ибо при­во­дят к непо­движ­ной пра­вед­но­сти фари­сея в лучшем случае. А Богу одна слеза сокру­ше­ния дороже подоб­ной мнимой пра­вед­но­сти. «Нам надобно, — гово­рит святой Анто­ний Вели­кий, — всегда по всем самих себя уко­рять, делать это искренно; ибо кто сам себя уко­ряет, того оправ­ды­вает и про­слав­ляет Бог» (Доб­ро­то­лю­бие, т. 1, стр. 137). «Всякий пред всеми за всех и всегда и за все вино­ват», — это созна­ние предо­хра­няет подвиж­ника от столь обыч­ного и столь гибель­ного осуж­де­ния ближ­них и само­оправ­да­ния. Про­ис­хож­де­нием от одного чело­века пер­вого Адама и неиз­ре­чен­ного любо­вию вто­рого Адама — Христа — люди тесно свя­заны между собою, состав­ляют одно целое — тело, у кото­рого если един уд страж­дет, то должны стра­дать и все части. Извест­ный насто­я­тель Опти­ной пустыни архи­манд­рит Моисей пишет о себе: «Во время тра­пезы блес­нуло в уме разу­ме­ние отно­си­тельно сожи­тель­ству­ю­щих со мною бра­тиев, чтобы их погреш­но­сти, види­мые мною и испо­ве­ду­е­мые ими, при­ни­мать на себя и каяться, как за соб­ствен­ные свои, да бы не осу­дить их строго и гневом не вос­пла­ме­няться. Равно и им мои погреш­но­сти должно при­ни­мать на себя, с испо­ве­да­нием пред Богом. И так да даст Гос­подь разум и силы друг друга тяготы носить и тем соблю­дать закон Хри­стов, любовь и мир. Ошибки, про­ступки и грехи бра­тьев да будут мои»8 (Жиз­не­опи­са­ние архи­манд­рита Моисея, Москва, 1882 г., стр. 33). Третья сту­пень при духов­ном нис­хож­де­нии — бла­го­дар­ное пере­не­се­ние скорб­ных иску­ше­ний. Старец рас­кры­вает взгляд уче­ника на скорби и иску­ше­ния, как име­ю­щие очи­сти­тель­ное и важное зна­че­ние для пре­успе­ва­ния подвиж­ника, и при­учает его к тер­пе­ли­вому и бла­го­дар­ному пере­не­се­нию скор­бей, при­го­тов­ляя его к тому путем «искуса и обу­чи­тель­ного попу­ще­ния». «Как боль­ным нужны реза­ния и при­жи­га­ния, — гово­рит святой Петр Дамас­кин, — для воз­вра­ще­ния здо­ро­вья, так и нам нужны сокру­ше­ния и труды пока­я­ния, чтобы воз­вра­тить пер­во­здан­ное здо­ро­вье души. И мудрый при­ни­мает скорб­ное, как достой­ный того, и счи­тает себя заслу­жи­ва­ю­щим боль­ших, нежели те, кото­рые с ним слу­ча­ются, и раду­ется, что удо­сто­ился немного поскор­беть в нынеш­нем веке и облег­че­ние многих муче­ний, кото­рые при­го­то­вил себе  в буду­щем»  (Тво­ре­ния,  книга 1, стр. 22, Москва, 1874 г.). «В нас, — гово­рит свя­ти­тель Феофан Затвор­ник. — кро­ется зло всякое вслед­ствие паде­ния. От этого зла надо очи­стить сердце. Но чтобы очи­стить, надо его уви­деть; чтобы уви­деть, надобно, чтобы оно вышло из своей скрыт­но­сти. Вот это и делают иску­ше­ния от плоти, мира и диа­вола. Они вызы­вают наружу скры­тое в нас зло: как худо­со­чие выхо­дит наружу сыпью, так скры­тое в нас зло выхо­дит наружу худыми мыс­лями, чув­ствами, и позы­вами, и поры­вами… Как сыпь не заго­няют внутрь, а очи­щают — тогда внут­рен­ние соки очи­ща­ются, так и в душе, когда худое обна­ру­жи­ва­ю­ще­еся в мыслях, чув­ствах и позы­вах, не скры­вают внутри, а посе­кают, тогда душев­ная чистота утвер­жда­ется внутри…» (Душе­по­лез­ное чтение, октябрь. 1896 г., стр. 302).

«Пойди, молись Богу, чтобы пришло к тебе иску­ше­ние и то сокру­ше­ние и сми­ре­ние, кото­рые имел ты прежде, ибо посред­ством иску­ше­ний душа усо­вер­ша­ется», — гово­рил один старец при­шед­шему к нему Иоанну Колову на его слова, что он по молитве к Богу избав­лен от стра­стей и при­об­рел спо­кой­ствие (Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 124).

Трудно, таким обра­зом, слу­же­ние стар­че­ское, и много нужно старцу само­от­вер­жен­ной любви в деле окорм­ле­ния, чтобы гово­рить, подобно Апо­столу: «бых Иудеем яко Иудей, да Иудеи при­об­рящу… всем бых вся, да всяко неким спасу» (1Кор.9:20,22), и чтобы «радо­ваться с раду­ю­щи­мися и пла­кать с пла­чу­щими». (Рим.12:15). Но, при­ни­мая на себя столь труд­ную и вели­кую ответ­ствен­ность, старец в ней же самой берет и свою вели­кую награду. Слу­же­ние спа­се­нию душ — глав­ней­шее хри­сти­ан­ское слу­же­ние, «вра­че­ва­ние чело­века лучше всех дела­ний и доб­ро­де­я­те­лей» (Тво­ре­ния свя­того Петра Дамас­кина, кн. 1, стр. 152). «Для вся­кого ода­рен­ного силою дыха­ния, — гово­рит пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник, — это вели­кая награда oт Бога, не при­об­ре­та­е­мая ника­ким другим дея­нием и созер­ца­нием смерт­ных и без­смерт­ных. Как бы содей­ствен­ни­ком бес­плот­ных и умных сил ока­зы­ва­ется тот, кто даро­ван­ною ему от Бога чисто­тою очи­щает скверны других, и из уко­риз­нен­ного при­но­сит неуко­риз­нен­ный дар Богу. Ибо сие одно состав­ляет все­гдаш­нее заня­тие Боже­ствен­ных свя­щен­но­слу­жи­те­лей. «Вси, иже окрест Его, при­не­сут дары, страш­ному и отем­лю­щему духи князей, страш­ному паче царей земных» (Пс.75:12). (Сл. к пас­тырю, гл. 13). Это слу­же­ние — высшее про­яв­ле­ние любви хри­сти­ан­ской: «никто не может более Христа любить, как тот, кото­рый спа­се­ния ближ­него ищет» (Свя­ти­тель Тихон Воро­неж­ский, Тво­ре­ния, т. 2, стр. 319). «Больше сия любви никто же и мать, да кто душу свою поло­жит за други своя» (Ин.15:13). И в этой самой любви награда: старец, как неве­сто­во­ди­тель душ, подобно Пред­тече, ста­но­вится другом Жениха, а друг Жени­хов вели­кую радость нахо­дит в слу­ша­нии голоса Жениха, и эта радость испол­нится! Спа­се­ние и награда старца свя­зы­ва­ется с уча­стью уче­ни­ков. «Сколь вели­кую радость испы­ты­ваю я, — гово­рит святой Феодор Студит уче­ни­кам, — когда помыш­ляю о спа­се­нии всех вас и о вели­ком за то мздо­воз­да­нии, столько же вели­ким стра­хом и тре­пе­том объ­ем­люсь, пред­став­ляя, какой ответ пред­ле­жит мне дать о каждом из вас. Помо­гите же мне, чада мои, и, несмотря на худость и сле­поту руко­во­ди­теля, спа­стись, чтобы вместе с собою спасти и меня, бед­ного» (Доб­ро­то­лю­бие, т. 4. гл. 66).

Глава 4

«Даст ти Гос­подь по сердцу твоему» (Пс.19:5).
«Гос­поди, даждь ми помысл испо­ве­да­ния грехов моих» 
(Молитва свт. Иоанна Зла­то­уста).

Все обя­зан­но­сти и доб­ро­де­тели уче­ника по отно­ше­нию к своему настав­нику обо­зна­ча­ются словом послу­ша­ние. Послу­ша­ние обни­мает, и должно обни­мать, всего уче­ника с его душою и телом, в легких и труд­ных делах, в мимо­лет­ных помыс­лах и стра­стях. Послу­ша­ние, по Лествич­нику, есть совер­шен­ное души своея отвер­же­ние, дей­стви­ями телес­ными пока­зу­е­мое, умерщ­вле­ние членов при живом уме, дей­ствие без испы­та­ния, про­из­воль­ная смерть, сонное путе­ше­ствие, гроб соб­ствен­ной воли, отло­же­ние рас­суж­де­ния и при богат­стве рас­суж­де­ния; послуш­ник — бла­жен­ный живой мерт­вец (Леств., ст. 4. 3–4).

Пре­по­доб­ные Кал­лист и Игна­тий (Доб­ро­то­лю­бие, т. 5, гл. 15) так част­нее опре­де­ляют обя­зан­но­сти послуш­ника по отно­ше­нию к настав­нику: «Истин­ному послуш­нику все необ­хо­димо, как мы пола­гаем, должно соблю­дать сле­ду­ю­щие пять доб­ро­де­те­лей: во-первых, иметь веру чистую и нелест­ную, веру к настав­нику своему в такой мере, чтоб смот­рел на него, как на Самого Христа, и как Христу пови­но­вался ему, как гово­рит Гос­подь Иисус: «Слу­шаяй вас, Мене слу­шает и отме­та­яйся вас, Мене отме­та­ется; отме­та­яйся же Мене, отме­та­ется Послав­шаго Мя» (Лк.10:16); и всяко еже не от веры, грех есть (Рим.14:23). Во-вторых, истину, т.е. чтоб истин­ство­вать в деле и слове, и в точном испо­ве­да­нии помыс­лов, по напи­сан­ному: «Начало словес твоих истина (Пс.118:160), и истины взыс­кует Гос­подь (Пс.30:24), и Хри­стос гово­рит: «Аз есмь истина» (Ин.14:16). В‑третьих, не тво­рить воли своей: ибо для послуш­ника боль­шая потеря и боль­шой вред тво­рить волю свою; ему надо всегда отсе­кать волю свою само­охотно, без при­нуж­де­ния от отца своего. В‑четвертых, отнюдь не пре­ко­сло­вить и не спо­рить. Пре­ко­сло­вие и спор­ли­вость про­ис­хо­дят от неве­рия и высо­ко­муд­рия. В‑пятых, искренно испо­ве­до­вать все тайны сердца (Пс.31:5). В таких доб­ро­де­те­лях должно, по учению вели­ких подвиж­ни­ков, про­яв­ляться совер­шен­ное послу­ша­ние. Это пяте­рич­ное число доб­ро­де­те­лей послу­ша­ния можно без ущерба свести к сле­ду­ю­щим трем — от послуш­ника тре­бу­ется иметь: а) полную веру к настав­нику (эти первая доб­ро­де­тель вклю­чает и чет­вер­тую — непре­ко­сло­вие), не тво­рить воли своей, пови­ну­ясь б) чув­ственно и в) мыс­ленно — «истин­ство­вать в слове и деле и искренно все испо­ве­до­вать». К подроб­ному рас­смот­ре­нию этих трех доб­ро­де­те­лей послу­ша­ния мы и обра­ща­емся.

Вера настав­нику

Как при избра­нии настав­ника тре­бу­ется вера в помощь Божию, так она должна быть и в самом послу­ша­нии по отно­ше­нию к настав­нику. Вера «чистая и нелест­ная» нужна именно в то, что избран­ный настав­ник знает истин­ный путь Божий, без­оши­бочно пове­дет по ведо­мому пути, и как силь­ный у Бога, окажет помощь. С верою тре­бу­ется и при­ни­мать от настав­ника настав­ле­ния, как един­ственно истин­ные и спа­си­тель­ные, счи­тать их не за про­стые советы и ука­за­ния, кои можно при­ни­мать и не при­ни­мать, — нет, — счи­тать их за законы, обя­за­тель­ные для испол­не­ния, кри­тика коих со сто­роны уче­ника неуместна и гибельна (см. Вар­са­ну­фий, 13, 365, 366–7). «Нашедши настав­ника и к нему по-сынов­нему при­ле­пив­шись и телом, и духом, пре­бы­вай с того вре­мени весь в его пове­ле­ниях и с ним во всем согла­суйся, смотря на него, как на Самого Христа, а не как на чело­века, и всякое от себя отго­няя неве­рие и сомне­ние,… после­дуй за учи­те­лем своим» (Пре­по­доб­ные Кал­лист и Игна­тий, гл. 14). «Дей­стви­тельно стя­жав­ший веру, веру к отцу своему по Богу, видя его, мнит видеть Самого Христа и, бывая с ним или после­дуя ему, верит несо­мненно со Хри­стом быть и Ему после­до­вать» (Пре­по­доб­ный Симеон Новый Бого­слов, Доб­ро­то­лю­бие, т. 5, гл. 19). При­ни­мая советы и пове­ле­ния настав­ника за Божии советы и пове­ле­ния, ученик только и должен слу­шать своего настав­ника: всякое другое руко­вод­ство, каково и чьё бы оно ни было, должен отверг­нуть — дело его спа­се­ния в руках старца. Старцы гово­рили: «Если кто имеет веру к дру­гому и самого себя отдает в под­чи­не­ние ему, тот не имеет нужды вни­мать запо­ве­дям Божиим, а должен волю свою пре­дать отцу своему — и не оста­нется винов­ным пред Богом» (Древ­ний пате­рик, стр. 310) «Не ужа­сайся и не дивись, — гово­рит Иоанн Лествич­ник, — когда скажу тебе, ибо Моисей мне в том сви­де­тель (Исх. 32: Числ. 16), что лучше согре­шить пред Богом, нежели пред отцем своим, потому что если мы про­гне­вали Бога то настав­ник наш может с нами Его при­ми­рить: а когда мы настав­ника ввели в сму­ще­ние, тогда уже такого не имеем, кто бы за нас хода­тай­ство­вал. Впро­чем, я думаю, что оба эти согре­ше­ния имеют одно зна­че­ние» (Лествица, сл. 4, поуч. 122). Почер­пая силу свою в вере к Богу, ради любви к Коему ученик пре­дает себя в послу­ша­ние, вера к настав­нику сама по себе дей­ственна без отно­ше­ния к тому, каков сам по себе настав­ник. Так, один старец, пре­по­доб­ный Вар­са­ну­фий Вели­кий, гово­рит уче­нику, сомне­вав­ше­муся в том, ему ли, Вар­са­ну­фию, при­над­ле­жал полу­чен­ный чрез посред­ствен­ные уста ответ: «Если ты сомне­ва­ешься и хочешь исце­литься от неве­рия, то вра­че­ва­ние на это сле­ду­ю­щее: верь, чтобы несо­мненно веро­вать бла­гому. Если же оста­ешься в неве­рии, бойся, что бы не отпасть от оного бла­жен­ства, о коем ска­зано; бла­женни неви­дев­шие и веро­вав­шие (Ин.20:29): веруйте в свет, да сынове света будете (Ин.10:36). Бог по вере нашей творит с нами. Сам Гос­подь сказал: при­ем­ляй про­рока во имя про­роче мзду про­рочу при­и­мет (Мф.10:41) (т.е. хотя бы при­ем­ле­мый и не был пророк или пра­вед­ник). Итак, если бы и не от меня был ответ, а ты принял бы его, как бы от меня, то полу­чил бы пользу по вере твоей, ибо верен ска­зав­ший: даст ти Гос­подь по сердцу твоему (Пс.19:5)… Если бы ты, услы­шав, пове­рил просто, то полу­чил бы боль­шую пользу (Пре­по­доб­ный Вар­са­ну­фий Вели­кий, стр. 223. отв. 584). Гос­подь сказал: виде­вый Мене виде Отца (Ин.14:9), и о уче­нике сказал: что он может (то же), что и учи­тель его (Мф.10:25)» (Пре­по­доб­ный Вар­са­ну­фий Вели­кий, отв. 10). «Чело­век сове­тует ближ­нему так, как он веро­вал» (Пре­по­доб­ный Марк Подвиж­ник).

Какое зна­че­ние имеет вера уче­ника по отно­ше­нию к настав­нику, на это ука­зы­вает и сле­ду­ю­щее стар­че­ское испо­ве­да­ние рус­ских оптин­ских стар­цев, Мака­рия и Амвро­сия: «Хотя я грешен, нера­зу­мен и немо­щен душевно и телесно, но не отре­ка­юсь тем, кто идет с верою уте­ше­ния или пользы душев­ной, ска­зать, что Бог подает омра­чен­ному моему уму к их пользе, и быть в сем ору­дием мило­сер­дого Егo оте­че­ского про­мысла, аще и не достоин».

«Если с верою будешь искать и при­ни­мать слова мои, то и чрез греш­ника полу­чишь пользу: а если без веры, с сомне­нием и испы­та­нием, раз­бо­ром слов и дей­ствий, то хотя бы и пра­ве­ден был, пользы быть не может: это знаешь от оте­че­ских писа­ний и на деле испы­тал»9.

«Что худшие исправ­ляют иногда лучших себя, — писал оптин­ский старец Амвро­сий, — этому видим пример в про­логе, как обык­но­вен­ный диакон исправ­лял в ошиб­ках по неве­де­нию такого свя­того пре­сви­тера, кото­рому в слу­же­нии, видимо, пред­стоял Ангел Божий чистоты ради его» (Душе­по­лез­ное чтение, август, 1896 г.). В стар­че­стве вера в духовно-сер­деч­ном союзе старца и уче­ника состав­ляет живое свя­зу­ю­щее звено, чрез кото­рое как бы духов­ная сила от старца пере­ли­ва­ется на уче­ника. Вера уче­ника дела­ется извест­ною и старцу, чув­ству­ется им. «Веру и любовь твою к отцу мыс­ленно воз­ве­щай Богу и Бог неве­до­мым обра­зом изве­стит его о твоей к нему любви и равным обра­зом рас­по­ло­жит его к тебе и сде­лает бла­го­склон­ным» (Лествица, слово 4, поуче­ние 45).

«Некто, опытом познав­ший духов­ную пользу и нелож­ную стя­жав­ший веру, пред­ла­гая Бога сви­де­те­лем истины, сказал: я поло­жил в себе такой помысл, что бы нико­гда не про­сить у отца моего ни есть, ни пить, и вообще ничего дру­гого не при­ни­мать, пока Бог не внушит ему при­ка­зать это. И дей­ствуя так, я нико­гда, гово­рит, не был тщетен в надежде своей» (Пре­по­доб­ный Симеон Новый Бого­слов, гл. 18).

В стар­че­стве все послу­ша­ние, весь успех стар­че­ского окорм­ле­ния и духов­ного воз­рас­та­ния уче­ника зави­сят от сте­пени и твер­до­сти его веры: с ослаб­ле­нием этой веры к настав­нику ослаб­ля­ется сер­деч­ный союз со стар­цем и послу­ша­ние ему. «Сколько вера, — гово­рит Лествич­ник, — цветет в сердце, столько и тело успе­вает в слу­же­нии; а кто пре­ткнулся о камень неве­рия, тот уже пал, ибо вся­че­ски — еже не от веры, грех есть» (Рим.14:23) (сл. 4, поуч. 7). Если вера к старцу поко­леб­лена, поко­леб­лен значит, и тщетен весь труд послуш­ника, теряет смысл стар­че­ское окорм­ле­ние. И подобно тому, как святой апо­стол Петр твер­дою стопою шел по без­днам моря до тех пор, пока смот­рел с верою на одного Спа­си­теля Христа, но начал уто­пать, лишь только поду­мал о бурном ветре и воз­ды­ма­ю­щихся волнах и стал осла­бе­вать в своей вере в Бого­че­ло­века (Мф.14:29–31), и послуш­ник — ученик — стоит на твер­дом пути спа­се­ния, если с верою взи­рает на своего учи­теля, но в гибель­ных волнах своих сомне­ний и неве­рия он все теряет и поги­бает. Ввиду такого вели­кого суще­ствен­ного зна­че­ния веры к настав­нику в деле духов­ного пре­успе­я­ния уче­ника и сам послуш­ник более всего должен забо­титься о том, чтобы вос­пи­тать в себе свет­лую твер­дую веру к настав­нику, не омра­чать ее ника­ким обла­ком сомне­ния. Святые отцы учат для сохра­не­ния полной веры не судить и не испы­ты­вать своего настав­ника и не заме­чать его недо­стат­ков. «Пре­дав­шись настав­нику, — гово­рит Лествич­ник, — мы уже отнюдь не должны испы­ты­вать или судить в чем-нибудь доб­рого нашею настав­ника и судию, хотя может быть в нем как в чело­веке и увидим неко­то­рые малые согре­ше­ния. Если же не так, то сде­лав­шись сами суди­ями, не полу­чим ни какой пользы от пови­но­ве­ния (Лествица, сл. 4, поуч. 6)». «Испы­ты­вать нестро­е­ния настав­ника и желать испы­ты­вать, значит пре­пят­ство­вать своему пре­успе­я­нию» (Нил пост., гл. 42). Когда один инок спро­сил Иоанна Сав­ва­ита: «Отче, что мне делать, если мой настав­ник по нера­де­нию в чем и погре­шит?» — Старец сказан: «Если бы ты даже увидел, что oн блуд творит, не остав­ляй его, но говори сам себе: друже! Зачем ты сюда пришел?» (Лествица, сл. 4, поуч. 112). «Веру несо­мненну имей к нему, если бы и весь мир доса­ждал ему и ругался. Если и сам, своими гла­зами уви­дишь его блу­дя­шим, не соблаз­няйся и веру твою к нему не умаляй, пови­ну­ясь Ска­зав­шему; не судите, и не судят вам (Лк. 6, 37). Если же непо­до­ба­ю­щее и злое дела­ю­щего или гово­ря­щего увидел бы, это себе при­пи­сы­вай и за свои грехи вменяй и кайся со сле­зами, считая его святым и при­зы­вая молитву его» (Пре­по­доб­ный Симеон Новый Бого­слов, 12 слов в рус­ском пере­воде, сл. 1 и 7).

Даже и в мыслях мы не должны допус­кать что-либо омра­ча­ю­щее лич­ность настав­ника, помня, что стрелы врага направ­лены к тому, чтобы вну­шить сомне­ние и недо­ве­рие послуш­нику и порвать союз его со стар­цем. «Не думай и не пред­по­ла­гай, что ты лучше и пра­вед­нее твоего настав­ника, и не иссле­дуй дел его, иначе ты часто можешь обма­нуться и впасть в иску­ше­ние: ибо сие есть обо­льще­ние лука­вого, кото­рый желает вос­пре­пят­ство­вать по вере послу­ша­нию и лишить нас твер­дого спа­се­ния, от него про­ис­хо­дя­щего (Авва Доро­фей, поуче­ние 17)… «Не пре­кло­няй слуха твоего к речам против старца твоего…, чтобы не изгла­дил тебя Гос­подь из книги живых» (Авва Евар­гий, Доб­ро­то­лю­бие, т. 1, стр. 64). «И когда помысл скло­няет тебя испы­тать и осу­дить твоего настав­ника, как от блуда отскочи от оного; не давай сему змею-пре­льсти­телю ника­кого послаб­ле­ния и входа: не ты над настав­ни­ком, а он над тобою полу­чил суд: не ты его, а он твой судья» (Лествица, сл. 4, поуч. 7: Пре­по­доб­ные Кал­лист и Игна­тий, гл. 14).

Для сохра­не­ния этой веры сове­ту­ется обра­щать вни­ма­ние на доб­ро­де­тели настав­ника: «Жела­ю­щим соблю­дать всегда несо­мнен­ную веру к настав­ни­кам необ­хо­димо нужно неза­бвенно и неиз­гла­димо хра­нить в сердце их доб­ро­де­тели («все доброе запе­чат­лей и сердце твоем», пре­по­доб­ный Симеон Новый Бого­слов, 7 сл. из 12), с тем, чтобы вос­по­ми­на­нием об оных загра­дить уста бесам, когда они станут в нас все­вать к ним неве­рие» (Лествица, сл. 4, поуч. 7).

И в этом при помощи Божией нет ничего невоз­мож­ного: «Гос­подь, умуд­ря­ю­щий слеп­цов, про­све­щает очи послуш­ни­ков видеть доб­ро­де­тели их учи­теля и отем­няет их не видеть недо­стат­ков его: а нена­вист­ник добра делает про­тив­ное сему» (Лествица. сл. 4, поуч. 98).

Общее труд­ни­че­ство и скорби должны сбли­зить уче­ника со стар­цем, и ученик может найти в своем настав­нике такую добрую спо­соб­ность, к кото­рой он может при­вить зерно своей веры; раз только он полу­чит помощь от настав­ника в своей духов­ной брани, ему нетрудно будет при­вя­заться всею душою к настав­нику. «Душа, при­вя­зав­ша­яся ради Христа любо­вию и верою к пас­тырю, не отсту­пает от него даже и до крови; осо­бенно же, если она полу­чила чрез него исце­ле­ние своих язв, памя­туя ска­зав­шего: «Ни Ангелы, ни начала, ниже силы, ни ина тварь кая воз­мо­жет нас раз­лу­чити от любве Хри­стовы» (Рим.8:38). Если же душа не при­вя­за­лась таким обра­зом, не утвер­ди­лась, не при­ле­пи­лась, то удив­ля­юсь, если тако­вой чело­век не тщетно пре­бы­вает на сем месте, будучи соеди­нен с пас­ты­рем при­твор­ным и ложным пови­но­ве­нием» (Лест­ница, сл. 4, поуч. 28).

Внеш­нее и внут­рен­нее послу­ша­ние настав­нику

Внеш­нее послу­ша­ние настав­нику обна­ру­жи­ва­ется с поло­жи­тель­ной сто­роны в чув­ствен­ном пови­но­ве­нии ему, в испол­не­нии вся­кого его при­ка­за­ния, к внешне-физи­че­скому труд­ни­че­ству отно­ся­ще­гося. Какое бы при­ка­за­ние и дела­ние старец ни дал уче­нику, послуш­ник без­пре­ко­словно, немед­ленно и без рас­суж­де­ния, без иссле­до­ва­ния, хорошо ли то или дурно, должен испол­нить. Велит старец воду носить — носи, дрова тас­кать — испол­няй, хотя бы ученик имел склон­ность и к дру­гому заня­тию, велит в келлии не выходя сидеть — сиди и т.д. Испол­нять должен при­ка­за­ние даже тогда, когда оно кажется страш­ным, неис­пол­ни­мым, неле­пым и т.п.. Святой Анто­ний, напри­мер, застав­ляет уче­ника своего, Павла Пре­про­стого, стоять на зное, плести и рас­пле­тать кор­зины, без нужды, по-види­мому, без цели чер­пать воду из колодца и выли­вать ее на землю. Святой Иоанн Дамас­кин по пове­ле­нию старца вычи­щает нечи­стые мона­стыр­ские отхо­жие места — несет тяже­лую епи­ти­мию за то, что, вопреки запре­ще­нию стар­че­скому, осме­лился соста­вить сти­хиру на смерть одного из братии. Испы­ты­вал истин­ное послу­ша­ние одного брата, святой Васи­лий Вели­кий велит ему слу­жить при столе. А после при­ня­тия пищи, когда брат подал ему воды умыться, святой Васи­лий гово­рит ему: пойди и я подам тебе умыться. Брат допу­стил Васи­лию подать себе воды (Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 62)

«Я знаю и уверен о Гос­поде, — гово­рит один старец уче­нику, — что если скажу тебе: про­будь целый год в тем­нице, то в этом ты не будешь про­ти­во­ре­чить мне» (Пре­по­доб­ный Вар­са­ну­фий Вели­кий, отв. 190). И уче­ники пови­ну­ются и пре­успе­вают.

Бла­го­сло­ве­ние Божие к такому бес­пре­ко­слов­ному и само­от­вер­жен­ному послу­ша­нию про­яв­ля­лось в чудо­тво­ре­нии. Так, авва Павел при­ка­зы­вает уче­нику своему, Иоанну, свя­зать и при­ве­сти к нему гиену: ученик, пови­ну­ясь без страха и раз­суж­де­ния, свя­зы­вает и при­во­дит ее (Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 146). Ученик пре­по­доб­ного Вене­дикта, отрок Пла­кида, тонет среди реки, пре­по­доб­ный, видя то про­зор­ли­выми очами, посы­лает дру­гого своего уче­ника Мавра, спасти его. Мавр, выпол­няя без­пре­ко­слов­ное послу­ша­ние, спа­сает отрока и, спасши, узнает, что бежал по воде как по суху» (Четьи Минеи, 14 апреля).

Авва Иоанн Колов, по при­ка­за­нию старца, еже­дневно с вечера отправ­ля­ется далеко с круж­кой за водой, чтоб утром полить поса­жен­ное стар­цем сухое дерево. Чрез три года дерево ожи­вает и при­но­сит плод, и старец в собра­нии пред­ла­гает вку­сить братии от плодов послу­ша­ния» (Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 120).

«Пови­ну­ю­ще­муся Богу пови­ну­ется все» (Святой Петр Дамас­кин, книга 1. стр. 22): «послу­ша­ние бывает за послу­ша­ние. Если кто слу­шает Бога, и Бог того слу­шает» (Авва Моисей. Древ­ний пате­рик, гл. 14 и 9).

С отри­ца­тель­ной сто­роны внеш­нее послу­ша­ние про­яв­ля­ется в том, что без поз­во­ле­ния настав­ника ученик ничего не может делать и пред­при­ни­мать, всё делает с совета и ведома своего настав­ника. По настав­ле­ниям Васи­лия Вели­кого ученик с поз­во­ле­ния старца все должен делать, даже все мало­важ­ное, на пример, есть, пить, гово­рить, идти и т.п. «Если кто без ведома архи­манд­ри­чья станет мыть одежду свою или дру­гого, то без бла­го­сло­ве­ния да будет» (33 пр. Кр. наст.). «В Кино­вии ты и кув­ши­ном не можешь рас­по­ря­жаться по своей воле» (Авва Пимен, Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 263). Никто никуда не должен выхо­дить без бла­го­сло­ве­ния отца и по пра­ви­лам Пахо­мия Вели­кого. «Не садись и со стар­цами, гово­ря­щими Слово Божие, без вопро­ше­ния своего аввы: сесть ли мне послу­шать, или идти в келлию свою? И что он тебе скажет, то и делай (Авва Исайя, Доб­ро­то­лю­бие, т. 1). Ни шагу сде­лать, ни слова ска­зать, ничего нельзя без доз­во­ле­ния старца. «Монах, — гово­рит Анто­ний Вели­кий, — если можно, должен откро­венно ска­зы­вать стар­цам, сколько пьет капель в своей келлии, чтобы как не погре­шить и в этом» (Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 14). В добром наме­ре­нии и деле и то не должно дове­рять себе и само­вольно посту­пать. «И доб­рого дела не делай, мило­стыню не пода­вай без воли отца» (Пре­по­доб­ный Симеон Новый Бого­слов, гл. 169). «Наблю­дай за собою, что бы не делать тебе вопреки воле учи­теля, ибо все, что дела­ется без него, есть некое хище­ние и свя­то­тат­ство, веду­щее к смерти, а не пользе, хотя бы дело твое каза­лось тебе добрым» (Святой Васи­лий Вели­кий, т. 5, стр. 50). «Всякая запо­ведь тре­бует испол­не­ния и всякое пре­слу­ша­ние достой­ное носит нака­за­ние. Много раз гово­рил я вам, что из нас никто не имеет власти дать кому пищу и питье… сие есть безу­мие и нена­висть на Бога, и само­чи­ние и пло­то­уго­дие. Дерзаю ска­зать, что если то и Ангел (т.е. дает), то и от него ничего не при­ни­май» (Святой Феодор Студит, 26 огл. поуч.).

Вообще, что велит испол­нить и сде­лать уче­нику настав­ник, то испол­няй, что не велит делать, хотя бы то и хоте­лось и забла­го­рас­су­ди­лось уче­нику, терпи и пови­нуйся. Всякое пови­но­ве­ние и послу­ша­ние ценно и полезно ему самому.

Все свое у послуш­ника служит только ко вреду дела, всего себя он должен предо­ста­вить старцу. Отка­зы­ваться от пору­чен­ного дела и домо­гаться дру­гого, значит пока­зы­вать, что не отвергся еще своей воли, нару­шать послу­ша­ние (Крат­кие настав­ле­ния Васи­лия Вели­кого, 119); иногда слу­шать старца, а иногда делать по-своему, это значит разо­рять то, что сози­дает воля старца, а раз­ру­шать одною рукою сози­да­е­мое другою, значит обре­кать себя на сто­я­ние на одном месте, делать напрас­ным свой и чужой труд. «Кто иногда слу­ша­ется, а иногда не слу­ша­ется старца, тот подо­бен чело­веку, кото­рый к своему боль­ному глазу в одно время при­кла­ды­вает целеб­ную мазь, а в другое — известь. Ибо Писа­ние гово­рит: «Един сози­дая», а другой разо­ряяй, что успеет более, токмо труд (Сир.34:23) — (Лествица, сл. 4. поуч. 60). «Кто вопро­шает и ослу­ши­ва­ется отцев, тот раз­дра­жает Бога», — гово­рит Вар­са­ну­фий Вели­кий (отв. 55).

«Ни от чего не отвра­щай­тесь, — ни от душев­ных, ни от телес­ных трудов, потому что и телес­ное наше, будучи посвя­ща­емо Богу, духовно есть» (Святой Феодор Студит, 4, 4; Доб­ро­то­лю­бие, т. 4). «Каким обра­зом телес­ные труды дела­ются душев­ными доб­ро­де­те­лями? Какое отно­ше­ние имеют телес­ные труды к рас­по­ло­же­нию души? Я объ­ясню вам это, — гово­рит авва Доро­фей: — так как душа по пре­ступ­ле­нии запо­веди пре­да­лась, как гово­рит святой Гри­го­рий, пре­ле­сти сла­сто­лю­бия и само­за­ко­ния и воз­лю­била телес­ное, и неко­то­рым обра­зом стала как бы нечто единое с телом и вся сде­ла­лась плотию, как ска­зано: не имать пре­бы­вати дух мой в чело­ве­цех сих, зане суть плоть (Быт.6:1), и бедная душа как бы сост­раж­дет телу, и соучаст­вует во всем, что дела­ется с телом. Посему и телес­ный труд при­во­дит душу в сми­ре­ние: труд сми­ряет тело, а когда тело сми­ря­ется, то имеет с ним сми­ря­ется и душа» (Авва Доро­фей. поуч. 2)10.

Но «телес­ное обу­че­ние вмале есть полезно, а бла­го­че­стие на все полезно есть». (1Тим.4:8); и телес­ный труд поле­зен настолько, насколько служит духов­ному совер­шен­ство­ва­нию, насколько при­учает чело­века к сми­ре­нию. На вопрос, что больше — телес­ный труд или хра­не­ние сердца? Авва Агафон отве­тил одному брату: чело­век подо­бен дереву: телес­ный труд—листья, а хра­не­ние сердца — плод. Поелику же, по Писа­нию: всякое древо, еже не творит плода добра, посе­касмо бывает и в огонь вме­та­емо (Мф.3:10), то, оче­видно, важно попе­че­ние о плоде, т.е. хра­не­нии ума. Впро­чем, для нас потребно и лист­вен­ное при­кры­тие и бла­го­укра­ше­ние, т.е. телес­ный труд» (Ник. Уед.; Доб­ро­то­лю­бие, т. 5, стр. 265).

Что каса­ется мыс­лен­ного, внут­рен­него пови­но­ве­ния старцу, то оно обя­зы­вает послуш­ника к сле­ду­ю­щим дей­ствиям: прежде всего он должен посте­пенно отсе­кать свои разу­ме­ния, научиться ничего не сла­гать умом и серд­цем ни отно­си­тельно насто­я­щего, ни отно­си­тельно про­шед­шего и буду­щего, не верить себе, своему уму и сердцу, не решать без опре­де­лен­ного настав­ника, что хорошо и что худо, ни знать, ни думать даже, без ука­за­ния отца. Все свое внут­рен­нее про­из­воль­ное дви­же­ние сил должен послуш­ник пода­вить в себе — он от своего должен очи­ститься, сде­латься празд­ным, пустым. Пустым он должен сде­латься именно для того, чтобы настав­ник вполне мог вло­жить в него нового чело­века. «Для вос­при­я­тия Бога и Божией воли наш ум и волю должно пред­ста­вить нагими» (Карпаф.; Доб­ро­то­лю­бие, т. 3, 49 гл. 1). Нужно прийти в состо­я­ние «несла­га­ния помыс­лов», умол­ча­ния: умом ничего не опре­де­лять и не умство­вать, волею ничего не желать и не решать, серд­цем ничего не вку­шать: и мыс­лить, и желать и вку­шать — все нужно с доз­во­ле­ния старца. Это «жизнь, чуждая любо­пыт­ства, отло­же­ние своего рас­суж­де­ния, неве­ро­ва­ние самому себе, во всем добром даже, до конца жизни» (Лествица, сл. 4, поуч. 3–5).

Но воз­можно ли послуш­нику прийти в совер­шен­ное мол­чаль­ное состо­я­ние несла­га­ния? Нет, при всем его жела­нии и усилии то ему невоз­можно сде­лать, как невоз­можно удер­жать ветер. Воля и силь­ное его жела­ние тут не причем; мысли, поже­ла­ния, планы, похоти, стра­сти и т.п. без­пре­рывно меня­ются в чело­веке, чело­век нико­гда не может быть празд­ным от мыслей, но во власти чело­века удер­жи­вать одни и подав­лять другие.

«Дея­тель­ность ума нашего, — гово­рит пре­по­доб­ный Иоанн Кас­сиан, — хорошо срав­ни­ва­ется с мель­нич­ным жер­но­вом, кото­рый от стре­ми­тель­ного дви­же­нии воды быстро вер­тится кругом. Он никак не может пере­стать вер­теться, движим будучи водою: но во власти при­став­ника состоит, пше­ницу ли молоть или жито, или куколь рас­ти­рать. И наш ум не может быть празд­ным при потоке впе­чат­ле­ний от вол­не­ния помыс­лов: но какие из них при­ни­мать или усво­ять себе, это зави­сит от нашей воли и усмот­ре­ния» (Доб­ро­то­лю­бие, т. 2, стр. 101).

«Остров, лежа­щий среди моря, может ли оста­но­вить волны, чтобы они не уда­ряли в него? По край­ней мере остров про­ти­вится волнам. Так и мы не можем оста­но­вить помыс­лов, но можем про­ти­виться им» (Святой Ефрем Сирин). «Иноку можно быть и страстну, но не дей­ство­вать стра­сти» (Пре­по­доб­ный Паисий Велич­ков­ский, стр. 266). При невоз­мож­но­сти быть празд­ным от вол­не­ния помыс­лов нужно добрые помыслы задер­жи­вать, а злые отвер­гать. «Когда будет, — гово­рит свя­ти­тель Феофан Затвор­ник, — чув­ство в сердце, мысли не будут блуж­дать: когда в само­варе кран отвер­нут, вода течет неудер­жимо, а когда завер­нем кран, вода оста­нав­ли­ва­ется; так и с мыс­лями: все текут и текут, завер­нешь кран — и пере­ста­нут. Это завер­ну­тие крана есть воз­буж­де­ние свя­того чув­ства в сердце и дер­жа­ние его» (Душе­по­лез­ное чтение, 1896 г., кн. 2–3, стр. 466). «Когда коноб (котел), подо­гре­ва­е­мый снизу, кипит, то мухи и разные насе­ко­мые не садятся на него» (Пре­по­доб­ный Пимен Вели­кий). При­став­ни­ком, сле­дя­щим за помыс­лами, раз­би­ра­ю­щим их каче­ство, в данном случае явля­ется настав­ник: его обя­зан­ность гнать дурные помыслы и подо­гре­вать в уче­нике святое чув­ство. Обя­зан­ность же послуш­ника все реши­тельно помыслы: и добрые, и худые — откры­вать настав­нику.

Святые отцы наста­и­вают на все­днев­ном и посто­ян­ном откро­ве­нии помыс­лов. «Каждый из под­чи­нен­ных, если хочет ока­зать зна­чи­тель­ный успех и при­ве­сти жизнь свою в состо­я­ние, соглас­ное с запо­ве­дями Гос­пода нашего Иисуса Христа, не должен ни одного своего душен­ного дви­же­ния остав­лять и скры­вать, ни одного слова не про­пус­кать без испы­та­ния, но тайны сер­деч­ные обна­жать пред теми, кому пору­чено попе­че­ние о немощ­ных. Ибо таким обра­зом похваль­ное будет утвер­ждено, а неодоб­ри­тель­ное не оста­нется без над­ле­жа­щего вра­че­ва­ния» (Крат­кие настав­ле­ния Васи­лия Вели­кого, 157–158). «Откры­вай помыслы свои отцам твоим, — гово­рит Исаия, — чтобы бла­го­дать Божия покрыла тебя». «Испо­ве­дуй помыслы сердца отцу твоему, если можно, всякий час, если же нельзя, то по край­ней мере, пусть ни один вечер без сего не про­хо­дит, о воз­люб­лен­ный; а также по утрене, испы­тав себя, объ­яс­няй ему все слу­чив­ше­еся с тобою» (Пре­по­доб­ный Симеон Ново­вый Бого­слов, 1‑е сл. из 12; о том же с ука­за­нием грехов, Сим. Нов. Бог. от деят. глав 121, 122; Ефрем Сирин, сл. 52; авва Доро­фей, поуч. 2‑е; Васи­лий Вели­кий простр. пр. 26 и др.). «Мно­го­во­дие корабля — неис­по­ве­да­ние грехов, и если воз­не­ра­дят кора­бель­щики о мно­го­во­дии корабля, спяще потоп­ля­ются с кораб­лем. Испо­ве­дуем же помыслы сердца нашего, да не собе­рется многа вода помыс­лов в душах наших и не обыдет нас послед­няя бездна» (Ин. 2:6; Феодор Студит 2 огл.). «Скры­ва­ю­щим свои помыслы пре­бы­вает неис­це­лен и исправ­ля­ется только частым вопро­ше­нием о них отцев духов­ных» (Пре­по­доб­ный Вар­са­ну­фий Вели­кий, отв. 317).

Нужно все реши­тельно откры­вать, даже то, за что не осуж­дает совесть. Святой Васи­лий Вели­кий (Крат­кие настав­ле­ния, 301, стр. 368) не велит нигде себе дове­рять: «в телес­ных неду­гах бывает, что боль­ные не чув­ствуют своих неду­гов, однако же они верят более наблю­де­нию врачей, не пола­га­ясь на свое соб­ствен­ное чув­ство. Так должно быть и в рас­суж­де­нии душев­ных неду­гов — грехов. И апо­столы, когда, при несо­мнен­ной уве­рен­но­сти в своем искрен­нем рас­по­ло­же­нии ко Гос­поду, услы­шали: «один от нас пре­даст Меня», более пове­рили сему слову Гос­пода и пере­ме­нили свою мысль, говоря: «еда есмь аз, Гос­поди?» (Мф.26:21–22).

«Когда я был в обще­жи­тии аввы Серида, — гово­рит пре­по­доб­ный авва Доро­фей, — я откры­вал все свои помыслы старцу авве Иоанну и нико­гда не решался сде­лать что-либо без его совета. Иногда гово­рил мне помысл: «Не то же ли (самое) скажет тебе старец? Зачем ты хочешь бес­по­ко­ить его?» — А я отве­чал помыслу: «Ана­фема тебе и рас­суж­де­нию твоему, и разуму твоему, и муд­ро­ва­нию твоему, и веде­нию твоему, ибо что ты знаешь, то знаешь от демо­нов». И так я шел и вопро­шал старца. И слу­ча­лось иногда, что он отве­чал мне то самое, что у меня было на уме. Тогда помысл гово­рил мне: «Ну что же? (видишь) это то самое, что и я гово­рил тебе: не напрасно ли ты без­по­коил старца?» — И я отве­чал помыслу: “Теперь оно хорошо, теперь оно от Духа Свя­того, твое же вну­ше­ние лукаво, от демо­нов, и было делом страст­ного устро­е­ния (души)» (поуч. 5). В инте­ре­сах самого послуш­ника тре­бу­ется испо­ведь сво­бод­ная и искрен­няя. Нужно со сво­бо­дою «обна­жать пред стар­цем помыслы» (Авва Исайя; Доб­ро­то­лю­бие, т. 1, стр. 302), т.е. чтобы ученик совер­шенно обна­жал свои помыслы, ничего не скры­вал ради стыда, ничего не изме­нял, гово­рил от своего лица, как сле­дует, искренно и сокру­шенно, а не при­творно, как бы от дру­гого лица (Пре­по­доб­ный Вар­са­ну­фий Вели­кий, отв. 372). И «сво­бода есть именно истина, откро­венно выска­зы­ва­е­мая. (Но сво­боду эту надобно обра­щать лишь к такому лицу, кото­рое не соблаз­ня­ется)» (отв. 373). «Бесы имеют обычай часто вну­шать нам или совсем не испо­ве­до­вать согре­ше­ний отцу, или испо­ве­до­вать, но как бы от лица иного, или скла­ды­вать вину своею греха на других. (Лествица, сл. 4, поуч. 63). Но ты не пре­льщайся духом воз­но­ше­ния, и воз­ве­щай учи­телю твоему согре­ше­ния не так, как от иного лица. Обна­жай струп твой врачу сему и не сты­дись ска­зать ему: «Отче! Моя язва сия, моя рана сия; она про­изо­шла не от иного кого-нибудь, но от моей соб­ствен­ной лено­сти, никто не вино­вен в ней: ни чело­век, ни злой дух, ни плоть, ни другое что-либо, но только мое нера­де­ние» (Там же, поуч. 61). «Испо­ве­дуйся пред стар­цем, как пред Богом. Во время испо­веди будь как наруж­ным видом, так и внут­рен­ним чув­ством, как осуж­ден­ный пре­ступ­ник, поникши лицом на землю, и если можно, то омочай сле­зами ноги судии и врача твоего, как ноги Самого Христа» (Там же, поуч. 62). «Если погре­шишь в чем, не лги, сты­дясь при­знаться, но положи поклон, говоря: прости мне, и грех твой прой­дет» (Авва Исаия, Доб­ро­то­лю­бие, т. 1, стр. 297). Сты­диться помыс­лов и бояться испо­веди не сле­дует, тем более, что иные помыслы, сильно сму­ща­ю­щие и удер­жи­ва­ю­щие послуш­ника в нерас­ка­ян­но­сти, могут быть у него не свои, наве­яны врагом нашего спа­се­ния и, как вражьи помыслы, они «не вме­ня­емы». Об этом гово­рит изве­дан­ный отцами-подвиж­ни­ками опыт.

Один брат, — рас­ска­зы­ва­ется в «Досто­па­мят­ных ска­за­ниях», — иску­шаем был хуль­ными помыс­лами, но сты­дился гово­рить об этом. Где бы не услы­шал о вели­ких стар­цах, он ходил к ним с наме­ре­нием открыться им; но как скоро при­хо­дил, сты­дился испо­ве­дать пред ними свои помыслы. Часто ходил он и к авве Пимену. Старец видел, что брат мучится помыс­лами, и скор­бел о том, что он не откры­вает их. В один день ото­звал его старец и сказал: вот столько уже вре­мени ты ходишь сюда, желая открыть мне свои помыслы, но когда при­хо­дишь, не хочешь ска­зать о них и ухо­дишь опять с ними, мучи­мый по-преж­нему. Скажи мне, сын мой, что у тебя на сердце? Брат отве­чал старцу: диавол иску­шает меня бого­хуль­ными помыс­лами и я сты­дился гово­рить об этом. Потом рас­ска­зал старцу свои бого­хуль­ные помыслы и тотчас почув­ство­вал облег­че­ние. Старец сказал ему: не скорби, сын мой! Но когда придёт тебе такой помысл, говори: я не вино­ват: хула твоя, сатана, да падет на тебя; душа моя не хочет сего. А все, чего душа не хочет, скоро про­хо­дит. Таким обра­зом, брат пошел от старца, увра­че­вав душу свою»11 (стр. 248).

Внут­рен­нее, мыс­лен­ное пови­но­ве­ние старцу, откро­ве­ние ему помыс­лов имеет, срав­ни­тельно с чув­ственно-внеш­ним пови­но­ве­нием, и без­от­но­си­тельно вели­чай­шее зна­че­ние в духов­ном совер­шен­ство­ва­нии послуш­ника. Откро­ве­ние помыс­лов прежде всего рас­кры­вает настав­нику внут­рен­ние язвы, кото­рые послуш­ник и сам не заме­чает, ука­зы­вает нрав­ствен­ные недо­статки и гре­хов­ные склон­но­сти уче­ника, к кото­рым старец и при­ла­гает соот­вест­ву­ю­щие цели­тель­ные лекар­ства.

Затем, хотя это откро­ве­ние помыс­лов не про­щает грехи, но самое-то откро­ве­ние гре­хов­ных помыс­лов делает их немощ­ней­шими. Нечи­стый помысл при откро­ве­нии его, выйдя наружу, дела­ется рельеф­ным, види­мым; и сам испо­ве­ды­ва­ю­ший видит и сознает его нечи­стоту, кото­рую он ранее не заме­чал; откры­вая отцу гре­хов­ные помыслы, ученик наглядно как бы при­ме­ри­вает их и тут же сты­дится и остав­ляет их.

«Все явля­е­мое свет есть» (Ефес.5:13). «Враг не любит света; почему откро­ве­ние злых помыс­лов раз­го­няет их и истреб­ляет. Как змея, извле­чен­ная из темной норы на свет ста­ра­ется убе­жать и скрыться, так и злые помыслы, будучи обна­ру­жены откро­вен­ным при­зна­нием и испо­ве­дию, ста­ра­ются бежать от чело­века. Это под­твер­жда­ется мно­гими и пре­мно­гими при­ме­рами и опы­тами» (из коих неко­то­рые сам Иоанн Кас­сиан и при­во­дит; Доб­ро­то­лю­бие, т. 2, стр. 151). «Один тща­тель­ный монах, пре­тер­пе­вая напа­де­ние от беса, два­дцать лет изну­рял тело свое постом и бде­нием; но как ника­кой не полу­чал от него пользы, то, описав на бумаге свое иску­ше­ние, пошел к неко­ему свя­тому мужу и вручив ему оную, повергся лицом на землю, не дерзая воз­зреть на него. Старец, про­чи­тав писа­ние, улыб­нулся и, подняв брата, гово­рит ему: «Положи, чадо, руку твою на мою выю». Когда же брат оный сделал это, вели­кий муж сказал ему: «На вые моей, брат, да будет грех ceй, сколько лет он ни про­дол­жался и ни будет про­дол­жаться в тебе, только ты вменяй его за ничто». После инок сей уверял, что он еще не успел выйти из келлии старца, как эта страсть исчезла. Сие испо­ве­дал мне сам бывший в иску­ше­нии, при­нося бла­го­да­ре­ние Богу» (Пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник, 23, 54).

«Когда ум испо­ве­дует Богу вину свою, тотчас упразд­ня­ется и самое сие иску­ше­ние» (Пре­по­доб­ный Марк Подвиж­ник; Доб­ро­то­лю­бие, т. 1, стр. 511).

Да это явле­ние и пси­хо­ло­ги­че­ски верно: часто пред­меты имеют для нас при­вле­ка­тель­ность лишь до тех пор, пока мы их не полу­чили, пока они не стали объ­ек­тивно види­мыми для нас; так и здесь: вся пре­лесть чару­ю­щих нечи­стых помыс­лов выплы­вает наружу, чело­век как бы про­зре­вает, туман, покры­вав­ший его сер­деч­ные очи, исче­зает, а с ним исче­зает и пле­ня­ю­щая пре­лесть гре­хов­ных помыс­лов и «как я ранее этого не заме­чал?» может ска­зать только открыв­ший свои помыслы.

Один духов­ный сын старца Лео­нида Оптин­ского рас­ска­зы­вал: «Пой­дешь, бывало, к батюшке уте­шиться в своих скор­бях, и при вступ­ле­нии в его келлию вмиг все исче­зает, и в сердце вдруг почув­ству­ешь тишину и радость. Батюшка спро­сит: зачем пришел? А ты и гово­рить не знаешь что. Возь­мет батюшка, пома­жет маслом из лам­пады, да бла­го­сло­вит, и пой­дешь от него с сер­деч­ною радо­стию и душев­ным миром» (Жиз­не­опи­са­ние иеро­мо­наха Лео­нида. Одесса, 1890 г., стр. 88).

В жиз­не­опи­са­нии прео­свя­щен­ного Иере­мии отшель­ника Ниже­го­род­ского († 1884 г.) о бла­го­твор­ном дей­ствии откро­вен­ных бесед со свя­ти­те­лем-подвиж­ни­ком гово­рится также сле­ду­ю­щее: «Едва ста­нешь при­бли­жаться к его келлии, как в душе чув­ству­ешь неволь­ное сму­ще­ние, точно идешь на испо­ведь, на кото­рой должны рас­крыться и объ­явиться все гре­хов­ные тайны… и после того, как вый­дешь от него, долго еще носишь в сердце потреб­ность и жела­ние быть лучше, чище, совер­шен­нее. Слу­ча­юсь при­хо­дить к прео­свя­щен­ному Иере­мии с тяже­лым душев­ным настро­е­нием, неся в сердце какую-либо заботу, недо­воль­ство, раз­дра­же­ние, гнев, скорбь или что-нибудь крайне непри­ят­ное и тогда от старца-свя­ти­теля слы­шишь слова уте­ше­ния, уча­стия, советы, разъ­яс­не­ния про­стые, но уди­ви­тельно веские и вли­я­тель­ные. Слушая их, бывало, чув­ству­ешь, как сердце, до того вре­мени холод­ное, согре­ва­лось, как мало-помалу угасал гнев, смяг­ча­лась боль, зати­хали вражды, успо­ка­и­ва­лась тре­вога, и я выхо­дил из темной и тесной келлии, точно ода­рен­ный новым теплым светом, но много раз более спо­кой­ный и при­ми­рен­ный со всеми и всем, чем был до того вре­мени» (Цер­ков­ные Ведо­мо­сти, 1898 г., § 39).

Так одного луча сол­неч­ного иногда бывает доста­точно, чтобы разо­гнать всю непри­гляд­ную тьму, рас­се­ять тяже­лый мрак душен­ный!

«Как сияющу свету усту­пает тьма, так и свет испо­веди истреб­ляет помыслы стра­стей, так как они — тьма» (Фео­липт Фила­дель­фий­ский; Доб­ро­то­лю­бие, т. 5, стр. 188).

Зна­че­ние откро­вен­но­сти в помыс­лах прежде всего и заклю­ча­ется в том, что она своим светом отго­няет помыслы темные, делает их немощ­ными и «язвы объ­яв­ля­е­мые не успе­вают на горшее, но исце­ле­вают» (Лествица, сл. 4, поуч. 10).

Далее все­днев­ное откро­ве­ние помыс­лов застав­ляет сле­дить за гре­хами и удер­жи­вает от них. Зная, что их нужно все пред­став­лять на суд старцу, послуш­ник высле­жи­вает их и всту­пает в борьбу с ними. «Кто посто­янно испы­ты­вает себя, рас­ка­и­ва­ется, в чем согре­шил, и ста­ра­ется попра­виться, тот, — гово­рит авва Доро­фей, — начи­нает умень­шать в себе зло, и если делал девять (про­ступ­ков), будет делать восемь и так, пре­успе­вая посте­пенно, с помо­щью Божией, не допус­кает укре­питься в себе стра­стям» (Авва Доро­фей, поуче­ние 11, стр. 148). «Душа, помыш­ля­ю­щая об испо­веди, — гово­рит Иоанн Лествич­ник, —  удер­жи­ва­ется ею от согре­ше­ний, как бы уздою» (сл. 4, поуч. 53).

«Вели­кое посо­бие к тому, чтобы не гре­шить, — гово­рит отец наш Васи­лий Вели­кий, — и на другой день не впа­дать опять «тоже, есть по окон­ча­нии дня под­вер­гать суду сове­сти себя самих и все свое… Такое раз­би­ра­тель­ство каж­до­днев­ное осве­щает и то, что бывает у нас каж­до­часно» (Пре­по­доб­ный Исихий пре­сви­тер Иеру­са­лим­ский; Доб­ро­то­лю­бие, т. 2, стр. 181).

Нако­нец вели­кое зна­че­ние откро­ве­ния помыс­лов выте­кает и из того, что оно-то глав­ным обра­зом откры­вает глаза послуш­нику на самого себя. Самый труд борьбы с грехом и помыс­лами застав­ляет послуш­ника сознать свою немощь и, пре­да­вая его в руки старца и в волю Божию, научает столь необ­хо­ди­мому, как увидим позд­нее, сми­ре­нию. Чем более послуш­ник сознает свою немощь, тем более будет, конечно, искать бла­го­дат­ной посто­рон­ней помощи; чем чаще будет откры­вать помыслы, тем боль­шую будет нахо­дить в том пользу и тем больше будет воз­рас­тать у него любовь и вера к Богу и старцу.

«Всякое испо­ве­да­ние, гово­рит Максим Испо­вед­ник, — сми­ряет душу, то застав­ляя сознаться, что в пре­гре­ше­ниях своих она сама вино­вата по при­чине нера­де­ния своего, то научая ее при­знать, что она оправ­дана бла­го­да­тию» (Доб­ро­то­лю­бие, т. 3, стр. 297).

Откро­вен­ное запи­сы­ва­ние помыс­лов, за вре­мен­ным или совер­шен­ным отсут­ствием стар­цев, имеет тоже зна­че­ние личною откро­ве­ния помыс­лов, «Запи­сы­ва­ние заме­няет очи спо­движ­ни­ков. Для ограж­де­ния себя от греха, — гово­рит святой Анто­ний Вели­кий, — пусть каждый заме­чает и запи­сы­вает свои поступки и душев­ные дви­же­ния как бы с наме­ре­нием сооб­щить это друг другу; и будьте уве­рены, что, сты­дясь извест­но­сти, непре­менно пере­ста­нем гре­шить и даже содер­жать в мыслях что-либо худое. Ибо кто, когда грешит, желает, чтобы его видели? Или кто, согре­шив, не поже­лает лучше солгать, только бы утаить грех? Как, наблю­дая друг за другом, не будем тво­рить блуда, так, запи­сы­вая помыслы с наме­ре­нием сооб­щить их, легче соблю­дем себя от нечи­стых помыс­лов, сты­дясь извест­но­сти» (Доб­ро­то­лю­бие, т. 1, стр. 22–23). Как хоро­ший способ для того, что бы удер­жи­ваться от грехов, сле­дить за помыс­лами и не забы­вать их, запись помыс­лов прак­ти­ко­ва­лась еще в древ­них мона­сты­рях.

Так, Иоанн Лествич­ник повест­вует, что в еги­пет­ском мона­стыре он увидел у тра­пез­ного книжку при поясе с тем пред­на­зна­че­нием, чтобы запи­сы­вать в нее помыслы и еже­дневно их пере­ска­зы­вать пас­тырю. То же делали, — добав­ляет Лествич­ник, — и многие из тамош­них братий (сл. 4, поуч. 39).

«Хоро­ший купец, — гово­рит Иоанн Лествич­ник в другом месте, — на всякий вечер непре­менно счи­тает днев­ную при­быль или убыток; но его он не может ясно узнать, если еже­часно не будет всего запи­сы­вать в счет­ную книгу, потому что еже­час­ное испы­та­ние про­све­щает душу», (сл. 4, поуч. 116)12

«Много раз бывало со мною, — гово­рит святой Петр Дамас­кин, — что само­движно при­хо­дила мысль и я запи­сы­вал ее для памяти, а потом, во время брани, имел от нее помощь или облег­че­ние… леность ведет к забве­нию, забве­ние — к неве­де­нию» (Твор., кн. 1, стр. 185).

Запи­сы­ва­ние помыс­лов, таким обра­зом, имеет зна­че­ние лич­ного откро­ве­ния их старцу. Один опыт­ный духов­ник гово­рил нам: «Иногда неко­гда почему-либо идти к старцу, а помысл без­по­коит; возь­мешь клочок бумажки, напи­шешь, — и сразу чешуя как бы какая сходит с глаз, видишь яснее, чув­ствуя облег­че­ние и спо­кой­ствие на сове­сти». А другой из совре­мен­ных же мона­хов, поль­зу­ю­щийся извест­но­стью среди народа, писал о себе, что связь его с умер­шим руко­во­ди­те­лем стар­цем не пре­кра­ща­ется: в первые годы, когда жил близко, он ходил еже­дневно на могилу старца, чтобы испо­ве­дать свои грехи и про­сить у него про­ще­ния, а потом, когда для уеди­нен­ной жизни он уда­лился за несколько верст от могилы, то повел днев­ник и, когда при­хо­дит в мона­стырь, счи­тает своим долгом схо­дить на могилу и пока­яться по днев­нику пред почив­шим стар­цем.

Зна­че­ние откро­вен­но­сти всякий может испы­тать и испы­ты­вает на себе. Откро­вен­ность, искрен­ность, прав­ди­вость — при­знак неис­пор­чен­ной души. И кто не испы­тал бла­го­твор­ного вли­я­ния откро­вен­но­сти? В минуту жизни труд­ную, кто не оценил бла­го­де­тель­ность откро­вен­ной беседы? Друзья тем и дороги. И у Христа Спа­си­теля были осо­бен­ные сер­деч­ные друзья: Лазарь и Иоанн, лежав­ший на персях Его. У вся­кого чело­века есть потреб­ность иметь друга, с кото­рым бы он гово­рил по душе, делил радость и горе, с усло­вием, конечно, сочув­ствия и сохра­не­ния наших тайн. А в данном случае, как ученик может сомне­ваться в сочув­ствии и может ли он найти кого-нибудь дру­гого, более сочув­ству­ю­щего?

Неко­то­рые уче­ники и уче­ницы старца о. Лео­нида созна­ва­лись, что, скры­тые пред дру­гими, они пред стар­цем легко выска­зы­вали даже то, и чем иногда и пред собою им было трудно сознаться: откры­тое, сво­бод­ное обра­ще­ние старца раз­вя­зы­вало их души; его откры­тое лицо вну­шало откро­вен­ность и рас­по­ла­гало и хит­реца к про­стоте и непри­твор­ству (Жиз­не­опи­са­ние, стр. 59 и 831).

Вся беда чело­века заклю­ча­ется в том, что он не может истин­ство­вать не только в слове и деле, но и в мыслях. Не говоря уже о том, что в толпе — при других — и в уеди­не­нии он не оди­на­ков, он и в уеди­не­нии лжет сам пред собою, ходит посто­янно на ходу­лях и, весь изо­лгав­шись, ложью напол­няет всю свою жизнь. Но если бы корень был свят, то, конечно, и ветви были бы святы: чтобы не лгать пред дру­гими и истин­ство­вать в слове и деле, чело­век прежде всего должен при­учиться не лгать пред собою, внутри себя, истин­ство­вать в мыслях, — должен познать себя. «Познав­шему себя дается веде­ние всего» (Тво­ре­ния свя­того Петра Дамас­кина, кн. I. стр. 22).

«Уми­рись сам с собою, и уми­рятся с тобою небо и земля» (Святой Исаак Сирин, сл. 2, стр. 10). «Познай, чело­век, свое бла­го­род­ство и досто­ин­ство, как дра­го­це­нен ты, брат Хри­стов, друг Царев, неве­ста Небес­ного Жениха. Кто возмог познать досто­ин­ство души своей, тот может познать силу и тайны Боже­ства» (Святой Мака­рий Еги­пет­ский, б. 27)

Жела­тель­ное само­по­зна­ние и истин­ство­ва­ние с самим собою и дости­га­ется именно сосре­до­то­чен­но­стью, наблю­де­нием за собою и, в данном случае — откро­ве­нием помыс­лов опыт­ному старцу, кото­рому, как мы уже гово­рили, присущ верный и без­при­страст­ный взгляд на внут­рен­нее «я» послуш­ника.

«Это, — гово­рит святой Иоанн Кас­сиан, — самая мудрая школа рас­су­ди­тель­но­сти, в кото­рой науча­ются добре рас­суж­дать о досто­долж­ном даже и такие, кото­рые не имеют особой к сему спо­соб­но­сти. При­об­ре­та­ется истин­ная рас­су­ди­тель­ность истин­ным сми­ре­нием, коего первым дока­за­тель­ством служит — откры­вать отцам не только то, что делаем, но и то, что думаем, ни в чем не дове­ря­ясь своему помыслу, но во всем сле­до­вать настав­ле­ниям стар­цев и счи­тать хоро­шим и худым только то, что они при­знают тако­вым… Так, пре­да­ние рас­суж­де­нию отцев своих помыс­лов заме­няет свою рас­су­ди­тель­ность и научает ей» (Доб­ро­то­лю­бие, т. 2, гл. 10).

К этой же цели само­по­зна­ния и рас­су­ди­тель­но­сти, но, конечно, в мень­шей сте­пени, ведет и в миру всякая откро­вен­ность с дру­зьями и с запис­ными книж­ками и днев­ни­ками, заме­ня­ю­щими друзей, под усло­вием, если мы ничего не ута­и­ваем пред ними, истин­ствуем в мыслях — не лжем пред собою. Иногда подав­лен­ный тяже­лым чув­ством в насто­я­щем чело­век, если по своему днев­нику будет рыться в старом пере­жи­том, то в душе его под­ни­ма­ется рой пере­жи­тых вос­по­ми­на­ний, кото­рые пере­но­сят его в забы­тое про­шлое, кажу­ще­еся всегда таким доро­гим и близ­ким. Эти вос­по­ми­на­ния спо­собны рас­ше­ве­лить чув­ства чело­века и при­ве­сти его в уми­ле­ние; выплыв­шее пере­жи­тое может осве­тить путь жизни чело­века и иногда, к удив­ле­нию его, пока­жет ему явное или тайное руко­вод­ство про­мысла Божия, кото­рого он, живу­щий только одним своим насто­я­щим, и не заме­чал. А чем объ­яс­нить тот случай, что неко­то­рые, разо­ча­ро­ван­ные в жизни, решив­шись на само­убий­ство, писали откро­венно родным или зна­ко­мым о при­чи­нах своего само­убий­ства, испо­ве­до­ва­лись как бы пред ними и… оста­ва­лись жить? Это можно объ­яс­нить лишь бла­го­твор­но­стью самой откро­вен­но­сти: она, заста­вив само­со­сре­до­то­читься, ука­зы­вала им всю лож­ность и мелоч­ность причин, несто­ю­щих того, чтобы из-за них губить свою жизнь, сни­мала шелуху с внут­рен­него зрения, рас­ка­пы­вала не угас­ший внутри жиз­нен­ный огонек и воз­вра­щала, — вновь при­вя­зы­вала к жизни. Уми­ро­тво­ре­ние — послед­ствие откро­вен­ной беседы. Кто выска­зы­ва­ется, тот успо­ка­и­ва­ется.

«Запи­сы­ва­ете ли вы, что испы­ты­ва­ете? — спра­ши­вает в одном письме свя­ти­тель Феофан Затвор­ник. — Я думаю, что запи­сы­вать сле­дует, чтобы по вре­ме­нам про­смат­ри­вать и, видя Божие о себе попе­че­ние, паче и паче рев­но­вать и усо­вер­шен­ство­ваться» (Душе­по­лез­ное чтение, 1896 г.).

Но нужна ли была борьба с помыс­лами, не есть ли это оце­жи­ва­ние комара — мелочь, на кото­рую не стоит обра­щать вни­ма­ния? Если помыслы есте­ственны и невоз­можно, как ветер, удер­жать их, то не лучше ли только сле­дить за делами? Мысли, думай, что хочешь, — посту­пай лишь доб­ро­со­вестно. Такой вопрос и реше­ние могут явиться только у чело­века, не зна­ю­щего своей внут­рен­ней жизни, не сле­дя­щего за собою.

Святые отцы (Иоанн Лесвич­ник. сл. 15, поуч. 73; Фило­фей Синай­ский, гл. о трезв., 34–36; Исихий, гл. 46: Петр Дамас­кин, кн. 1, стр. 224) раз­ли­чают сле­ду­ю­щие сте­пени помысла: 1) прилог — при­ра­же­ние (от греч. prosvoli) — это про­стое, поверх­ност­ное пред­став­ле­ние; 2) соче­та­ние (по греч. sindiasmos) — при­ко­ва­ние, оста­новка вни­ма­ния на образе пред­став­ле­ния, собе­се­до­ва­ние с помыс­лом: 3) сосло­же­ние (по греч. sivcafatesis) — согла­сие, соиз­во­ле­ние души на при­ра­зив­шийся помысл, сочув­ствие ему: 4) пле­не­ние (по греч. aechmalosia) — увле­че­ние сердца, скло­не­ние воли, что уже есть грех (Мф.5:22). Порок же, вгнез­див­шийся в душу и чрез дол­го­вре­мен­ное при­стра­стие и навык став­ший как бы ее при­род­ным свой­ством, есть страсть (по греч. pafos), болезнь души (по греч. pafos, от paschin — стра­дать)

Первые помыслы — при­логи — сами по себе не гре­ховны, как есте­ствен­ные и неза­ви­си­мые от нашей воли. «Не испы­ты­вать при­ра­же­ний зла есть при­над­леж­ность одного есте­ства непре­лож­ного, а не чело­ве­че­ского… При­ра­же­ние помысла не есть ни грех, ни правда, но обли­че­ние само­власт­ной нашей воли» (Пре­по­доб­ный Марк Подвиж­ник; Доб­ро­то­лю­бие, т. 1, стр. 511). Помыслы во второй сте­пени (соче­та­ние) не совсем без греха: и в нашей уже воле здесь при­нять или не при­нять образы. В тре­тьей сте­пени помыслы судятся и по устро­е­нию под­ви­за­ю­ще­гося. Пле­не­ние же иначе судится во время молитвы, иначе в другое время, иначе в отно­ше­нии пред­ме­тов без­раз­лич­ных и иначе в худых помыш­ле­ниях. Стра­сти же, без сомне­ния, под­ле­жат во всех или сораз­мер­ному пока­я­нию, или буду­щей муке» (Лествица, сл. 15, п. 75).

«Не подо­бает, — гово­рят пре­по­доб­ные Кал­лист и Игна­тий, — и помыс­лах кос­нети, да не сосло­же­ние помыс­лов и деяние тебе вме­нится в день суда пред Гос­по­дом» (Доб­ро­то­лю­бие, т. 5, гл. 49)13.

«Скажи мне, — гово­рит святой Феодор Студит, — откуда у вас про­дер­зо­сти и порож­да­е­мые ими нестро­е­ния? Не оттого ли, что не испо­ве­ду­ете, а скры­ва­ете пагуб­ные помыслы свои? Ибо начало некое и корень пре­гре­ше­ний наших есть неумест­ный помысл, кото­рый, когда откры­вают его, мило­стию Божией про­го­ня­ется, а когда скры­вают, мало-помалу пере­хо­дит в дела тьмы. Отсюда душев­ные смерти, отсюда раз­де­ле­ния друг от друга, отсюда само­оправ­да­тель­ные слова, порож­да­е­мые неве­де­нием и заблуж­де­нием» (Доб­ро­то­лю­бие, т. 4, гл. 334). «Как яйца, согре­ва­е­мые под кры­льями, ожи­во­тво­ря­ются, так и помыслы, не объ­яв­ля­е­мые духов­ному отцу, пере­хо­дят в дела» (Лествица, сл. 26, поуч. 21).

Как помыслы пере­хо­дят в дела, это всякий может по себе знать. Разве наши еже­днев­ные тонкие помыслы не заро­дыш, не при­чина наших после­ду­ю­щих поступ­ков и дел? И досто­ин­ство, напри­мер, худо­же­ствен­ных бел­ле­три­сти­че­ских про­из­ве­де­ний в том и состоит, что худож­ники-писа­тели умеют под­ме­тить заро­дыш того или дру­гого чув­ства в помыс­лах, про­сле­дить их раз­ви­тие и обна­ру­же­ние. Одно слово, одно созна­тель­ное ощу­ще­ние какого-нибудь лица, не замет­ное часто для него самого, обна­ру­жи­ва­ется потом в его дей­ствиях. «Я то же самое, что и ты», — гово­рил сми­рен­ный Алеша Кара­ма­зов своему брату Димит­рию, испо­ве­до­вав­ше­муся ему в том, «как он любил раз­врат, любил и срам раз­врата». «Все одни и те же сту­пеньки, я на самой низшем, а ты вверху, где-нибудь на три­на­дца­той. Я так смотрю на это дело, но это одно и то же, совер­шенно одно­род­ное. Кто ступил на нижнюю сту­пеньку, тот все равно непре­менно всту­пит и на верх­нюю» (Ф. М. Досто­ев­ский, Братья Кара­ма­зовы, 4‑е изд., стр. 130). Всякая страсть в про­стей­шей своей форме есть помысл и всякий помысл в слож­ной форме — страсть; вся, значит, раз­ница между ними в сте­пе­нях. Если же мы этого не заме­чаем и будем лишь сле­дить за делами только, а не за помыс­лами, то мы, значит, будем забо­титься о внеш­ней кра­соте своего сосуда, допус­кая воз­мож­ность быть ему внутри полну грязи и нечи­стоты, пока­зы­ваем нераз­ви­тость своего нрав­ствен­ного чув­ства.

Итак, кто хочет побе­дить стра­сти, охра­нить себя от них, тот должен очи­стить источ­ник их — помыслы. «Истя­зуй помыслы на пороге сердца, наши ли они или от сопро­тив­ных. Кто тща­тельно истя­зует помыслы, тот бывает истин­ным рев­ни­те­лем и об испол­не­нии запо­ве­дей» (Св. Феод. Ефес., гл. 70).

«Пока «дети Вави­лон­ские», т.е. дви­же­ния и помыслы злые, еше мла­денцы, должно раз­би­вать и сокру­шать их о камень, кото­рый есть Хри­стос» (Пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский: Житие, стр. 299).

«Отсе­ка­ю­щий помыслы отсе­кает все» (Свя­ти­тель Феофан Затвор­ник)14.

Ново­на­чаль­ным подвиж­ни­кам, не окреп­шим еще в борьбе, сове­ту­ется начи­нать с малого — научиться сна­чала побеж­дать при­логи. «При­учайся побеж­дать малое, если хочешь побе­дить вели­кое. Кто не может пога­сить одной свечи, как поту­шит дом или целый лес, когда заго­рится?» (Лествица 5 сл. 32). «Только совер­шен­ные могут допу­стить войти помыслу и опять изгнать его. Но ты не вноси огня, чтобы он не сжег дуб­равы твоей» (Пре­по­доб­ный Вар­са­ну­фий Вели­кий отв. 69)

«Разум­ный дея­тель, — гово­рит и Петр Дамас­кин, — отвер­гает лука­вый прилог — матерь зол, чтобы разом отсечь все про­ис­хо­дя­щее от него злое, а благой прилог обра­щает в дело, чтобы тело и душа пришли в навык доб­ро­де­тели» (Тво­ре­ния, кн. 1, стр. 225).

Иско­ре­нить боль­шое, укре­пив­ше­еся дерево мы, конечно, без помощи других при всем своем усилии не можем, но вырвать малую былинку с корнем в наших силах (См. притчу о кипа­ри­сах у аввы Доро­фея, поуч. 11).

Лучше бла­го­вре­ме­нии про­гнать помысл испо­ве­да­нием, чем без­успешно и без­вре­менно бороться со стра­стью.

«Испо­ве­дайте друг другу согре­ше­ния, — гово­рит Апо­стол, — и моли­теся друг за друга, яко да исце­ле­ете». (Иак.5:16).

Если добро и зло в помыс­лах и настро­е­нии, то на этот источ­ник и нужно обра­щать вни­ма­ние и попе­че­ние. Дур­ными мыс­лями, не обна­ру­жен­ными даже в поступ­ках, мы при­чи­няем себе зло, и даже вдвойне зло: а) гре­хов­ные помыслы не откры­тые не влекут за собою есте­ствен­ного воз­да­я­ния, кото­рое иногда здесь еще, на земле сле­дует за ними и б) они, не откры­тые, подобно серной кис­лоте, раз­ру­ши­тельно дей­ствуют на наше тело, очер­ствляют его, мутят чистый источ­ник. И как ложка, одна только ложка, дегтя портит целую кадку меда, так и один гре­хов­ный помысл, одна страсть нару­шает все доброе душев­ное устро­е­ние, обез­це­ни­нает его.

«Если возле сада, — гово­рит пре­по­доб­ный Мака­рий Вели­кий, — с пло­до­нос­ными и бла­го­уха­ю­щими дере­вьями, обне­сен­ного малою стеною, про­те­кает быст­рая река, и если вода слегка уда­ряет и стену, то будет вре­дить ее осно­ва­нию, найдет себе проход, поне­многу раз­моет осно­ва­ние и, вошедши в сад, поло­мает и иско­ре­нит все дере­вья и рас­те­ния, уни­что­жит все труды и сде­лает сад без­п­лод­ным. Так бывает и с серд­цем чело­ве­че­ским: потоки греха посте­пенно вры­ва­ются и нис­про­вер­гают все кра­соты души, в ничто обра­щают добрые помыслы и при­во­дят душу в запу­сте­ние» (Тво­ре­ния, стр. 256–257). «Орел, если и весь будет вне сети, но запу­та­ется в ней одним когтем, то через эту малость низ­ла­га­ется вся сила его; ибо не в сети ли весь он, когда удер­жи­ва­ется в лишь только захо­чет? Так и душа, если только одну страсть обра­тит себе в навык, то враг, когда ни взду­мает, низ­ла­гает его» (Авва Доро­фей, поуч. 11).

Навык в стра­сти какой-либо тем и опасен, что заро­дыши нрав­ствен­ного зла быстро раз­мно­жа­ются; малей­шая потачка стра­стям ставит чело­века на опас­ный путь сделок со своею сове­стию и по этой наклон­ной плос­ко­сти, даже неза­метно для него, при­во­дит его к гибели.

Подо­бие этому можно найти и изоб­ра­же­нии писа­те­лями гибель­ных трясин. Это страш­ные поги­бель­ные места для чело­века! С пер­вого раза и не видишь опас­но­сти: они пред­став­ляют из себя ровную, глад­кую, покры­тую сочною свежею зеле­нью и цве­тами поляну. Весё­лая луго­вина так и манит пут­ника к себе: сладко на ней отдох­нуть уста­лому, при­том­лен­ному, поне­житься на души­стой, осле­пи­тельно свер­ка­ю­щей земле. Но бежать ему нужно страш­ного места, бежать скорее, без оглядки, если не хочется верной поги­бели. Чуть только путник ступит на эту закол­до­ван­ную поляну, чуть только, по незна­нию или из удаль­ства, шагнул вперед пять-десять шагов, ноги его начнет затя­ги­вать в жидкую тря­сину и, если он поспешно и осто­рожно не выбе­рется тотчас назад, он погиб. Ничто не помо­жет… напрасно он будет выби­ваться из сил и искать точку опоры, напрасно будет кри­чать и звать на помощь: подвиж­ная масса уходит под ногами, затя­ги­вает силь­нее и силь­нее его… жертве нет спа­се­ния!..

Но явля­ется вопрос: воз­можно ли выпол­нить послу­ша­ние старцу, посиль­ный ли этот мно­го­труд­ный подвиг? Правда, что послу­ша­ние настав­нику много труда, труда до крови тре­бует. Много путей ведет в Цар­ство Небес­ное, но самый труд­ный дей­стви­тельно путь — это доб­ро­воль­ное несе­ние креста на свою Гол­гофу и рас­пя­тие себя самого на нем. Много доб­ро­де­те­лей хри­сти­ан­ских, не легка из них само­от­вер­жен­ное и сми­рен­ное послу­ша­ние. Вели­кая вера тре­бу­ется от после­до­ва­теля Самого Христа, но немень­шая вера тре­бу­ется от послуш­ника во имя Его, без сомне­ния верить про­стому же смерт­ному старцу, как Христу, и бес­пре­ко­словно и без рас­суж­де­ния во всем пови­но­ваться ему, посто­янно откры­вать ему свои помыслы и т.п.

Труд, и труд боль­шой, здесь тре­бу­ется от послуш­ника. Без мно­го­по­пе­чи­тель­но­сти и мно­го­труд­ни­че­ства с его сто­роны нельзя, конечно, и обой­тись: ведь старец спа­сает его, но его же соб­ствен­ными силами, — старец из глины, доб­ро­вольно вру­ча­е­мой ему, послуш­ника делает новый сосуд Божий, но каче­ство сосуда зави­сит от состава глины, ее мяг­ко­сти и само­очистки.

«Даждь кровь, и приими дух», т.е. потру­дись до про­ли­тия крови, и полу­чишь духов­ное даро­ва­ние: «томи томя­щего», изведи из тем­ницы душу (плоть и кровь цар­ствия Божия не насле­дят; 1Кор.15:8).

«Спо­тру­дись, спо­двиг­нись, вспо­тей над тем, что я сказал», — гово­рил старец Вар­са­ну­фий Вели­кий уче­нику (отв. 61, 24): «ищи соли и соосолю тебя» (70): «я при­сту­паю за тебя ко Гос­поду, но если и ты также не про­сту­пишь, то срам велик», и много может молитва пра­вед­ного лишь спо­спе­ше­ству­ема (Иак.5:16), а молитве пра­вед­ного послуш­ник поспе­ше­ствует послу­ша­нием и пока­я­нием (отв. 622). Да в том и заклю­ча­ется глав­ное усло­вие духов­ного союза между уче­ни­ком и стар­цем, чтобы первый испол­нял все пове­ле­ва­е­мое; «если соблю­дешь запо­ведь мою, лучше же ска­зать, Божию, сви­де­тель­ствую, что я дам ответ за тебя и день суда Божия (отв. 58): если же нару­шишь что из сего, я не пови­нен, ты узришь и отве­чать будешь в день он страш­ный» (отв. 57).

«Смотри! Ежели не будешь, в закон­ном и к нази­да­нию души твоей, слу­шать мно­го­греш­ного мни­мого старца твоего Льва (Леонид Оптин­ский в схиме). то отступ­ле­ние твое нака­жет тя» (Жиз­не­опи­са­ние, стр. 73).

Итак, послу­ша­ние — труд до крови.

Но ска­жите, что чело­веку дается даром, без труда? Чем ценнее вещь, тем труд­нее ее при­об­ре­те­ние и чем труд­нее ее при­об­ре­те­ние, тем она ценнее. При­об­ре­те­ние богат­ства веще­ствен­ного, при­об­ре­те­ние знаний, зем­ле­де­лие и т.п. — разве не тре­буют гро­мад­ной затраты труда и энер­гии, сухоты — заботы и без­сон­ных ночей? Не есть ли и это своего рода муче­ни­че­ство? А земная слава чего стоит чело­веку?

В под­твер­жде­ние ска­зан­ного из многих при­ме­ров при­ве­дем хотя один нагляд­ный. В Париж­ской гале­рее изящ­ных искусств нахо­дится зна­ме­ни­тая статуя. Она была послед­ним про­из­ве­де­нием вели­кого гения, кото­рый, подобно многим другим гени­аль­ным людям, был очень беден и жил на чер­даке, слу­жив­шем ему и мастер­ской и спаль­ней. Когда статуя была почти совсем готова, вдруг ночью сде­лался в Париже мороз. Скуль­птор не мог заснуть в нетоп­лен­ной ком­нате и думал о том, что глина еще не успела засох­нуть, что вода в ее порах замерз­нет и в один час раз­ру­шит мечту его жизни. Тогда старик встал с постели и ста­ра­тельно окутал статую своим оде­я­лом. На сле­ду­ю­щее утро вошед­шие в ком­нату соседи нашли скуль­птора мерт­вым, зато статуя была невре­дима (из лекции проф. Генр. Друм­монда). Земное без­смер­тие скуль­птора стоило ему трудов, лише­ний и даже жизни!

Воз­ра­жа­ю­щие против мно­го­труд­но­сти послу­ша­ния должны прежде всего пом­нить, что все кто «искус­ство из искусств» изу­ча­ется и при­об­ре­та­ется послуш­ни­ком посте­пенно, при помощи уже опыт­ного, про­шед­шего школу послу­ша­ния старца.

«Знай же, брат, — гово­рит вели­кий старец, — что дающий запо­ведь дает ее не просто, но помо­гает моле­нием и молит­вами, чтобы ты сохра­нил ее» (Пре­по­доб­ный Вар­са­ну­фий Вели­кий, отв. 366).

Пре­иму­ще­ство послу­ша­ния старцу заклю­ча­ется потом и в том, что труд у послуш­ника не мно­го­сло­жен: он знает одно только дело послу­ша­ния своему старцу, у него одна лишь забота — об отсе­че­нии своей воли. «Твое дело только отсе­кать свою волю: кто отсе­кает свою волю, тому Бог, неве­домо для него, так, что он не знает, как то бывает, дарует Свою волю и соде­лы­вает ее неиз­гла­ди­мою в сердце его, откры­вая при сем очи сердца его, чтобы он позна­вал ее, и силу пода­вая испол­нять ее. Творит же сие бла­го­дать Свя­того Духа» (Пре­по­доб­ный Симеон Новый Бого­слов, гл. 110).

Послуш­ник испол­няет лишь без­пре­ко­словно все советы и при­ка­за­ния старца, а до всего осталь­ного отве­чает старец. И дей­стви­тельно, бли­жай­шим, неза­ме­ни­мым след­ствием веры и послу­ша­ния старцу и явля­ется успо­ко­е­ние, — спо­кой­ствие за себя и свое спа­се­ние у послуш­ника. Ученик чув­ствует непо­сред­ственно без­опас­ный кров над собою и твер­дую почву под собою. «Верю, — гово­рит послуш­ник от сердца своему отцу, — что Гос­подь спа­сает тобою душу мою, твори со мною, что внушит тебе Гос­подь. Я уже не я» (Пре­по­доб­ный Вар­са­ну­фий Вели­кий, отв. 57). Свое спа­се­ние послуш­ник счи­тает уже решен­ным, смерть не стра­шит его. «Один вели­кий подвиж­ник в про­дол­же­нии целых восем­на­дцати лет телес­ными ушами не слыхал от настав­ника своего при­вета: «спа­сайся» (что выра­жает жела­ние и еще неиз­вест­ность), но внут­рен­ними еже­дневно слышал от Самого Гос­пода; «Ты спасен» (что уже опре­де­ленно и несо­мненно) (Лествица. сл. 4, поуч. 107).

«Послуш­ник не боится уже смерти — ожи­дает ее как сна или, лучше ска­зать, как жизни, досто­верно зная, что во время исхода души не от него, но от настав­ника потре­бу­ется ответ» (Лествица, сл. 4, поуч. 50). «Поверьте мне, братья, — гово­рит, на опыте познав­ший покой при послу­ша­нии своему старцу, авва Доро­фей, — поверьте мне, что я был в вели­ком покое, в полном без­пе­ча­лии, так что я даже и скор­бел об этом, ибо слышал, что мно­гими скор­бями подо­бает нам внити в Цар­ствие Божие (Деян. 14:21), и видя, что у меня нет ника­кой скорби, я боялся и был в вели­ком недо­уме­нии, не зная при­чины такого спо­кой­ствия, пока старец не объ­яс­нил мне этого, сказав: не скорби, ибо каждый, пере­дав­ший себя в послу­ша­ние отцам, имеет сей покой и без­пе­ча­лие» (поуче­ние 5. стр. 86).

Покой бывает, конечно, и оттого, что «что бы с послуш­ни­ком, не име­ю­щим своей воли, ни слу­чи­лось, он бывает спо­коен, как будто испол­ни­лось его соб­ствен­ное жела­ние. Ибо кто не имеет своей соб­ствен­ной воли, для того все, что с ним слу­ча­ется, бывает согласно с его волею; он не имеет при­стра­стия, а от бес­при­стра­стия при­хо­дит в бес­стра­стие» (Авва Доро­фей, поуч. 1). Таким обра­зом, окорм­ля­е­мому стар­цем послуш­нику при­суще душев­ное спо­кой­ствие: у него нет бес­по­кой­ства за успех и плоды своего послу­ша­ния, нет у него места нере­ши­мо­сти и коле­ба­ниям в его тру­до­вой жизни: старец и вера руча­ются за успех его труда. И как, однако, важно и нужно нам такое спо­кой­ствие и уве­рен­ность в том, что мы не всуе, не тщетно тру­димся! Часто у чело­века опус­ка­ются руки от того, что он не уверен в бла­го­при­ят­ном исходе своих трудов, без­дей­ствует потому, что не видит их вен­ча­ю­щего конца и, таким обра­зом, при недо­статке веры, не при­ла­гая своих талан­тов, полу­чает мзду невер­ного раба.

Кроме этого, самый труд послуш­ника много сам в себе имеет сла­до­сти и уте­ше­ния. «Знаю я послуш­ни­че­ское иго, — гово­рит святой Феодор Студит, — знаю болез­нен­ность отсе­че­ния воли; но опять ведаю и сла­дость такой жизни: по отсе­че­нии воли путь легок и спа­се­ние удобно; стоит только отсечь волю — и явится покой­ная и бла­жен­ная жизнь» (гл. 241). И труден соб­ственно и осо­бенно послуш­ни­че­ский труд в начале, но «как при каком-либо путе­ше­ствии сна­чала непри­выч­ность к пути делает шество­ва­ние тяже­лым и труд­ным, с про­дол­же­нием же его, когда мускулы поразо­мнутся и плоть пораз­мяк­нет, оно бывает менее трудно и тяжело, и более споро: так бывает и когда мы шествуем путем Гос­под­ним (Святой Феодор Студит, гл. 32)».

«На пути доб­ро­де­тели чем более подви­нешься вперед, тем легче будет казаться путь твой» (Святой Иоанн Зла­то­уст).

«И путь доб­ро­де­тели для начи­на­ю­щих кажется жесто­ким и пре­страш­ным не потому, что он сам по себе таков, а потому, что чело­век с самого исхода из чрева матери при­вы­кает жить про­странно и в удо­воль­ствиях: но кто прошел до сре­дины пути, для того он явля­ется благим и отрад­ным, и душа уже со всем удо­воль­ствием, с исчез­но­ве­нием самой памяти о бес­сло­вес­ных удо­воль­ствиях, шествует по всем стезям доб­ро­де­те­лей. И Гос­подь гово­рит: «Иго Мое благо и бремя Мое легко есть» (Мф.11:30; бла­жен­ный Диадох, гл. 93; Никита Стифат, гл. 1, 23–24). Потому-то святой Феодор Студит и назы­вает послу­ша­ние подви­гом мно­го­по­пе­чи­тель­ным и без­пе­чаль­ным. «Послу­ша­ние, — гово­рит он, — мно­го­по­пе­чи­тель­ный и бес­пе­чаль­ный подвиг: мно­го­по­пе­чи­тель­ный, пока еще кто одер­жим своими жела­ни­ями; бес­пе­чаль­ный, когда кто успе­вает совер­шенно отсечь свою волю. И что может быть сладче, вожде­лен­нее и радост­нее, как жить по запо­веди и ничего не делать по своей воле?» (Святой Феодор Студит, Доб­ро­то­лю­бие, т. 4. гл. 306). «Рас­ска­зы­вают о птице, назы­ва­е­мой сирена, что всякий, слыша слад­ко­зву­чие ее голоса, так пле­ня­ется, что, идя за нею по пустыне, от сла­до­сти пения забы­вает жизнь свою, падает и уми­рает. Сим изоб­ра­жа­ется то, что бывает и с душою. Когда ощу­ща­ется ею небес­ная сла­дость, тогда от слад­ко­зву­чия словес Божиих, пере­дан­ных чув­ством уму, душа устрем­ля­ется все­цело вослед этой сла­до­сти, так что забы­вает свою телес­ную жизнь; и тело лиша­ется поже­ла­ний своих, а душа воз­но­сится из этой жизни к Богу» (Пре­по­доб­ный Исаак Сирин, сл. 85).

Нако­нец, что глав­ное, вся мно­го­труд­ность послу­ша­ния оправ­ды­ва­ется и иску­па­ется его высшею целью — при­я­тия духа, обо­жеств­ле­ния, Хри­сто­под­ра­жа­ния. А ради этой вели­кой и высо­кой цели, можно постра­дать и до крови!

«Болезни, — гово­рит святой Исаак Сири­я­нин, — в насто­я­щем веке пере­но­си­мые за истину, нейдут и срав­не­ние с услаж­де­нием, какое уго­то­вано страж­ду­щим за доброе. Как за сею­щими в слезах сле­дуют руко­яти радо­ва­ния, так и за зло­стра­да­нием ради Бога после­дует радость. Сладок кажется зем­ле­дельцу хлеб, добы­тый потом; сладки и дела­ния ради правды сердцу, при­яв­шему веде­ние Хри­стово» (сл. 56).

Послуш­ни­че­ское пре­да­ние себя старцу есть пре­да­ние себя Богу и вместе с тем при­ня­тие в себя Бога, Бого­упо­доб­ле­ние, Богов­ме­ще­ние.

Отре­ка­ясь себя пред стар­цем, послуш­ник отре­ка­ется и пред Богом, избе­гая стар­че­ского суда, он избе­жит и Божьего суда, отда­ва­ясь душою и телом настав­нику, он вру­чает себя Богу. «Объ­яв­ляю вам, — гово­рит старец уче­ни­кам, — что еще прежде про­ше­ния вашего, я уже предал вас Святой Живо­тво­ря­щей и Без­на­чаль­ной Троице к охра­не­нию от вся­кого зла. Но есть иное пре­да­ние, более гроз­ное, более тяжкое и страш­ное, более вожде­лен­ное и воз­люб­лен­ное, более чест­ное и слав­ное. Это когда раз­дастся бла­жен­ный и живо­тво­ря­щий глас Спа­си­теля: «При­и­дите, бла­го­сло­ве­нии Отца Моего, насле­дуйте уго­то­ван­ное вам цар­ство от сло­же­ния мира» (Мф.25:34). Тогда совер­шится вели­кое его (врага нашего) пре­да­ние, когда пре­даст цар­ство Богу и Отцу (1Кор.15:24). Тогда же каждый из Святых, при­водя сынов, кото­рых Бог спас чрез него, гро­мо­гласно и с вели­ким дерз­но­ве­нием при общем удив­ле­нии Святых Анге­лов и всех небес­ных сил, скажет «се аз и дети, яже ми даде Бог» (Исх.8:18); и не только их, но и себя пре­даст Богу; и тогда Бог будет вся­че­ская во всех (1Кор.15:28) (Пре­по­доб­ный Вар­са­ну­фий Вели­кий, отв. 208).

Бодр­ствуй духом, да кре­пися
Сердце верой к небеси,
Что понесть тебе слу­чится,
Все с тер­пе­нием неси,
Будь уверен в надежде;
Кто понес крест тяжкий прежде,
Тот и твой крест поне­сет.
Он упра­вит и спасет.
Обыми ты мыслью всею
Волю Божью, не свою;
Согла­сись всем серд­цем с нею
Укро­щать волю твою…
(из стих. Геор­гия Затвор­ника Задон­ского).

Глава 5

«Монах; от всех отде­ля­ясь, со всеми состоит в еди­не­нии»
(преп. Нил Синаит).

«Пре­свя­тое послу­ша­ние, — гово­рит Паисий Велич­ков­ский, — в трех местах было насаж­дено Богом: на небе­сах, в раю и на земле. В этих трех местах явился плод пре­бла­го­сло­вен­ного послу­ша­ния и плод тре­кля­того пре­слу­ша­ния. На небе­сах насаж­дено был послу­ша­ние в силах небес­ных и нару­шено само­власт­ным про­из­во­ле­нием диа­вола, плод чего — низ­вер­же­ние с неба и лише­ние света Боже­ствен­ного; в раю насаж­дено было в пер­во­здан­ных людях и само­про­из­вольно, по гор­до­сти, ими же нару­шено, и плод сего — изгна­ние из рая и смерть всего рода чело­ве­че­ского: на земле, нако­нец, насаж­дено Боже­ствен­ное послу­ша­ние Хри­стом — Сыном Божиим в святых уче­ни­ках и Апо­сто­лах» (см. жиз­не­опи­са­ние Паисия Велич­ков­ского, стр. 242–243). И вели­че­ственно-недо­ся­га­е­мый образ Самого Подви­го­по­лож­ника Спа­си­теля оста­нется образ­цом послу­ша­ния на все вре­мена. В чем состо­яла вся Его земная жизнь, какая цель Его при­ше­ствия и конец Его? «В гла­визне книжне писано есть о Мне; еже сотво­рити волю Твою, Боже мой, вос­хо­тех» (Пс.39:9) — вот что Он гово­рил чрез про­рока о цели Своего при­ше­ствия в Ветхом Завете. Испол­не­ние воли Бога Отца, послу­ша­ние Ему — вот при­чина при­ше­ствия Гос­пода. Ради этого послу­ша­ния Он — Бог рож­да­ется от Девы в уни­чи­жен­ном виде, и яслях, по закону (да под­за­кон­ные иску­пит), обре­за­ется и живет в послу­ша­нии у мни­мого отца Своего Иосифа и Матери Своей — «и бе пови­ну­яся има». Как пре­муд­рый и совер­шен­ный имел ли Он какую-нибудь нужду в каком-либо учении и руко­вод­стве людей несо­вер­шен­ных? Что для Себя Он мог извлечь из их руко­вод­ства? Однако Бого­че­ло­век пови­но­вался просто чело­ве­кам. Имея сво­бод­ную волю, Он доб­ро­вольно и охотно поко­ряет ее воле Божией. «Раз­да­я­тель немыс­ли­мых благ, Вла­дыка сый вся­че­ских, Он бла­го­во­лил вос­при­ять не пустын­ный, не стран­ни­че­ский, но послуш­ни­че­ский образ жизни. Ибо Cам сказал о Себе: снидох с небесе, не да творю волю Мою, но волю послав­шего Мя Отца (Ин.6:38), и еще: яже Аз гла­голю вам, о Себе не гла­голю; но посла­вый Мя Отец, Той Мне запо­ведь даде, что реку и что воз­гла­голю (Ин.14:10; 12, 49); Аз посреде вас есмь, яко служай» (Лк.22:27; святой Феодор Студит, Доб­ро­то­лю­бие, т. 4, гл. 38 и 184). Свое послу­ша­ние Он реши­тельно во всем обна­ру­жил: и в Своем при­ше­ствии, и в пре­по­да­нии учения Послав­шего, и, глав­ным обра­зом, во вку­ше­нии стра­да­ний и испи­тии горь­кой чаши смерти, без­ро­пот­ном несе­нии креста и само­воль­ном при­гвож­де­нии к нему за грехи рас­пи­нав­ших Его людей. И послу­ша­ние нико­гда не оску­де­вало в Его сердце: «не яко же Аз хощу, — гово­рит этот Агнец, взем­ляй грехи мира, в Своей Геф­си­ман­ской пер­во­свя­щен­ни­че­ской молитве Богу и Отцу, пред­вку­шая пору­га­ния, запле­ва­ния, раны, биение и крест, — не яко же Аз хошу. Отче, но яко же Ты» — Я боюсь как чело­век, но если чаша сия не может мино­вать Меня, Я выпью ее — пусть про­льется Моя кровь: да не будет воля Моя, но Твоя должна быть. «Не Моя воля, но Твоя да будет!» (Лк.22:42, Мф.26:42).

Итак, Хри­стос, зрак раба приим, был послуш­лив Отцу даже до смерти, смерти же крест­ныя (Филипп. 2. 7–8). Послу­ша­ния ради пришел, в послу­ша­нии жил и умер. «Тем же и Бог Его пре­воз­несе».

И жизнь Апо­сто­лов и жизнь Святых стала свет­лою, быв воз­ве­ли­чена послу­ша­нием (Святой Ефрем Сирин, Доб­ро­то­лю­бие, т. 2. стр. 471).

Послу­ша­ние есть прямое выра­же­ние именно любви само­от­вер­жен­ной Богу. Внут­рен­нее чув­ство — любовь — обна­ру­жи­ва­ется вне: в послу­ша­нии, покор­но­сти люби­мому суще­ству, в стрем­ле­нии уго­дить ему. И так как Бог есть любовь, то и при­бли­зиться, и уго­дить Ему мы ничем иным не можем, как любо­вью же и послу­ша­нием. — «Аще Мя любите, запо­веди Моя испол­ните, пре­бу­дете в любви Моей» (Ин.14:15; 15:10), как Он Сам гово­рит.

«Сие убо Боже­ствен­ное послу­ша­ние, насаж­ден­ное от Самого Христа Гос­пода во св. Его уче­ни­цех прейде во святый ангель­ский мона­ше­ский чин, в нем же мнози во святем послу­ша­нии, яко солнце про­си­яша и совер­ше­ние Богу уго­диша, и весь мона­ше­ский чин на святом послу­ша­нии осно­ван есть» (Житие и писа­ния Паисия Велич­ков­ского, изд. 3‑е, 1892 г., стр. 244).

При­ла­га­е­мое во всей своей пол­ноте в стар­че­ском устро­е­нии, где вся жизнь и окорм­ля­ю­щего настав­ника — старца, и окорм­ля­е­мого уче­ника пред­став­ляют непре­рыв­ный подвиг послу­ша­ния, послу­ша­ние, во-первых, пре­вос­хо­дит другие доб­ро­де­тели и, во-вторых, служит источ­ни­ком хри­сти­ан­ских доб­ро­де­те­лей.

На лествице ино­че­ских обетов послу­ша­ние стоит выше всех, как самый труд­ный и важный. Важна доб­ро­де­тель нес­тя­жа­тель­но­сти, власт­ву­ю­щая над вещами, важнее ее — цело­муд­рие, власт­ву­ю­щее над плотию, но важнее их обоих — послу­ша­ние, как власт­ву­ю­щее над духом. Из трех подви­гов: поста, чистоты и послу­ша­ния — первый дово­дит до поло­вины пути к Богу, второй при­во­дит ко входу и послед­ний постав­ляет пред лицо Бога (Пролог, 16 фев­раля).

«Один вели­кий старец, — рас­ска­зы­вал авва Руф, — видел четыре чина на небе: в первом чине стоял неду­гами удру­чен­ный и бла­го­да­ря­щий Бога; во втором — без­ко­рыст­ный и услуж­ли­вый стран­но­при­и­мец; в тре­тьем — без­молв­ный пустын­но­жи­тель; в чет­вер­том, нако­нец, чине — послуш­ный своему настав­нику, все­цело пре­дан­ный ему ради Гос­пода. Сей послед­ний за послу­ша­ние свое носил щит и баг­ря­ную одежду и больше всех прочих бли­стал славою». И это потому, что стран­но­при­и­мец упраж­ня­ется в доб­ро­де­тели по своей воле, пустын­ник живет вдали от света тоже по своей воле и удру­чен­ный неду­гами поне­воле стра­дает: но сей, живу­щий в послу­ша­нии, отка­зы­ва­ется от всех своих жела­ний и во всем зави­сит от Бога и отца своего, — потому и полу­чает боль­шую пред дру­гими славу (Досто­па­мят­ные ска­за­ния; О подвиж­ни­че­стве отцев, стр. 294).

«О послу­ша­ние, — вос­кли­цает авва Руф, — ты спа­се­ние всех верных, ты мать всех доб­ро­де­те­лей! Ты нахо­дишь цар­ство, ты отвер­за­ешь небеса и воз­во­дишь людей от земли на небо! Ты пита­тель­ница всех святых: они пита­лись твоими сосу­дами и воз­рас­тали в совер­шен­ствах! Ты сожи­тель­ница Анге­лов!» (Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 295)

«Послу­ша­ние должно пред­по­чи­тать подвиж­ни­че­ству: послед­нее научает высо­ко­ме­рию, a первое — сми­рен­но­муд­рию» (Син­кли­ти­кия; Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 326).

«Ничто не при­но­сит такой пользы людям, — гово­рит авва Доро­фей, — как отсе­че­ние своей воли и, поис­тине, от сего чело­век пре­успе­вает более, нежели от всякой другой доб­ро­де­тели. И как чело­век, кото­рый идет путем, найдя на нем жезл и взяв его, с помо­щью этого жезла про­хо­дит боль­шую часть пути своего, так бывает и с тем, кто идет путем отсе­че­ния своей воли: он при­об­ре­тает без­при­стра­стие, а от бес­при­стра­стия при­хо­дит, с помо­щью Божией, и в совер­шен­ное бес­стра­стие» (поуч. 1). По учению Вар­са­ну­фия Вели­кого, «послу­ша­ние иско­ре­няет все стра­сти и насаж­дает всякое благо (отв. 223), откры­вает Сыну Божию вход в чело­века (отв. 226), воз­во­дит на небо и делает подоб­ными Сыну Божию» (отв. 248). «Без послу­ша­ния, — гово­рит пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник, — нельзя узреть Бога» (сл. 4, поуч. 8). «Послуш­ли­вый монах с благим дерз­но­ве­нием будет стоять при кресте» (Святой Ефрем Сирин, Доб­ро­то­лю­бие, т. 2, стр. 484).

Пре­вос­ходя другие доб­ро­де­тели, послу­ша­ние, как мы ска­зали, кла­дется в осно­ва­ние доб­ро­де­те­лей — «насаж­дает в душе прочие доб­ро­де­тели и насаж­ден­ные охра­няет» (Святой Гри­го­рий Вели­кий, Moral caput, 35, 16), и по лествице доб­ро­де­те­лей лучше всего воз­во­дит ко Христу.

«Малая и вели­кая леств­ниа послу­ша­ния, — гово­рит св. Гри­го­рий Синаит, — имеет пять сте­пе­ней, воз­во­дя­щих к совер­шен­ству: первая — отре­че­ние от мира, вторая — под­чи­не­ние (вступ­ле­ние в оби­тель с обетом испол­нять мона­ше­ские уставы), третья — послу­ша­ние (под­чи­не­ние на деле в жизни), чет­вер­тая — слу­же­ние, пятая — любовь, кото­рая есть Бог… Дей­ствуя все­цело по запо­ве­дям, послу­ша­ние таким обра­зом устро­яет лествицу из разных доб­ро­де­те­лей, и их, как вос­хож­де­ния, рас­по­ла­гает в душе» (Святой Гри­го­рий Синаит, Доб­ро­то­лю­бие, т. 5, гл. 120). Как первые две ука­зан­ные сте­пени: отре­че­ние от мира и под­чи­не­ние ино­че­ству — суть лишь сте­пени под­го­то­ви­тель­ные к послу­ша­нию, так и само послу­ша­ние в первый период, насколько оно имеет в виду отсе­че­ние воли и иско­ре­не­ние стра­стей у послуш­ника, имеет отри­ца­тель­ный харак­тер — под­го­то­ви­тель­ный, но оно ста­но­вится поло­жи­тель­ною доб­ро­де­те­лью, пере­ходя в сми­ре­ние. «Сми­ре­ние и послу­ша­ние — иско­ре­ни­тели всех стра­стей и наса­ди­тели всех благ (отв. 223); «Сми­ре­ние отсе­кает стра­сти душев­ные, а зло­стра­да­ние — телес­ные» (Пре­по­доб­ный Максим Испо­вед­ник, Доб­ро­то­лю­бие, т. 3, гл. 76, 1‑я 100).

Эта поло­жи­тель­ная доб­ро­де­тель, к кото­рой ведет послу­ша­ние, — сми­ре­ние — и пола­га­ется в основу здания — насаж­де­ния доб­ро­де­те­лей «Как стро­я­щий чув­ствен­ный дом изве­стью скреп­ляет камни, чтобы они не выпа­дали и дом не рушился, так и сози­да­ю­щий дом душев­ных доб­ро­де­те­лей должен иметь изве­стью — сми­ре­ние; всякая доб­ро­де­тель, совер­ша­е­мая без сми­ре­ния, — не доб­ро­де­тель. О сем ска­зано в Отеч­нике: «Как корабль нельзя постро­ить без гвоз­дей, так и спа­стись нельзя без сми­рен­но­муд­рия» (Авва Доро­фей, поуче­ние 1)15. Осно­ва­ние, корень и плод доб­ро­де­тель­ного подвиж­ни­че­ского житель­ства — сми­ре­ние; им начи­на­ются, сопро­вож­да­ются и кон­ча­ются все другие доб­ро­де­тели. «Пре­успе­я­ние души — пре­успе­я­ние в сми­ре­нии» (Святой Васи­лий Вели­кий, ч. 5, стр. 62).

«Если, — гово­рит пpe­по­доб­ный Вар­са­ну­фий Вели­кий, — не сми­ришься, то не послу­ша­ешь, если не слу­ша­ешь, то и не любишь; если не любишь, то и не веру­ешь; если не веру­ешь, то и не наде­ешься» (отв. 228).

«Стра­сти, подобно хво­ро­сту, сго­рают от духов­ного огня. Назна­чаю тебе одно вра­че­ва­ние против стра­стей: сми­ре­ние. И Гос­подь сказал: все­люся во сми­рен­ных» (Ис. 57:15; отв. 223).

Явля­ясь плодом стар­че­ского окорм­ле­ния («телес­ных трудов и послу­ша­ния в разуме»: авва Доро­фей, поуч. 2; Лествица сл. 4, поуч. 54; сл. 25, поуч. 22) чаще всего и скорее всего, сми­ре­ние само по себе имеет вели­кое досто­ин­ство. «Если, — гово­рит пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник, — от одной стра­сти — гор­до­сти, без всякой другой, некто ниспал с неба, то должно иссле­до­вать, не воз­можно ли сми­ре­нием, и без других доб­ро­де­те­лей взойти на небо?» (сл. 23).

«Сми­ре­ние и без дел многие пре­гре­ше­ния делает про­сти­тель­ными. Что соль для всякой пищи, то сми­ре­ние для всякой доб­ро­де­тели: оно соде­лы­вает нас сынами Божи­ими и без него напрасны все дела наши, всякие доб­ро­де­тели и всякое дела­ние» (Святой Исаак Сирин, сл. 46; Пре­по­доб­ный Кал­лист и Игна­тий, Доб­ро­то­лю­бие, т. 5, стр. 394).

«Видел я одна­жды, — гово­рит святой Анто­ний Вели­кий, — все сети врага, рас­про­стер­тые на земле, и со вздо­хом спро­сил: кто же избе­гает их? И услы­шал голос, гово­ря­щий мне: сми­рен­но­муд­рие избе­гает их, они даже не при­ка­са­ются ему» (Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 7; Доб­ро­то­лю­бие, т. 1, стр. 135; Авва Доро­фей поуче­ние 2).

Что же такое сми­ре­ние? «Сми­ре­ние, — по опре­де­ле­нию пре­по­доб­ного Вар­са­ну­фия Вели­кого, — состоит в том, чтобы счи­тать себя землею и пеплом на деле, а не на словах только, ни в каком случае не почи­тать себя за нечто» (отв. 191, 271 и др.).

«Мы сошлись и иссле­до­вали зна­че­ние и силу свя­того послу­ша­ния. Один опре­де­лял его как все­гдаш­нее забве­ние своих исправ­ле­ний; иной видел его в том, что бы счи­тать себя послед­ней­шим и греш­ней­шим всех, иной видел его в созна­нии умом своей немощи и бес­си­лия, в при­ми­ре­нии, без­гне­вии и т.п… Я же опре­де­ляю оную доб­ро­де­тель так: сми­рен­но­муд­рие есть безы­мян­ная бла­го­дать души, имя кото­рой тем только известно, кои познали ее соб­ствен­ным опытом; оно есть неска­зан­ное богат­ство, Божие даро­ва­ние, Божие име­но­ва­ние: ибо Гос­подь гово­рит: научи­теся не от Ангел и, не от чело­века, не от книги, но от Мене, т.е. от Моего в вас все­ле­ния и оси­я­ния и дей­ствия, яко кроток семь и смирен серд­цем, и обря­щете покой душам вашим» (Мф. 11:29; Лествица, сл. 25, поуч. 3).

Святые отцы раз­ли­чают два рода сми­ре­ния; первое со стоит в том, чтобы почи­тать ближ­них разум­нее себя и по всему пре­вос­ход­нее, «почи­тать себя ниже всех». Второй же вид сми­ре­ния состоит в том, чтобы при­пи­сы­вать Богу свои подвиги — это есть совер­шен­ное сми­ре­ние святых (Авва Доро­фей, поуч. 2). Первый вид сми­ре­ния — начало, второй — конец. «Сми­ря­ю­щийся счи­тает себя греш­ней­шим всех людей, срам­ней­шим всех тварей и ока­ян­ней­шим бесов» (Святой Гри­го­рий Синаит, Доб­ро­то­лю­бие, т. 5, гл. 115).

Как объ­яс­нить подоб­ное сми­ре­ние подвиж­ни­ков, — спра­вед­ливо ли их вме­не­ние себя ни во что? неуже ли на самом деле они хуже всех? Нужно ска­зать, что такое сми­ре­ние есте­ственно рож­да­ется в душе, как есте­ственно и то, что мно­го­плод­ные дере­вья всегда пре­кло­няют и наги­бают свои ветви книзу.

Ведь наш тот или иной взгляд на себя и других служит ясным пока­за­те­лем нашей духов­ной жизни. В самом деле, если я вижу недо­статки ближ­него, осуж­даю его, считаю его худшим себя, не пока­зы­ваю ли я тем самым, что в моем глазу бревно, что я не совер­ше­нен и не знаю себя?

«Один брат спро­сил старца: «Отчего я посто­янно осуж­даю бра­тьев?» «Потому что ты еще не познал себя самого. Кто знает себя, тот не смот­рит на других», —  отве­чал старец (Луг духов­ный, гл. 144).

«Если будем вни­ма­тельны к своим грехам, мы не будем смот­реть на грехи ближ­него. Ибо это безу­мие чело­ве­че­ское остав­лять своего мерт­веца и идти пла­кать над мерт­ве­цом ближ­него» (Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 193).

«Мы и братия наши, — гово­рит Пимен Вели­кий,-  как бы две кар­тины. Если чело­век смот­рит на себя, нахо­дит в себе недо­статки, то в брате своем он видит совер­шен­ства. Если же сам себе кажется совер­шен­ным: то, срав­ни­вая с собою брата, нахо­дит его худым» (Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 261). Все, значит, зави­сит здесь от пред­мета нашего вни­ма­ния и осуж­де­ния: если он вне нас, на ближ­них, — мы само­обо­льщен­ные святые пра­вед­ники, если он внутри нас, то ближ­ние нам пока­жутся пре­крас­ными свя­тыми, а мы себя увидим греш­ными. Итак, осуж­дая других, мы осуж­даем себя: о ближ­них мы судим по своей внут­рен­ней настро­ен­но­сти. «Имею мно­же­ство опытов, — гово­рит авва Доро­фей, — под­твер­жда­ю­щих ту истину, что всякий судит о других по своему устро­е­нию. При­веду пример. Поло­жим, что кому-либо слу­чи­лось стоять ночью на каком-либо месте, и мимо его идут три чело­века. У видев его, один думает: он ждет кого-либо, чтоб пойти и сде­лать блуд. Другой: это, должно быть, вор. Третий из них думает: он сго­во­рился с кем-либо из бли­жай­шего дома вместе пойти куда-либо на молитву и ждет его. Вот трое видели одного и того же чело­века, на одном и том же месте, однако ж не одно и тоже возы­мели о нем мнение, но один — одно, другой — другое, третий — еще иное, и оче­видно каждый — сооб­разно со своим душев­ным состо­я­нием» (поуч. 16). Спра­вед­ливо, значит, поло­же­ние, что хоро­ший чело­век везде видит лишь хоро­шее, а дурной — дурное. И «тот под­линно чело­век чист серд­цем, кто всех людей видит хоро­шими, и никто не пред­став­ля­ется ему нечи­стым и осквер­нен­ным. Ибо как испол­ниться слову апо­столь­скому, по кото­рому должны мы всех равно от искрен­него сердца честью боль­ших себе тво­рить (Филипп. 2. 3), если не будем ска­зан­ного, что доброе око не узрит зла» (Аввак 1, 13; Святой Исаак Сирин, сл. 21). Хорошо гово­рит Пре­муд­рый: видяй право поми­ло­ван будет (Притч. 28:13) и вся про­тивна суть мужу безумну (Притч. 14:8; авва Доро­фей, поуч. 16). Не име­ю­щий в себе любви не нахо­дит ее и в других, не обрет­ший внутри себя Цар­ствия Божия, не видит его вне. «Если же чело­век, — гово­рит Пимен Вели­кий, — достиг­нет того состо­я­ния, о кото­ром сказал Апо­стол: вся чиста чистым (Тим.1:15), то увидит, что сам хуже всякой твари» (Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 249). Чело­век, всту­пив­ший на путь совер­шен­ства, устрем­ляя взор свой внутрь, позна­вая себя, по мере этого позна­ния счи­тает себя худшим всех. Прежде, при стра­стях и миро­лю­бии, он не видел лесу из-за дере­вьев, теперь же он яснее видит свое насто­я­щее поло­же­ние во тьме заблуж­де­ний, яснее видит не только лес — стра­сти, но и мелкие кустики — помыслы. Так сол­неч­ный луч про­бив­шись чрез сква­жину в темную ком­нату, осве­щает все темные пред­меты и пока­зы­вает даже тон­чай­шую пыль, нося­щу­юся в воз­духе (Лествица сл. 26, стр. 223; бла­жен­ный Диадох, гл. 27). Суще­ство чело­ве­че­ской при­роды таково, что чем ближе чело­век стоит — при­бли­жа­ется к совер­шен­ству, тем далее от него это совер­шен­ство. Чем лучше, напри­мер, худож­ник осу­ществ­ляет свою идею на полотне, тем более он ею не дово­лен. Так и здесь: «запо­ведь не имеет меры: чем более кто познает Бога, тем более сознает себя дале­ким от запо­ве­дей» (Святой Феодор Студит, Доб­ро­то­лю­бие, т. 4. гл. 36). «Чем ближе чело­век к Богу, тем более сознает себя греш­ни­ком. Пророк Исаия, увидев Бога, назвал себя ока­ян­ным и нечи­стым» (Ис. 6:5; авва Матой, Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 194).

Вели­кий подвиж­ник, преп. Памва, после мно­го­лет­них труд­ных подви­гов гово­рил пред смер­тью: «Я отхожу, однако, к Богу так, как будто и не начи­нал еще жить Бого­угодно и ино­че­ски» (Житие, 18 июля). «Я только кос­нулся начала своего пока­я­ния», — сказал пред смер­тью и пре­по­доб­ный Сисой Вели­кий, прожив в пустын­ни­че­ских подви­гах шесть­де­сят лет.

Созна­ние своей немощи и гре­хов­но­сти может слу­жить меркою нашего духов­ного совер­шен­ства. «Ты хочешь знать, сколько лучшим ты сде­лался? — спра­ши­вает святой Гри­го­рий Бого­слов, — испы­тай себя, сколько худшим ты чув­ству­ешь себя. Чем свет­лее твой взор, тем яснее ты видишь славу Божию и свою гре­хов­ность» (Цвет­ник духов­ный, стр. 185).

Итак, чем ближе к Богу — идеалу, тем греш­нее себя счи­тает при­бли­жа­ю­щийся к Нему.

«Насколько кто имеет чистоту, — гово­рит святой Петр Дамас­кин, — настолько видит себя мно­го­со­гре­ша­ю­щим, от того, что видит, а насколько много согре­шает, настолько омра­ча­ется, хотя и видит себя име­ю­щим чистоту, как насколько имеет знания, настолько счи­тает себя незна­ю­щим» (Творен., кн. 1, стр. 22).

«Один из граж­дан города Газы, — повест­вует авва Доро­фей, — услыша наши слова, что чем более кто при­бли­жа­ется к Богу, тем более видит себя греш­ным, уди­вился и спро­сил: как это может быть? Я сказал ему: скажи, за кого ты себя счи­та­ешь в своем городе? Он сказал: за вели­кого и пер­вого и городе. А в Кеса­рии? За послед­него из тамош­них вель­мож. А в Антио­хии? За одного из про­сто­лю­ди­нов. А в Кон­стан­ти­но­поле, около Царя, за кого ты будешь счи­тать себя? Почти за нищего, — отве­чал он. Вот так и святые, — сказал я ему, — чем более при­бли­жа­ются к Богу, тем более видят себя греш­ными» (поуч. 2).

Когда авву Зосиму какой-то софист спро­сил: скажи мне, как ты счи­та­ешь себя греш­ным, разве ты не знаешь, что ты свят? Разве не знаешь, что имеешь доб­ро­де­тели? Старец отве­чал: «Не знаю, что ска­зать тебе, но считаю себя греш­ным; не смущай меня, я под­линно считаю себя таким» (Авва Доро­фей. поуч. 2, стр. 52).

Один брат спро­сил Пимена Вели­кого: «Как я могу думать о себе, что я хуже убийцы?» Старец отве­чал: «Если чело­век дойдет до состо­я­ния, ука­зан­ного Апо­сто­лом («Вся чиста чистым»; Тит. 1; 15), и увидит чело­века, сде­лав­шего убий­ство, то скажет: он одна­жды сделал ceй грех, а я убиваю каждый день» (Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 250).

«Сам-то я хуже всех, — гово­рит оптин­ский старец насто­я­тель Моисей, — другие только, может быть, думают, что они хуже всех, а я на самом деле дознал, что я хуже всех» (Жиз­не­опи­са­ние архи­манд­рита Моисея, стр. 158).

Итак, созна­ние себя людьми греш­ней­шими всех — созна­ние вполне есте­ствен­ное: чем чело­век более углуб­ля­ется в себя, тем ничтож­нее он счи­тает себя пред своим иде­а­лом. Друг Божий — Авраам, как при­пом­ним, назы­вал себя пред Богом пеплом; царь Давид — червем, а не чело­ве­ком, поно­ше­нием чело­ве­ков; Святой Апо­стол Павел считал себя греш­ней­шим и недо­стой­ней­шим сосу­дом. И пра­вед­ник счи­тает себя винов­ным не только за свои помыслы, но и за грехи и других людей, вме­няет грехи других себе, счи­тает себя винов­ным за всех и за все.

И святые отцы сове­туют подвиж­ни­кам усво­ить мысль, что они виновны («я и Бог — мы одни в мире» — пре­по­доб­ный Вар­са­ну­фий Вели­кий, отв. 343) во всем, что все люди — ангелы святые, а мы — люди самые греш­ные. «Это не велико, что мысль твоя при Боге, — гово­рит пре­по­доб­ный Сисой Вели­кий одному брату, — а велико уви­деть себя ниже всей твари» (Досто­па­мят­ные ска­за­ния, стр. 298).

Вменяя себя за ничто пред людьми, худ­шими всех, хуже даже скота, вели­кие подвиж­ники пред Богом счи­тают себя «ока­ян­ней­шими бесов»

«Что ты хуже демона, — гово­рит один афон­ский затвор­ник о. Тимо­фей, — это непре­ре­ка­е­мая истина, под­твер­жда­е­мая Еван­ге­лием. Ибо — творяй грех раб греха и вместе с тем диа­вола — вла­дыки без­за­ко­ния, началь­ника зла. А кто из нас чужд греха, кто не раб без­за­ко­ния? А раб может ли быть выше своего вла­дыки? С другой сто­роны, мы хуже демона потому, что за него не про­лита без­цен­ная кровь Бого­че­ло­века и нет для него жертвы искуп­ле­ния, а мы, между тем, искуп­лены, оправ­даны, наслед­ники Цар­ствия Божия, и лучше ли мы демона, при всем этом пре­не­бре­гая спа­се­нием?» (Письма Свя­то­горца, т. 3, п. 7, прим.). «Поис­тине и звери, и скоты чест­нее меня, греш­ного, — гово­рит пре­по­доб­ный Нил Сор­ский. Поис­тине я ниже всего, потому что я осуж­ден­ник, и ад уго­то­ван мне еще прежде моей смерти… Кто не восчув­ствует того, что греш­ник горше самих бесов, яко их раб и послуш­ник, и сожи­тель их, во тьму бездны сойти к ним дол­жен­ству­ю­щий? Воис­тину всякий, кто во власти бесов, горше и зло­счаст­нее их самих. С ними низ­ри­ну­лась ты, душа ока­ян­ная, в бездну!… почто пре­льща­ешься умом своим и почи­та­ешь себя пра­вед­ною… горе пре­льще­нию и заблуж­де­нию твоему, о зло­бесне» (Троц­кий пате­рик).

Что такое сердце милу­ю­щее? Святой Исаак Сирин на это отве­чает: «Воз­го­ре­ние сердца у чело­века о всем тво­ре­нии, о чело­ве­ках, о птицах, о живот­ных, о демо­нах и о всякой твари. При вос­по­ми­на­нии о них и при воз­зре­нии на них, очи у чело­века исто­чают слезы. От жало­сти сердце не может выне­сти, или слы­шать, или видеть какого-либо вреда, или малой печали, пре­тер­пе­ва­е­мых тварию. А посему и о бес­сло­вес­ных, и о врагах истины, и о дела­ю­щих ему вред, еже­часно со сле­зами при­но­сит молитву, чтобы сохра­ни­лись и были они поми­ло­ваны; и о пре­смы­ка­ю­щихся… без­мер­ною жало­стию воз­буж­да­ясь до упо­доб­ле­нии в сем Богу» (подв. сл. 48).

Итак, вме­не­ние себя худ­шими даже бесов объ­яс­ня­ется именно созна­нием подвиж­ни­ком своего ничто­же­ства пред Богом и свой­ством самой воз­гре­ва­е­мой любви к Богу.

Даль­ней­шая, и послед­няя, сте­пень после само­от­вер­жен­ного послу­ша­ния и глу­бо­чай­шего сми­ре­ния, кото­рыми, «как двумя кры­лами послуш­ник-подвиж­ник вос­па­ряет на небеса и собе­сед­ни­ком Богу бывает» (Святой Феодор Студит, гл. 107), как есте­ствен­ное след­ствие нрав­ствен­ного само­со­вер­шен­ство­ва­ния, как есте­ствен­ная теп­лота раз­го­рев­ше­гося духа, — есть любовь, кото­рая есть Бог (1Ин. 4:8).

«Когда достиг­нем любви, — гово­рит пре­по­доб­ный Исаак Сири­я­нин, — тогда достигли мы Бога и путь наш совер­шен, и пришли мы к ост­рову тамош­него мира, где Отец, Сын и Дух Святый (сл. 83). Здесь, в любви и Боге — завер­ше­ние всех подви­гов и лествицы доб­ро­де­тели, не нужно уже здесь и науче­ние, и руко­вод­ство дру­гого: тай­но­во­ди­те­лем, путе­ука­за­те­лем и про­све­ти­те­лем чистой души явля­ется вечное Слово (Лест­ница. Слово к пас­тырю, гл. 15).

Эта любовь, уяз­вив­шая чело­века, запол­няет всего его, при­во­дит его к еди­не­нию в себе: чело­век горит и пита­ется небес­ным огнем, умом, серд­цем и волею живет в Боге и есте­ствен­ные потреб­но­сти чело­века не только уже не достав­ляют ему услаж­де­ния, но даже забы­ва­ются… Авва Сисой пришел в меру сию, когда спра­ши­вал уче­ника: «Ел я или не ел?» (Святой Исаак Сирин, сл. 21). Здесь цар­ство покоя, бес­стра­стия и истин­ной сво­боды чад Божиих. «Упо­ен­ный любо­вию Божией, в сем мире, то есть в доме рыда­ния, забы­вает все свои труды и печати, и, по при­чине своего упо­е­ния, дела­ется бес­чув­ствен­ным ко всем гре­хов­ным стра­стям. Сердце его под­креп­ля­ется надеж­дою на Бога, душа его легка, как пер­на­тая птица: ум его еже­часно воз­но­сится от земли, пре­выше всего чело­ве­че­ского парит своими помыс­лами, и насла­жда­ется бес­смер­тием у Все­выш­него» (Святой Исаак Сирин, сл. 51).

«Когда обре­тем любовь, тогда станем питаться небес­ным хлебом и укреп­ляться в силах без работы и труда. Небес­ный хлеб есть Хри­стос, сшед­ший с небеси и даяй живот миру (Ин.6:33). Любовь есть цар­ство: о ней Гос­подь таин­ственно обе­то­вал апо­сто­лам, что вкусят ее в цар­стве Его. Ибо ска­зан­ное да ясте и пиете на тра­пезе цар­ствия Моего (Лк.22:30), что иное озна­чает, как не любовь? Любви доста­точно к тому, чтобы напи­тать чело­века вместо пищи и пития. Вот вино, весе­ля­щее сердце чело­века (Пс.103:15). Блажен, кто испиет вина сего! Испили его невоз­держ­ные — и усты­ди­лись; испили греш­ники — и забыли пути пре­ткно­ве­ний; испили пья­ницы — и стали пост­ни­ками, испили бога­тые — и воз­же­лали нищеты; испили убогие — и обо­га­ти­лись надеж­дою; испили боль­ные — и стали сильны; испили невежды — и умуд­ри­лись» (Святой Исаак Сирин, сл. 83). При­водя чело­века в еди­не­ние с самим собою, любовь объ­еди­няет его и с Богом, и со всем миром. «Весь мир, — гово­рит авва Доро­фей, — подо­бен кругу, самая сре­дина этого круга, центр — Бог, а ради­усы — пути жизни люд­ской. Ради­усы, чем дальше идут от центра, тем более рас­хо­дятся и уда­ля­ются друг от друга, и чем ближе к центру, тем ближе между собой… Таково свой­ство и любви: насколько мы нахо­димся вне и не любим Бога, настолько каждый удален и от ближ­него. Если же воз­лю­бим Бога, то сколько при­бли­жа­емся к Богу любо­вию к Нему, столько соеди­ня­емся любо­вию и с ближ­ними и сколько соеди­ня­емся любо­вию с ближ­ними, столько соеди­ня­емся и с Богом» (Авва Доро­фей, поуч. 6; Доб­ро­то­лю­бие, т. 2. стр. 617).

Здесь, таким обра­зом, испол­ня­ются слова Хри­сто­вой пер­во­свя­щен­ни­че­ской молитвы о еди­не­нии чрез любовь сo всеми хри­сти­а­нами, подобно еди­не­нию Отца и Сына (Ин. 17 гл.).

Любовь — это океан, соеди­ня­ю­щий все источ­ники, реки и моря, океан, напо­я­ю­щий всю землю, со всеми видами орга­ни­че­ских существ, океан, пьющий воду из кото­рого не воз­жаж­дет во веки, имея эту воду источ­ни­ком воды, теку­щей в жизнь вечную. «Она есть огнен­ный источ­ник: в какой мере исто­чает питье, в такой же мере рас­па­ляет жаж­ду­щего» (Лествица, сл. 30, поуч. 35). И «как огонь, воз­го­рев­шийся в сухих дровах, с трудом уга­ша­ется, так и в подвиж­нике явив­ша­яся и запав­шая Божия теп­лота не уга­са­ется, будучи стре­ми­тель­нее огня» (Святой Исаак Сирин, сл. 85).

В то время, как любовь, воз­буж­да­е­мая чем-нибудь, есть как малый све­тиль­ник, пита­е­мый елеем, кото­рым и под­дер­жи­ва­ется свет его, или как навод­ня­е­мый дождем поток, кото­рого тече­ние пре­кра­ща­ется с оску­де­нием состав­ля­ю­щей его дож­де­вой воды, любовь, кото­рая имеет винов­ни­ком Бога, есть то же, что бьющий из земли источ­ник: потоки ее нико­гда не пре­се­ка­ются (потому что один Бог есть источ­ник любви) и пита­ю­щее сию любовь не оску­де­вает» (Святой Исаак Сирин, сл. 30).

Воз­го­рев­шая в сердце любовь, услаж­дая чело­века не изре­чен­ною радо­стию, в воз­мож­ной мере еще здесь, на земле, пре­об­ра­жает внеш­ний вид чело­века, обна­ру­жи­ва­ется, как мы выше гово­рили, у носи­те­лей ее, людей, пре­успев­ших в доб­ро­де­тели, вне, наружи. «Когда весь чело­век, — гово­рит пре­по­доб­ный Иоанн Лествич­ник, — как бы срас­тво­рен Божиею любо­вию, тогда и наруж­ность его в теле, как бы в зер­кале каком, пока­зы­вает свет­лость души. Так про­слав­лен Бого­ви­дец Моисей!» (сл. 30).

«Любовь к Богу, — закон­чим сло­вами пре­по­доб­ного Исаака Сири­я­нина, — есте­ственно горяча, и когда напа­дает на кого без меры, делает душу ту вос­тор­жен­ною… Лицо у чело­века дела­ется огнен­ным и радост­ным и тело его согре­ва­ется. Отсту­пают от него страх и стыд и дела­ется он как бы вос­тор­жен­ным… Страш­ную смерть почи­тает радо­стью, созер­ца­ние ума его никак не допус­кает какого-либо пре­се­че­ния в помыш­ле­нии о небес­ном…

Сим духов­ным упо­е­нием упо­е­ва­лись неко­гда Апо­столы и муче­ники. И одни весь мир обошли, тру­дясь и терпя поно­ше­ние; а другие из усе­чен­ных членов своих изли­вали кровь, как воду: в ужас­ных стра­да­ниях не мало­ду­ше­ство­вали, но пре­тер­пе­вали их доб­лестно; и, быв муд­рыми, при­знаны несмыс­лен­ными. Иные же ски­та­лись в пусты­нях, и горах, и вер­те­пах, в про­па­стях земных и в нестро­е­ниях были самые бла­го­устро­ен­ные. Сего нера­зу­мия и нас достиг­нуть да спо­до­бит Бог!» (сл. 73).

С вос­при­я­тием Духа после послу­ша­ния и труда до крови, с устро­е­нием в очи­щен­ном, без­страст­ном и горя­щем любо­вию сердце послуш­ника оби­тели для Бoгa (Ин.14:23) конец стар­че­скому окорм­ле­нию, конец и нашим рас­суж­де­ниям о стар­че­стве…

О, «какой вели­кий дар Божий при­над­ле­жать к числу спут­ни­ков Хри­сто­вых, идти узким путем, кото­рым прошел Спа­си­тель и Бог наш, нести часть креста, кото­рый для спа­се­ния моего все­цело был поднят и при­не­сен в жертву пра­во­су­дию Божию Гос­по­дом — Иису­сом! Какое сча­стье, ради Христа Иисуса, с пре­дан­но­стью Ему или нести потерю внеш­них благ: иму­ще­ства, чести — или тер­петь болезни в теле или скорби в душе! Пре­дан­ные чув­ствен­но­сти, живу­щие только внеш­нею жизнью не знают сего сча­стья; будете гово­рить вы им о сем даре бла­го­сти Божией, они не поймут нас» (Хри­сти­ан­ское чтение, июнь 1847 г.; Письма оптин­ского старца Мака­рия мона­хи­ням, т. 4, стр. 106).

А мы, любез­ный чита­тель, пони­маем ли это сча­стье? — идем ли мы этим узким, тесным, но уже про­то­рен­ным и угла­жен­ным путем пут­ни­ков-крест­нос­цев?…

Кто крест одна­жды решил несть,
Тот рас­пи­наем будет вечно,
Но так как сча­стье в жертве есть,
Он будет счаст­лив бес­ко­нечно!
Награды нет для добрых дел —
Любовь и скорбь — одно и то же,
Но этой скор­бью кто скор­бел,
Тому всех благ она дороже!
Какое дело до себя
И до других, и до все­лен­ной
Тому, кто сле­до­вал, любя,
Куда звал голос сокро­вен­ный!?
Но кто, боясь за ним идти,
Себя раз­ду­мием тре­во­жит,
Пусть бросит крест среди пути,
Пусть ищет сча­стья, если может.
Мин­ский

г. Семи­па­ла­тинск, 24 сен­тября 1899 г.


При­ме­ча­ния:

1 Глав­ным источ­ни­ком при напи­са­нии сочи­не­ния слу­жили: Доб­ро­то­лю­бие (5 томов в пере­воде епи­скопа Фео­фана); отдельно издан­ные полные тво­ре­ния святых отцов: Васи­лия Вели­кого, Иоанна Лествич­ника, пре­по­доб­ных Вар­со­ну­фия Вели­кого и Иоанна, Исаака Сирина, аввы Доро­фея. Огла­си­тель­ные поуче­ния свя­того Фео­дора Сту­дита, свя­того Петра Дамас­кина; Досто­па­мят­ные ска­за­ния о подвиж­ни­че­стве святых отцов; Древ­ний пате­рик и др.; духов­ная лите­ра­тура о мона­ше­стве: труды епи­скопа Фео­фана, епи­скопа Игна­тия Брян­ча­ни­нова, еп. Петра, жиз­не­опи­са­ния и письма оптин­ских и других стар­цев, письма Свя­то­горца, Нила Сор­ского, и т.п.

2Настой­чи­вость нигде не чис­лится среди доб­ро­де­те­лей, а скорее состав­ляет недо­ста­ток, даже в людях вели­ких. По басне Кры­лова и орлу, устро­я­ю­щему гнездо на высо­чай­шем дереве, сле­до­вало бы лучше послу­шать крота, когда послед­ний уверял, что дерево это имеет гнилые корни. Орел, отверг­ший благой совет суще­ства, по обык­но­вен­ному мнению, сле­пот­ству­ю­щего, под­верг­нул бед­ствию птен­цов своих, когда вост­тала буря, и исторгла это дерево, писал оптин­ский старец Амвро­сий (Сбор­ник писем и статей оптин­ского старца иеро­мо­наха (о. Амвро­сия, ч. 1, Москва, 1894 г.).

3 Пред­ска­зы­вая стро­и­телю о. Анто­нию, что он будет насто­я­те­лем Лавры (Троице-Сер­ги­е­вой) — старец пре­по­доб­ный Сера­фим Саров­ский дал ему такое настав­ле­ние: «Будь мате­рию, а не отцем к братии», — ука­зы­вая тем на боль­шую, чем оте­че­ская, само­за­бы­ва­ю­щую, подобно мате­рин­ской, любовь пас­тыря (Житие пре­по­доб­ного Сера­фима, стр. 194).

4 Дар про­щать грехи — высшее даро­ва­ние Божие. Хри­стос прежде уче­ни­кам Своим дал даро­ва­ние исце­ле­ний, изгна­ния бесов и, нако­нец уже, как совер­шен­ство, — власть отпус­кать грехи (Ин. 20:23) Отв. 10, гл. 211.

5 В Четьи-Минеях рас­ска­зы­ва­ется об одном скупом мытаре, кото­рый в досаде вместо камня бросил в него хлебом, удо­сто­ился за это виде­ния и обра­тился к доб­ро­де­я­тель­ной жизни. ( Св. Петр, 22 Сен­тября). Один мыс­ли­тель (Пас­каль) гово­рит: «Начи­найте все молеб­ном и святой водой, — все осталь­ное пойдет само собой».

6 «Хри­сти­а­нин, — гово­рит в послед­ней главе свя­ти­тель, — поми­най и ты при случае подоб­ное, что к сози­да­нию души твоей над­ле­жит» (Сокро­вище духов­ное от мира соби­ра­е­мое, т. 4, стр. 381).

7 О пре­по­доб­ном Памне (18 июля) рас­ска­зы­ва­ется, что он взял в руко­вод­ство себе первый стих псалма 38-го: «рех: сохраню пути моя, еже не согре­шати ми языком», — и целых девят­на­дцать лет учился выпол­нять на деле этот стих, пока не навык… Пре­по­доб­ному Патер­му­фию по кре­ще­нии пре­сви­теры дали для испол­не­ния три стиха псалма 1‑го и он сказал: «Довольно мне и того для спа­се­ния» (Четьи-Минеи, 9 июля).

8 У Досто­ев­ского юноша (брат старца Зосимы) просит про­ще­ния у птичек, считая себя пред ними согре­шив­шими, и гово­рит, плача от радо­сти, матери « Матушка, радость моя, я ведь от весе­лья, а не от горя плачу, мне ведь самому хочется пред ними вино­ва­тым быть, рас­тол­ко­вать только тебе не могу, ибо не знаю, как их и любить. Пусть я грешен пред всеми, зато и меня все про­стят, вот и рай…» (Братья Кара­ма­зовы, стр. 454).

9 Ска­за­ние о жизни и подви­гах иерос­хи­мо­наха Мака­рия. Москва. 1861 г., стр. 83; Ска­за­ние о житии оптин­ского старца о. иер. Амвро­сия. Архи­манд­рита Гри­го­рия. Москва, 1893 г., стp. 53).

10 На Вала­аме у нас вве­дено именно физи­че­ское труд­ни­че­ство, чув­ствен­ное пови­но­ве­ние стар­цам.

11 При­ме­ром не сомне­ва­ю­щейся веры к старцу, без­услов­ного чув­ствен­ного и мыс­лен­ного пови­но­ве­ния, охот­ного отсе­че­ния своей воли и разу­ме­ния, образ­цом истин­ного послу­ша­ния может слу­жить святой Доси­фей, ученик свя­того аввы Доро­фея, кото­рый в корот­кое время оказал боль­шие успехи в послу­ша­нии и при­чис­лен к лику святых отцов (см. ска­за­ние о бла­жен­ном отце Доси­фее, уче­нике свя­того аввы Доро­фея, в книге поуче­ний Доро­фея).

12 В молит­вен­ных пра­ви­лах в числе вечер­них молитв нахо­дится «Испо­ве­да­ние грехов повсе­днев­ное, да и в других молит­вах грехи пере­чис­ля­ются».

13 Как важно лишь про­из­во­ле­ние и благой помысл, об этом можно судить по житию бла­жен­ной Таисии (10 мая) и у Н. Свя­то­горца (т. 1, письм. 38) при­во­дится рас­сказ, как «Гос­подь вме­няет в дело гре­хов­ные помыслы и похо­те­ния, если они не очи­щены искрен­нею испо­ве­дью».

14 «Молитва Иису­сова тут все­по­бе­ди­тель­ное орудие… подвигни нена­висть (к похот­ной гре­хов­ной стра­сти) и стой в молитве Иису­со­вой» (Свя­ти­тель Феофан Затвор­ник: Душе­по­лез­ные собе­се­до­ва­ния, 1896 г., вып. 3).

15 В душе нашей никак не может быть воз­дви­га­емо здание доб­ро­де­те­лей, если напе­ред в сердце нашем не будут поло­жены основы истин­ного сми­ре­ния, кото­рое, будучи наи­проч­нейше сло­жено, только одно и сильно сдер­жи­вать до верха воз­ве­ден­ное здание совер­шен­ства и любви» (Святой Иоанн Кас­сиан; Доб­ро­то­лю­бие, т. 2 гл. 153).

пра­во­слав­ная онлайн-биб­лио­тека «Свя­то­оте­че­ское насле­дие»

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки