«Слово Твое – светильник ноге моей и свет стезе моей» (Пс.118:105)
– Батюшка, можно я вам расскажу, как мне Богородица явилась? – спросила женщина, когда я подошёл к ней, чтобы исповедать.
По четвергам священники нашего прихода исповедуют, по пятницам причащают пациентов окружной больницы. Когда надо – крестим и соборуем. В этот четверг был мой черед. Я поднялся в онкологическое отделение. Устал изрядно: ноги гудели от лестниц, в голове стоял шум от чужих болей и грехов. Хотел попросить её подождать до следующего раза – очень уж поскорее хотелось домой, – но что-то в её взгляде меня остановило. Худая, седая, коротко стриженная, она смотрела спокойно и ясно, как смотрят люди, которым уже нечего терять и незачем лукавить.
– Да, пожалуйста, – сказал я и присел на край кровати.
Она начала:
– У меня обнаружили сахарный диабет и рак. Состояние было крайне тяжёлым – я уже не могла ходить. Жить не хотелось. Вера иссякла. Не то чтобы я перестала верить в Бога – я перестала верить, что Он про меня помнит. Думала: моя жизнь уже ни мне, никому другому не нужна. Решила не обращаться к врачам и просто умереть. И тут во сне мне явилась Богородица.
Она замолчала. Дрогнули губы. Я не торопил.
– Я увидела Её живой прекрасный образ. При этом осознавала, что сплю. От Её лика исходила удивительная, неизреченная любовь. Не знаю, как по-другому это описать. Мне стало так хорошо, что никуда не хотелось уходить. Губы Богородицы не двигались, но Она со мной говорила. В душе ясно прозвучали слова: «Ирина, иди в больницу».
– Я не могу, у меня ноги болят, – ответила я.
– Теперь не болят, – улыбнулась Богородица.
Когда я проснулась, ноги, действительно, не болели. Я встала и пошла в больницу, стала слушаться врачей. Ноги потом снова заболели – но это было уже не важно. Самое главное: уже не болело сердце. В нём как не бывало уныния и отчаяния.
Она снова замолчала, потом посмотрела на меня прямо и тихо спросила:
– Батюшка, а это не прелесть? Я боюсь. Вдруг я обманулась, и это от врага?
Я посмотрел на её измождённое лицо, в её светлые кроткие глаза и понял: не прелесть. Прелесть рождает гордость, самолюбование, ощущение своей избранности и особенности. А здесь был мир, тишина и глубочайшее смирение. Вспомнилась мысль святых отцов: признак истинного видения – не восторг и парение, а мир в душе и любовь к ближнему. И ещё очень важно, что она сама боялась обмануться.
Я помолился внутренне: «Господи, помоги мне понять и не ошибиться». А вслух ответил:
– Ирина, если бы это была прелесть, ты бы сейчас не боялась её и не спрашивала меня. Бесы не учат смирению и не посылают людей к врачам. Они не говорят: «Слушайся». Они говорят: «Ты уже спасена, тебе никто не нужен». А Пресвятая Богородица первое, что сказала тебе, – иди в больницу. Это плод послушания. И то, что ты пришла на исповедь, – тоже благой плод.
Она заплакала и стала каяться. Я слушал и плакал вместе с ней. Она исповедовалась в том, что хотела умереть, что отчаялась, что не хотела лечиться, что видела в Боге мучителя, а не Отца. Я читал над ней разрешительную молитву и чувствовал живое присутствие Христа.
Когда я снял с её головы епитрахиль, она улыбнулась и сказала:
– С той спасительной ночи прошло около года. Я перенесла операцию и несколько сеансов химиотерапии. Волосы выпали, силы уходили, иногда казалось, что всё возвращается – и боль, и страх. Но это было уже не то. Внутри жил тот самый свет. Богородица не обещала мне лёгкой дороги. Она сказала только: «Теперь не болят». И я поняла: это не только про ноги. Это про душу, которая больше не болит от отчаяния. Ноги иногда ещё болят, диабет никуда не делся. Но это уже не главное.
Она говорила тихо, ровно. Капельница мерно отсчитывала время, за окном шумел осенний дождь – а здесь, среди страдания и болезни, была вечность.
– В палате со мной лежала молодая женщина, – продолжала Ирина. – Совсем отчаявшаяся. Она плакала и говорила, что Бог её оставил. А я рассказала ей про свой сон. Не для того, чтобы похвалиться, – чтобы утешить. И знаете, батюшка, она тоже стала молиться. Сначала просто «Господи, помилуй», потом научилась благодарить. Мы вместе читали «Богородице Дево, радуйся». И ей стало легче. Может, не в теле – в сердце.
– А сейчас? – спросил я.
– Сейчас врачи говорят, что болезнь отступила. Но я не привязываюсь к этому. Если Господь даст ещё годы – буду благодарить и служить. Если призовёт – пойду с миром. Я знаю: за этим даром жизни будет другой, ещё больший. Там не будет ни боли, ни слёз, ни разлуки. И это знание – самое дорогое, что у меня есть.
Я слушал её и думал: вот она, живая проповедь. Не я пришёл её утешить – она меня. В словах Ирины не было ни капли того благочестивого жеманства, которое иногда слышишь от людей, ищущих чудес. Она говорила о чуде так, как говорят о хлебе – просто и открыто, потому что это было правдой.
– Ирина, – сказал я, – благодари Бога. И молись обо мне, грешном.
– Помолюсь, батюшка, – ответила она. – И за вас, и за всех, кто здесь. За всех, кто ещё не встретил Пресвятую и не познал Её милости.
Я вышел из палаты и пошёл по коридору. Усталость куда-то исчезла. Я думал о том, как часто мы, священники, приходим учить людей терпению, а уходим, получив урок от тех, кто, казалось бы, уже одной ногой стоит за порогом жизни. И там, где человек бессилен, начинается и торжествует сила Божия.
Дивны дела Твои, Господи. Слава Тебе за всё!
Комментировать