Интервью с сербским писателем, философом и богословом Павле Раком

Интервью с сербским писателем, философом и богословом Павле Раком

Пав­ле Рак – извест­ный серб­ский фило­соф и хри­сти­ан­ский писа­тель. Он родил­ся в 1950 г. в Земуне (Сер­бия). Закон­чил фило­соф­ский факуль­тет Бел­град­ско­го уни­вер­си­те­та, рабо­тал лите­ра­тур­ным пере­вод­чи­ком. С 1980 г. живет в Пари­же. Вме­сте с все­мир­но извест­ным фило­со­фом Т.М. Гори­че­вой (номи­нант пре­мии А. Пяти­гор­ско­го, 2018 г., Рос­сия), осно­вал рели­ги­оз­но-фило­соф­ский жур­нал «Бесе­да» (1983–1991). В Пари­же был руко­во­ди­те­лем серб­ско­го Обще­ства им. о. Иусти­на Попо­ви­ча. Автор кни­ги «При­бли­же­ние к Афо­ну». Жил на Афоне дол­гое вре­мя, был зна­ком со мно­ги­ми афон­ски­ми стар­ца­ми, в том чис­ле преп. Паи­си­ем Свя­то­гор­цем и преп. Пор­фи­ри­ем Кав­со­ка­ли­ви­том.

– Пав­ле, рас­ска­жи­те, как вы при­шли к вере? Были ли рели­ги­оз­ные тра­ди­ции в вашей семье или на выбор веры повли­ял ваш лич­ный духов­ный опыт?

– Я был кре­щен в 10 меся­цев, но при­шел к вере в созна­тель­ном воз­расте. Моя мама тогда еще состо­я­ла в ком­пар­тии, но уже выска­зы­ва­ла недо­воль­ство ком­му­ни­сти­че­ским режи­мом. Моя мама сло­вен­ка и была като­лич­кой, а отец серб, пра­во­слав­ный. Отри­ца­тель­но­го отно­ше­ния к вере не было, но я не пом­ню слу­ча­ев, что­бы они моли­лись. Моя бабуш­ка насто­я­ла на том, что­бы меня кре­сти­ли. В Сер­бии есть семей­ный празд­ник «Сла­ва» (про­слав­ле­ние свя­то­го – покро­ви­те­ля семьи). Если ребе­нок не кре­щен, то празд­но­ва­ние пре­кра­ща­ет­ся. Бабуш­ка даже боя­лась ска­зать маме о моем кре­ще­нии, она зна­ла, что та пар­тий­ная и могут быть послед­ствия. Я не пом­ню, что­бы роди­те­ли празд­но­ва­ли осо­бен­но тор­же­ствен­но цер­ков­ные празд­ни­ки. Раз­ве что пища была немно­го луч­ше в этот день. На Пас­ху были яйца, на Рож­де­ство пели пес­но­пе­ния, хотя это так­же была народ­ная тра­ди­ция. Тем не менее, фак­тор семьи был, моя семья кос­вен­но при­част­на к моим кре­сти­нам: бабуш­ка была из семьи потом­ствен­ных свя­щен­ни­ков. Они, есте­ствен­но, моли­лись. Я нашел потом вос­по­ми­на­ния мое­го пра­пра­пра­де­душ­ки о жиз­ни семьи. Они были потом­ствен­ные свя­щен­но­слу­жи­те­ли, у них дома было такое молит­вен­ное пра­ви­ло, что к ним посы­ла­ли тех, кто желал при­нять свя­щен­ство. Школ не было, что­бы чело­век научил­ся, как нуж­но слу­жить в хра­ме, он про­хо­дил обу­че­ние в этой семье. Мой пре­док, кото­рый писал об этом, уже в дет­ском воз­расте знал псал­тырь наизусть, пото­му что кафиз­мы чита­лись еже­днев­но, на всех службах.

Нуж­но ска­зать, что в созна­тель­ном воз­расте я имел о церк­ви и вере раз­лич­ные предубеж­де­ния. Я думал, что хри­сти­ане, кото­рые ходят в цер­ковь, это ста­рые, боль­ные люди, кото­рые боят­ся смер­ти и ищут уте­ше­ния в рели­гии. С эти­ми пред­рас­суд­ка­ми я пер­вый раз и поехал в Гре­цию, на Афон. В этот пери­од я закан­чи­вал фило­соф­ский факуль­тет в уни­вер­си­те­те. До поезд­ки я видел толь­ко доку­мен­таль­ный фильм об Афоне. Мне пока­за­лось, что там очень кра­си­во и что это надо обя­за­тель­но уви­деть. Я вос­при­ни­мал Афон ско­рее как кра­си­вый музей.

– То есть, в первую оче­редь вы поеха­ли посмот­реть природу?

– При­ро­ду и мона­сты­ри. В филь­ме пока­зы­ва­ли, что в мона­сты­рях жизнь идет как в сред­не­ве­ко­вье, мне захо­те­лось уви­деть эту живую древ­ность. С собой мне дали пись­ма, что­бы я их пере­дал одно­му мона­ху-сер­бу, кото­рый под­ви­зал­ся на Афоне. Он был бра­том наше­го сосе­да. С этим пись­мом я при­шел в мона­стырь. Там меня встре­ти­ли мона­хи и бесе­до­ва­ли со мной. В первую оче­редь они раз­ве­я­ли мои пред­рас­суд­ки. Я уви­дел, что это живые, здо­ро­вые люди, кото­рые ниче­го не боят­ся, а их вера – это осо­бое состо­я­ние, сво­бод­ное от стра­ха и неве­же­ства. Они пода­ри­ли мне хоро­шие кни­ги. Меж­ду про­чим, сре­ди них была и кни­га стар­ца Софро­ния (Саха­ро­ва) «Ста­рец Силуан».

– Я пом­ню, что пер­вый раз про­чи­та­ла эту кни­гу на вто­ром кур­се фило­соф­ско­го факуль­те­та. Хотя я была веру­ю­щей, но открыв эту кни­гу, чита­ла ее с изум­ле­ни­ем: в кни­ге были фило­соф­ские тер­ми­ны, она была напи­са­на на такой глу­бине лич­но­го про­ник­но­ве­ния, очень откро­вен­но, что было непри­выч­но. Одно­вре­мен­но, появи­лось ощу­ще­ние, что о вере и о жиз­ни во Хри­сте совре­мен­ный чело­век может писать толь­ко таким обра­зом, что­бы сло­ва не каза­лись арха­ич­ны­ми или искус­ствен­ны­ми. Меня это захва­ти­ло, я была пора­же­на, не мог­ла ото­рвать­ся. Как вы пере­жи­ва­ли эту кни­гу пер­вый раз?

– Точ­но такое же было впе­чат­ле­ние. Я уви­дел, что эта тер­ми­но­ло­гия мне близ­ка. И я не чув­ство­вал, что это чужой мир. Ста­рец Софро­ний – это был боль­шой шаг на пути к церк­ви. Но, конеч­но, пере­лом в моем миро­воз­зре­нии про­изо­шел не вне­зап­но, не за один день. Я про­сто открыл­ся это­му кру­гу людей и это­му кру­гу идей. Вско­ре по поли­ти­че­ским при­чи­нам я поки­нул Юго­сла­вию и посе­лил­ся во Фран­ции, ока­за­лось, что рядом с Серб­ской цер­ко­вью. Там у меня появи­лись дру­зья. Один из них учил­ся в Бого­слов­ском Свя­то-Сер­ги­ев­ском инсти­ту­те. Мы подру­жи­лись, и я понял, что это люди хоро­шие и пре­иму­ще­ствен­но пото­му, что они хри­сти­ане. Я свя­зал эти две вещи – хри­сти­ан­ство и доб­ро­ту этих людей. Мы ста­ли дру­зья­ми, и я стал ходить с ними в цер­ковь. Меня при­вел в цер­ковь при­мер доб­рых людей. Я понял, что это рабо­та­ет изнут­ри. Само­му захо­те­лось при­бли­зить­ся к этой доб­ро­те и стать таки­ми, как они. Это про­изо­шло, когда мне было око­ло 30 лет, имен­но тогда я стал актив­но ходить в цер­ковь и помо­гал петь в цер­ков­ном хоре.

– Когда вы при­ня­ли реше­ние писать кни­гу об Афоне?

– Еще до того, как я обра­тил­ся к вере и пер­вый раз поехал на Афон, я полу­чил очень силь­ные впе­чат­ле­ния. Уже тогда я напи­сал свою первую замет­ку об Афоне, кото­рая появи­лась в печа­ти. Это была одна стра­ни­ца, лите­ра­тур­ный импрес­си­о­низм. Потом, когда уже стал веру­ю­щим и стал ездить целе­на­прав­лен­но на Афон, я стал регу­ляр­но опи­сы­вать свои поезд­ки. Полу­чи­лись запи­си в пути.

– Полу­чи­лись как бы днев­ни­ко­вые записи?

– Да. Это печа­та­ли в свет­ском жур­на­ле, в Бел­гра­де, на серб­ском язы­ке. Это был жур­нал свет­ский, для пуб­ли­ки, кото­рая чита­ет лите­ра­ту­ру. То есть кни­га созда­ва­лась, в первую оче­редь, как лите­ра­тур­ное про­из­ве­де­ние. Так была напе­ча­та­на пер­вая, вто­рая, тре­тья ста­тья и полу­чи­лось, что таких запи­сей мно­го, воз­ник­ла идея их объ­еди­нить. То же изда­тель­ство, кото­рое изда­ва­ло жур­нал, печа­та­ло и книж­ки. Туда я при­спо­со­бил, в каче­стве пре­ди­сло­вия, ту заме­точ­ку, кото­рую напи­сал еще до сво­е­го обра­ще­ния. Я пере­дал настро­е­ние сво­ей души, – откры­тое, радост­ное. Но это не было про­по­ве­дью. Моя кни­га заве­до­мо не напи­са­на на язы­ке хри­сти­ан­ской лите­ра­ту­ры XIX века. У меня нет того, что под­ра­зу­ме­ва­ет­ся, нет «вто­ро­го пла­на», я опи­сы­ваю толь­ко то, что вижу, пишу, как я чув­ствую. Хотя я все­гда думал, что пишу для пуб­ли­ки из мое­го кру­га людей, интел­лек­ту­а­лов, а это круг людей неве­ру­ю­щих. Пишу для них, для того, что­бы при­бли­зить их к тому, что я сам чув­ствую, но не учи­тель­ским обра­зом, а через лите­ра­ту­ру, импрес­сию. Есть у меня еще одна кни­га об афон­ском опы­те, тоже «худо­же­ствен­ная лите­ра­ту­ра», роман о мона­ше­ской жиз­ни под назва­ни­ем «Уте­ше­ние серд­ца». Но она суще­ству­ет толь­ко на сло­вен­ском язы­ке. В этом романе я тоже обра­ща­юсь к «свет­ской» пуб­ли­ке, и если судить по реак­ци­ям – что-то полу­чи­лось. Люди чув­ству­ют аутен­тич­ный опыт.

– Пав­ле, рас­ска­жи­те, как вы выучи­ли рус­ский язык?

– Я встре­тил в Церк­ви Татья­ну Михай­лов­ну Гори­че­ву. Мы подру­жи­лись и вме­сте ста­ли посе­щать Сер­ги­ев­ское подво­рье. И так подру­жи­лись, что она ста­ла моей спут­ни­цей в жиз­ни. Она моя един­ствен­ная учи­тель­ни­ца, рус­ско­му в шко­ле я нико­гда не учился.

– Татья­на Михай­лов­на – все­мир­но извест­ный фило­соф, мож­но ска­зать, гени­аль­ный чело­век. Веро­ят­но, рядом с таким чело­ве­ком чув­ству­ешь Божье при­сут­ствие?

– Я пом­ню пер­вый момент, когда я с ней позна­ко­мил­ся. Это был день мое­го пер­во­го при­ча­стия в Церк­ви. Батюш­ка, кото­рый меня гото­вил к при­ча­стию, ска­зал, что в пери­од после Пас­хи в Серб­ской церк­ви нет обы­чая при­ча­щать­ся, и посо­ве­то­вал пой­ти в рус­скую цер­ковь. Я поехал в цер­ковь под Пари­жем. В этот день Татья­на Михай­лов­на после литур­гии чита­ла там лек­цию, но про­жи­ва­ла в тот пери­од еще в Гер­ма­нии. А я ее заме­тил уже на литур­гии, пото­му что она сто­я­ла в церк­ви как-то по-дру­го­му, ина­че, чем все осталь­ные. И когда я ее уви­дел на лек­ции, я очень заин­те­ре­со­вал­ся и решил позна­ко­мить­ся. Несколь­ко меся­цев спу­стя она появи­лась в Пари­же на Сер­ги­ев­ском подво­рье и ста­ла там учить­ся. Я был един­ствен­ный чело­век, кото­ро­го она тогда зна­ла на кур­се, позна­ко­ми­лись мы рань­ше. Уже пер­вое впе­чат­ле­ние от нее было имен­но такое, что она молит­ся по- дру­го­му, более исто­во. Что это для нее внут­ренне дей­стви­тель­но очень мно­го зна­чит. Сов­па­ло, что мое пер­вое при­ча­стие, кото­рое сама по себе зна­чи­тель­ное собы­тие, и встре­ча с ней про­изо­шли в один день.

– Люди долж­ны встре­чать­ся имен­но в Боге… На Афоне вы, веро­ят­но, мог­ли видеть пло­ды глу­бо­кой, внут­рен­ней молит­вы. Как вы счи­та­е­те, обыч­ный чело­век, живу­щий в миру, может ли сохра­нить молит­ву? Молит­ва в мона­сты­ре име­ет осо­бое каче­ство, ей ниче­го, кро­ме внут­рен­них стра­стей не меша­ет. В миру же ей пре­пят­ству­ют мно­гие дру­гие факторы.

– На Афоне тоже есть то, что пре­пят­ству­ет молит­ве извне, как и внут­рен­ние стра­сти. Но мне кажет­ся, что и в мона­сты­ре, и в миру ситу­а­ция прин­ци­пи­аль­но не отли­ча­ет­ся. Внеш­ние обсто­я­тель­ства могут мешать до опре­де­лен­но­го момен­та, но внеш­ние обсто­я­тель­ства меша­ют мень­ше, чем внут­рен­няя борь­ба. Хри­сти­ан­ство очень тре­бо­ва­тель­ное во всем. Стать пра­во­слав­ным – не зна­чит про­сто верить во что-то и покло­нять­ся чему- то. Это, преж­де все­го, зна­чит, что я стал пони­мать, кто я и что я в этом мире.

– То есть чест­но отве­чать на этот вопрос?

– Имен­но. Преж­де все­го, я – ико­на Божия, кото­рая уже неузна­ва­е­ма. Пото­му что я с собой сде­лал то, что не надо было делать, загряз­нил образ. Вся суть хри­сти­ан­ства заклю­ча­ет­ся в том, что­бы поста­рать­ся воз­об­но­вить этот образ. Молит­ва – одно из средств, самое суще­ствен­ное сред­ство. Конеч­но, борь­ба эта ведет­ся целе­на­прав­лен­но и настро­е­на на внут­рен­ний мир. Фак­то­ры извне могут мешать этой борь­бе, но гораз­до силь­нее меша­ет то, что я не хочу уби­вать себя вет­хо­го, себя не обнов­лен­но­го Духом. Меша­ет то, что я не спо­со­бен ради­каль­но всту­пить в эту борь­бу. Я так­же могу делать мно­го внеш­них дел, но они не будут иметь вли­я­ния на мое внут­рен­нее пре­об­ра­же­ние. Так­же и молит­ва может быть лег­кой и про­стой – но ниче­го не дает во внут­рен­нем духов­ном плане, если она сама по себе – цель. Если молит­ва види­мо дает пло­ды, то есть, когда я ста­нов­люсь дру­гим чело­ве­ком, совер­шен­но иным, то она при­бли­жа­ет­ся к совер­шен­ству. Но молит­ва дей­ствен­на, даже если эти пере­ме­ны малень­кие, пото­му что все это очень труд­но. Эти пере­ме­ны носят онто­ло­ги­че­ский харак­тер, пере­ме­ны – это чудо, пото­му что про­яв­ля­ет­ся в бытии то, чего рань­ше не было. Мы ста­но­вим­ся не толь­ко дру­зья Божии, не толь­ко мы Его любим и так далее, но мы ста­но­вим­ся Его сотруд­ни­ки в тво­ре­нии дру­гих самих себя. И имен­но это – трудно.

Хочу ска­зать, что даже на Афоне в послед­нее вре­мя вид­но, что внеш­ние обсто­я­тель­ства могут мешать молит­ве. Так, мои афон­ские дру­зья мне ска­за­ли (ведь я там про­жил дол­гое вре­мя и знаю мно­го ино­ков), что послед­ние годы, напри­мер, сло­жи­лась такая ситу­а­ция, что живу­щий в боль­шом мона­сты­ре за год не боль­ше 10 раз попа­дая в храм, сто­ял близ­ко к алта­рю. В осталь­ных слу­ча­ях ему при­хо­ди­лось сто­ять в при­тво­ре, пото­му что в хра­ме было так мно­го палом­ни­ков. Если я при­шел искать удоб­ство в молит­ве в афон­ском мона­сты­ре, то, как раз в наше вре­мя это непод­хо­дя­щий вари­ант. Мои ощу­ще­ния на этот счет уже дав­но были таки­ми, так что я все чаще стал посе­щать моих дру­зей отшель­ни­ков, избе­гая мона­сты­рей. Мой луч­ший афон­ский друг систе­ма­ти­че­ски зани­ма­ет­ся борь­бой про­тив соб­ствен­ных стра­стей, по-гре­че­ски это «кали­е­р­гия тон аре­тон» (очи­сти себя само­го через воз­рас­та­ние доб­ро­де­те­лей). На насто­я­щий момент у него оста­лось толь­ко 4 дру­га посе­ща­ю­щих его, я не знаю, поче­му я вхо­жу в чис­ло этих четы­рех. Чело­ве­ка он видит раз в месяц или раз в два меся­ца. Сам он ска­зал, что имен­но такой образ жиз­ни луч­ше все­го спо­соб­ству­ет заня­тию самим собой. У него есть план, про­тив каких имен­но стра­стей он борет­ся, он сле­дит за этим, запи­сы­ва­ет и так далее. И вот такая систе­ма­ти­че­ская жизнь и есть мона­ше­ская, но когда слиш­ком мно­го все­го вокруг, чело­век в водо­во­ро­те людей и собы­тий, то он теря­ет воз­мож­ность спо­кой­но и систе­ма­ти­че­ски занять­ся собой. Так что Афон сей­час немно­го дру­гой, не такой, как в преж­ние вре­ме­на. Поток посе­ти­те­лей – это отно­си­тель­но новое явле­ние. Еще нико­гда не было так лег­ко при­е­хать на Афон.

Что каса­ет­ся жиз­ни в миру и молит­вы, то если мы дума­ем, что имен­но из-за внеш­них обсто­я­тельств что-то не полу­ча­ет­ся, таким обра­зом мы про­сто сами себя немнож­ко уте­ша­ем. А надо чет­ко осо­знать, что мы хотим от нашей молит­вы, и како­вы долж­ны быть ее пло­ды. Если все вре­мя перед гла­за­ми сто­ит эта цель – изме­нить себя, тогда, как я думаю, нам ста­нет ясно, что глав­ное пре­пят­ствие внут­ри нас. Один мой зна­ко­мый афон­ский монах при мне отве­чал на вопро­сы, как молить­ся – сидя, стоя, вслух и т.д. Он отве­тил: «молить­ся так или ина­че – все рав­но. Глав­ное, что­бы это было искренне и очень целенаправленно».

– В Рос­сии вы извест­ны, глав­ным обра­зом, как автор кни­ги «При­бли­же­ние к Афо­ну» и мало извест­ны со сто­ро­ны вашей обще­ствен­ной дея­тель­но­сти, в част­но­сти, в под­держ­ку эко­ло­гии. Как пере­ки­нуть мост меж­ду вни­ма­тель­ной молит­вой и внут­рен­ним дела­ни­ем мона­ха, кото­рый, каза­лось бы, отстра­ня­ет­ся от мира? Неко­то­рые невер­но отож­деств­ля­ют мир при­ро­ды и мир стра­стей. Какая связь меж­ду внут­рен­ним дела­ни­ем и Божи­им миром, кото­рый нам дан и кото­рый наша тех­ни­че­ская циви­ли­за­ция уни­что­жа­ет? Как хри­сти­а­нин дол­жен чув­ство­вать свою ответ­ствен­ность и про­яв­лять мило­сер­дие к творению?

– Мне кажет­ся, что нет раз­ры­ва меж­ду миром тво­ре­ния и хри­сти­ан­ским дела­ни­ем борь­бы про­тив соб­ствен­ных стра­стей. Пото­му что борь­ба сама по себе – не само­цель. Стра­сти загряз­ня­ют ико­ну Божию в нас. Если мы изба­вим­ся от стра­стей, это не будет зна­чить, что наша ико­на уже вос­си­я­ла. Ико­на явля­ет, что образ Божий, боже­ствен­ное нача­ло при­сут­ству­ет в нас. А что есть Бог? Если Бог не есть Любовь, то какую еще дефи­ни­цию мож­но Ему дать, и к како­му обра­зу еще мы стре­мим­ся? Любовь зна­чит и состра­да­ние к тому, что нас окру­жа­ет, ко все­му Божье­му тво­ре­нию. В первую оче­редь это состра­да­ние к тем, кто стра­да­ет. Если кто-то не стра­да­ет, то как мы можем ему со-страдать? 

Мир при­ро­ды, бра­тья наши мень­шие, сей­час исче­за­ют. Я не пом­ню точ­ных цифр, но за послед­ние 20–30 лет исчез­ло очень мно­го видов живых существ. И не толь­ко это важ­но, важ­но про­яв­лять забо­ту и по отно­ше­нию к тем живот­ным, кото­рые не нахо­дят­ся под угро­зой исчез­но­ве­ния. Это те Божии тва­ри, кото­рых раз­во­дят на пти­це­фаб­ри­ках и живот­но­вод­че­ских фер­мах, они испы­та­ют страш­ное стра­да­ние. Рабо­та над собою и очи­ще­ние от стра­стей долж­ны полу­чить некое завер­ше­ние. Где та любовь к тва­ри, если мы не жела­ем заме­чать то, что про­ис­хо­дит вокруг? Понят­но, что отшель­ник молит­ся в уеди­не­нии и видит чело­ве­ка раз в два меся­ца, но и он пере­жи­ва­ет за все про­ис­хо­дя­щее. Если бы и это­го не было, то его молит­вы были бы напрасны.

С Т. М. Гори­че­вой мы писа­ли рабо­ты на эту тему, орга­ни­зо­вы­ва­ли про­те­сты и т.д. Но все это полу­ча­ет жизнь, когда чело­век кон­крет­но забо­тит­ся о живот­ном, кото­рое у него на руках, это и есть венец его актив­ной эко­ло­ги­че­ской дея­тель­но­сти. Если бого­сло­вие и фило­со­фия эко­ло­гии не сопро­вож­да­ют­ся кон­крет­ны­ми дей­стви­я­ми, – это пустые сло­ва. Самое боль­шое мое впе­чат­ле­ние от послед­ней поезд­ки в Рос­сию было от Ильин­ско­го хра­ма в Леме­ше­во, под Подоль­ском, насто­я­те­лем кото­ро­го явля­ет­ся о. Петр Дын­ни­ков. Несколь­ко десят­ков бро­шен­ных собак и кошек нашли новый дом в его при­юте. О. Петр слу­жил моле­бен о без­дом­ных живот­ных и про­из­нес пре­крас­ные сло­ва, кото­рые объ­еди­ня­ют все мною ска­зан­ное выше наи­луч­шим обра­зом. Он ска­зал: «мы сей­час нахо­дим­ся в пред­две­рии празд­ни­ка Пре­об­ра­же­ния. Это зна­чит, что не толь­ко на горе Фавор когда-то про­изо­шло такое собы­тие, но что это собы­тие мно­го зна­чит и в нашей жиз­ни сего­дня. Мы долж­ны пре­об­ра­зить­ся, при­об­ре­сти ту гар­мо­нию, кра­со­ту и любовь, кото­рые были в нас изна­чаль­но зало­же­ны. На молебне, в хра­ме мы молим­ся о страж­ду­щем тво­ре­нии. Винов­ны в том, что оно стра­да­ет – мы, люди. Цер­ковь в каком-то смыс­ле это ков­чег Ноев. Живот­ные, на корот­кое вре­мя, пусть попу­те­ше­ству­ют с нами в этом ков­че­ге. Сей­час мы пока­зы­ва­ем, какое долж­но быть наше истин­ное отно­ше­ние к ним». За эти­ми сло­ва­ми сто­ит кон­крет­ное дело – его при­ют. Зна­чит, его сло­ва не рас­хо­дят­ся с делом. Это и есть то стя­жа­ние люб­ви, кото­рую Гос­подь от нас тре­бу­ет и жела­ет от нас видеть. Вот это и есть эко­ло­гия прак­ти­че­ски. Кро­ме того, не нуж­но забы­вать такой момент, что раз­ру­шая при­ро­ду, мы сами рубим ту вет­ку, на кото­рой сидим. Эко­ло­гия как забо­та об окру­жа­ю­щей сре­де важ­на не толь­ко для нас, но и для наших потом­ков. Но внут­рен­ний смысл этой забо­ты – это, преж­де все­го, обре­те­ние обра­за Божьего.

– Встре­ча­ли ли вы пре­об­ра­жен­ных людей, кото­рые уже достиг­ли того, к чему мы толь­ко стре­мим­ся? Чем они отли­ча­ют­ся от обыч­ных людей? Они при­об­ре­та­ют какое-то новое каче­ство?

– Сла­ва Богу, я видел таких людей, мне очень повез­ло. Они есть и в миру, и на Афоне, но их не так мно­го, что вый­дя на ули­цу, я сра­зу столк­нусь с таким чело­ве­ком. Ино­гда мож­но встре­тить совсем обыч­но­го чело­ве­ка, ничем не при­ме­ча­тель­но­го, и толь­ко через неко­то­рое вре­мя ока­зы­ва­ет­ся, что он реа­ги­ру­ет на меня (я гово­рю «на меня», пото­му что в дан­ном слу­чае гово­рю имен­но о сво­их встре­чах) ина­че, не как обыч­но в миру. Все в его обще­нии про­ни­за­но любо­вью. Не знаю, нуж­ны ли кон­крет­ные при­ме­ры, пото­му что мне неудоб­но гово­рить о тех, кто еще жив. Эти люди не хоте­ли бы, что­бы их пре­успе­ва­ние ста­ло вид­но всем.

– Вы ска­за­ли, что основ­ной при­знак пре­об­ра­жен­но­го чело­ве­ка состо­ит в том, что он про­ник­нут любо­вью и доб­ро­той. Имен­но эти каче­ства в нача­ле уже при­ве­ли вас к вере. Полу­ча­ет­ся про­сто: если от чело­ве­ка идет любовь и доб­ро­та, то он в Боге?

Ино­гда кто-то быва­ет доб­рым по при­ро­де, ему Гос­подь дал все сра­зу. Но в боль­шин­стве слу­ча­ев это при­об­ре­та­ет­ся. И когда я вижу, что это имен­но при­об­ре­те­но, это име­ет для меня еще боль­шее зна­че­ние, пото­му что без это­го тру­да, подвиж­ни­че­ства, аске­ти­ки, он бы не имел этих качеств.

– Полу­ча­ет­ся пара­док­саль­ная ситу­а­ция: мы совер­ша­ем слож­ные тру­ды, что­бы прий­ти в более лег­кое состояние?

– Да, в общем-то «аске­тис» по-гре­че­ски зна­чит «упраж­не­ние». И это сло­во при­ме­ня­ет­ся как к спор­тив­ным упраж­не­ни­ям, так и к мона­ше­ско­му дела­нию, есть это уже у ап. Пав­ла (Деян. 24, 16), где он гово­рит, что и сам под­ви­за­ет­ся иметь непо­роч­ную совесть. Сло­во «аске­ти­ка» при­об­ре­ло отри­ца­тель­ный отте­нок, буд­то бы мы сами себя мучим или что-то в этом роде. На самом деле ника­кой муки в этом нет. Мы упраж­ня­ем­ся для того, что­бы сде­лать лег­ким некое дей­ствие. Когда мы это дела­ем пер­вый раз – нам тяже­ло. А если мы это дела­ем в сто­пя­ти­де­ся­тый раз, ста­но­вить­ся зна­чи­тель­но лег­че. Все­гда и во всем полез­ном надо упраж­нять­ся. Доб­рые люди, кото­рым не нуж­но упраж­нять­ся, пото­му что они тако­вы по при­ро­де, полу­чи­ли бла­го­дать от рож­де­ния. И я не буду судить, каким обра­зом, поче­му и зачем. Но для нас это не может быть абсо­лют­ным кри­те­ри­ем. Ина­че мы ста­нем гово­рить так: «а поче­му мне тоже Бог не дал эту бла­го­дать сра­зу? Зна­чит, я не вино­вен в том, что я зол». На самом деле это невер­ное рас­суж­де­ние. Я все­гда стою перед боль­шой зада­чей: я дол­жен сде­лать со сво­ей сто­ро­ны уси­лия, что­бы полу­чить эту бла­го­дать. Чем боль­ше я буду упраж­нять­ся, тем боль­ше я сде­лаю и боль­ше полу­чу. Я встре­чал­ся с людь­ми, кото­рым дана была бла­го­дать от рож­де­ния и на Афоне, и в миру, и видел, как лег­ко им дает­ся доб­ро­де­тель. В чем тогда состо­ит их жерт­ва Богу? Полу­ча­ет­ся все от при­ро­ды, естественно.

На Афоне я знал двух чело­век, кото­рые на сего­дняш­ний день уже кано­ни­зи­ро­ва­ны. Я живу отно­си­тель­но дол­го. Потом я знал архим. Софро­ния (Саха­ро­ва). Знал неко­то­рых мона­хов, кото­рые нико­гда не будут кано­ни­зи­ро­ва­ны, пото­му что о них никто ниче­го не зна­ет, а при лич­ной встре­че откры­ва­лась их святость. 

– Пав­ле, рас­ска­жи­те немно­го об о. Софро­нии (Саха­ро­ве). Вы езди­ли к нему в Англию?

– Мы езди­ли к нему три раза. Зна­ком­ство было не очень близ­кое, поэто­му не могу рас­ска­зать про­стран­но. Но впе­чат­ле­ния были очень и очень силь­ные. Это было впе­чат­ле­ние огром­ной духов­ной сво­бо­ды. Чело­век неве­ро­ят­ной сво­бо­ды. Тогда, на бесе­де он сво­им при­ме­ром пока­зы­вал, что мы тоже долж­ны чув­ство­вать эту сво­бо­ду, что мы – сво­бод­ны. Это есте­ствен­но свя­за­но с любо­вью, пото­му что насто­я­щая любовь все­гда сво­бод­на. Если нет сво­бо­ды – то какая же в таком слу­чае любовь? А сво­бо­да была до такой сте­пе­ни вид­на в его обра­ще­нии, что он был в радост­ном состо­я­нии, мно­го шутил. Его сло­ва не то, что­бы были смеш­ные, но мы все рав­но смя­лись, радо­ва­лись, – гово­рим, гово­рим, и вдруг такой здо­ро­вый, весе­лый смех раздается!

– Вы упо­мя­ну­ли, что кро­ме о. Софро­ния вы зна­ли еще двух свя­тых. Вы име­е­те в виду стар­ца Пор­фи­рия Каф­со­ка­ли­ви­та и преп. Паи­сия Свя­то­гор­ца?

Да.

– Гово­ря об о. Софро­нии, вы вспом­ни­ли, в первую оче­редь, о его сво­бо­де и духе радо­сти во Хри­сте. Каки­ми харак­тер­ны­ми дара­ми обла­да­ли упо­мя­ну­тые свя­тые стар­цы?

– Мне кажет­ся, что эти три чело­ве­ка очень раз­ные, у каж­до­го есть своя хариз­ма. У о. Пор­фи­рия сра­зу вид­но было, что он все видит насквозь, у него был дар пред­ви­де­ния. При­ме­ров это­му было мно­го. Ему Гос­подь давал знать даже баналь­ные вещи, напри­мер, в одной рус­ской келии, при­над­ле­жа­щей Хилан­да­ру, на Афоне жил монах. Когда он умер, ходи­ли слу­хи, что там где-то зары­то с неза­па­мят­ных вре­мен золо­то, но никто не знал где. Мой хилан­дар­ский друг о. Мит­ро­фан по слу­чаю встре­тил­ся со стар­цем Пор­фи­ри­ем и спро­сил об этом золо­те. Тот ему ска­зал о том, где нахо­дит­ся золо­то: «там есть коло­дец, там есть камень и под ним оно лежит. Боль­ше не ищи». Таких слу­ча­ев было мно­го. В одном мона­сты­ре на о. Пат­мос вода иссяк­ла, он ска­зал, где и сколь­ко копать, хотя сам он на Пат­мо­се нико­гда не был.

В раз­го­во­ре с нами он ска­зал: «Да. У меня есть такие спо­соб­но­сти, но как я буду отве­чать перед Богом? У меня нет ника­ких заслуг». Поэто­му он очень стро­го наблю­дал за собой, когда про­из­но­сил пред­ска­за­ния, гово­рил о сокро­вен­ных вещах. Могу ска­зать, что все это он делал с любо­вью. Но не все в этих пред­ска­за­ни­ях было слу­чай­но, как ска­зать – баналь­но, вро­де золо­та и иссяк­ше­го род­ни­ка. В сво­их пред­ска­за­ни­ях о. Пор­фи­рий мог быть очень стро­гим и точ­ным, когда гово­рил о состо­я­нии обще­ства. Так, он гово­рил, что совре­мен­ные гре­ки балу­ют сво­их детей и дела­ют их неспо­соб­ны­ми отречь­ся от чего бы то ни было. Их при­уча­ют к «лег­ким день­гам». А такие изба­ло­ван­ные люди могут увлечь и себя и дру­гих в про­пасть. Хоро­ший хри­сти­а­нин не может быть изба­ло­ван­ным – гово­рил ста­рец. Но его не слу­ша­ли. Жили в кре­дит, угро­би­ли страну.

А у стар­ца Паи­сия – это тоже, лич­ное мое впе­чат­ле­ние, я гово­рю о сво­ем опы­те обще­ния с ним, он все­гда про­яв­лял очень кон­крет­ную забо­ту обо мне в каж­дый опре­де­лен­ный момент. Когда я рас­ска­зы­вал о сво­их про­бле­мах, он все­гда нахо­дил очень чет­кие сло­ва, кото­рые меня не толь­ко тогда уте­ши­ли, но оста­лись со мной на всю жизнь. Напри­мер, одна­жды я был печа­лен пото­му, что было при­ня­то реше­ние о моем отзы­ве из мона­сты­ря Кара­калл. Мы дого­во­ри­лись с насто­я­те­лем, что я там про­жи­ву несколь­ко меся­цев. И вот я при­хо­жу к стар­цу с груст­ным ощу­ще­ни­ем, что сей­час поки­даю мона­стырь, где мне было очень хоро­шо. Кара­каль­ских мона­хов отли­ча­ет дух молит­вы Иису­со­вой, она в повсе­днев­ной жиз­ни дей­ство­ва­ла так, что они ока­зы­ва­лись меж­ду собой очень свя­зан­ны­ми, как род­ные. О. Паи­сий спро­сил: «поче­му ты гру­стишь?» Я рас­ска­зал. А он меня спра­ши­ва­ет: «сколь­ко вре­ме­ни ты про­вел в этом мона­сты­ре?» В тот момент это было как раз 7 меся­цев. Он засме­ял­ся, толк­нул меня и ска­зал «Семи­ме­сяч­ные выжи­ва­ют!», имея в виду детей. Как он нашел эту мета­фо­ру? Я ее навсе­гда запом­нил. Сей­час уже 30 лет про­шло с тех пор. Когда я бываю в Кара­кал­ле и встре­ча­юсь с теми мона­ха­ми, кото­рые тоже были в нем в тот момент, когда я жил там эти семь меся­цев, то у меня воз­ни­ка­ет ощу­ще­ние, что мы с ними настоль­ко свя­за­ны, что дей­стви­тель­но, навсе­гда, буд­то мы род­ствен­ни­ки. Есть и дру­гие слу­чаи. Одна­жды я при­шел к нему, а со мной спус­кал­ся из Кареи один рус­ский палом­ник, кото­рый был очень пол­ным чело­ве­ком. В какой-то момент он ска­зал, что боль­ше не может идти даль­ше вниз, пото­му что потом не смо­жет под­нять­ся обрат­но. Я пошел даль­ше, при­шел к стар­цу. В тот раз я при­хо­дил с каки­ми-то лич­ны­ми вопро­са­ми. Мы закон­чи­ли их обсуж­дать, и он дал мне пер­сик. Я побла­го­да­рил, – дей­стви­тель­но, хоро­шо полу­чить от стар­ца пер­сик! Он мне дает дру­гой. Я отве­тил, что полу­чил уже один, но он отве­тил: «тебя там чело­век ждет, это для него». Я не гово­рил стар­цу Паи­сию, что меня ждет чело­век, но он это знал. Такие мело­чи, дета­ли все­гда сопро­вож­да­лись таким выра­же­ни­ем лица, с любо­вью, что сра­зу вид­но, отку­да идет эта теп­ло­та – от боже­ствен­но­го начала.

– Что бы вы мог­ли ска­зать в завер­ше­ние нашей бесе­ды? В наше вре­мя труд­нее спа­стись, или лег­че, или все­гда было одно и тоже, меня­лись толь­ко внеш­ние обстоятельства?

– В нашем пост­ком­му­ни­чти­сеском обще­стве цер­ковь и рели­гия при­сут­ству­ют ина­че, чем в тра­ди­ци­он­ные вре­ме­на. Я сей­час стал пони­мать немнож­ко луч­ше гре­ков, у кото­рых таких пере­мен было мень­ше, и хри­сти­ан­ская жизнь шла без пере­ры­ва тра­ди­ции. И в Рос­сии, и в Сер­бии в рели­гии очень мно­го над­ры­ва. Мы ино­гда осуж­да­ем гре­ков в том, что в их вере нет глу­би­ны. Я смот­рю, куда ведет наша над­рыв­ная вера послед­ние 20–30 лет, и заме­чаю, что если цер­ковь про­яв­ля­ет­ся в обще­ствен­ной жиз­ни, осо­бен­но в Сер­бии, то она откло­ня­ет­ся от глав­ной цели. Совсем недав­но в Сер­бии я гово­рил с хоро­шим при­ход­ским свя­щен­ни­ком, док­то­ром бого­сло­вия. Он гово­рит, что у нас в обще­ствен­ной жиз­ни нет бого­сло­вия. Если цер­ковь про­яв­ля­ет себя, то в свя­зи с чем-то внеш­ним – с поли­ти­кой, с про­бле­мой Косо­во и про­чим. А самое суще­ствен­ное, бого­сло­вие, духов­ная жизнь – оста­ет­ся за бор­том. Тоже самое, мне кажет­ся, про­ис­хо­дит и в Рос­сии. В свя­зи с обще­ствен­ны­ми пере­ме­на­ми жизнь для мно­гих ста­ла труд­нее, и в цер­ковь про­ни­ка­ет этот дух. Напри­мер, в теле­ви­зи­он­ных про­грам­мах в Рос­сии мно­го рекла­мы лекарств, а в цер­ков­ной жиз­ни воз­ни­ка­ет ана­лог это­го, стрем­ле­ние к чуде­сам, к внеш­не­му эффек­ту. Когда захо­дишь в гре­че­скую цер­ковь, то на пер­вый взгляд тебя окру­жа­ет мещан­ская, бур­жу­аз­ная сре­да. Но я, тем не менее, мно­го там нахо­жу людей, кото­рые свое хри­сти­ан­ство живут серьез­но и бого­слов­ски обос­но­вы­ва­ют. Я слу­шаю гре­че­ское цер­ков­ное радио, там мно­го весь­ма серьез­ных бого­слов­ских пере­дач, о самом глав­ном. Здесь же, в Сер­бии и в Рос­сии я могу полу­чить какие-то исце­ле­ния и чуде­са, но не смо­гу осо­знать, что зна­чит – я хри­сти­а­нин и член тела Хри­сто­ва. Наше вре­мя этим может быть и труд­ное, пото­му что самое глав­ное ухо­дит из цен­тра вни­ма­ния. Мы обра­ща­ем вни­ма­ние не на суще­ствен­ное, а на вто­ро­сте­пен­ное. В нашей жиз­ни долж­ны боль­ше при­сут­ство­вать глу­бин­ной тео­ло­гии и бого­сло­вия. И толь­ко когда бого­слов­ские, глу­бо­кие поня­тия объ­еди­нят­ся с нашей повсе­днев­ной жиз­нью, тогда мож­но ска­зать, что мы в пол­ном смыс­ле хри­сти­ане. Пока это­го нет, наша хри­сти­ан­ская жизнь будет дей­стви­тель­но труд­ной и тяже­лой. Пото­му что резуль­та­ты будут не те, каких мы ожидаем.

Еван­ге­лие уди­ви­тель­но сво­ей ради­каль­но­стью. Напри­мер, Гос­подь мно­го раз гово­рит о то, что тот, кто хочет быть пер­вым – дол­жен всем слу­жить. Про­сто и ясно ска­за­но, но и так, что сра­зу вид­но, насколь­ко я, напри­мер, гожусь или не гожусь в Его уче­ни­ки. Или дру­гие сло­ва: люби­те сво­их вра­гов, ведь дру­зей и род­ствен­ни­ков спо­соб­ны любить и раз­бой­ни­ки и воры. И еще мно­го дру­го­го, так­же бес­ком­про­мисс­но­го гово­рил Гос­подь. Вот основ­ная чер­та Еван­ге­лия, вот поче­му и то, что нас ждет – такое высо­кое: быть одним с Отцом. Не мень­ше того!

С Пав­ле Раком бесе­до­ва­ла Ксе­ния Ермишина

Источ­ник: Сайт хра­ма Тро­и­цы в Щурово

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки